.

Вышинский А.Я. 1955 – Судебные речи (книга)

Язык: русский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
1 90812
Скачать документ

Вышинский А.Я. 1955 – Судебные речи

ПОПРАВКА

По вине типографии по техническим причинам на стр. 112,151. 188, 196.
197, 199. 201, 202, 203, 216, 217, 247, 249, 260, 261, 263, 264, 265,
266, 268, 269, 277, 279, 280, 281, 282, 287, 520, 551, 552, 553 выпали
некоторые знаки препинания.

ДЕЛО «ГУКОН»1

Громадное бедствие, обрушившееся на Советскую республику в 1921 году,
вызванное неурожаем в Поволжье и на Юго-Востоке, внесло полное
расстройство в хозяйственную жизнь многомиллионного крестьянства в этих
краях. При первых тревожных сведениях о бедствии на Волге
Рабоче-крестьянское правительство стало принимать необходимые меры как
по спасению людей от голода, так и по сохранению скота от неминуемой
гибели за отсутствием подножного корма в пораженном неурожаем крае. При
ВЦИК была организована Центральная Комиссия помощи голодающим (ЦК
Помгол). 26 июня 1921 г. была организована при ЦК Помгол так называемая
«Секция по спасению животноводства».

Главная задача, которую себе ставила секция, состояла в вывозе скота из
голодных губерний, примерно, в количестве 40 000 голов и распределении
его между губземотделами благополучных по урожаю губерний, а также
заготовка фуража для прокормления эвакуируемых лошадей в пути и
остающегося на месте скота. На это дело было ассигновано 132 миллиарда
рублей (в денежных знаках того времени). Выполнено было, однако, только
14% задания, вывезено всего 9% скота, а фуража заготовлено было лишь
около одного миллиона пудов.

Привлеченные к этому делу «работники», вместо того, чтобы отдать свои
силы на выполнение этой ответственной и настоятельной задачи, вместо
помощи голодающему населению и гибнущему скоту, занялись собственным
обогащением и спекуляцией. Получив вышеуказанные средства, они их
пустили в оборот в личных выгодах: скупали племенных лошадей для себя и
пускали их на бега; используя свое положение уполномоченных ВЦИК,
отбирали в совхозах лучший скот, совершали всякого рода торговые
операции в личных интересах, делали в собственную пользу незаконные
отчисления и попутно совершали фиктивные сделки, действуя путем взяток и
подкупа.

1 Главное управление коневодства Народного Комиссариата земледелия
РСФСР.

В своей деятельности часть преступников исходила из предположения, что
обрушившееся на Советскую республику бедствие, возможно, или сокрушит
советскую власть, или заставит ее восстановить частную собственность на
недвижимое имущество. Именно исходя из этого они пытались
концентрировать в захваченных ими совхозах лучший скот и даже скупать

дома и имения. Среди этих работников Топильский (управляющий делами
секции) устроил на своей квартире неофициальное собрание уполномоченных,
на котором потребовал в свою пользу соответствующих процентных
отчислений от получаемых уполномоченными отчислений на «организационные
расходы» из отпускаемых им операционных сумм.

Являясь негласным пайщиком частного предприятия — товарищества
«Оптовик»,— Топильский дал распоряжение уполномоченному Т и м а ш к
е-вичу сдать на 12 млрд. руб. на комиссионных началах принадлежащую
секции мануфактуру, за что получил вместе с Тимашкевичем с «Оптовика» 6
млрд. руб.1.

Топильский купил национализированный дом № 14 по Мясницкой ул. и другой
дом у Михайловых и в январе 1922 года национализированное имение
«Клусово» в Волоколамском уезде Московской губернии, составив при
содействии Торсуева, бывшего нотариуса, соответствующие запродажные на
произведенные им покупки, датировал их 1917 годом, т. е. совершил
преступление, предусмотренное ст. 189 УК (ред. 1922 г.)2. Кроме того, он
оклеветал председателя секции Позигуна, оговорив его и приписав ему
соучастие во всех своих преступлениях по секции.

Рождественский — помощник начальника конного фонда — содействовал
Топильскому в получении высокоплеменных лошадей и сам получил их, для
чего специально ездил в Симбирскую губернию, где дал задание
уполномоченному Теплову купить и доставить их в Москву.

За содействие Топильскому и Ширяеву в получении лошадей Рождественский
получил лошадь; в целях вымогательства взятки уничтожил выданный ранее
уполномоченному Наркомпрода мандат на Симбирскую губернию и выдал мандат
на покупку лошадей в г. Тверь, где лошадей не было.

Т е п л о в — уполномоченный секции по Симбирской губернии — выдал
Топильскому 400 млн. руб. в форме отчислений, пользуясь своим служебным
положением, присвоил государственных лошадей, пуская их на бега, злостно
оклеветал Позигуна в получении незаконных отчислений, а также
следователя ГПУ, выдал от имени секции разрешение частным контрагентам
на провоз лошадей из Симбирска в Москву, снабдив их фиктивной распиской
на право собственности на этих лошадей.

1 Везде исчисление приводится в денежных знаках 1922 года.

2 Соответствует ст. 170 ныне действующего Уголовного кодекса 1926 года.

Ширяев — уполномоченный секции по Саратовской губернии — совместно с
уполномоченным Лукьяненко заключил с Вогуленко договор на поставку 50
тыс. пудов сена по 28 тыс. руб. за пуд, платя ему в действительности по
17 тыс. руб., организовал, пользуясь своим должностным положением,
товарищество «Племскот», в состав которого ввел своего брата, и заключил
с этим товариществом с явным ущербом для государства договор на передачу
товариществу до 1 декабря 1927 г. более 5 тыс. голов скота и части
фуража, но не достиг, по независяшим от него обстоятельствам, указанной
цели н, наконец, пользуясь своим положением, приобрел на государственные
средства лошадей для себя.

Тимашкевич — уполномоченный секции,— получив задание обменять сахар на
мануфактуру, вошел в соглашение с Богородско-Щелковским трестом и за эту
операцию удержал в личную пользу 29 ящиков ниток, которые продал за 2
млрд. руб., и, наконец, получил с «Оптовика» 1381 млн. руб. за поручение
последнему произвести операции с мануфактурой.

Зверев — пайщик частного предприятия т-ва «Оптовик» — дал Топиль-скому и
Тимашкевичу взятку в размере 6 млрд. руб. за получение на комиссию
мануфактуры и других предметов, совершил мошенническую саечку в пользу
Топильского при покупке национализированных двух домов и имения.

Лаврухин — уполномоченный секции — отчислил в пользу Топильского 800
млн. руб. под фиктивную расписку на фураж.

Р у н о в — инспектор РКИ при Гуконе — получил взятку в 6 млн. руб. от
уполномоченного Наркомпрода Бендера за содействие в получении разрешения
на покупку лошадей в Симбирской губернии.

Top eye в — бывший нотариус — незаконно составил запродажную в пользу
Топильского на два дома и одно имение, которые были национализированы,
датировав ее 1917 годом.

Михайлов Алексей — в 1921 году продал Топильскому бывший свой, ныне
национализированный, дом № 14 по Мясницкой ул., составив запродажную
1917 годом

Вогуленко — составил поддельный договор с уполномоченным Шу-левым на
поставку сена по 28 тыс. руб. за пуд, хотя в действительности получал по
17 тыс. руб.

Мишель — зам. председателя Центральной контрольно-разгрузочной фронтовой
комиссии — пытался при помощи противозаконных махинаций присвоить себе
лошадей, принадлежащих государству, используя при этом также свое
служебное положение пом. начальника Гукона.

Михайлов Г. Ф.— московский домовладелец — был причастен к незаконной
продаже его братом обв А. Ф. Михайловым национализированного дома в
Москве.

Сушкин и Янковский — были привлечены к суду за соучастие в
преступлениях, совершенных обвиняемыми Руновым и Бендером.

Дело это рассматривалось 25 мая — 7 июня 1923 г. судебной коллегией
Верховного суда РСФСР.

Товарищи судьи! Перед тем, как закончить судебное следствие, Верховный
суд постановил ввиду ясности дела отказаться от допроса оставшихся
недопрошенными свидетелей. Это в значительной степени облегчает задачу
сторон и, в частности, мою как государственного обвинителя. Если дело
достаточно ясно и если суд ввиду этой ясности считает себя вправе
отказаться от допроса ряда свидетелей, то, очевидно, те многие дни,
которые нам пришлось здесь провести над изучением этого тяжелого дела,
не пропали для нас бесследно. Задача моя в силу этого значительно
облегчается.

И тем не менее задача эта достаточно тяжела, как тяжелы, а порой даже
кошмарны те воспоминания, которые возбудил в нашем сознании этот
процесс, явившийся отзвуком постигшего нашу республику два года тому
назад страшного бедствия.

Это бедствие поразило сотни тысяч крестьянских хозяйств, поставленных
под угрозу разорения, и миллионы людей, поставленных лицом к лицу с
голодной смертью. Вся страна тогда поднялась на борьбу с этим страшным
врагом — с недородом, занесшим свою костлявую руку над людьми и полями,
выжженными безжалостным солнцем. Это был страшный бой, и страна наша,
страна рабочих и крестьян, хозяев молодой республики победила. Голод был
сломлен.

Миллионы наших братьев были спасены.

Сила организованности и братской солидарности сломила силу смерти,
восторжествовала над ней. Но раны, нанесенные этим бедствием нашей
стране, кровоточили; требовалась длительная и упорная работа по
ликвидации последствий недорода, сильно пошатнувшего благосостояние
крестьянского хозяйства. Ведь убыль одних только лошадей достигла
громадных размеров. В ряде губерний считается от 60 до 70% этой гибели.
Астраханская, Самарская, Саратовская, Уральская и целый ряд других
губерний дали приблизительно тот же самый процент гибели лошадей. Для
восстановления крестьянских хозяйств только в одной Саратовской губернии
нужно 22 тысячи голов. Чтобы удовлетворить нужды пострадавших от
недорода хозяйств Татарской республики, нужно приблизительно 65 500
лошадей, а это составляет значительный процент всего конского поголовья
республики. В Челябинской губернии гибель скота достигла тех же самых
размеров.

Вот почему созданная ВЦИК комиссия помощи голодающим не могла не
поставить перед собой в качестве одной из важнейших и первоочереднейших
своих задач заботу о восстановлении конского поголовья. В этих целях при
комиссии помощи голодающим была организована секция по спасению
животноводства. Тогда же, а именно 28 июля 1921 года, была организована
и так называемая чрезвычайная комиссия по эвакуации и закупке скота в
голодающих губерниях Поволжья. Эта комиссия чрезвычайная, ей дается
исключительное задание. Я не думаю, что было бы преувеличением сказать,
что то задание, которое стояло перед чрезвычайной комиссией по закупке и
эвакуации скота из голодающих губерний Поволжья, было нисколько не менее
ответственным, чем основная задача, стоявшая перед ЦК помощи голодающим
Составлен был план вывоза в трехмесячный срок 40 тысяч голов скота,
отпущены были деньги.

Все, кто могли, должны были прийти и пришли на помощь для решения этой
задачи: НКПС, НКВод, НК.З, все сосредоточили на ней свое основное
внимание — одни вагонами, другие фуражом и зерном, но каждый стремился,
отвечая требованиям дня, помочь чрезвычайной комиссии в осуществлении
возложенной на нее великой миссии.

Нужно было собрать аппарат, нужно было организовать людей. Подсудимый
Топильский здесь говорил: «Не купцы нужны были, не торговцы нужны были,
нужны были организаторы». Этих организаторов должна была найти и нашла
чрезвычайная комиссия по спасению животноводства в наглей республике. И
был организован аппарат силами лиц, стоящих во главе этой комиссии:
подсудимым Топильским и подсудимым Позигуном организуется аппарат… Но
что это за «аппарат»? Это не советский аппарат, а слетевшееся на наживу
воронье. «Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит: ворон, где б нам
пообедать…». Вот как организовывался аппарат спасения животноводства в
республике. Вороны слетелись, и каждый думает о том, где бы пообедать…
Один за другим сюда слетаются эти черные вороны,— больше того, хищники,
стервятники.

Посмотрите, как составлялся этот аппарат, как подбирался этот аппарат.
Вот Теплов, уполномоченный по Симбирской губернии Кто он такой? В 45 лет
он записался в коммунистическую партию, а до того он был арендатором
виноградного сада, маленьким виноградным помещиком и управляющим рыбными
промыслами. Ничего общего с пролетарской средой он, конечно, не имел и,
пролезши в партию, остался таким же хозяйчиком, как был и до того. Я
вернусь потом к подробной характеристике Теплова и остальных подсудимых.
Сейчас я называю их, чтобы показать, как сколотился и из кого
составлялся этот аппарат,

Которому была поручена величайшая в истории по ответственности задача.

Вот Ширяев, эсер, максималист, прошедший тюрьму, побывавший в 1918 году
на фронте, куда он ездил якобы в целях борьбы с меньшевиками и правыми
эсерами, и кончивший лошадиным барышничеством, в котором он сам
сознался. Он из этой же вороньей породы и прилетел сюда потому, что
здесь можно было лошадку купить, можно было на людском горе заработать.
Или Тимашкевич, этот шоколадный кавалер, который, идя к следователю, не
забывал по дороге зайти к его супруге, которая его когда-то пожалела и
обедом перед арестом угостила, правда, очень скромным обедом из вареной
картошки, хотя с бокалом вина, вероятно случайно оказавшегося в буфете.
Этот «шоколадный человек», что он общего имеет с общественными задачами,
стоявшими перед комиссией, как он мог вести свою работу иначе, чем он ее
вел, окунувшись с головой в знаменитые операции с мануфактурой, в
результате которых он присвоил 29 ящиков ниток? Или Рождественский,
заместитель начальника конного фонда, которого здесь очень хорошо
аттестовали в своих показаниях другие подсудимые, ездивший, как
оказалось, в Симбирскую губернию для того, чтобы высмотреть себе
лошадку, и присмотревший прекрасную «Арагву».

Вот еще одна «общественная» фигура, тоже прошедшая перед судом. Это —
Лаврухин, человек с большим прошлым и с известным в буржуазных кругах
именем, один из тех, которые когда-то претендовали быть представителями
русского общества, будучи, в действительности, лишь представителями
кадет-ско-народнической интеллигенции. Вы видели, как вчера он
беспомощно путался в этих «лошадиных» объяснениях по поводу несчастной
расписки на 800 миллионов рублей, как маленький школьник, пойманный на
очень дурной проказе. Топильский говорил, что, подбирая аппарат, он
людей приглашал из «общества», общественных деятелей, людей, всем
известных или с солидными партийными рекомендациями. Очень может быть,
что у друзей Топильского была не одна, а даже несколько рекомендаций, но
это нисколько не меняет того безобразного, преступного положения,
которое характеризует это дело. Мы знаем, как это воронье умело
обскакать самого авторитетного человека, так обскакать и обвести вокруг
пальца, что только диву даешься. Общественные деятели, которых набирал
Топильский: Ширяев, Теплов, Тимашкевич, Рождественский, — барышники,
которые как будто совсем забыли, в какое время они работали, какие
задачи стояли перед ними, куда они были посланы. Перед ними стояли
великие и благородные задачи. Но они пришли на-это дело не во имя этих
задач, а как крестоносцы средневековья, чтобы пограбить и потешить свою
плоть.

Они пришли на это дело как стяжатели для барыша, для личных выгод. На
голоде, болезнях, смерти и разрушении они «зарабатывали», уводя в свои
конюшни из голодного Поволжья по статному жеребцу, а то и по два. Это не
общественные деятели, как их торжественно называл Топидьский, а
организованная шайка, как более метко и правильно охарактеризовал эту
компанию Бендер. Итак, аппарат организован, люди подобраны. Пойдем
дальше. Нужно установить условия работы, выработать организационные
формы. И вот начинается выработка организационных форм. Посмотрим, в чем
заключалась эта выработка организационных форм и что это были за формы.
Я прошу вас припомнить показания подсудимого Топильского, откровенно
рассказывавшего, как собирались компетентные в «сих делах» люди,
«специалисты» по взяткам, и обсуждали, как лучше и безопаснее повести
это «дело». Он вам говорил о семнадцати учреждениях, через которые
должны были проходить всякие разрешения, какая в этих учреждениях была
волокита, как нужно было преодолевать эту волокиту и добиваться
благоприятных «заключений», смазывая, ублажая, проталкивая, воздействуя,
так что никак нельзя было обойтись без «накладных расходов».

Топильский пытался нас здесь уверить, что именно он и его «общественные
деятели» решили строго-настрого на путь взяточничества не становиться,
никого не «смазывать», а вести работу честно, без этих «накладных»
расходов. Он говорил об этом так убедительно, что нельзя было бы ему не
поверить, если бы не выступил здесь подсудимый Лаврухин, испортивший всю
музыку. Лаврухин подтвердил, что «специалистов» по проталкиванию грузов
и по взяткам они вызывали и выслушивали именно для того, чтобы узнать,
как и им, подсудимым, приобщиться к этой системе, как, с какого конца
начать им свою «плодотворную» деятельность. Лаврухин подтвердил, что на
этих сборищах обсуждался вопрос, кому давать, сколько давать, как
давать.

Таким образом, основным организационным вопросом, который стоял на этих
совещаниях уполномоченных вместе с управделами Топильским, был вопрос об
организации взяточничества. Все последующие показания ряда подсудимых и
самого Топильского в течение всего предварительного следствия, за
исключением последнего, «предсмертного», письма, все говорят о том, что
основное внимание подсудимых было направлено раньше всего именно в эту
сторону, — нужно было взять с уполномоченных 15% организационных Вопрос
так и решился: установить 15% организационных отчислений в пользу так
называемого «Центра». Я не буду сейчас расшифровывать, что скрывалось
под этим «Центром», скажу лишь, что центральной фигурой в этом «Центре»
был Топильский, который организовал эти отчисления, который их получал и
который ими распоряжался так, как он хотел или считал необходимым. Я
готов допустить, что часть этих расходов действительно шла на оплату
всяких мелких услуг всякого рода мелких технических работников, но
только часть. А остальные деньги куда шли, а громадная масса этих
отчислений куда девалась, а какое влияние это оказывало вообще на всю
работу, на всех работников? Вот вопрос, от которого отвертеться никак
нельзя и который нужно разрешить со всей точностью.

Топильский показывал неоднократно, и это совпадает с показаниями ряда и
других подсудимых, что в эти отчисления вошли у него и полтора миллиарда
рублей, полученных им с уполномоченного Лукьяненко, и 800 млн. руб.,
полученных с уполномоченного Лаврухина, и 400 млн. руб., полученных с
уполномоченного Теплова, и 700 млн. руб., полученных с уполномоченного
Ширяева. Он сказал о том, о чем он никак не мог, по его словам,
умолчать, — сколько он получал и от кого. Что он скрыл и о чем он не
сказал, остается известным только ему. Но это он сказал, и я готов
поверить в этом Топильскому полностью. Лаврухинские 800 млн. рублей —
это факт.

Правда, Лукьяненко нет, и проверить через него показание Топильского мы
не можем. Но Лаврухин здесь, и он подтверждает, что 800 млн. руб. им
были, действительно, Топильскому переданы.

Хотя Лаврухин на предварительном следствии несколько раз менял свои
показания по этому вопросу, в конце концов он все же должен был
признать, что он действительно послал эти деньги в распоряжение
Топильского через Зуева. Лаврухин отчислил 800 млн. руб., Топильский
получил 800 млн. руб. Это надо считать твердо установленным. Теплов
рассказывает, что он раз отчислил в пользу «Центра» 240 млн. руб.,
другой раз отчислил 200 млн. руб. и третий раз — 400 млн. руб.
Отчисляли, перечисляли на чужой счет, а 150 млн. руб. заплатили
секретарю комиссии по спасению животноводства. Вот тетрадь № 4, о
которой сегодня шла речь. В ней сказано, что уполномоченному Ширяеву
действительно было предложено за подписями Топильского и Позигуна
перечислить 480 млн. руб. уполномоченному Лукьяненко. Характерно, что в
деле нет расписки в получении этих денег, а есть лишь справка о том, что
деньги эти якобы были выданы Дьяконовой. Возникает вопрос, действительно
ли Дьяконова их получила? В деле нет никаких решительно подтверждений
этого.

Я считаю, что запись на Дьяконову была сделана фиктивно, ибо Дьяконова
получение денег отрицает, расписки ее нет, а есть какая-то весьма
странная «справка»…

Можно считать установленным, что 610 млн. руб. от Ширяева были также
получены «Центром», т. е. Топильским.

Топильский это отрицает. Но его отрицание — простое, голое отрицание —
неубедительно и бездоказательно. Все обстоятельства дела говорят против
Топильского, говорят, что отчисления производились и Лаврухиным, и
Лукьяненко, и Тепловым, и Ширяевым.

Важно отметить, что, не надеясь на успех своей тактики отрицания,
Топильский выдвигает версию о своей психической болезни. Эта.версия
появилась 21 мая 1923 года, в тот самый день, когда обвиняемые получили
повестки с вызовом их в суд.

Тогда, товарищи судьи, впервые в судебной коллегии появилось заявление
жены подсудимого Топильского, в котором она пишет, что Топильский уже
десять лет болен страшной болезнью и что на почве этой болезни у него
произошло расстройство умственных способностей. Это заявление было
подано именно в тот момент, когда никакого иного способа оттянуть это
дело не было, когда никакого пути для того, чтобы уйти от суда, не
осталось. Вы наблюдали этого человека в течение всего процесса и вы
могли убедиться, что умственные способности у него в порядке, что он
давал объяснения по делу вполне логично. А если логика ему не помогла,
то это потому, что против него стоял враг, который страшнее всяких
врагов, против него стояла правда, и в борьбе с правдой он терпел
поражения и падал пораженным.

Возвращаюсь к существу дела.

Итак, организационный вопрос решили. Собрали людей, в достаточной
степени объяснились, обеспечили себе возможность получения денежных
средств на всякие случайные обстоятельства и деловые расходы — деловые
расходы, несомненно, у них в некоторой части были — и приступили к
работе. Но куда у них оказалась направленной главная мысль? Мысль
работала у них, по моему глубочайшему убеждению, в сторону
удовлетворения личных корыстных интересов. Их отношение к делу можно
охарактеризовать только так — стремление к наживе, к удовлетворению
личных интересов.

Вместо того чтобы спасать голодающих, спасать гибнущее хозяйство, эти
господа все свое внимание сосредоточили на одном — на наживе.

Один мечтает о приобретении для себя лошади и больше ни о чем и думать
не хочет. Другой мечтает о племенной корове и т. д. и т. п. Основная
руководящая идея у них — не спасение гибнущих, не локализация этого
ужасного бедствия, а удовлетворение личных вкусов и личных желаний —
точь-в-точь как в буржуазном обществе, где танцуют и флиртуют «в пользу
бедных», где устраиваются благотворительные вечера и маскарады в пользу
«недостаточных» студентов, спасения утопающих, погоревших,
пострадавших от землетрясения, -от чего угодно, лишь бы под этим
предлогом можно было весело и с личной выгодой для себя провести время.

Подсудимые построили всю свою «работу» на стремлении всячески
использовать в своих корыстных интересах и государственные средства,
отпущенные на борьбу с этим бедствием, и весь созданный в целях этой
борьбы аппарат.

На этой почве выросло так называемое Юго-восточное общество. Что такое
Юго-восточное общество? В Юго-восточном обществе произошло скрещение
нескольких тенденций. В Юго-восточном обществе раньше всего наметилась и
достаточно резко выявилась именно эта старая буржуазная,
частнособственническая тенденция — на почве борьбы с общественным
бедствием найти средства и за счет отпущенных для этой борьбы средств
создать частные предприятия. В Юго-восточном обществе эта тенденция
проявилась очень резко и отчетливо. Но тут имеется и другая тенденция,
не формулированная ни в одном уставе — ни Юго-восточного общества, ни
общества преступников, сидящих здесь на скамье подсудимых,— тенденция,
которая носит достаточно отчетливый политический, антисоветский,
контрреволюционный характер. Эта тенденция — от эсеровщины, которой
заражен ряд подсудимых.

Подсудимый Торсуев прекрасно вскрыл эту тенденцию, когда давал нам
объяснения о причинах, по которым Топильский занимался скупкой больших и
малых домов, принадлежащих, кстати сказать, Московскому Совету. Из этих
объяснений явствовало, что одной из сил или пружин, толкавших
Топильского на скупку домов, было убеждение, что дни советской власти
сочтены, что советская власть задыхается от голода. Разруха сожрет ее.
Она недолговечна, и если она устоит как советская власть, то во всяком
случае она должна будет сделать такие уступки частному капитализму,
которые уничтожат самую сущность советской власти как власти
рабоче-крестьянской, ликвидировавшей частную собственность на землю, на
фабрики,, на дома. И вот с этой затаенной мечтой Топильский решает с
Зверевым, а Зверев с Михайловым — начать скупку домов. Вот эта
контрреволюционная тенденция, надежда на то, что власть советская
рухнет, а они — эти новые помещики, новые домовладельцы — останутся и
будут богатыми и счастливыми, эта тенденция в очень сильной степени
проявлялась и у Топильского, и у организованного по инициативе
Топильского так называемого Юго-восточного общества.

Ведь разве не странно, что в то самое время, когда Топильский в надежде
на скорое и якобы неизбежное крушение советской власти начинает скупать
дома, он рассылает уполномоченных и дает им задания наполнять лучшие
совхозы лучшим племенным скотом, набивать склады лучшим продовольствием
и фуражом и ждать до весны, когда по расчетам Топильского и его друзей
должна рухнуть советская власть. Томительное ожидание, сладостное, но
несбыточное мечтание… Вот в этом сладостном контрреволюционном
ожидании и пребывали уполномоченные Теплов, Ширяев, Лаврухин: один в
Симбирской губернии, другой — в Саратовской, третий — в Самарской.
Подсудимый Теплов здесь рассказывал, что ему, как коммунисту, это стало
казаться подозрительным, и он решил ничего не предпринимать по плану
Топильского. Хорошо решил, что и говорить. Но это не помешало да и не
могло помешать «уполномоченным» Топильского разворачивать свою работу
вовсю, хотя кое у кого и закрадывались сомнения в том, выйдет ли
что-нибудь из этой затеи. Подсудимый Лаврухин даже пришел на одно
совещание, чтобы отказаться от участия в этом обществе. Он сказал: «Я не
верю, это одни разговорчики». Но разговорчики это или нет, а совхозы
стали передаваться секции.

Защита несколько раз подчеркивала в течение судебного следствия это
обстоятельство, стараясь доказать, что раз совхозы передавались секции,
то, следовательно, здесь нет ничего преступного. Увы! Я напомню
показания свидетеля Горового, который по аналогичному поводу справедливо
заметил: «Пути контрреволюции неисповедимы». Да, можно брать совхозы от
имени секции и передавать их секции, а потом обернуть эти совхозы против
республики. Как это делается? Контрреволюция действует самыми
разнообразными способами, порой чрезвычайно хитрыми и изощренными. В
данном случае вся задача заключалась в том, чтобы стянуть племенной скот
в совхозы, превратить их по существу в частнокапиталистические
предприятия и подготовить передачу их капиталистам тотчас же по
реставрации капитализма.

А пока что — легкая нажива на трудном деле, мелкие и крупные
жульнические делишки, стяжательство, корысть, прикрываемые высокими
словами о помощи…

Перехожу к характеристике отдельных подсудимых, и раньше всего к
характеристике подсудимого Топильского.

В своих объяснениях Топильский пытался дать собственный портрет, что,
однако, ему решительно не удалось. Он здесь хотел нас убедить, что к
этому ответственному и тяжелому делу борьбы с засухой в Поволжье и с
голодом он подошел совершенно бескорыстно. Вы помните, товарищи судьи,
как он говорил об этой бескорыстности: «Когда я увидел,— сказал он,—
какая масса препятствий стоит на моем пути, тогда я загорелся желанием
победить все эти препятствия. Позигун говорил, чтобы я не боролся, что
ничего не выйдет, а я говорю: сделаю это, преодолею эти препятствия,
налажу, нужно победить, потому что это нужно республике,
крестьянству». Топильский говорил с дрожью в голосе, со слезой, так что
можно было бы, при отсутствии достаточного опыта, впасть в ошибку и
поверить в его искренность. Эта задача ему плохо удалась.

Я бы хотел обратить ваше внимание, товарищи судьи, не на слова, не на
саморекламу, хотя и с этой стороны наш следственный материал отличается
достаточной убедительностью. Вспомним хотя бы показания Ляшока, который
говорил о том, что Топильский работал исключительно во имя личных
интересов. Топильский — подлинный эсеровский кооператор, со всеми
присущими этой категории людей привычками и особенностями. Топильский
нашел «безработного» Зверева и приспособил его для исполнения «особых
поручений». Зверева Топильский приспособил для скупки… английских
фунтов и вообще золота. Потом он поручил ему найти квартиру. Вместо
квартиры Зверев нашел целый дом, да не один, а два. При помощи этого же
Зверева Топильский нашел имение Клусово, бывшее Сипягино. Через Зверева
покупаются и продаются шедевры живописи, картины лучших мастеров
искусства.

Характерно, что, рассказывая об этих операциях, Топильский и тут стал в
позу, заявив, что он покупал картины только из- любви к искусству, что
эта страсть к искусству и погубила его.

Но пришел час допроса Зверева, этого прозаика, а не романтика, какого
здесь разыгрывал Топильский, и одним словом Зверев разбил весь романтизм
Топильского. Оказывается, покупая картины, Топильский звал экспертов,
выяснял ценность каждой картины не с точки зрения художественных
достоинств этого произведения, а лишь с точки зрения ее стоимости.
Топильский действовал как скупщик ценностей, а не как ценитель
искусства, как любитель живописи, останавливающийся в изумлении перед
полотном неизвестного, быть может, живописца, проникающего в самую душу
и сердце, захватывающего красотой красок и великолепием творческой
кисти. Нет, Топильский действовал не так. Ему не важно было, как сильно
и прекрасно блещет на полотне кисть неизвестного художника, ему важно
было, сколько стоит эта картина и за сколько эту картину можно потом
продать.

Топильский действовал не как меценат, а как настоящий маклак.

Подсудимый Зверев говорил про Топильского: «Он вообще поставил себе
задачу свои деньги превратить в реальные ценности, в. картины, в фунты
стерлингов». На сколько же он этих картин купил? На 75 тысяч рублей
золотом, и создал себе таким образом действительно реальные ценности.

Но это не единственная страсть Топильского — дома, картины, золото; есть
еще и лошади. И было бы странно, конечно, быть в секции по «спасению»
животноводства и не загореться страстью к лошадям. В этом отношении
Топильский не отстал от Теплова, Ширяева, Рождественского. Топильский
посылает Рождественского в Симбирск со специальной задачей купить 7—8
лошадей. Появляются «Кристалл», «Ушла», «Кривак», «Потоп» и еще другие.
На какие деньги покупались эти лошади? Топильский говорит — на
собственные. Мы не знаем ? происхождения этих «собственных» денег. На
предварительном следствии Топильский сказал, что эти деньги, 3 тысячи
фунтов стерлингов, привезены им из-за границы. Но он вскоре сдал свои
позиции. Живым опровержением этой его версии оказался Зверев,
показавший, что он, Зверев, покупал для Топильского фунты стерлингов и
что, таким образом, Топильский никаких фунтов стерлингов из-за границы
не привозил.

Мы не знаем сейчас, откуда Топильский брал деньги, чтобы покупать в
Симбирске лошадей, но мы зато знаем, что нам рассказывали об операциях
Топильского, с одной стороны, Рождественский, а с другой — Теплов.
Рождественский приехал и заявил Теплову, что нужно купить лошадей, и
притом лучших лошадей, а когда Теплов возражал, что у них нет на это
средств, Рождественский сказал: «Покупай, в Москве разочтемся», а потом
оказалось, что закупка была произведена на казенные деньги. Если бы даже
эта закупка была произведена и не на казенные деньги, а на так
называемые «собственные» деньги Топильского, то нет основания
сомневаться в том, что эти «собственные» деньги — тоже казенные деньги.

Товарищи судьи, очень характерно показание человека, о котором здесь
Топильский дал прекрасный отзыв,— это показание Чиглинцева. Топильский
сказал, что это — благороднейший человек, который ни одного слова
неправды сказать не может. Я готов поверить подсудимому Топильскому и с
таким же доверием отнестись к показаниям Чиглинцева, как и он. А для
того, чтобы личность Топильского, этого нового «приобретателя», этого
нового Чичикова, показать вам в наиболее ярком свете, я бы хотел
огласить несколько строк из показаний этого благороднейшего, по отзывам
Топильского, человека и его друга — Чиглинцева.

Вот что говорит Чиглинцев: «Топильский очень часто передавал мне на
время большие денежные суммы. Был случай, когда он мне передал около
трех миллиардов рублей, приблизительно в феврале месяце, и в последнее
время, до ареста Топильского, было передано до 150 млн. рублей. Звереву
по распоряжению Топильского, мною неоднократно передавались большие
денежные суммы, около десяти раз: раз около двух миллиардов и несколько
раз более мелкие суммы. Воробьеву также давал денежные суммы несколько
раз, до одного миллиарда рублей. И еще Топильский мне давал около трех
фунтов и 1 600 руб. золотыми монетами царской чеканки». И Чиглинцев
добавляет: «Из этого золота часть была передана Звереву… Затем были
монеты золотые и серебряные, которые лежали в сарае в мешках под
прилавком».

Вот что говорит Чиглинцев, этот «благороднейший человек», один из этих
«спасителей» отечества: идут спасать голодающих, а у самих в сарае, под
прилавком, мешочки какие-то, не то с золотыми, не то с серебряными
деньгами…

Характерен состав посредников, которые окружили Топиль-ского. У
Топильского был счастливый шурин Воробьев, счастливый потому, что он был
шурин Топильского. Этот шурин имел лошадь «Киенчем», которая, как и
«Психея», принадлежала То-пильскому. Как она попала от Воробьева к
Топильскому? Оказывается, Воробьев получил эту лошадь из Семеновской
артели, а Семеновская а’ртель откуда получила? Из Очаковской. А
Очаковская откуда? Из Ново-Буяновского завода. А завод этот —
государственный. А лошадь чья? Топильский говорит: «Моя, подаренная мне
Воробьевым». Интересная система с государственного завода на один
хуторочек, с одного хуторочка на другой хуторочек; оттуда к шурину, а от
шурина к себе. Вот одна из иллюстраций «работы» Топильского.

Я не буду отнимать у суда времени перечислением всех подобных фактов.
Достаточно этой иллюстрации, которая вместе с показаниями Чиглинцева,
мне кажется, полностью разоблачает Топильского. Я убежденно говорю о
Топильском как о человеке, который пошел в секцию по спасению
животноводства не для того, чтобы спасать животноводство, а для того,
чтобы обделывать свои личные делишки, чтобы склевать то, что попадало
под его клюв в это тяжелое время.

Мы не можем, конечно, забыть историю закупки лошадей для Пдавсахара.
Главсахар дал за этих лошадей 100 пудов сахара. В это время Теплов
телеграфирует из Симбирска: дайте денег. И здесь, на суде, выяснилось,
что действительно была острая нужда в деньгах.

Теплов даже признал, что если бы денежные средства были своевременно ему
присланы, он несомненно больше сделал бы для спасения скота в Поволжье,
чем он сделал на самом деле. Казалось бы, чего проще: деньги, вырученные
за сахар, перевести на заготовку фуража и бросить фураж, куда нужно.
Может быть, это и было бы выгодно для дела, но не выгодно для
То-пильских. И вот сахар обменивается на мануфактуру, а мануфактура
продается в течение полутора месяцев, время уходит, да и комбинация в
конце концов оказывается невыгодной для государства, зато очень выгодной
для тех, кто эту комбинацию проводил.

Допрошенные здесь Тимашкевич и Топильский дали по этому поводу
одинаковые показания, утверждая, что замысел был таков: мануфактуру,
которая должна была быть проданной за 18’/2 млрд. рублей, провести по
отчету проданной лишь за 14 млрд., а 4’/2 млрд. обратить в свою пользу.

Вот эта мануфактурная эпопея, как нам здесь доказывали это с книгами в
руках. Мануфактура эта была продана за 11 600 млн. рублей.

Тимашкевич заработал солидно, ибо он мимоходом и нечаянным образом
задержал в своих карманах 29 ящиков ниток, которые стоили 2 млрд.
рублей,— в те времена эта сумма была достаточная. Топильский получил без
расписки, а Зверев не провел по книгам 1800 млн. руб. наличными деньгами
— сумма тогда тоже большая — и товаром на 4 млрд. руб. Топильский сам
утверждает, что у «Оптовика» он взял 6—67г млрд. руб. Он сам помог вам
разгадать, как исчисляются эти 672 млрд. руб., рассказав, что в счет
этих 672 млрд. руб. он получил 2000 аршин по 2 млн. за аршин. Но вместе
с тем он утверждал, что дал 4 млрд., а Зверев утверждал, что он получил
1800 млн. Тут маленькое расхождение с другими показаниями. Но Кузнецов
помог установить истину: оказалось, что Тимашкевич прикарманил тайком от
Топильского, а Топильский утаил от Тимашкевича,, что он сам забрал 27г
млрд. руб.

История с мануфактурой совершенно ясна. Мануфактура бы* ла сдана
«Оптовику». Но что это за «Оптовик»? Этот «Оптовик» состоял из четырех
лиц: полумертвого старика Михайлова, Зверева, состоявшего на побегушках
у Топильского, Воробьева -+-! шурина Топильского и четвертого человечка
— Стрижева, который исполнял обязанность бухгалтера, хотя при допросе
Зверев сказал, что бухгалтерии никакой там не было. Вот и все это «об-,
щество».

Как работал этот «Оптовик»? Работал «Оптовик» на мануфак* туре, которую
дал ему Топильский. Вполне понятно, что Топильский должен был что-то за
это получить, и ему действительно была отчислена некая сумма. Это нашло
отражение и в их книгах, хотя эти книги — филькина грамота. Сам Зверев
признал, что хотя эти книги не были составлены за один присест, но они
были переписаны за один присест. Переписывались книги в спешке,
вследствие чего переписчики забыли на левой стороне написать «11 марта
1923 г.», и оказалось, что на левой стороне заприходована мануфактура в
апреле, а на правой — продана мануфактура в марте. Если допустить, что в
этой филькиной гра-» моте отразилась до некоторой степени правда,
коммерческая истина, и эти две тысячи аршин Топильского вошли в счета на
11 600 млн., то все-таки 1800 млн. остаются тем подарком» который
преподнес этот «Оптовик» инициатору и, так сказать;

2. Судебные речи. изд. 4

вдохновителю своему, своей главной опоре и кормильцу своему, тому же
самому Топильскому.

Я знаю, что защита может мне возразить: «Странное положение,— вы
говорите, что «Оптовик» это — Топильский, а, с другой стороны, обвиняете
Топильского в получении взятки, а Зверева в том, что он, как
ответственное лицо, дал Топильскому взятку, выходит, что Топильский дал
сам себе взятку».

В действительности тут противоречия нет. Зверев «работал» на деньги и
товаром Топильского и из своей доли отрывал кусочек Топильскому, чтобы
Топильский и впредь давал ему возможность так «работать». Это, конечно,
не взятка в формально-юридическом смысле этого слова, и я во
взяточничестве Топильского и не обвиняю, но это один из элементов того
метода обогащения, которым Топильский владел в достаточной степени.
Таким образом, ко всем художествам, о которых я уже говорил, добавляется
и это «художество» с мануфактурой.

Но вот еще новый момент в деятельности Топильского: это договор с
латвийской фирмой Спаде. Топильский признал на предварительном следствии
получение с фирмы Спаде 2 млрд. руб. в виде взятки. Сейчас Топильский
пробует изменить свои показания, заявляя, что это выдумано, что денег от
Спаде он не получал и что фирме Спаде давать взятку было не за что.
Действительно ли не за что было давать взятки? Топильский сослался между
прочим и на то, что договор с фирмой Спаде, по отзыву генерального
латвийского консула, оказывался даже убыточным для фирмы Спаде, о чем
генеральный консул Латвии счел нужным предупредить, так как цены,
выставленные фирмой Спаде, якобы ставят под сомнение, сможет ли эта
фирма выполнить договор. Я тоже сначала подумал: что за
предупредительность такая латвийского консула по отношению к секции по
спасению животноводства? Но, перелистав две странички того тома, в
котором находится это отношение, я понял секрет этой
предупредительности.

В самом деле, рожь и ячмень были закуплены у этой же фирмы Спаде в
Латвии по 420 руб. и по 180 руб., в то время как на рынке стояла цена по
700 руб. за пуд. Но уже через шесть дней—договор был заключен 10
февраля—16 февраля фирма Спаде ввиду изменившейся рыночной конъюнктуры
повысила эти цены в 3—5 раз. Оказывается, что низкие цены были своего
рода приманкой; Спаде нужно было лишь заключить договор, хотя бы по
заведомо убыточным ценам, а там можно и пожить… И вот этакий-то
договор и подписал Топильский, и за подписание этакого вот договора он и
получил взятку. По этому вопросу мы имеем показания Минкина, данные им
на предварительном следствии, где Минкин приподнял краешек этой
стыдливой завесы и признал, что РКИ приостановила утверждение этого
договора, требуя изменений, гарантирующих защиту интересов секции по
спасению животноводства. А Топильский самолично подписал этот самый
договор.

Ясно, конечно, что за эту самоличную подпись можно было заплатить 2
млрд. руб., тем более, что в обеспечение падающей валюты, которой мы
расплачивались с этой фирмой, от всех поступающих грузов из Латвии
отчислялось 15% натурой. То-, пильский в полной мере защитил интересы
фирмы за счет интересов нашего государства. Я полагаю, таким образом,
что этот момент является также совершенно установленным и кладущим
лишнюю гирю тяжести на чашу обвинения Топильского.

Топильский в своей деятельности характерен еще с одной стороны — как
специалист по подлогам, которые нельзя оставить неотмеченными. Каждый
шаг, который он делает, он делает, обязательно учиняя какой-нибудь
подлог, какое-нибудь надувательство. Он учиняет подлог в сделке с
Шестаковым, давая ему фиктивную расписку на продажу будто бы за один
миллион рублей лошади «Киенчем», на самом же деле он ее не продал, а
оставил за собой. Он ‘совершает подлог с лаврухинским овсом на -800 млн.
руб., он вручает Лаврухину подложную расписку, которую Лаврухин хотел
приобщить и приобщил к делу, пока не разразилась гроза.

Топильский приобретал дома на имя Зверева по фиктивным запродажным,
пользуясь при этом юридической помощью Тор-суева, комиссионерскими
услугами Зверева и, может быть, нуждой Михайлова. Наконец, у него
фиктивно бегают на Московском ипподроме лошади, т. е. бегают самым
реальным’образом л самые реальные лошади,— но опять-таки от имени
подставных лиц, хотя эти лошади и принадлежат Топильскому.

Система Топильского — система подлогов, какая-то фантастическая система
лжи и коварства. Что ни шаг, то рискуешь запутаться в этой страшной
предательской паутине. Топильский всем руководил, все подчинял своему
влиянию, но работой не интересовался и думал только о своей личной
выгоде. Вот что говорил о нем Минкин: «Я писал, взывал к практической
работе,— все-таки работа в секции не шла. Мой труд, видимо, в секции не
ценился, мои предложения выслушивались, приказы читались, но не
исполнялись».

И это верно. Мы знаем, что там вообще приказы не исполнялись. Там царило
ликвидаторское настроение. Минкин говорит: «Я неоднократно говорил ему,
что мы должны быть сплочены в работе, но Позигун соглашался и со мной и
с Топильским. И, наконец, я стал себя чувствовать чужим в секции.
Большинство работников сплотилось вокруг Топильского. С Поволжья
раздавались бесконечные крики и мольбы: дайте лошадей! Весенняя кампания
была в разгаре, и я настаивал на продолжении кампании, на продолжений
работы, но секционных работников обуревало ликвидаторское настроение, и
секция была ликвидирована»… Вы видите, что Топильский является здесь
центральной фигурой: все около него, он руководит всем решительно. Он
начал руководить и повел работу тогда, когда еще хотел работать, когда
он еще не осуществил всех своих замыслов, когда был увлечен этими
замыслами. Но вот/он почувствовал, что его замыслы будут разбиты, и он
опустил руки и все опустили руки, и секция была ликвидирована.

В секции, которая держалась главным образом на плечах Топильского,
процветала, помимо всех тех безобразий, о которых я здесь говорил, еще и
безотчетность. Вам говорили здесь в течение всего процесса: такой-то
представил отчет, такой-то представил отчет. Вам даже указали на то, что
если отчеты эти оказались непринятыми, непросмотренными, то это, в
сущности говоря, не по вине уполномоченных, не по вине тех, кто
представлял эти отчеты.

Это, конечно, совершенно необоснованная отговорка, и для того, чтобы
показать это, я приведу одну лишь маленькую справку: Лаврухин здесь
показывал, что он 1 февраля представил свой отчет, который ему вернули 9
мая, а 1 июня он был арестован. Срок, конечно, достаточный для того,
чтобы добиться приведения отчетов в необходимую ясность, чтобы не нужно
было их возвращать еще раз для всяких исправлений. Однако он не сделал
этого и с 9 мая до 1 июня не позаботился о том, чтобы эти отчеты
привести в порядок. Когда я буду говорить о Лав-рухине, я скажу
специально об этом отчете, скажу, чем он порочен и чем порочна та
«выборка», которую он представил суду..

Я сейчас указываю на этот момент лишь для того, чтобы показать, что
уполномоченные не считали себя особенно ответственными за эти отчеты.
Ответственность за эти безответственные действия я возлагаю целиком на
лиц, возглавляющих секцию, и, в первую очередь, на Позигуна, особенно
имея в виду, что он коммунист.

В самом деле, вы посмотрите, какой получается порядок вещей. 18 февраля
заседание президиума ЦК помощи голодающим. Доклад Мипкина утверждает
Позигун, а не Топильский. Пусть так. Президиум ЦК Помгола признает
цифровой материал по эвакуации племенного скота неудовлетворительным.
Ясно и четко. Это было 18 февраля, товарищи судьи. Топильский
подтвердил, что в декабре работа была уже свернута и, следовательно, был
достаточный срок для того, чтобы с момента сворачивания работы, в конце
декабря, до 18 февраля позаботиться об этих отчетах.* Ведь Позигун
прибегал даже к таким мерам воздействия, как истребование Лаврухина и
других уполномоченных чуть ли не по этапу. Лаврухину было приказано
явиться, иначе он будет доставлен в административном порядке. Приехал
Лав-рухин. Что вы сделали с ним, Позигун? Вы приняли его отчеты, вы
приняли меры к тому, чтобы Лаврухин, так скоропалительно бросивший свою
работу, свою большую и важную работу, вернулся к ней как можно скорей,
вы поинтересовались тем, чтобы он сдал отчеты? Нет, вы ограничились
резолюцией о проверке, а об исполнении никто и не думает. Представить
отчеты в недельный срок требует ЦК Помгола, требует государство,
отпустившее 132 млрд руб., собранных из отчислений по фабрикам и
заводам, по волостям и деревушкам, по казармам и лагерям красноармейцев.
А вы позаботились о том, чтобы эти 132 млрд. руб. были учтены,— я уже.не
говорю по копейке, а хотя бы по миллиону?

И вот 31 марта издается приказ №7. Я особенно обращаю ваше внимание,
товарищи судьи, на эти даты: 18 февраля требуется представить отчет в
недельный срок, а приказ № 7 появляется 31 марта. В этом приказе из трех
пунктов предлагается всем уполномоченным представить отчеты, под
руководством Топильского обработать и представить в бухгалтерию Цузема.
Обрадовались все подсудимые и кричат (и Топильский больше всех): вот
бухгалтерия Цузема, вот болото, вот трясина. Но была ли эта бухгалтерия
действительно «трясиной»? Это не доказано, это не установлено.

На суде Топильский пытался в этом вопросе< славировать, заявив, что по приказу № 7 нужно было составить статистический отчет, а не бухгалтерский. Но я предъявил Топильскому этот приказ и доказал, что он говорил именно о бухгалтерском отчете. Я теперь спрашиваю руководителей секции: если отчетов нет (а их нет, ибо даже те, которые есть, неудовлетворительны, так как в тепловском отчете трех миллиардов все-таки нехватает), то должны ли вы отвечать за это? И если лаврухинского отчета мы не видим, и если ширяевского отчета мы не видим, то мы смело можем поставить вопрос об ответственности руководителей секции, которые безответственно действовали, которые, вопреки постановлению президиума ЦК от 18 февраля, вопреки своему собственному распоряжению от 31 марта, не позаботились о том, чтобы эти отчеты в конце концов были представлены.А вот 25 апреля в заседании ЦК Помгола с участием Рескина, Топильского и Позигуна подводили итоги этой работы и, между прочим, констатировали, что полностью отчетов уполномоченные не представили. 25 апреля опять нет отчетов, но интересна маленькая ремарка к этому протоколу, в которой говорится, что члены этой секции деятельно участвовали в заседании. Они деятельно участвовали в заседании!Вот почему, товарищи судьи, при этой системе взяточничества, подлогов, хищений, расточительства, безотчетности через-некоторое время ЦК Помгола убедился, что с этим гнилым аппаратом нельзя выполнить задания по вывозке и эвакуации 40 тысяч голов скота, и пришлось сократить эту цифру до 11 тысяч, а из 11 тысяч пришлось выполнить едва пять с лишним тысяч, около шести. Отчет ревизующих органов констатирует, что весь план работы по спасению скота был, таким образом, выполнен лишь на 14%, а вывозка этого скота была выполнена силами секции по спасению животноводства лишь на 9,7%. Эту цифру, правда, оспаривает Топильский, говоря о 18% и даже о 38%, если учесть кооперацию и всякие другие организации, вывозившие скот. Но этот же отчет ревизующих органов говорит, что-содействие,, которое оказывала секция по спасению животноводства, выражалось главным образом, если не исключительно, в предоставлении транспортных средств,, т. е. давались бумажки в НКПС на получение вагонов.Во всяком случае план вывоза в 40 тысяч голов свелся к 572 тысячам, т. е. к 1F—13%, а деньги, отпущенные первоначально, были.^все израсходованы, все 132 млрд. руб. Какова была система работы, видно хотя бы из того, товарищи судьи, что ведь тогда, когда Теплов, например, кричал, что у него нет денег, деньги были. В то же время ему приказывали — если это верно — производить ненужные закупки. Позигун утверждает, что Теплов по собственной инициативе закупил валенки и дамские ботинки, назвав их из стыдливости «крестьянскими». Вместо фуража закупали... валенки и дамские ботинки! Это общая система работы этой самой секции, где засели люди бесхозяйственные, люди корыстные. Во главе этих людей стоял Топильский, который в отношении корысти побил рекорд. Я утверждаю, что обвинение, предъявленное по обвинительному заключению Топильскому, предъявлено совершенно правильно. Это преступление предусмотрено ст. 188 говорящей о мошенничестве. В действиях Топильского я усматриваю и наличие ст. 113 — присвоение, ибо лошади, которые закупались им, закупались на государственные средства, на кровные рабоче-крестьянские деньги. Тут есть и ст. 114, ибо система взяточничества входит в ст. 114, и достаточно одной операции с «Оптовиком», чтобы признать правильным предъявление этой статьи, и, наконец, тут налицо и ст. ПО УК2.1 Соответствует ч. 2 ст. 169 УК 1926 года.2 Соответствует ч. 1 ст. 112 УК 1926 года.Товарищи судьи, за те преступления, которые совершил Топильский против республики, в законе назначено самое суровое наказание. Топильский хотел предвосхитить события. Свой приговор над собой он сам произнес, он сам хотел и привести его в исполнение. Ему это не удалось. Теперь он предстал перед судом, и во имя блага республики я требую для него высшей меры наказания. Пусть справедливый приговор свершится...Один из помощников Топильского — Рождественский, заместитель начальника конфонда, человек, про которого один из его товарищей сказал: «Это он зажулил «Арагву». Это удачно сказано. В этих словах дана полная характеристика Рождественского. Человек, зажуливший лошадь даже у своего товарища,— чего ожидать от него? Вот этот Рождественский тоже приехал в Симбирск «спасать животноводство». Как показывает Теплое и как показывал здесь сам Рождественский, он все время тратил на разъезды по Симбирской губернии с целью отыскать лучших лошадей. И нужно отдать должное его опытности и настойчивости. Он нашел «Арагву», которую здесь на суде люди, достаточно знающие толк в лошадях, признавали редкостной лошадью, которая, правда, в провинции была замухрышкой, но, появившись в Москве, сразу развернулась и сделала блестящую карьеру. «Арагва» действительно оказалась лошадью замечательной. Поэтому-то она и оказалась в руках у Рождественского. Конечно, было бы более законно, если бы она очутилась в руках у государства. Существует декрет от 22 июля 1921 года, обязывающий такой племенной материал, в особенности такой редкостный, как «Арагва», передавать в распоряжение государства.Интересно еще и то обстоятельство, что Рождественский приехал в Симбирск покупать лошадей по поручению и прямому указанию Топильского и должен был получить, хотя эта сделка производилась за счет государства, от этой операции 10% комиссионных, как это он сам показывал на предварительном следствии. Этот самый Рождественский, как вы помните, учинил шантаж с лошадьми, пришедшими из Симбирска, вписав их в казенную ведомость как якобы запроданных государству, а затем при помощи подлога, учиненного Тепловым по наущению Рождественского, этих лошадей присвоил. Рождественский так нам рассказывал: «Я объяснил Чербакову и'Кратко, как нужнс/ сделать, чтобы получить этих лошадей». Он их научил. Они это выполнили. И в конце концов лошади оказались у того же самого Рождественского, у Теплова, в знаменитом совхозе «Селект».Я должен еще напомнить суду, что когда Позигун разрешил выдать лошадей частным владельцам и привезти их с казенным эшелоном, он поставил условием оплату фуража и расходов с тем, чтобы эти лошади были переданы в распоряжение секции. В действительности, они оказались переданными не в секцию, а. забраны работниками секции. «Арагва» оказалась у Рождественского вместе с «Кралей», «Крепышом» и «Потопом», которые попали потом в «Селект».Суд убедился из имеющихся в деле документов, что эти лошади были отпущены на время в «Селект». И вот Рождественский пригрозил, накричал, нашумел, выдал этих лошадей владельцам, научил их составить задним числом соответствующие оправдательные документы и лучших из этих лошадей получил обратно в свое распоряжение. Результатом он, конечно, был очень доволен.Я обращаю ваше внимание, товарищи судьи, на то, что Рождественский, который занимал такую ответственную должность, как должность заместителя начальника конфонда в Гуконе, сам себя здесь не постеснялся охарактеризовать как барышника, употребив именно это самое выражение. Не могу не обратить вашего внимания еще на одно обстоятельство. Давая объяснения о способах приобретения этой «Арагвы», Рождественский признал, что он купил ее за 250 млн. руб., и на вопрос, откуда же он взял для этого деньги, в то время как он получал только 35 млн. руб. жалованья в месяц и, следовательно, должен был потратить_семимесячное свое жалованье на эту операцию, он легко нашел ответ, который находят все преступники. Он сказал, что истратил на эту лошадь средства... своей жены. Средства жены мы, к сожалению, учесть не имели возможности, и на это-то и рассчитывал Рождественский.Я должен также напомнить вам, характеризуя Рождественского,' и инцидент с Бендером и Сушкиным. Нельзя забыть об этой «мелочи». Это, конечно, мелочь, но чрезвычайно колоритная, и если бы ее не было, то, пожалуй, портрет Рождественского кое-что потерял бы в своей красочности.В. самом деле, люди хотят купить лошадей для своих учреждений; им дается наряд на Тверь, даже не на губернию, а на город Тверь, где лошадей купить нельзя. Конечно, это полнейшее издевательство, если бы можно было думать, что Рождественский занимался издевательством. Но Рождественский прекрасный мастер своего дела. Он знает, что делает. Сначала он тормозит покупку лошадей, потом получает «смазку», и дело благополучно завершается. Правда, государственные интересы страдают, но преступная цель осуществляется, и человек, дающий «смазку», радуется и говорит, как Бендер: «Слава богу!».Идиллическая картина. Рождественский дает наряд на Тверь, где достать лошадей нельзя, и не дает наряда на Самарскую губернию,'где можно купить лошадей. Получив «смазку», Рождественский меняет фронт и, действуя через таких людей, как Рунов, который говорит, что все можно, что кушать все хотят, делает так, как ему кажется выгодным и удобным. Вот каков этот Рождественский, заместитель начальника конфонда.Но он не только, так сказать, не совсем в чистой воде плавающая рыба. Он, как рыба, ищет, где глубже, и вот тут-то и начинается история с Юго-восточным обществом. Ведь у него на квартире собираются по дороге откуда-то куда-то Позигун, Топильский и Теплов. Эта тройка вместе с Рождественским обмозговывает, как облагодетельствовать нашу страну учреждением Юго-восточного сельскохозяйственного акционерного общества. Начинается дело с подлогов, и здесь Рождественский играет не последнюю роль. Формы подлогов, конечно, выдумываются самые разнообразные, смотря по обстоятельствам. Когда нужно было отправить из Симбирска лошадей, Рождественский предложил написать удостоверение, что они отправляются в Москву для работы, хотя он знал, что они направляются не на работу, но нужно было солгать в документе, чтобы придать этой операции больше законности. Когда были привезены из Симбирска лошади и когда контрагенты, как рассказывает нам Теплов, убедились, что лошади предназначены не секции, а частному лицу, они заломили большие цены. Рождественский не хотел покупать по большой цене, и тут, среди бела дня, произошел беззастенчивый торг, в результате . которого Рождественский уступил, сойдясь, в частности, на 200 млн. руб. за «Арагву».Плодотворная деятельность Рождественского вся здесь перед вами. Вам предстоит задача оценить эти его заслуги. По той роли, которую он играл в этом преступном деле, к нему применимы ст. ПО, ч. 2 ст. ИЗ и ст. 114 УК. Если вы оцените общую роль его в секции как лица сравнительно небольшого, не «души» дела, а одного из подручных, вы должны будете определить ему менее строгое наказание, чем, например, Топильскому, и ограничиться срочным лишением свободы.Переходя к подсудимому Тимашкевичу, я должен сказать, что та система отношений, которая создалась в недрах секции спасения животноводства, не случайна и что не случайной является деятельность уполномоченного Тимашкевича. Уполномоченному Тимашкевичу тоже было дано чрезвычайно ответственное задание по заготовке фуража для голодающего в Поволжье скота.Как же он справился с этим заданием? Он больше занимался коммерцией, а не фуражом, причем система его коммерческой деятельности сводилась к тому, что он аккуратно отчислял в свою пользу 10% с оборачивающихся в его руках товаров. Это очень хорошо было показано на тех операциях, которые он проделывал с мануфактурой. Мануфактурная эпопея была очень проста. Нужно было сахар обменять на мануфактуру, и Позигун совершил эту операцию, а Тимашкевич извлек из этого для себя немалую выгоду. Сахар менялся на мануфактуру таким образом, что за каждый фунт сахара получалось два аршина мануфактуры. Он не забыл себя и прибавил по пол-аршина «в свою пользу». Здесь, на судебном следствии, он пытался доказать, что выражение «в свою пользу» — это не значит «себе», в свою личную пользу, что он понимал это шире, и все-таки он должен был признать очевидность того, что то, что он получал, он получал в свою личную пользу. Эти пол-аршина он получил в виде 29 ящиков ниток, которые продал «Оптовику» как ему лично принадлежащие и получил за них два миллиарда рублей, которые и положил благополучно себе в карман. Таким образом поларшина мануфактуры на каждый фунт сахара он превратил в деньги; он присвоил эти деньги, хотя эти деньги должны были пойти в секцию уже потому, что ему никто не разрешал эти пол-аршина удерживать в свою пользу. Тимашкевич объяснял, что по существу он имел право претендовать на эти два миллиарда в качестве организационных, в качестве 10%, но это не соответствует действительности, потому что эти организационные ему не полагались. На каком основании он считал себя вправе получать 10% с этого оборота, где та инстанция, которая говорит о таком его праве? Только за эту мошенническую операцию обвиняемый Тимашкевич достоин расстрела...Тимашкевич, однако, на этом мошенничестве не успокаивается. Это не одно его преступление, которое он совершает. Это только одно из звеньев в цепи совершенных им преступлений^ В самом деле, вспомните его отношение к этому самому «Оптовику». Какова роль Тимашкевича, уполномоченного по заготовке фуража от секции по, спасению животноводства, в отношении «Оптовика»? Чем занимался обвиняемый Тимашкевич: заготовкой фуража или обдиранием этого самого «Оптовика»? В значительной и большей степени он занимался тем, что в последнее время все свое внимание сосредоточил на том, чтобы урвать из товарных сумм возможно больше в свою пользу. Он не только залезает в карман к своим же друзьям, например, к Топильскому, у которого он вынул из кармана эти два миллиарда, он беззастенчивым образом среди бела дня запустил свои руки и в государственную кассу.Купить, продать, дать взятку, получить взятку — вот на чем строятся его отношения с Топильским и с «Оптовиком». Он получает от Топильского, по собственным словам последнего, три миллиарда рублей за то, что он позволяет хищничать Топильскому. Таким образом, Тимашкевич не только хищник, он, если позволено будет так выразиться, и организатор этих хищнических махинаций, организатор этой хищнической деятельности. Он здесь выступает, однако, не только в качестве уполномоченного по мануфактуре, но и уполномоченного по фуражу. Но что он сделал как заготовщик фуража, а главное и больше всего — как истративший на фураж огромные государственные средства? Ему было отпущено такое-то количество миллиардов, он представил отчет на 12,6 миллиарда. По его собственным словам, этот отчет был утвержден только на 8,6 миллиарда, а на всю остальную сумму он не был утвержден и не мог быть утвержден.Правда, в этом отношении можно, приводя другие цифры, вести некоторый спор. На листе 85 тома VIII дела содержится более благоприятная для обвиняемого Тимашкевича картина по его отчетности. Но все же за Тимашкевичем остается в конечном итоге два миллиарда, которые никуда не денешь. Как он здесь ни считал, он все же ничего в свою пользу «высчитать» не смог, несмотря на то, что он включал в свои расчеты даже такие ничем не подтвержденные расходы, как выплату обвиняемому Ля-шоку 450 млн. руб., потом еще какие-то 350 млн. руб., какой-то расход по сену в 35 млн. руб. и, наконец, 10% организационных, а всего 800 млн. руб. И все же при всех этих, принятых на веру, его цифрах остаются 1381 млн. руб. непокрытыми. Можно было бы проверить расчет еще с карандашом в руках. Опыт показал, что ничего не изменится, так как у Тимашкевича документальных подтверждений его объяснений нет, и взять их неоткуда. Но я готов принять цифру, которую называет обвиняемый Тимашке-вич, и все-таки за ним остаются 1381 млн. руб. государственных средств, остаются растраченными, расточенными, и это одно дает основание для квалификации его преступления по ч. 2 ст. ИЗ и по ст. ПО, говорящих о растрате и расточении государственных средств.Преступления обвиняемого Тимашкевича разоблачены и полностью доказаны. Я должен, однако, обратить ваше внимание, товарищи судьи, на то, что Тимашкевич до последней минуты делает вид, что не понимает того, что он делает. Человеку было много дано и с него должно быть много взыскано. Вот почему, говоря об обвиняемом Тимашкевиче, квалифицируя совершенное им преступление и указывая наказание, которое ему должно быть вынесено судом, я считаю себя вправе говорить о высшей мере наказания.Перехожу к другому обвиняемому, к уполномоченному Ширяеву П. А. В сущности говоря, те преступления, которые совершены обвиняемым Ширяевым, не представляют собой ничего особенно индивидуального, если не считать его операции с сеном. И вот на этом вопросе нужно остановиться наиболее серьезно и внимательно. Ширяев является чрезвычайным уполномоченным по всей Саратовской губернии. Ширяев имеет помощников, которые ведут заготовку сена и скота. Одним из таких помощников Ширяева является Лукьяненко, другим помощником является его родной брат. Та операция, которая была проделана им по заготовке фуража с Вогуленко, как здесь подтверждал последний, для него была операцией не с Ширяевым, а с Лукьяненко. И это вполне естественно, ибо Вогуленко, который выбивался из сил, чтобы заготовить, погрузить, подвезти к железной дороге сено, не до того было, чтобы выяснять, кто является ответственным лицом по этому делу. Он непосредственно сталкивается с Лукьяненко, и у него такое представление, что Лукьяненко и ответственен за эту операцию. Впрочем, несмотря на то, что у него создалось такое впечатление на предварительном следствии, он говорил о том, что вся операция проводится Ширяевым, что комиссия есть» комиссия Ширяева, что компания, которая работает, это есть компания Ширяева, и более того, он прямо называл уполномоченного Ширяева. На предварительном следствии, я смею утверждать, он совершенно точно говорил об этом уполномоченном Ширяеве и изливал всю силу своего возмущения за проделку, которую учинил по отношению к нему вот этот «чрезвычайный» уполномоченный, спасавший на Волге голодающий скот. Его показания на предварительном следствии не оставляют в этом отношении никакого сомнения. Я полагаю, что только чувство тюремной солидарности могло заставить Вогу-ленко изменить свои показания. И я все-таки должен сказать, что все доверие должно быть отдано именно его показаниям на предварительном следствии, а не тем, которые явились следствием естественной связи между всеми подсудимыми благодаря их общей судьбе, приведшей их в зал судебного заседания.Какие данные, кроме показаний Вогуленко, имеются для того, чтобы считать ответственным за эту операцию именно Ширяева? Я обращаю ваше внимание на показания Михайлова, которому Вогуленко говорил, что, получив 28 тысяч руб. с пуда, он, к сожалению, для себя мог оставить только 18 тысяч, а 10 тысяч или 11 тысяч руб. он должен был отдать уполномоченному Ширяеву и Лукьяненко. Михайлов это показал на предварительном следствии со слов Вогуленко. Вогуленко к этому отнесся сейчас так, как он мог отнестись, сидя на скамье подсудимых. Но есть другие данные о Вогуленко, идущие в значительной степени от самого Ширяева П. А., этого бывшего эсера-максималиста.Я обращаю ваше внимание на то обстоятельство, что Ширяев не отрицает факта, заключающегося в следующем: является к Ширяеву некий Брагин — пусть опороченная впоследствии фигура— и предлагает поставить сено по 15 тысяч руб. за пуд. Ширяев у него это сено не берет, а берет сено у Вогуленко, которому платит якобы по 28 тысяч руб. за пуд. Но Вогуленко показывает, что это сено он, Вогуленко, поставляющий Ширяеву по 28 тысяч руб., сам покупает у того же Брагина по 14 тысяч руб. за пуд.' А Ширяев показывает, что он у Брагина не брал сена потому, что Брагин торгует якобы ворованным сеном.И получается так, что Лукьяненко получает расписку на 28 тысяч руб., но платит 14 тысяч руб., оставляя разницу у себя в кармане. Конечно, Ширяев может сказать, что он об этих проделкахЛукьяненко ничего не знал. Тогда я обращаюсь к листу этой важной ведомости, где значится, что он купил 15 тысяч пудов сена за 420 млн. руб., т. е. по 28 тысяч руб. за пуд. Ширяев, таким образом, выдавал эту ведомость, зная, конечно, что Вогу-ленко будто бы платится 28 тысячами руб. Но мог ли Ширяев думать, что 28 тысяч руб. действительно стоит пуд, когда ему было известно о цене Брагина по 15 тысяч за пуд? Конечно, при таких условиях Ширяев добросовестно вписывать в ведомость 28 тысяч руб. за сено не мог, ибо если бы мне подали такую ведомость, а между тем мне предлагали неделю тому назад сено за 15 тысяч руб., я бы сказал: позвольте, на каком основании вы покупаете у этого Вогуленко за 28 тысяч руб., когда мне Брагин предлагал по 15 тысяч руб.? Версия о том, что Брагин предлагал якобы краденое сено, отпадает,— ведь тем же самым сеном торгует и Вогуленко.Получается так, что сам Брагин предлагает сено по 15 тысяч руб. за пуд, а через неделю Ширяев составляет ведомость по 28 тысяч руб. Это отчетливо изобличает Ширяева в совместных проделках с Лукьяненко, о чем на предварительном следствии так и говорил Вогуленко. Он говорил: «Вся эта компания — Лукьяненко и уполномоченные — занимались теми же операциями в отношении ко всем поставщикам этого сена, к Брагину, 06-жорину и т. д.». Таким образом, здесь нет оговора. Но не показания Вогуленко, не показания Михайлова, а сама логика фактов говорит против Ширяева, и против этой логики ничего не поделаешь. Вы слышали сегодня заявление обвиняемого Вогуленко, которому место в Саратовской губернии землю пахать, попавшего во всю эту историю, как кур во щи, вы слышали, как он сказал, что в то время, когда он шел договариваться с Лукьяненко, Ширяевым и прочими эсерами барышнического типа, покупная цена была у поставщиков по 14 тысяч руб. пуд и даже по 8 тысяч и 10 тысяч руб. И можно ли поверить при таких об: стоятельствах, что Ширяев в то же самое время честно и добросовестно записывал в своей ведомости по 28 тысяч руб. пуд, когда кругом кричат 8 — 10— 14 тысяч руб. пуд? Может ли при таких условиях Ширяев не знать, что эти 28 тысяч — подлог, фикция? Сегодня обвиняемый Вогуленко сказал: «Цена сена 8 — 10 тысяч руб., максимум 14 тысяч», а Ширяев подписывает 28 тысяч руб. и говорит: «Я не виноват, я ничего не сделал, я ведомость писал потому, что Лукьяненко так говорил». Но ведь это же курам на смех...Поэтому я говорю: Ширяев участвовал в этой истории, совершил подлог, расхищал государственное достояние, втягивал в эту преступную аферу Вогуленко и теперь пользуется всеми средствами, чтобы взвалить всю вину на него. Я полагаю, что виновность Ширяева в этом деле с сеном целиком доказана и не потому, что против него есть показания Михайлова или Вогу-ленко; можно отбросить и показания Михайлова и показания Вогуленко, но вы не можете выбросить из своего сознания того, что цеца была в это время от 8 до 14 тысяч руб., а в ведомости значится 28 тысяч руб. Сам Ширяев доказал это, внеся в ведомость эту сумму, и это служит лучшей уликой против него.Защита подняла вопрос о количестве заготовленного фуража. Но это другой вопрос. Кроме того, отчеты были сданы, РКИ проверяет отчеты, видит расписки, ведомости. Но ревизия, сидящая в Москве, не знает, по какой цене действительно там было сено, а может быть, и знает, но скрывает. Но если ревизию проводят такие ревизоры, как Рунов, ювелир с Тверской улицы, покупающий слитками золото и т. п., то ревизовать можно как угодно и удостоверить, что все обстоит вполне благополучно.Объяснениям Ширяева поколебать предъявленного ему обвинения не удалось и не удастся.Возьмем историю с лошадьми. Посмотрите, как невинно разыгрывается это приключение. Он заинтересовался лошадьми, он из своего жалованья по 2 миллиона откладывает на покупку лошади и покупает «Випия» и в конце концов «Аиду», которую потом продает Топильскому. Торгуются даже друг с другом. Это интереснейшая черточка, штришок, характеризующий нравы и подчиненных и начальства. Хороший авторитет должны иметь начальники, если они барышничают со своими подчиненными. Разве это не разложение аппарата, когда уполномоченный Ширяев продает лошадь управляющему делами Топильскому и каждый из них знает, что другой расплачивается за эту лошадь казенными деньгами?Ширяев сумел приобрести этих лошадей в первый же месяц поступления на службу. 24 августа он приехал на место, а в сентябре он уже покупает «Аиду» за два миллиона. На мой вопрос: «Сколько вы были вправе удерживать на организационные расходы?» — он ответил: «Два миллиона».— «На какие же деньги вы сразу, не получив жалованья, смогли купить «Аиду»? — «На организационные».— «А на какие же деньги вы жили это время?» — «На казенные деньги».— «Выходит, что вы купили лошадь на казенные деньги, так как для того, чтобы жить, вы взяли казенные деньги?». Припертый к стене Ширяев делает невинные глаза и детски удивленное личико: «Какое же это присвоение казенных денег?» Да, это чистейшее, типичнейшее присвоение казенных денег: 1) никаких «организационных» он не получал, они ему и не причитались, 2) если допустить, что «организационные» Ширяев и получил, то ему их платили для того, чтобы он на них что-то организовал, чтобы он не тратил на личные нужды казенные деньги. Здесь налицо прямые хищения казенных сумм. Воровским образом приобретаются эти «Випий», «Обыденный», «Аида», «Аврора». Так воскрешают в Москве ипподром с его специфическими нравами, где фигурируют новые «коннозаводчики». Тут и Ширяев и другие.Тут мы видим систематическое, организованное расхищение государственного имущества.Кто такой Ширяев? Это человек со старыми революционными традициями, это человек, который не является по своему прошлому обывателем, мелким торговцем, ползающим по обывательской земле жучком. Ведь какими он тут бросался рекомендациями! Он был там, он был здесь, он был членом революционного совета фронта, членом военно-революционного комитета. Да, было, все это было... Высокие когда-то, доблестные должности он занимал. А что он сейчас представляет собой? Я не знаю, я теряюсь в подыскании слова, которое бы не звучало оскорбительно, так как это нам вовсе не нужно. Что он теперь для жизни, что он для нашего строительства, что он для нашей революции? Для революции он мародер в тылу революции, для нашего строительства он взрыватель. Он умер для нашей творческой жизни, он умер для нашего будущего...Другой уполномоченный — обвиняемый Лаврухин. Подобно Ширяеву, он тоже интересуется сельскохозяйственной культурой, он интересуется организацией Юго-восточного общества. Правда, оно казалось ему мертворожденным детищем, однако он действовал в согласии с директивой, которую, подобно Ширяеву, воспринял от Топильского. Лаврухин переболел той же болезнью, что и Ширяев и другие,— это операция с племенным СКОТОМ.Итак, Лаврухин тоже «горел любовью» к сельскому хозяйству. Подоспевает, как он это называет, затея Топильского, дается задание, и Лаврухин бросается с головой осуществлять его. Что же он делает? Во-первых, он действует строго формально и на основании распоряжений центра. Он говорит: Вы меня обвиняете в том, что я взял совхоз? Но я хотел это сделать по заданиям центра, взять его для секции. Что же здесь преступного?Я пойду дальше. Что преступного в Юго-восточном обществе? Нам хотели доставить устав этого общества, но не доставили. Но разве в этом уставе дело? Я утверждаю, что даже «законное» Юго-восточное общество, при всех ваших оговорках и указаниях, что оно утверждалось Наркомюстом, решительно ничего не меняет в той позиции, которую в этом вопросе заняли подсудимые во главе с Топильским, ибо весь скрытый механизм операций подсудимых заключался в том, чтобы под видом легального общества протащить в жизнь нелегально действующую организацию, с внешней стороны не представляющую ничего странного и подозрительного, и, так повести дело, чтобы в нужный момент сделать ее опорным пунктом контрреволюции.Это не осуществилось, но не осуществилось не по вине подсудимых, а по объективным обстоятельствам, от подсудимых не зависевшим. Поэтому, когда обвинение по этому вопросу выдвигает ст. ПО УК, то оно, конечно, имеет в виду и ст. 14 УК1, т. е. покушение, которое не осуществилось по независящим от подсудимых обстоятельствам.? И в этом отношении Лаврухин действует также в согласии с директивами своего центра, как было положено действовать, но как не сумел действовать Теплов. Он подает заявление на имя губисполкома, убеждает там в искренности своих замыслов. Трудно и не поверить, когда не знаешь, с кем имеешь дело, а вероятно, никому не было известно, что у Лаврухина за спиной болтаются 15 лет концентрационного лагеря, что он разделял участь целого ряда матерых контрреволюционеров. Конечно, на местах это все остается неизвестным. И вот получается постановление: закрепить за секцией эти самые совхозы, и летит в. центр телеграмма, а для того, чтобы дело было вернее, Лаврухин, кроме того, еще получает и доверенность на управление этими самыми совхозами. Вот какая картина. Лаврухин действует вовсю. Он организовал Сельтрест, куда опять-таки перекачиваются средства, отпущенные государством на борьбу с гибелью скота.В своих операциях обвиняемый Лаврухин полностью не отчитался. Напомню, кроме того, историю с распиской на 800 млн. руб-. и историю с фиктивным счетом, состряпанным по соглашению опять-таки с обвиняемым Тспильским. Я не могу не обратить внимания суда на то обстоятельство, что этот счет был составлен как раз в ту минуту, как это установлено показаниями Топильского на предварительном следствии, когда нагрянула ревизия, когда она начала, как говорил Топильский, травить и его, и секцию и когда нужно было как-нибудь прикрыть недостающие в секции средства. Вот в эту минуту и явился спаситель по этой части — Лаврухин.1 Соответствует ст. 19 УК 1926 года.Я считаю обвинение, выдвинутое против Лаврухина, полностью доказанным. Я хотел бы только обратить внимание суда на то обстоятельство, что фиктивный мандат, выданный Зуеву, обвинительным заключением не инкриминируется Лаврухину. Между тем здесь явный подлог, квалифицируемый по ст. 116 УК. Ст. 116 признает подлогом внесение заведомо ложных сведении в официальный документ. А ложные сведения в данном случае заключались в том, что Зуеву поручалось отвезти деньги на ст. Сасово к какому-то мифическому заготовщику фуража и пе-радать их ему, а если он его там не встретит, передать эти деньги в Москве секции. Это — заведомая фикция, которая подходит целиком под смысл ст. 116.Поэтому я во изменение квалификации предъявленного Лаврухину обвинения полагаю необходимым добавить также ст. 116. Так как предъявление этого дополнительного обвинения не усиливает наказания, то я не предвижу каких-либо возражений, защиты с формальной стороны. С другой стороны, я должен обратить внимание на то обстоятельство, что Лаврухин, на мой взгляд, в отношении репрессии, которая должна быть к нему применена, находится в особых условиях. Я считаю по ходу всего нашего дела, что Лаврухин достаточно серьезно скомпрометирован, но его преступление менее значительно. Он, в отличие от многих других подсудимых, будучи болен, все же сейчас выполняет важную работу. Поэтому в отношении Лаврухина я не настаиваю на серьезном наказании.Я должен перейти теперь к обвиняемому Звереву. Зверев обвиняется в том, что он дал Топильскому взятку. На эту тему достаточно много говорилось, и тут, конечно, возможно только возвращение к одному и тому же положению: сколько, в конце концов, Зверев отчислил? Все ли он отчислил в пользу Топиль-ского или только те 1800 млн. руб., которые он не провел по книгам и по которым не получил расписки, или он отчислил большую сумму, которая самим Топилъским исчисляется в 6 — б'/г миллиардов? Положение не меняется ни в том, ни в другом случае.Обвинение стоит на той точке зрения, что он отчислил 6 — 6У2 млрд. руб., и считает ее непоколебленной. Вероятно обвиняемый Зверев будет стоять на иной точке зрения, на какой он стоял и ранее. Но вот одно соображение, которое выдвигалось уже в процессе судебного следствия: как мог обвиняемый Зверев дать шестимиллиардную взятку, когда вся прибыль от мануфактуры исчислялась в 400 млн. рублей? Действительно, как будто бы здесь противоречие неразъяснимое или разъяснимое в положительную для обвиняемого сторону.Я уже в процессе судебного следствия обратил внимание суда на то обстоятельство, что деловые коммерческие взаимоотношения между Топильским и так называемым «Оптовиком» не исчерпывались одной только мануфактурой. Даже исходя из показаний Чиглинцева, «Оптовик» получил, кроме мануфактуры, еще 1000 штук кос. Конечно, нет никакого сомнения в том, что тот. натурфонд, который отпускался секции, попада* в «Оптовик». Таким образом, не исключается предположение, что ц ш,есть миллиардов были даны, как неточно выражается обвинительное заключение,— не за счет прибыли за мануфактуру, а из сумм по мануфактуре, и притом за все то содействие, которое постоянно оказывал Топильский «Оптовику». Таким образом, становится понятной эта согласованность с утверждением самого То-пильского. Но если бы даже отвергнуть эту мысль, то во всяком3. Судебные речи, над. 4случае эти 1800 млн. руб. останутся неоправданными. Зверев не такой наивный делец, чтобы он мог выпустить из своих рук 1800 млн руб., не взяв с Топильского даже расписки. Он знал, с кем имеет дело, и знал, что, выпустив из своих рук деньги, он потом уже, пожалуй, дела не поправит.Но я особенно подчеркиваю свое первое. соображение: То-пильский давал «Оптовику» и мануфактуру, и косы, и многое еще другое, что значится по книгам «Оптовика» без указания источника происхождения. Это-то и дает право думать, что эти 1800 млн. руб. были выданы не случайно.Я обращал ваше внимание на Зверева. По его концессионной работе, по его закупкам, он ценный человек для Топильского. Я должен обратить ваше внимание также еще на одно обстоятельство — обвиняемый Зверев принимал участие в составлении торсуевской запродажной. Поэтому квалифицируя деяние Зверева, с одной стороны, по ст. 114 УК, которая трактует о взяточничестве должностного лица, и, указывая на ст. 189 УК, которая говорит о подделке в корыстных целях официальных и простых бумаг, с другой стороны, я прошу здесь иметь в виду, что ст. 189. ~УК должна быть применена к Звереву через ст. 161. Я хочу также подчеркнуть ту индивидуальную особенность обвиняемого Зверева, скользящего на грани преступлений среди обломков старого капиталистического строя, как ящерица, скользящая между трещинами ущелья, ту особенность, которая характеризует его как человека * весьма враждебно настроенного к Советскому государству, хотя и занимающего в этом процессе второстепенное место.Я полагал бы необходимым избрать ему наказанием лишение свободы в пределах до пяти лет тюрьмы. Кроме того, к нему должна быть применена ст. 49 УК, говорящая о запрещении жительства в известных районах, социально опасным лицам.1 Соответствует ст. 17 УК 1926 года.Немного времени я займу характеристикой нескольких второстепенных лиц этого процесса. Раньше всего обращусь к обвиняемому Рунову. Хотя я назвал его второстепенным лицом, но он, однако, занимает здесь достаточно видное место. Преступление Рунова, как на ладони Я не буду поэтому утомлять внимание суда детальным рассмотрением этого преступления. Человек этот — да простит он мне это невольное сравнение — воплощение того героя «Мертвых душ», который фигурировал под весьма прозаическим именем «кувшинного рыла» Он как будто так с рукой, согнутой лодочкой, и создан; он весь представляет собой ожидание и вопрошение. «Кушать нужно и одному и другому»,— 'говорил он. «И золотом спекульнуть тоже не грех»,— думал.он про себя, думал — и проговаривался. Когда Рождественский начинает «тормозить», появляется Рунов, «тормоз» отпускает умелой рукой, дело улаживает, и машина продолжает спокойно вертеться. Он занимал достаточно ответственные места, он был инструкторрм РКИ. Затем он бухгалтер подотдела наблюдения за тотализатором. Тут уже он как будто бы на свое место попал. Во взяточничестве уличает Рунова вся его система внутренних отношений. Бендер его уличает, Сушкин его уличает, а он твердо стоит на своем и говорит: «Нет, не брал».Может быть, здесь нужно было бы применить ту статью нашего процессуального кодекса, которая требует в известных случаях психического освидетельствования? Нет, кажется, психически он невредим. Но он решается отрицать очевидные факты, прямые доказательства... Я все же надеюсь, что в последнем слове он не выдержит и скажет: «Согрешил, виноват... Дайте, что полагается»... И вы, товарищи судьи, дадите, что полагается.Два слова о связанных с Руновым обвиняемых — Бендере и Сушкине Положение этих двух подсудимых неодинаковое. Бендер несет больше ответственности, так как он коммунист; Сушкин несет меньше ответственности, так как к нашей цяртии он не принадлежит и, следовательно, может позволить себе роскошь не так тщательно взвешивать свои поступки и не так строго относиться ко всем своим действиям. Но, с другой стороны, Сушкин несет большую ответственность, чем Бендер, потому, что Сушкин, в сущности говоря, показал дорогу Бендеру к Рунову. Это уравнивает их положение перед лицом совершенных ими преступлений и перед лицом суда. И тот и другой виноваты одинаково, и я бы требовал для них сурового наказания, ?если бы для меня не был достаточно ярок и силен еще один мотив, на который я считаю необходимым обратить ваше внимание. Это то, что Бендер и Сушкин действовали не для себя и сами ни одной копейки на этом деле не заработали, а запутались в тине, в ужасной системе взяточничества, которая процветала в этом знаменитом учреждении, именующемся не то Гуконом, не то секцией по спасению животноводства. Вот почему я бы. полагал возможным ограничиться в отношении их общественным порицанием.Перехожу к обвиняемому Торсуеву.Товарищи судьи, в истории с домами большая ответственность ложится на Торсуева. Я считаю себя вправе не касаться, однако, всех этих обстоятельств дела, потому что они достаточно выпукло были обрисованы в течение допроса Торсуева. Торсуев, конечно, понимал, что он делал, конечно, он знал, что он совершает, и Торсуев, конечно, должен за это отвечать, ибо он более чем кто бы то ни было, как юрист, как бывший нотариус старой России, знает, что отговариваться тяжелым материальным положением никак не приходится, особенно ему, 3* получившему в свое время за счет народного труда, народного пота и крови возможность быть нотариусом. Поэтому я могу не касаться материальной стороны преступлений Торсуева. Сам Тор-суев достаточно красочно говорил здесь, на суде, о том, что он совершил и как он относится к этому.Но вот возникает юридический вопрос, и, конечно, защита будет на этом вопросе останавливать свое внимание. Защита скажет: «Что, в сущности говоря, совершилось? Ничтожная сделка. Была совершена запродажная на дом, который национализирован, который, следовательно, не принадлежит ни тому, ни другому». Это — с одной стороны. Это подобно тому, как если бы я продал хотя бы Румянцевский музей и, написав запродажную, поставил бы пункт для всякого случая: «если к этому явится легальная возможность». И поскольку эта сделка ничтожна, постольку не может быть и вины за эту ничтожную сделку. А другая, более радикальная точка зрения пошла даже так далеко, что сказала: а кому же приключилась от этого беда? Ведь это все равно, как если бы я, сидя в комнате, писал какую-нибудь бумагу, скрепляя ее подписями, ставил всякие условия относительно взносов и сроков и потом запер бы эту бумагу в стол. К чему и кого это обязывает? Как будто бы никого.А зачем тогда мы огород городим, зачем люди сидят на скамье подсудимых и зачем привлекают их к ответственности за преступление, и действительно ли они совершили преступление. Я бы хотел дать ответ на этот вопрос и разъяснить, что эта сделка вовсе не ничтожная, что эта сделка самая настоящая и самая реальная. Ведь дело шло о продаже и покупке в 1922 году двух национализированных домов (№ 14 по Мясницкой-улице и дома Михайловых по Земскому пер.) за 10 тысяч руб. золотом каждый. Эти дома были запроданы, была составлена по всей форме запродажная при помощи нотариуса Торсуева. При этом, ввиду действия закона о национализации, запродажная была составлена задним числом, 1917 годом, и скреплена нотариальной печатью и подписью на круглую сумму в 10 млн. рублей. Смысл этой аферы заключался в том, чтобы осуществить переход имущества из рук продавца в руки покупателя в том случае, если произойдет денационализация домов, на что эти господа крепко рассчитывали. И вот я спрашиваю: разве это не настоящая сделка? Разве это не настоящее преступление? Разве здесь нет подлога, нет корысти, нет мошенничества?Михайлов здесь зарабатывает, так как он получает 10 тысяч руб. золотом за один дом (а он получил в золоте) и 10 тысяч руб. золотом за другой дом. Он получил эти деньги, заработал. Торсуев заработал как давший «юридическую форму», Зверев заработал как сведший покупателя с продавцом, а Топильский — кто-то сказал, что Топильский пострадал во всем этом деле. Ничего подобного, он не пострадал. Он надеется на то, что будет издан декрет о денационализации домов: он ставит ставку на этот ожидаемый декрет. Вот тогда-то он заработает! Он предъявит тогда документ, имеющий законную силу, и вступит во владение имуществом, которое ему принадлежит, ибо он ранее заплатил за него золотом. Говорить, что тут произошло что-то вроде кукольной игры, что эта сделка ничтожна — нельзя. Вся ставка этих игроков была на неустойчивость земельной политики советской власти, и на этой «ставке» люди кормились, торговали, составляли акты и, составляя все это, подделывали документы, хотя и не официальные документы, но подделывали...Статья 189 гласит о подлоге в корыстных целях простых бумаг, поэтому я полагаю, что эта статья тут целиком применима. В чем задачи Уголовного кодекса, уголовной репрессии? Задачи эти в значительной степени профилактические, предохранительные. И вот, когда сила уголовного закона обрушится на этих дельцов, ловящих в этой мутной воде свою рыбешку, то они из этого извлекут урок для своей будущей деятельности и впредь они или, может быть, другие не будут так легко совершать подлоги таких простых бумаг, а государство заинтересовано в том, чтобы граждане воздерживались от подобного рода уголовных поступков.В данном случае никто не пострадал, но государство страдает от того, что какие-то граждане начинают жульничать, подделывать документы, не шутя, не играя, а вполне серьезно. Если бы они играли в фанты, тогда другое дело, но здесь была злая, преступная игра, антисоветская к тому же игра. Одни — Торсуев, Зверев, Михайлов — успели в известной степени, выиграли кое-что, другие не успели ни в какой мере, как Топильский; но кто играет, тот и проигрывает.Товарищи судьи, я полагаю, что к деяниям, совершенным Торсуевым, Михайловым и Зверевым, ст. 189 является вполне применимой. Я учитываю преклонный возраст Торсуева, я учитываю преклонный возраст и болезненное состояние А. Ф. Михайлова, который вел все это дело и за себя и за своего брата; поэтому я полагаю, что вы можете изменить ту меру наказания, которая здесь указывается, применив амнистии 1921 и 1922 годов, и, таким образом, с применением амнистии, даже при приговоре к двухлетнему заключению, освободить их от наказания.Что же касается Г. Ф. Михайлова, то ввиду выяснившихся обстоятельств я от его обвинения отказываюсь: он не участвовал сознательно во всех этих сделках и должен быть от ответственности освобожден.Позвольте также коснуться и еще одного из подсудимых, вина которого ни в какой мере не была установлена здесь, на суде, мера пресечения в отношении которого была вами уже изменена и который должен быть, по моему мнению, также освобожден от какой-либо ответственности. Я говорю о Янковском. Янковский обвинялся во взяточничестве. Это не подтвердилось, поэтому от обвинения в этой части я отказываюсь и прошу об его оправдании.С Ширяевым судьба связала Вогуленко. Конечно, Вогуленко собственным своим признанием уличается в том, что он выдавал фиктивные расписки, но, товарищи судьи, можно ли требовать от Вогуленко такого отношения к этому документу, какого мы требовали, например, от Торсуева или Лаврухина? Конечно, нет. Поэтому я полагаю, что если вы, оставаясь в плоскости формально установленной вины, и признаете нужным подвергнуть его какому-нибудь наказанию, то вы определите ему это наказание в такой мере, которая, по применении амнистии, даст ему возможность вернуться к крестьянскому труду.Теперь я перехожу к следующим и последним трем обвиняемым, которые связаны между собой, прежде всего потому, что они все члены РКП, — это Мишель, Теплов и Позигун.Я едва ли ошибусь, сказав, что Мишель всей своей деятельностью, прошедшей здесь, на суде, перед нашими глазами, скользит-на грани преступлений Мишель вообще скользкий человек. Правда, в этом человеке имеется немало противоречивых и друг друга исключающих качеств и свойств. Об этом говорят все его операции, особенность которых заключается в удивительной легковесности, такой легковесности, которая позволяет говорить о каком-то даже просто несерьезном его отношении к своим действиям. В этом человеке отчетливо видны и черты преступника и чертьг просто легкомысленного, авантюристически настроенного человека.Первая его операция связана с 1919 годом, связана с его должностью заместителя председателя ЦКРКФ — центральной контрольно-разгрузочной фронтовой комиссии. Председателем этой комиссии был, если не ошибаюсь, Громан, а заместителем его был Мишель. Ему, конечно, нужно было иметь лошадей. Вообще про Мишеля надо сказать, что там, где он появлялся и в какой бы должности он ни появлялся, под ним фатальным образом вырастает лошадь... Он как-то весьма ловко и даже грациозно за счет оказавшегося у него излишнего фуража приобрел лишних двух лошадей. Этот фураж он получает при помощи операции, не отличающейся чистоплотностью. Он получает его из Петроградского губпродкома из расчета четырех лошадей, а содержит двух лошадей. Разницу в фураже он «экономит» и на «экономию» приобретает себе в собственность еще двух лошадей — «Фофана» и «Миловидного» У него получается четверка. Эти лошади помещаются на Малой Бронной, 40, в конюшне, именуемой «конюшней Мишеля».Так шло дело до 1920 года. В 1920 году Мишель потребовал, чтобы ему оплатили «Бархатку» и «Батыя», указывая на то, что он попал в неловкое положение, что сделал какой-то перерасход, что надо его покрыть. Отношения Мишеля с ЦКРКФ по поводу этих лошадей настолько запутываются, что никто не может ответить на простой вопрос: кому же принадлежат эти лошади. На предварительном следствии Мишель говррил несколько раз, что когда он обсуждал вопрос о том, кому принадлежат эти лошади, то он так и не мог решить этого вопроса ни в ту, ни в другую сторону. С одной стороны, как будто бы эти,лошади куплены на экономию, которую он получал от фуража, и, следовательно, лошади должны принадлежать ему, но, с другой стороны, фут раж, который он экономил, принадлежал Петрогубпродкому. Значит, лошади должны принадлежать Губпродкому.Честный человек решил бы этот вопрос сразу: он бы сказал, что лошади принадлежат тому, ком> принадлежит фураж, на который эти лошади куплены^
а Мишель так и не решил этого вопроса В доказательство этого прошу
обратить внимание на его объяснения на предварительном следствии,
которые содержатся в V томе и, в частности, на листе 336, например, где
он просто говорит: «Задумываясь над юридическим положением этих лошадей»
и т. д., рассказывает, что твердо не знает, кому эти лошади принадлежат,
но фактически этими лошадьми он распоряжается, как своими.

Так рисуется нам эта первая операция Мишеля: лошади эти долгое время
все-таки значатся у Мишеля, в его распоряжении. Правда, к этим лошадям
прибавляются потом новые. В одном показании Мишель говорит (том V, лист
333): «Я утверждаю, что всего у Губпродкома 13 лошадей: 9 на Малой
Бронной, 2 на конюшне Гукона. 2 на излечении,— и все принадлежат
Губпродкому». А Пахомов утверждает, что были три лошади и что он ни
одной не получил. Из этой первой операции я делаю вывод, основываясь на
всей совокупности обстоятельств, что Мишель старался присвоить себе этих
лошадей и предпринял для этого ряд мер. Вот почему, как показывает
Громан, он просил оплатить ему расходы по «Батыю», а когда ему отказали,
он просил исключить «Батыя» из инвентаря ЦКРКФ и перечислить в инвентарь
Губпродкома.

Вообще система у него была такая: Пахомову (Петрогуб-исполком) Мишель
говорил, что это лошади Всеработземлеса, а ЦКРКФ — что это лошади
Петрогубисполкома и Петрогубпрод-кома. Одни думают, что лошади
принадлежат тем, а те думают, что лошади принадлежат другим, а лошади в
это время остаются у Мишеля и обслуживают его и те учреждения, к которым
он благоволит, как, например, Гидроторф, Винторг и т. д. и т. д.

Теперь вторая операция, 1921 года. Мишель становится помощником
начальника Гукона, и опять начинается история с лошадьми. По
распоряжению Мишеля в Петрогубкоммуне берутся на случный период два коня
— «Демон» и «Булат», а вместо «Демона» и «Булата» на время случной
кампании появляются в Петрогубкоммуне «Горлинка», «Умница» и «Кристалл».
Они попадают опять-таки на Малую Бронную, 40. Интересно, что эти лошади
30 апреля неким Лившицем были получены для Петро-губкоммуны, а 2 июня
появляется уже расписка о том, что они приняты от Мишеля, а не от
Гукона.

И это не случайно. Это тоже система мишелевских операций. Когда
появляется в каком-либо учреждении новая лошадь, она регистрируется как
лошадь, принятая от Мишеля; она направляется на конюшню Мишеля; она
используется по указанию Мишеля. С ней неразрывно связывается имя
Мишеля, пока все не привыкают, наконец, к тому, что хозяин этой лошади —
Мишель и что, в сущности говоря, никто, кроме Мишеля, и не имеет на нее
никаких прав. Иногда это не выходит, операция или махинация срывается,
но иногда, и так бывает, к сожалению, в большинстве случаев, эти
махинации удаются. С «Горлинкой» и «Умницей» сорвалось” — 5 июля их у
Мишеля отобрали. Но «Кристалл» «задержался» у Мишеля, якобы для
прохождения «курса лечения».

В июле Мишель выходит из Гукона на службу в Всеработзем-лес. Тут опять
возникает вопрос о транспорте. Он обращается к секции спасения
животноводства с просьбой отпустить лошадей. Ему1 отпускают нескольких
лошадей. Лошади эти, как и прежние, попадают опять-таки на конюшню
Мишеля — Малая Бронная, 40, причем, Мишель получает от ЦК ВсеработземЛес
содержание на пять кучеров и фураж на десять лошадей, и такое положение
тянется до марта 1922 года. Затем мы видим Мишеля уже в качестве члена
правления Госсельсиндиката. Тут опять заходит речь о лошадях. Свидетель
Горов показывает, что Мишель обязался доставить четыре лошади и два
выезда; полвыезда он должен доставить за свой собственный счет, а за
остальные должен был получать вознаграждение в размере 300 млн. руб. в
месяц на фураж и на оплату всех расходов, связанных с этим делом. Сам по
себе этот факт ничего собой из ряда вон выходящего не представляет. Но
мы видим, что и здесь повторяется та же история: в результате на
мишелевской конюшне стоит несколько лошадей, и никто не может толком
установить, чьи же это лошади, а Мишель распоряжается ими, как своими, и
подготовляет на этот счет кое-какие документы. Нельзя сказать, что
Мишель этих лошадей присвоил, но несомненно, что он сделал все для того,
чтобы запутать этот вопрос в личных интересах, в целях присвоения
впоследствии, при благоприятных обстоятельствах, этого государственного
имущества.

Теплов — это человек случайный в партии, примазавшийся к партии. Он
попадает в атмосферу лжи, подлогов, взяточничества, казнокрадства,
хищений. Как он на все это реагирует? Наталкиваясь на преступление, он
предпочитает «потолковать» с Ширяе-вым\ вместо того чтобы взять
преступника за шиворот, как и полагается коммунисту, разоблачить его.
Почему он этого не делает? Потому что он не коммунист, потому что в нем
под маской коммуниста скрывается настоящий обыватель. Этот коммунист пал
до того, что держал на ипподроме беговых лошадей, используя свое
ответственное положение в личных, корыстных интересах.

Теплов сам признал ряд своих злоупотреблений, хотя и сделал затем
попытку несколько опорочить следствие указанием на якобы неправильные
действия следователя Захарова. Но мы вызвали следователя, под
руководством которого велось следствие, и утверждения Теплова были
полностью опровергнуты.

Можно считать установленным, что обвиняемый Теплов свои показания давал
– вполне свободно и что этими показаниями он достаточно изобличается в
преступлениях, предъявленных ему на суде. Его показания совпадают с
показаниями обвиняемого Топильского и обвиняемого Лаврухина; совпадают и
с тем, что показывал обвиняемый Ширяев об отчислениях, перечислениях, о
том, что все это шло в общий котел, что часть шла на действительные
расходы, а часть — на другие расходы: полулегальные, нелегальные и т. д.

Ведь нельзя же допустить, что этот человек мог сознательно затягивать
петлю на шее ни в чем не повинного своего товарища, только якобы в угоду
следователю, уступая просьбам следователя. Такой поступок мог бы
допустить только окончательно падший человек, какое-то чудовище, а не
человек, а Теплова таким чудовищем представить себе никак нельзя. По
случайности, по небрежности, по неряшливости мог прихватить в своих
показаниях другого человека, это еще можно допустить. Но сознательный
оговор… Я этого не допускаю, так как для такого допущения нет
решительно никаких оснований.

Версию Теплова, выдуманную здесь, на суде, я решительно отвергаю. Теплов
признал, что в октябре он получил аванс и сделал отчисление, что второй
аванс он получил в ноябре и тоже сделал отчисление и что в третий раз
отчислил 240 млн. руб. Теперь он это отрицает, говоря, что никаких
ордеров он не получал, что их и в природе не было и что он их вовсе не
видел. Но бросается в глаза одна странность: он назвал ту самую сумму,
что называл и Топильский, говоря о получении от Теплова денег,— те же
400 млн. руб. Как же это они называют одну сумму? Как объяснить
такое совпадение? Случайность? Нет не случайность. Одна сумма
названа потому, что один давал, а другой брал эти деньги. Теплов
«отчислил» эти 400 млн. Топильскому. Он сам говорит об этом, и т
Кузнецов это подтвердил. А т. Кузнецову мы не можем не верить. Теплов
передачу денег Топильскому объяснил тем, что его «тянули», что у него
«вымогали», что его поставили в такие условия, при которых нужно было
это? сделать, нужно было дать, отчислить, как деликатно выражались
Теплов и другие из этой теплой компании. Но давая или «отчисляя» в
пользу одних, он тотчас брал или «начислял» в свою пользу. Сам давал
взятки, сам и брал взятки. Теплов все это, в сущности говоря, признал

Обвиняемый Теплов по этому поводу совершенно откровенна здесь говорит:
когда с меня потребовали, а я не отчислил, то меня хотели убрать, а не
убрали только потому, что когда я получил 750 млн. аванса, я из них
отчислил 240 млн. руб Это совершенно совпадает с тем, что говорят и
Янковский и Топиль-ский. Важно отметить, что Янковский не связан ни с
Топильским, ни с Тепловым. Это нас еще более убеждает в том, что
обвиняемый Теплов действительно отчислил в пользу «Центра» известные
суммы. Похобственному признанию обвиняемого Теплова, он такую же систему
«отчислений» применял по отношению и к своим контрагентам, накладывая на
них суммы, уплаченные «Центру», т. е. применял систему взяточничества,
введенную обвиняемым Топильским.

Будучи членом партии, обвиняемый Теплов опозорил высокое звание
партийца. Он должен был твердо стоять на своем посту, а он со своего
поста ушел в логово врагов и мародеров и стал заниматься сам таким же
мародерством.

Что касается отчетов, то их он представлял лучше и более правильно, чем
другие, а все-таки трех миллионов рублей и у него нехватает. Покажите
эти три миллиона, положите их на стол, и суд тогда скажет: «Да, этих
денег вы, обвиняемый Теплов, не присвоили и расстрелу не подлежите, а
пока вы этого не доказали, пока вы не отчитались в трех миллионах, мы
имеем право говорить о присвоении этих сумм».

Если мы строги к людям, присваивающим государственные средства, тогда,
когда они находятся не в нашей среде, то к людям, которые стоят в наших
рядах, мы должны быть еще более строгими, мы должны быть беспощадными.

Теперь я перехожу к обвиняемому Позигуну. С самого начала и до самого
конца следствия Позигун утверждает, что он невиновен. Это утверждение
его такое настойчивое, такое твердое, оно обязывает к особой
осторожности и особой тщательности в деле проверки доказательств.
Обвинение при этих условиях должно представить неопровержимые
доказательства вины обвиняемого, противопоставить утверждениям факты и
конкретные

данные, способные выдержать самую суровую критику. Есть ли у нас эти
данные в отношении Позигуна? Я считаю, что есть.

Установлено, что Позигун — он сам не отрицает этого — бывал на
собраниях, где обсуждался вопрос о Юго-восточном обществе, и, конечно,
знал все, что там говорилось. Позигун знал о целях этого Юго-восточного
общества. Позигун знал и об отчислениях. Я должен оперировать следующими
фактами:.’о том, что отчисления были, говорят и кричат многие факты, я
их излагал суду тогда, когда говорил о Топильском, Теплове и других
обвиняемых. Если эти отчисления были и если то, что говорит об этом
Топильский, верно, а это подтверждается показаниями Лаврухина и Ширяева,
то странно, что об этих отчислениях ничего не знал Позигун. Этого быть
не могло, и этого, конечно, не было. Сам Топильский говорит об этом в
своем показании 5 октября- «Обо всех махинациях, знали я и Позигун».

Отсюда я делаю вывод, что поскольку отчисления были, а это доказано,
поскольку в этой части показаний об отчислениях Топильский говорит
правду, а это подтверждается объективными данными, поскольку он в этих
же показаниях говорит о том, что Позигун знал обо всем этом, и, судя по
тому, что он подписывает ширяевские отчисления и перечисления, он
действительно должен был знать об этих «фокусах», об этом
замаскированном виде отчислений,— из этого всего я делаю вывод, что
Позигун об этих отчислениях знал, так как был близок к Топильскому, и
это подтверждает и Минкин.

Следовательно, можно считать доказанным, что Позигун об этих отчислениях
знал Можно ли, следовательно, не сделать необходимых выводов, вспоминая,
например, о тех безобразиях, которые творились на ипподроме, о
появившихся у частных владельцев беговых лошадях, об этом расхищении
государственных лошадей, на что обратили внимание Евреинов, Нечаев и
Теодо-рович? Можно ли выбросить из памяти записку Теодоровича, в которой
говорится, что Позигун не сообщил ни разу о донесениях Евреинова, о том
безобразии, которое творилось с лошадьми? Наоборот, недели за три до
ареста, когда от него потребовали разъяснения по поводу лошадей, он
доложил, что слухи неосновательны, все это, мол, одни сплетни.

Что это такое? Чем это можно объяснить? Это объяснить можно только тем,
что та близость, которая была между Позигу-ном и Топильским, между
Позигуном и Рождественским, близость, которая его приводила на квартиру
то к одному, то к другому, близость, которая позволяла ему интимно
беседовать, несмотря на свою принадлежность к коммунистической партии, с
этими спекулянтами на тему об организации Юго-восточного общества, эта
самая близость толкала его на путь лжи, когда он сообщил Теодоровичу,
что все спокойно, в то время, когда нужно было бы кричать, так как
творившиеся у него под носом безобразия переходили всякие границы.
Евреинов говорит, что он неоднократно докладывал Позигуну о симбирских
лошадях, об этой без-I образной истории, когда этих лошадей привезли от
имени секции и разбазарили по частным рукам, расхитив, таким образом,
ценное государственное имущество и нарушив .советский закон. Евреинов
говорил, что у него создалось впечатление, что Позигун покрывает
Топильского и Рождественского. Этот факт говорит о многом, и так просто
отмахнуться от него Позигун не имеет никакого права. Из записки Нечаева
мы видим, что часво при входе его в кабинет к Позигуну, когда там были
Топильский и Рождественский, разговор смолкал, а ведь Нечаев был
ближайшим помощником Позигуна. Эти разговоры были во время ревизии
секции, и характерно, что, когда появлялся Нечаев, эти разговоры
смолкали. Этих фактов, как слов из песни, выбросить нельзя.

Или, например, показание Воробьева, политинспектора Гуко-на. Я считаю
себя вправе обратить внимание суда на эти показания. Воробьев говорит
так- «Позигун не только нечестно относился к имуществу республики, но
гораздо более того, Позигун наверное примешан к какой-нибудь
контрреволюционной организации, поставившей себе целью вредить хозяйству
республики». Воробьев упрекал Позигуна в том, что он тормозил работу;
когда политинспектор указывал ему, что идет беспощадный грабеж, Позигун
отвечал, что затерял поступивший к нему материал. Этих фактов выбросить
из памяти нельзя. Раз это так, раз говорят так и Евреинов, и Нечаев, и
Теодорович, и Воробьев, надо разобраться, в чем тут дело. На основании
имеющегося в деле объективного материала и на основании показаний ряда
свидетелей и обвиняемых я прихожу к выводу о виновности Позигуна.

Конечно, в этом позорном и печальном деле, где бессовестные мародеры
пытались наживаться и наживались на несчастье наших братьев, на
страданиях детей, на разорении народного хозяйства, первая роль
принадлежит не Позигуну. Эта роль принадлежит Топильскому. Но Позигун
был в числе мародеров и должен нести за это ответственность.

Я кончаю. Я не могу в заключение не напомнить вам, товарищи судьи, об
одном моменте судебного следствия. Это было тогда, когда перед вами
пронеслись картины гражданской войны, картины героической борьбы наших
славных красногвардейских, партизанских, пролетарских отрядов против
колчаковщины.

Перед вашим умственным взором прошла картина колчаков-ской тюрьмы, куда
белогвардейскими палачами были брошены наши братья, борцы за советскую
власть, за дело рабочего класса. В этой ужасной колчаковской тюрьме
томился в те дни и Позигун, честно боровшийся с нашими врагами, отдавая
свою жизнь за наше общее дело. Этого не вспомнить нельзя. Нельзя не

вспомнить этого сейчас, когда Позигун сидит перед вами с низко
опущенной головой, ожидая решения своей участи, сгорая от стыда и
позора. Я не сомневаюсь, что вы вспомните в совещательной комнате и эту
страницу жизни Позигуна и учтете это при определении ему меры наказания.

Пролетарская революция, беспощадная к врагам, великодушна к тем, кто
случайно встал на путь преступлений и кто способен сойти с этого пути,
кто способен вернуться к честной жизни, к благородным подвигам, к
творческому труду.

* *

1

Верховный суд приговорил: Мишеля А. по ст. 109 УК — к двум месяцам
тюремного заключения, но, принимая во внимание отсутствие корысти, на
основании ст. 28 1 УК, вынести общественное порицание. Позигуна М. по
ст. 108 УК — к двум месяцам лишения свободы, но, принимая во внимание
революционные заслуги, отсутствие корысти, от наказания освободить.
Торсуева М. и Михайлова А. на основании ст. 189 УК — к одному году
тюрьмы, и на основании амнистии к пятой годовщине Октябрьской революции
— от наказания освободить. Вогуленко П. на основании. ст.’ 116 УК — к
одному году тюремного заключения, и на основании амнистии — от наказания
освободить. Рунова Сергея на основании ч. 2 ст. 114 УК — к лишению
свободы сроком на три года со строгой изоляцией. / Лаврухина А. на
основании ст. 189 и ч. 2 ст. 113 УК лишить свободы сроком на один год
шесть месяцев, и на основании амнистии к пятой годов-.щине — от
наказания освободить. Рождественского В., Тимашке-вича А., Теилова Я.,
Ширяева П. и Зверева С. на основании ст. ПО, 2 ч. ст. 113. 2 ч. ст. 114,
ст. ст. 189, 177, 116 УК и на основании ст. 30 УК — к высшей мере
наказания — расстрелу. На основании амнистии к пятой годовщине расстрел
заменить десятью годами тюремного заключения со строгой изоляцией.
Топильского А. на основании ст. 10, 2 ч. ст. ИЗ2, 2 ч. ст. 114, ст. ст.
1773 и 189 УК — к высшей мере наказания — расстрелу без применения
амнистии.

Поразить в правах на три года Рождественского, Тимашке-вича. Теплое а,
Зверева, Ширяева, Рунова, Лаврухина, Михайлова Алексея и Торсуева.

Михайлова Г., Янковского Я.. Бендера Я. и Сушки на Верховный суд
оправдал.

Соответствует ст. 51 УК 1926 года.

Статья 112 УК 1926 года.

3 Статья 95 УК 1926 года.

^

ДЕЛО ЛЕНИНГРАДСКИХ СУДЕБНЫХ РАБОТНИКОВ

В 1923 году группа судебных работников г. Ленинграда по предварительному
между собою сговору, в нарушение своего служебного долга явно подрывая
авторитет судебной власти в видах личного обогащения вступила на путь
систематического взяточничества Эта группа, а именно следователи и
народные судьи Сенин – Менакер Кузьмин. Шаховнин, Михаилов Н. А..
Копичко. Васильев Л. В.. Михайлов А И.. Елисеев. Демидов. Флоринский и
Гладков вошли в связь с нэпманами и различными преступными элементами,
заинтересованными в прекращении своих дел, находившихся в производстве
этих судебных работников.

Сенин-Менакер С. М.. бывший следователь военного трибунала корпуса
Ленинградского военного округа, он же заместитель председателя
кооператива Ленинградского совета народных судей, использовал свои связи
в целях личной наживы, выступая постоянным посредником между нэпманами и
некоторыми судебными работниками, за взятки содействуя иез конному
прекращению судебно-следственных дел и освобождению арестованных по этим
делам.

а) в апреле—мае 1923 года, войдя в преступное соглашение с исполняющим
обязанности начальника следственного отдела Ленинградского губернского
суда Кузьминым и старшими следователями того же сула Шаховни-ным и
Михайловым Н. Д,. направил к прекращению дела Антимония и Фрид-лендера.
ранее привлеченных к уголовной ответственности, за что последние и дали
Сенину-Менакеру через посредника Александровского 39 000 руб.; б) тогда
же и там же за прекращение дела нэпмана Левензона П Б. привлеченного
губернским судом к ответственности за незаконную торговлю спиртом, и
немедленное освобождение Левензона из-под стражи получил от жены
последнего, Левензон Б. С. по ее показанию на суде. 5000 руб.. по
показанию же старшего следователя — Шаховнина.—10 000 руб.. в) тогда же
и там же при помощи старшего следователя Шаховнина направил дела
нэпманов Боришанского и Маркитанта в суд на прекращение, г) в апреле
месяце был посредником между народным следователем 7 отделения
Флоринским и купцом Набатовым. дело которого находилось в производстве у
Флоринского, в незаконном возвращении Набатову денег, задержанных у него
при аресте, за что и получил совместно с Флоринским в виде взятки
крупную сумму денег.

Кузьмин В. И., исполнявший должность начальника следственного отдела
Ленинградского губернского суда, вошел в преступную связь с
Сениным-Менакером и использовал свое право распределения дел между
следователями губернского суда в корыстных целях часть этих дел
направлял к тем следователям с которыми заранее входил в соглашение о
прекращении этих дел за взятки За прекращение дел получил через
посредника Сенина-Менакера 1000 руб. через посредника Шляхтера — 6000
руб. и через Шаховнина от Бродя некого — 2000 руб.

Ш а х о в н и н И. С. старший следователь Ленинградского губернского
суда, войдя в преступное соглашение с СенинЫм-Менакером, Кузьминым и
Михайловым Н.. принял к своему производству дело «лаборантов» с целью
?го прекращения, за прекращение дел получил от Сенина-Менакера 1000 руб.
от Кузьмина — 2000 руб. и от Бродянского — 600 руб.; за освобождение
из-под стражи нэпмана Ливензона П Б. получил от жены последнего через
Сенина-Менакера 2000 руб., в то же время принял угощение в ресторане
«Метрополь» от нэпмана Матвеева, обвинявшегося по ст. 114-а УК 1 корзину
продуктов, вино н 2000 руб., за что в целях ликвидации этого дела вырвал
из дела Матвеева заключительное постановление органов дознания.

Михайлов Н. А., старший следователь Ленинградского губернского суда,
зная о преступном замысле названных выше лиц, согласился передать из
своего производства дело «лаборантов», несмотря на прямое запрещение
прокурора Ленинградского губернского суда; уничтожил протокол допроса
нэпмана Антимония, изобличающий последнего в преступных действиях; за
ликвидацию дел нэпманов получил от Шаховнина 2000 руб. и_от
Сенина-Менакера — 1300 руб., из них 300 руб.— «на женщин».

Копичко Б. Ю.. имея в своем производстве дело сводницы-проститутки
Боннель. обвинявшейся и осужденной впоследствии по ст. 171 УК (в ред.
1922 г.) 2, пытался прекратить это дело и незаконно освободил Боннель
из-под стражи, согласился принять предложение Гольдина и Цыганкова о
ликвидации дела Боннель за взятку 4000 руб.

1 Соответствует ст. 118 УК 1926 года.

2 Соответствует ст. 155 УК 1926 года.

Васильев Л В.. следователь особой камеры по делам о выделке самогона,
был посредником между старшим следователем Копичко и Боннель по
ликвидации дела последней за что и получил от Цыганкова угощение в
ресторане «Слон» за счет Боннель; пытался через своего практиканта
Елисеева получить взятку в 30 000 руб. за прекращение дела Ольтова и
Доброва, находившегося в его производстве; за неоднократные угощения у
самогонщиков Баллод составил постановление о прекращении дела Баллода
П., также находившегося в его производстве, получил от Бородавкиной
взятку в 3000 руб. за освобождение из-под стражи ее мужа — самогонщика
Бородавкина; незаконно освободил из-под стражи самогонщицу Борисову,
дело которой находилось в его производстве, получив за это через
посредницу Лосеву взятку в размере 650 руб.; явно злоупотребляя
предоставленной ему властью, произвел незаконный обыск у Шницеровой,
возбудив против нее обвинение по ст. 171 УК без достаточных на то
оснований; желая избавиться .от своей жены Карельской, заключил ее в дом
умалишенных.

Михайлов А. И., народный следователь особой камеры по делам о выделке
самогона, получил взятку в 3000 руб. от Баллод Вероники за освобождение
ее мужа из-под стражи.

Елисеев П. Н., практикант при народном следователе, на просьбу Добровой
дать справку о состоянии дела Доброва и Ольтова, привлеченных к
ответственности за незаконную торговлю спиртом, вступил с нею в
переговоры о ликвидации этого дела за взятку. Выяснив условия
прекращения» дела, он получил согласие народного следователя Васильева
принять взятку в 30 000 руб. Взятка не была получена лишь потому, что об
этой сделке своевременно стало известно ГПУ; знал о том. что народный
следователь Михайлов А. получил взятку от самогонщицы Баллод за
освобождение ее мужа.

Демидов Н. С, практикант при народном следователе, участвовал в попойке
вместе с народными следователями Михайловым и Васильевым на квартире
Баллод; знал об освобождении Михайловым из-под стражи П. Бал-лода за
взятку в 3000 руб., способствуя выполнению этого преступления со ветами
и указаниями.

Цыбу^ьский В. С, работник прокуратуры, знал о преступной деятельности
Сенина-Менакера задолго до раскрытия настоящих преступлений судебных
работников и никому не сообщил об этом; по предварительному сговору с
Сениным-Менакером решил за взятку в 3000 руб. освободить нэпмана
Левензона; во- исполнение своего преступного замысла утром 29 мая
предложил Кузьмину и Шаховнину освободить Левензона якобы на основании
циркуляра НКЮ № 6; узнав, что против Сенина-Менакера, Кузьмина и других
возбуждено уголовное дело, он задним числом подал рапорт помощнику
прокурора с указанием, что Сенин-Менакер предлагал ему взятку за
освобождение Левензона.

Бродянский Н. С, член коллегии защитников при Ленинградском губернском
суде, под видом адвокатской деятельности посредничал между привлеченными
в качестве обвиняемых нэпманами — Боришанским, Маркитантом и Левензон Б.
С, с одной стороны, и старшим следователем губернского суда Шаховниным и
Кузьминым — с другой, по передаче последним взятки за ликвидацию дел
нэпманов; получив для указанной цели с Боришанского, Маркитанта и
Левензон Б. С. по 3500 руб., передал 6000 руб. Шаховнину, остальные
оставил себе.

Флоринский М. М., народный следователь 7 отделения г. Ленинграда,
незаконно вернул Набатову задержанные у последнего органами ГПУ деньги в
золоте и иностранной валюте; вместе с Сениным-Менакером, заранее
сговорившись, получили с Набатова взятку в размере 30 000 руб.

Иванов К. И., работавший на механическом заводе имени Юргенсона, был
посредником-инициатором в даче купцом Матвеевым взятки старшему
следователю Шаховнину.

Александровский М. Ф., владелец лаборатории «Парацелье», совместно с
Сениным-Менакером, был посредником в передаче взяток, полученных от
нэпманов «лаборантов» Антимония и Фридлендера за прекращение их дела.

Матвеев Г. М., владелец продуктового магазина, будучи привлечен
Ленинградским губернским судом к ответственности по ст. 114-а УК, в
целях ликвидации этого дела, дал взятку судебным работникам, через
посредников Иванова К. И. и Пахомова Я. Т., в размере 6100 руб.

Антимония Г. Ю., арендатор Чернышевской аптеки и владелец1 лаборатории
«Голлендер», в целях ликвидации своего дела в Ленинградском губернском
суде через посредников Александровского и Сенина-Менакера, дал первому
из них 15 000 руб. векселями, которые впоследствии были им учтены.

Фридлендер А. Г., владелец лаборатории, через посредство
Александровского дал за прекращение дела взятку старшему следователю
Ша-ховнину в размере 24 000 руб.

Маркитант И. М., владелец лаборатории «Флора»,; дал взятку через
посредника, члена коллегии защитников Бродянского, старшему следователю
Шаховнину в размере 3500 руб.

Боришанский Д. С, владелец лаборатории под фирмой «Миллер», через
посредника Бродянского с целью прекращения своего дела дал взятку
Шаховнину в размере 3500 руб.

Левензон Б. С. дала взятку следователю Шаховнину через посредника
Сенина-Менакера в размере 5000 руб. с целью прекратить дело своего мужа,
Левензона П. Б., привлеченного к ответственности за подлог и незаконную
торговлю спиртом.

Боннель-Андрэ Ю. В. дала взятку старшему следователю Копичко в форме
угощения его в ресторане «Слон» за прекращение дела о ней; с той же
целью обещала Копичко через посредников дать взятку в 4000 руб.

Гольдин Д. А. принимал активное участие в посредничестве между Боннель и
старшим следователем Копичко, в производстве которого находилось дело
Боннель, вел с Копичко переговоры о ликвидации этого дела.

Добржинский-Славский С. В. обратился к Михайлову А. И., в качестве
ходатая, с предложением освободить Баллода из-под стражи; с той же целью
неоднократно бывал с народным следователем Михайловым А. И. на квартире
Баллод, участвовал в попойках и систематически брал от нее деньги за
хлопоты по освобождению ее мужа, Петра Баллода, дело которого находилось
в производстве Михайлова; за освобождение Петра Баллода дал народному
следователю Михайлову взятку в размере 3000 руб. ‘

Шляхтер Ш. Д. был посредником между врид. начальника следственного
отдела Ленинградского губернского суда Кузьминым и старшим следователем
того же суда Шаховниным, с одной стороны, и нэпманом Гозиос-ским — с
другой; дал якобы от имени Гозиосского взятку названным судебным
работникам за прекращение дела Гозиосского, находившегося в их
производстве.

Гольдина Е. Р. знала о хлопотах Цыганкова об освобождении Боннель и
Гольдина за взятку; получила от Матеди 1000 руб! на предварительные 4.
Судебные речи, изд. 4.

расходы по ликвидации дел вышеназванных лиц; знала о согласии Копичко
ликвидировать дело Боннель за 4000 руб.

Гладков Н. Г., старший следователь трибунала стрелкового корпуса
Ленинградского военного округа, будучи в дружеских отношениях с
Сени-ным-Менакером, а через него и со следователями губернского суда
Кузьминым и Шаховниным, неоднократно бывал с ними в ресторанах, а когда
вся группа ставших на путь преступлений следователей узнала о начавшихся
арестах (был арестован Копичко), собрал их по просьбе Сенина-Менакера в
кафе и сам принял участие в обсуждении вопроса о том, как держаться на
допросах в случае ареста.

П а х о м о в М. В., народный судья 3 отделения, Т е в е л е в М. Г.,
народный судья 2 отделения, принимая к своему производству направляемые
к ним следователями губернского суда дела «лаборантов», не могли не
обратить внимания на то, что все эти дела квалифицировались по ст. 114-а
УК и по существу обвинения являлись неподсудными народному суду, тем не
менее приняли их к своему производству и прекратили в явно незаконном
порядке.

Б ал л од В. А. передала через Добржинского-Славского взятку в сумме 24
ООО руб. народному следователю Михайлову за освобождение из-под стражи и
прекращение дела своего мужа Петра Баллода, с той же целью угощала
ужином того же народного следователя Михайлова и его практиканта
Демидова.

Бал л од’П. П., будучи привлечен в качестве обвиняемого по ст. 140 УК!,
с целью прекращения указанного дела дал взятку народному следователю
Васильеву и его практиканту Елисееву в виде угощения на своей квартире.

Бородавкина А. Н. передала народному следователю Васильеву взятку в
сумме 3000 руб. за освобождение своего мужа Бородавкина.

Борисова М. И., находясь под следствием по ст. 140 УК, с целью своего
освобождения из-под стражи передала в разное время народному следователю
Васильеву через посредницу Лосеву 650 руб.

Лосева А. В. была посредницей между народным следователем Васильевым и
самогонщицей Борисовой.

Масинзон А В., член коллегии защитников Ленинградского губернского суда,
и Лондон 3. М. в целях ликвидации дела «лаборантов» в марте— апреле
.1923 года вели переговоры с Антимония. Маркитантом и Фрид-лендером,
предлагая им ликвидировать все дело за взятку.

П а х о м о в Я. Т. по предложению Иванова К. И. был посредником при
передаче взятки нэпманом Матвеевым следователям Шаховнину и Михайлову Н.
А. за ликвидацию дела Матвеева, находившегося в производстве губернского
суда; при передаче взятки сам получил 1400 руб. и 900 руб.

1 Соответствует сг. 101 УК 1926 года.

ГозиосскийМ. И., будучи вместе с другими «лаборантами» заинтересован в
незаконном прекращении их дела, вел переговоры с различными лицами по
этому делу, в том числе и со Шляхтером.

Леве н зон П. Б., владелец лаборатории под фирмой «Девис», дал взятку
Шаховнину.

Лондон и Матеди С. Л. обвинялись в посредничестве при даче взяток.

Цыганков М. Г. был посредником между Боннель и старшим следователем
Копичко по ликвидации дела Боннель, находившегося в производстве
Копичко.

Набатов А. Л. в целях получения из ГПУ арестованных у него денег в
размере 900 руб. золотом и 210 американских долларов дал взятку
народному следователю Флоринекому, в произволе!ве которого находилось
дело; через Сенина Менакера и следователя Флоринского, за взятку в 30
000 руб., добился прекращении дела и получил обратно деньги.

Проку ров Ф. О., добавочный народный судья особой камеры по делам о
самогоне по предварительному сговору с народным следователем той же
камеры Васильевым, в личных интересах последнего, произвел незаконный
арест жены Васильева, Карельской, и заключил ее в психиатрический
институт.

Все указанные выше липа были привлечены к уголовной ответственности по
ст. ст. 114, 114-а. 105. 111 112 и 179 УК РСФСР в ред. 1922 г.1 и
преданы суду.

1 Соответствуют ст. ст. 117. 118, 109, 114, 115, 95 УК 1926 года.

Дело это слушалось в г. Ленинграде выездной сессией Верховного суда
РСФСР 12—23 мая 1924 г.

\

Товарищи судьи, члены Верховного суда! Мы не впервые рассматриваем дело,
имеющее чрезвычайное, исключительное значение, и не только для одного
какого-нибудь района нашего государства, но для всей республики, для
всего Союза республик в целом; едва ли я ошибусь, сказав, что дела
такого исключительного значения, как это, наша республика еще в своих
летописях не записывала.

Это дело имеет исключительное значение, так как здесь мы судим судей —
тех, кто призваны быть первыми помощниками в деле государственного
строительства, ибо без суда нет государства, ибо без суда нет
государственного строительства, ибо только в том случае государство
может рассчитывать на свою жизненность, если крепки его устои, если
крепки его органы, если судьба этих органов находится в руках надежных
людей, если призванные защищать интересы государства — действительно
достойные его защитники, какими являются и должны быть раньше всего наши
судьи.

Вот почему это дело представляет такую исключительную важность. Мы,
стороны, обязаны в процессе быть наиболее осторожными, мы обязаны быть
наиболее объективными, мы не должны забывать того, что наша роль есть
роль помощников ваших, помощников судей, которые в этом деле держат в
своих руках судьбу 42 человеческих жизней. С этой точки зрения подходя к
своей задаче,.я должен сказать, что первое требование, которое я сам,
как государственный обвинитель, ставлю себе,— это полное спокойствие,
полная объективность, беспристрастность, но не бесстрастность. Я должен
заранее сказать, я должен заранее перед вами, тбварищи судьи,
повиниться,— бесстрастным в этом деле быть нельзя, невозможно.

Всякий суд должен найти истину. Результатом всякого процесса должна быть
установленная судом истина. Мы добросовестно эту истину искали здесь в
течение восьми дней.

В борьбе за истину мы и защита встретимся еще в схватках. Мы еще
поборемся, и истина восторжествует. Восторжествует, несмотря на то, что
в этом зале в течение всех этих^ восьми дней мы слышали столько лжи,
мы-видели столько гнусных преступлений, столько безобразных и
отвратительных картин человеческих пороков. Путь к истине в этом деле
особенно тяжел и труден. Путь к этой истине лежит через дебри
преступлений. Но

государство дало нам в руки средство преодолеть эти дебри. Это средство
— наш могучий меч пролетарского правосудия. При *го помощи мы проложим
себе путь через дебри, через дремучий лес совершенных подсудимыми
преступлений, мы выйдем на вольный воздух, на светлую* дорогу, ведущую к
истине… И как бы ни тяжела была наша задача и наша обязанность
государственного обвинителя, эту задачу мы разрешили, эту обязанность
выполним, ибо этого требует благо революции, благо народа — наш высший
закон.

Сорок два человека сидят здесь перед нами. Здесь три группы людей:
получатели взяток, взяткодатели и посредники. О каждой из этих групп
придется говорить в отдельности, о каждом входящем в отдельную группу
придется также говорить в отдельности. Но все они, в сущности говоря, с
точки зрения причиненного государству вреда, с точки зрения опасности
для государства, одинаковы, и мы вправе были бы потребовать для них и
одинакового наказания.

Вот первая группа преступников — получатели взяток: Сенин, Кузьмин,
Шаховнин, Михайлов, Копичко, Васильев, другой Михайлов, Пахомов,
Тевелев, Цыбульский, Елисеев, Демидов, Фло-ринский, Прокуров, Гладков —
15 судебных работников, и среди них есть коммунисты.

Вторая группа — посредники: Бродянский, Пахомов, Иваноз,
Александровский, Цыганков, Матеди, Шляхтер, Гольдин, Голь-дина,
Добржинский-Славский — 10 человек, и средии них есть тоже, коммунисты.
Получают «коммунисты», посредничают «коммунисты». Конечно, коммунисты в
кавычках. Дают же взятки нэпманы. Они и составляют третью категорию. Это
— Антимония, Фридлендер, Боришанский, Маркитант, Левензон, Гозиосский,
Матвеев, Набатов, Боннель-Андрэ и мелкота — Бородавкина, Лосева,
Борисова. Всего 12 человек. Двух лиц я выделяю особо — Масинзона и
Лондона, и о них также буду говорить особо.

Я позволю себе просить вашего, товарищи судьи, разрешения, излагая свои
соображения по данному делу, придерживаться той системы, по которой было
построено и само обвинительное заключение, и в таком случае раньше всего
перейти к эпизоду, который мы все время называли «эпизодом Матвеева».
Фабула этого эпизода весьма несложная, и, чтобы изобразить ее, красок
никаких не нужно. Но эта фабула так же проста, как и грязна, и
заключается она в том, что преступник, настигаемый правосудием, умел
находить себе из числа служителей правосудия помощника и защитника: он
покупал этого «служителя правосудия» и оставался безнаказанным.

Таков «эпизод Матвеева». Эпизод этот заключается в том, что 17 апреля
1923 года в губернский суд для производства расследования поступило дело
за № 25, как это значилось на обложке.

Сейчас же нашлись приятели, товарищи, посредники, ходатаи, и дело начало
затираться. В данном деле двумя крайними точками являются Матвеев,
купец, имеющий уже за собою судимость по аналогичному делу,
квалифицированному той же самой ст. 114-а УК, и старший следователь
Ленинградского губернского суда Шаховнин. Между этими двумя точками
размещается вся эта небольшая, но теплая компания- Пахомов, Иванов и
Михайлов. Через них и, в частности, через Михайлова Матвеев прокладывает
себе дорожку к Шаховнину. Завязываются непосредственные деловые
сношения, которые и кончаются к обоюдному удовольствию всех
заинтересованных лиц. Сделка сделана, «правосудие» куплено, правосудие
загажено, оскорблено!..

Посмотрим, в чем заключалась роль каждого из участников этой сделки.
Здесь, на суде, Матвеев признал себя виновным и, казалось бы, нам
незачем на нем и останавливаться. Он признал себя виновным на суде, и
это указывает на якобы проснувшееся в нем раскаяние, на пробуждение в
нем сожаления по поводу совершенного. Но это требует проверки, ибо,
может быть, это раскаяние только внешнее, ибо по существу, может быть,
этот преступник личего не сделал для того, чтобы вскрыть преступление,
когда в этом мы нуждались больше всего, и, может быть, свое сознание
принес к судебному столу только тогда, когда был уже пойман и притащен
сюда страшной петлей, уже затянувшейся у него на шее. К сожалению, с
Матвеевым дело обстоит именно так. Посмотрите все его показания на
предварительном следствии.

Сначала он пытался все отрицать: «Я у следователя Шахов-нина на квартире
никогда не был». «Я со следователем Шахов-ниным никогда и нигде не
встречался». «Общих знакомых с ним не имел». «Для меня никто не
справлялся, я никого не просил». Словом — я не я и лошадь не моя.
«Ничего решительно не знаю»… Полное запирательство. В это время
Матвеев усиленно заметает следы. Что делает Матвеев? — «Не знаю, не был,
не просил, не давал». Полное отрицание, полное запирательство. Так он
начинает и так долго, долго продолжает. Правда, через некоторое время он
не выдерживает своей роли и начинает проговариваться о том, что Иванов
обещал похлопотать, что Иванов требовал денег, но не как взятку, а как
будто в долг,— берет в долг, хотя, впрочем, потом и не отдает.’ Очень
характерный штрих — полупризнание, облеченное в форму отрицания. Иванов
берет в долг. Матвеев — купец, почему купцу не дать в долг? Могли же
быть у них и коммерческие отношения? Но проходит время, и под давлением
улик, которые падают на голову Матвеева, он начинает сдавать, он
начинает признаваться, он уже признается в том, что с Шаховниным у него
устанавливается «контакт» и что дело, как он выражается в одном из своих
показаний, шло не худо: Хлопоты действительно дают уже некоторые
результаты; но это все же’стоит денег. И вот мы здесь» на суде,
подсчитали, каких это стоило денег.

Можно считать установленными цифры, зафиксированные на судебном
следствии. Мы видели из признаний Матвеева, Иванова и Пахомова, что они,
Иванов и Пахомов, деньги получали и, в частности,— те суммы, которые
установлены в обвинительном заключении. Как это подтверждено
расследованием, произведенным здесь, на судебном следствии, Иванов
получил 2200 руб., Пахомов получил 1400 руб. и 1200 руб., но для них это
мелочи. Вот благодаря этим деньгам Матвеев получает возможность,
оплачивая услуги Пахомова и Иванова, сблизиться с Шаховниным и остаться
благодаря Шаховнину безнаказанным. Дальше мы встречаем Матвеева уже в
другой фазе этого процесса,— как известно, всякий такой процесс проходит
несколько фаз и стадий.

Одна из стадий заключалась в том, что эти господа сначала занимались
угощениями за счет своих доверителей, если позволите так выразиться,
садились с ними за стол и клали ноги на стол. Вот эта стадия была и в
деле Матвеева, когда следователь Шаховнин влез к Матвееву и положил ему
на стол свои судейские ноги. Я говорю о знаменитой попойке у Пахомова,
когда Пахомов приглашает Матвеева и Шаховнина, и здесь, так сказать,
венчается дело. Напомню происшедший на этой попойке характерный
разговор. Шаховнин вел разговор с Матвеевым относительно своих худых
подметок и отсутствия у него летнего пальто. Высчитали, что нужно 2500
руб., и тут же дается 2000 руб. Взятка дана, Шаховнин в руках у
Матвеева, а теперь они оба в руках у нас.

Тут один момент чрезвычайно важен. Была попытка в течение судебного
следствия так осветить этот разговор между Матвеевым, Шаховниным и
Пахомовым об этих подметках и пальто, что, дескать, это свидетельствует
о честности Шаховнина, ибо он говорил даже: «Знаю я ваше «поблагодарю».
Если бы я брал ваши «благодарности», то у меня не было бы таких худых
подметок и было бы пальто». Здесь передернута самая подкладка этого
дела. Ничего подобного не было, и дело обстояло как раз наоборот. Когда
Шаховнину пообещали «благодарность», он сказал: «Да, обещать-то вы
охочи, вы все обещаете, а когда до дела доходит, так, чтобы дать, то у
меня остаются только худые подметки. А потому (если позволите выразиться
языком Сенина, человека, как он сам себя называл, реального) — дайте мне
хотя что-нибудь реальное». И вот в виде реального подносятся Матвеевым
2000 руб. Матвеев дает взятку деньгами, вином, угощениями в «Москве» или
«Слоне», где они были и где Иванов и Пахомов оплачивают за счет Матвеева
эти расходы и счета представляют тому же Матвееву. Дело действительно
шло, как выразился сам Матвеев, не худо. Этого всего совершенно
достаточно для того, чтобы признать доказанной здесь взятку, для того,
чтобы роль и сущность совершенного Матвеевым преступления были оценены
вами, товарищи судьи, так, как этого требует ваша судейская совесть, как
этого требует наш советский закон.

Я также считаю установленным, что в этом эпизоде роль передатчика,
посредника играют Пахомов и Иванов. Но ведь это не простые посредники.
Ведь это бывшие члены Российской коммунистической партии. Один из них,
Иванов, являлся даже организатором партийного коллектива, т. е. являлся
лицом, уже поднявшимся над массой рядовых коммунистов. Он это сам
отлично сознавал. Вокруг него был известный начальнический ореол. Мы
знаем теперь, что благодаря этому ореолу Пахомова сравнивали не с кем
иным, как с господином исправником…

Вот эти два коммуниста на словах, эти строители будущего на словах, эти
люди, ниспровергающие старый мир и возводящие основы нового мира, тоже
на словах, а на деле — маленькие, грязненькие, развратные обыватели,
поскользнувшиеся на маленькой нэпмановской корочке, брошенной им под
ноги Матвеевым, и покатившиеся по наклонной плоскости, увлекая за собой
всех, кто с ними соприкасался. Пахомов играл в этих делах роль
губпродкома или упродкома, во всяком случае какого-то хозяйственного
организатора для Шаховнина. Шаховнин говорит: «Просил Пахомова принести
мне продукты».— «Почему Пахомова?» — «Да ведь Пахомов служил в ЛЕПО Я
хотел, чтобы он по своей цене принес». Но, оказывается, Пахомов идет к
Матвееву и берет у него в лавке продукты, приносит Шахов-нину, и, таким
образом, продовольственная потребность Шаховнина удовлетворяется. Это
рассказывал нам здесь сам Пахомов. И, конечно, для нас, знающих дело и
прослушавших все судебное следствие, не секрет, что и Пахомов, как и
Матвеев, отрицавший все то, что здесь было доказано, пытался отрицать
свое знакомство с Матвеевым. Нам, впрочем, известно, что если он мало
знает Матвеева, то много за него хлопочет перед Шахов-ниным.

Мы помним, как он здесь отпирался и как, только будучи припертым к
стене, признался в том, в чем он не мог не признаться. И тогда мы
узнали, что он был и в «Италии» и в «Метрополе»,— вот названия тех
кабаков, где Матвеев спаивал следователей, где следователи пропивали
свою судейскую совесть за счет Матвеева. В «Италии» мы встречаем
Пахомова, Иванова и Шаховнина, в «Метрополе» встречаем Пахомова,
Иванова,

Ленинградское единое потребительское общество.

Шаховнина и Михайлова,— Михайлова не в качестве благородного свидетеля,
а в качестве одного из тех, которые «сводили» этих господ.

Вы помните, товарищи судьи, как у них в этот памятный день нехватило
денег, как Пахомов решил пойти за деньгами к Матвееву. Он не постеснялся
глухой ночью постучать в дом к Матвееву. И.что же? Открылась дверь, и он
получил необходимую сумму, и они продолжали свое «дело». Характерная
подробность — просили тогда деньги не на нужду и даже не просто на
пьянство, а на женщин, к которым должны были поехать. Михайлов очень
упорно пытался отрицать это. Он даже раз на суде отказался отвечать на
вопрос, куда они собирались ехать и кто это «девочка Надя», которая
оказалась потом Поповой, кстати сказать, той самой проституткой Поповой,
с которою познакомил Михайлова не кто иной, как обвиняемый Сенин, этот
бывший следователь стрелкового корпуса, военный следователь. Михайлов
пробовал это все отрицать, но был уличен и изобличен фактами.

Пахомов не сознается в совершенном им преступлении: по его словам, он
получил только 500 руб. Это отягчает участь Пахомова.

Иванов остается некоторой загадкой. В самом деле, как же это так? Этот
Иванов поднялся в партийной работе до организатора партийного
коллектива. Но Иванов, несмотря на все свои попытки изобразить из себя
чуть ли не потомственною, пролетария, был изобличен как бывший торговец,
как бывший владелец посудного магазина. Этот Иванов тоже отпирается,
потом начинает сдавать, подтверждает «Италию», подтверждает «Метрополь»,
но опять запирается в отношении сумм, которые он получил от Матвеева. Уж
здесь Матвееву надо поверить. Купеческая душа знает хорошо счет тем
деньгам, на которые она покупает чужие души Матвеев точно подсчитал —
заплатил 2200 руб.; Иванов говорит — 750 руб. получил на угощение, 200
руб. получил на пиво, деньгами получил 1000 руб., но получил «в доЛг».

Иванов запирается, лжет, юлит. Это лишний раз характеризует этого
человека, который когда-то осмеливался называть себя коммунистом. Его
роль не маленькая в этом деле, товарищи судьи, хотя он представляется
очень маленьким человечком Это он познакомил Пахомова с Матвеевым. Это
он ездил в губернский суд с Михайловым, это он принимал живое участие во
всех этих безобразных преступлениях. Таким образом, я считаю, что в этом
эпизоде с Матвеевым Михайлов, Пахомов и Иванов, отчасти собственными
показаниями, отчасти показаниями друг на друга, а также другими данными,
собранными следственными органами, изобличаются полностью в
преступлениях, предусмотренных ст. 114 УК, с санкцией по ч. 2 этой
статьи. Взятка сама ш> себе — гнуснейшее орудие разврата, но она
становится чудовищной, когда дается следователю или вообще
работнику-юстиции. Ведь едва ли можно вообразить что-либо ужаснее судей,
прокуроров или следователей, торгующих правосудием.

Суд — один из величайших устоев государственного строительства.
Разложение судебно-прокурорских работников, разложение суда — величайшая
опасность для государства!.. Говоря об Иванове, я должен обратить
внимание еще на одно обстоятельство: Иванов прибегал к таким приемам,
которые никак нельзя назвать иначе, как вымогательством. Он пугал
Матвеева, говоря: «Гриша, крышка, парить будут», или что-то еще в этом
духе на своем воровском жаргоне. Это человек, который с точки зрения
социальной опасности представляет собою явление достаточно
примечательное, и я вправе просить суд на Иванова, Пахомова и Михайлова
обратить свое особое внимание. В этом же эпизоде появляется и Шаховнин;
это первая ласточка, хотя и не первая скрипка. Это щебечущая о взятке
судейская птица. Шаховнин — это своего- рода пионер взяточнической
эпопеи. Даже когда он спит, скажи ему: «Сеня, взятка»,— он ответит:
«Готов, всегда готов». Шаховнин берет вином, продуктами, деньгами, берет
подметками и пальто, берет «Метрополем», берет «Таней» и «Катей».
Человек широкого размаха. С ним операция производится по делу Матвеева
очень оригинально и с соблюдением установившихся в этой среде правил
взяточнического кодекса. Первое правило — по возможности избежать
вызова, к следователю на допрос. Согласно этому правилу, вызванный на
допрос Матвеев в действительности на допрос не является: его приятели,
Пахомов и Иванов, по соглашению с Шаховниным, устраивают ему отсрочку,
освобождая его от допроса. Второе правило — так как бесконечно нельзя не
являться на допрос, в особенности, когда грозит арест, то нужно
застраховать себя от ареста. Эта «страховка» осуществляется также весьма
искусно.

«Я признаюсь,— говорил Шаховнин на предварительном следствии,— что
Матвеев после угощения просил меня не арестовывать его до решения суда и
не привлекать его в качестве обвиняемого, за что Матвеев обещал меня
отблагодарить. Его слова о благодарности я не отверг. Но я даю слово и
клянусь своей честью, что взятки от Матвеева я не получал». Прочтя это
показание обвиняемого Шаховнина, я готов был ему поверить. Но я
перевернул страницу и — увы! — здесь увидел чистосердечное признание
того же Шаховнина в том, что он получил две тысячи рублей в качестве
взятки. Я вспомнил о его честном слове, о его совести, которой он
клялся, невольно поставил вопрос: как же так? Но ответа я не получил и,
вероятно, ответа и не получу. Шаховнин пропил совесть, пропил честь,
продал за «угощение» все, что было доброго в душе этого человека…

В этом эпизоде, товарищи судьи, собран достаточно сильный материал
против обвиняемых, но я не стану злоупотреблять вашим вниманием для
более детального ознакомления с ним. Сказанного, мне кажется,
достаточно.

Теперь я перехожу к Михайлову. Роль Михайлова в этом эпизоде, так
сказать, эпизодическая. Виновным себя во взяточничестве, конечно, он не
признал, *но очень бойко при первом допросе заявил, что признает себя
виновным в дискредитировании власти. Он разбирается в Уголовном кодексе
и знает, что такое ст. 109 и что такое ст. 114, знает, чем «звезда от
звезды разнствует», знает, что к ст. 109 не присоединяется та формула,
которая может привести к смертной санкции по ч. 2 ст. 114. Поэтому он
охотно признает себя виновным в дискредитировании власти, лишь бы уйти
от ответственности по ч. 2 ст. 114 УК! Но какова же его роль в этом
эпизоде? По его собственному показанию, это он познакомил Пахомова с
Шаховниным, это он был с Шаховниным в «Италии» и в «Метрополе», причем
сначала угощались за счет Пахомова в общем зале, а потом перешли в
кабинет. Собственным признанием он уличил себя — он за •Матвеева просил
Шаховнина, хотя и добавил, что делал это «без всякого корыстного
побуждения». Оценка того побуждения, которое руководило Михайловым,
будет, впрочем, принадлежать нам, а потом, окончательно — суду. Но то,
что х>н себя признал виновным в выпивках за счет Матвеева и в просьбах
за Матвеева перед Шаховниным,— это одно дает право говорить, что в этом
преступлении он повинен не меньше, чем Шаховнин. Михайлов пробовал
запираться, но на очной ставке был уличен Шаховниным. Вот весь этот
эпизод. Тут пять лиц: Матвеев, Пахомов, Михайлов, Щаховнин и Иванов. Все
виновны, вина их, конечно, не одинакова, хотя и одного рода. Я позволю
себе просить вашего разрешения вопросу о наказании для обвиняемых
отвести особое место по окончании всего изложения.

Второй эпизод — самый большой, потому что в нем участвует много лиц. Это
так называемое знаменитое «дело лаборантов». Оно в сущности одно, но оно
многолико, ибо дело лаборантов распадается на несколько дел. Жило-было
дело, называлось «дело лаборантов» за № 2504. Жило-было — и его не
стало. Есть «дело» — и нет «дела». Правда, его не съела свинья, как у
Гоголя, но его съели свиньи, по предварительному между собой соглашению
на общей для всех них платформе. Итак, это дело было, и его не стало.
Что же с ним стало? Есть здесь Кузьмин, такой молодчик, который даже
исполнял обязанности начальника следственного отдела, этот самый
молодчик, кстати сказать, имел за своими плечами две судимости за кражу
еще до революции, но сумел- оказаться руководителем ^сего следственного
аппарата. Этот Кузьмин имел в своей голове «хорошие» идеи. Вы помните,
как он не без гордости заявил здесь, что расшивка дела — это его «идея».
Этот «идейный» человек представляет для нас особый интерес. Когда
явилась возможность заработать на грязном деле, но была опасность, как
бы не просчитаться, а просчитаться было очень легко, тогда у Кузьмина
блеснула эта «блестящая» мысль — расшить дело. Было одно дело — будет
восемь, и пойдут они по восьми направлениям, и ищи тогда ветра в поле.
Одно пошло в один суд, другое пошло в другой суд. Впрочем, шли они
только в два определенных, заранее обусловленных суда, где сидели их
соучастники. Это была «блестящая» идея Кузьмина, и нужно отдать ему
справедливость — задумана она была почти гениально. Но выполнение ее
было такое, что этот Левензон, вернувшись домой из тюрьмы, сказал своей
жене: «Это или провокация, или работа пьяных мужиков». Задумано
правильно, а исполнено было — как будто не в Ленинграде, а в
каком-нибудь Суздале: такая топорная, суздальская стряпня… Но это
оказалось нам на пользу, так как эта «стряпня» и обусловила провал
преступления.

Дело лаборантов обстоит не так, что дана взятка, получена взятка — и
прекращено дело. Нет, это построено архитектурно, так что, я думаю,
здесь главная роль принадлежит не Кузьмину, а какому-либо инженеру вроде
Фридлендера. Хотя он и инженер путей сообщения, но, оказывается, он в
известной степени мастер и этой строго продуманной системы, этой
осторожно возведенной постройки, где были предусмотрены все последствия,
где нужно было пройги ряд ступеней упорно, шаг за шагом, не стесняясь
никакими препятствиями, не смущаясь никакими остановками, проходить,
проходить, пока не придешь к цели И риску было бы немного, если
бы^впрочем, работали не «пьяные мужики».* Это сговор, товарищи судьи,
редкий даже в нашей практике борьбы со взяточничеством. Целый заговор
взяточников против государства,— заговор, в котором спаяны отдельные
части в одно целое, где все связаны одним преступным замыслом. В этой —
настоящей планетной — системе есть несколько «солнц» и около каждого
«солнца» вращаются свои спутники.

Дело лаборантов — это не отдельные эпизоды, не отдельные дела. Это
организованный заговор преступников, знающих друг друга, чуть не
родственников, кумовьев, которые собираются, совещаются, имеют на откупу
у себя защитников-юристов, следователей, судей и обделывают свои
грязные, позорные дела, подрывая самые устои нашего государства, метя в
самое наше сердце. Товарищи судьи, к этому эпизоду мы должны отнес-‘
тись с особой строгостью. Мы должны им показать, что умеем поражать их
сердца раньше, чем они доберутся до нашего сердца. Этот заговор страшнее
многих других. Мы имеем показания Шаховнина по этому делу. В этом
показании Шаховнин говорит о том, как развивалась эта деятельность и по
каким направлениям она шла. Я должен напомнить это показание: «Перед
праздником пасхи,— показал Шаховнин,— когда дело лаборантов было в
производстве старшего следователя Михайлова, мне Кузьмин предложил войти
в их компанию по получению взяток, и я согласился». Вот первое
доказательство того, что я не был голословен. Почему это так случилось,
что побудило Шаховнина, Михайлова и Кузьмина вступить на этот путь
преступления? Шаховнин ссылался в свое оправдание на тяжелое
материальное положение.

Совершенно очевидно, что никакое самое тяжелое материальное положение не
может оправдать такое гнусное преступление, как взяточничество. Но
ссылка на тяжесть материального положения ложна. Мы знаем, что никакого
тяжелого материального положения у обвиняемых не было, так как они были
обеспечены не -хуже, а лучше многих других. Здесь нам была представлена
справка, из которой видно, что в то время, когда следователи ГПУ
получали не больше полутора тысяч рублей, подсудимые получали от трех до
восьми тысяч рублей. Почему же они пошли на это преступление? Из нужды?
Нет! Они пошли на него потому, что, как говорил Шаховнин, «наступал
праздник пасхи и нам хотелось встретить его по-хорошему»!.. Он говорил:
«Вот в последний день перед праздником мы сошлись в”ресторане «Москва»,
Михайлов и я, и получили от Сенина по одной тысяче рублей». Коммунисты
берут взятку, чтобы встретить светлое христово воскресение. Умилительная
картина!

Мы потом от Шаховнина узнали, как у Кузьмина мелькнула, мысдь о взятке,
как он склонил других и как они получили от Сенина деньги, как вокруг
этого Сенина все завертелись, как они — Михайлов, “Кузьмин, Сенин и
Шаховнин — начали посещать этот самый знаменитый ресторан «Москва». Роль
Шаховнина, однако, технически была очень скромна. Может быть, он не
такой «гениальный» человек, как Сенин и Кузьмин; может быть, это
объясняется другими его душевными качествами, но роль его была
технически очень проста и несложна. Ему было предоставлено немного —
оформлять «дела» при помощи разных постановлений по указаниям Кузьмина
или по просьбе Сенина и направлять дела именно в те народные суды, где
можно было рассчитывать на содействие и соучастие судей в этой
взяточнической эпопее. После того, как Михайлова вызвал губернский
прокурор, он почувствовал, очевидно, что над его головой собираются
грозовые тучи и что может грянуть гром. Тогда он сделал попытку выйти из
«игры»: он попробовал передать это дело

Шаховнину, вопреки прямому запрещению губернского прокурора. Это тоже
весьма характерно.

Я уже имел честь докладывать Верховному суду, что Шахов-нин действовал
по предварительному соглашению с рядом посредников и, конечно, за
денежное вознаграждение, в чем он здесь сознался, в чем он сознался и на
предварительном следствии. Если вы пожелаете проследить роль Шаховнина в
деле Фридлендер — Антимония, то она сводится к следующему. Во-первых,
Шаховнин по уговору с Кузьминым принял от Михайлова это дело с целью
отвлечь от Михайлова подозрение, возникшее у губернского прокурора.
Во-вторых, он дал этому Михайлову специальное поручение передопросить
Антимония для того, чтобы оправдать постановление о прекращении этого
дела, вынесенное уже в это время, ибо в первом протоколе Антимония
признавал себя виновным и дело, следовательно, при таком положении вещей
прекратить было бы нельзя; нужно было изъять этот протокол и заменить
его другим, в котором вина Антимония смягчалась бы. Это и сделал
Михайлов по просьбе Шаховнина. Наконец, он получил вознаграждение за это
от Сенина в размере одной тысячи рублей и получил еще вино.

Странно только то, что Сенин дает взятки вином. Ведь Се-нин здесь в
течение процесса неоднократно подскакивал и говорил, что он вина не
пьет, и мы знаем, что, действительно, он пьет не вино, а лимонад. Так
почему же он давал Шаховнину вино? Тут перед нами вскрывается новая
картина — мы видим те тайные пружины, при помощи которых действовал
Сенин, мы видим тот таинственный механизм, который держал в своих руках
Сенин. Это нам рассказал на суде и еще раньше, на предварительном
следствии, Михайлов. Он рассказал, что Сенин был человеком, который умел
затягивать товарища в преступление. Он затягивал, спаивал, обволакивал
или, как говорил тот же Кузьмин, обхаживал «приятеля» и, когда тот
оказывался в его руках, он получал от него то, что ему было необходимо.

Не надо забывать, однако, что всего Сенин сделать не мог. ибо он был
лишь следователем стрелкового корпуса, а эти дела были в губернском
суде, следовательно, нужно было привлечь к участию в этих «делах»
кого-либо из губернского суда.

Вот роль Шаховнина и Сенина — достаточно отчетливая и, я бы сказал,
ответственная в полном смысле этого слова. А роль Кузьмина? Кузьмин на
предварительном следствии решительно отпирался от всего того, что ему
предъявляется: он ничего не делал, ничего не знает. Но с 1 декабря под
тяжестью улик он сдает и рассказывает то, что нам уже раньше рассказал
Шаховнин. Здесь он говорит о себе, как о человеке с «идеей». У него
возникла «идея», и он поделился ею со своими товарищами, а потом делился
с этими товарищами и теми деньгами, которые он получал от нэпманов. Роль
Кузьмина в деле Антимония — Фридлендер сводится еще и к содействию,
которое он оказал Михайлову.

Дело обстояло таким образом: Антимония вызывается на допрос, и в то
время, когда Михайлов допрашивает Антимония, является Кузьмин и говорит
с важным видом: «У тебя дело Антимония? Там, наверху, прокуратура
интересуется». Антимония говорит: «Я струсил. Ого! Уже прокурор…
Пожалуй потребует к себе да еще посадит».

Свою роль разыгрывает Кузьмин довольно успешно и именно после того, как
у него на совете — на «военном совете» преступников — выясняется, что
Антимония не дает денег.

Теперь нам ясно, почему Антимония говорил на суде: «Я на этот счет
тугой, я два месяца думал — дать или не дать. Говорил — дам, а на самом
деле думал — не дам. А пускай пройдет Фридлендер, который заплатит, а я
петушком за ним бесплатно пройду». «Вы говорите — денежки, но дайте
что-нибудь реальное, докажите, что вы делаете, а то деньги брать — вас
много таких». И чтобы его припугнуть, чтобы сказать: «Ты торопись
думать»,— устраивается фиктивный допрос Антимония Михайловым, влетает
Кузьмин и с начальническим видом заявляет о том, что делом Антимония
интересуется сам губернский прокурор. Кузьмин г— мастер своего дела, он
разыгрывает свою роль, как по нотам. Недаром один из подсудимых сказал
здесь: «Первой скрипкой был Кузьмин». Тут, в этой оценке, только в одном
ошибка: первых скрипачей здесь много, но это «персимфанс» — оркестр,
играющий без дирижера. Все попадают в ту ноту, которая должна в данную
минуту звучать. Это действительно квалифицированный «оркестр», и все
участники — высокие мастера своего дела.

Иногда бывали у них и юридические разговоры. Например, Михайлов спорит с
Кузьминым, можно или нельзя прекращать это дело на полном, так сказать,
юридическом основании. Михайлов говорил — нельзя, другой говорит — дело
пустяшное, какая-то мелочная взятка — коробка хлороформа и прочее.
Спорили. Сговаривались, что если, мол, пустяк, то надо прекратить, и все
будет по-хорошему, или, как Матвеев говорил, дела пойдут не худо. И
действительно, дела шли не худо, но дельцы малость просчитались. Ничего
не поделаешь. Без риска никто не работает.

Я особенно прошу помнить, товарищи судьи, что идея расшивки дела
родилась в голове Кузьмина, хотя я вовсе не хочу сказать, что
ответственность Михайлова, Шаховнина или Сенина по данному делу должна
быть меньше. Но во всяком случае для правильной перспективы нужно иметь
в виду, что возникла эта «идея» в голове у Кузьмина, который своей же
головой и должен отвечать за эти преступления раньше, чем кто-либо
другой.

Роль Михайлова. Во-первых, он признал себя виновным в том, что он
выпивал вместе с Сениным (как будто его в этом кто-нибудь обвинял). Ну,
а затем он признал, что взял деньги у Сенина. Потом признал, что выпивал
с Шаховниным в ресторане «Слон», но утверждал, что о получении взяток по
делу лаборантов ему решительно ничего не известно. Впрочем, тогда же он
признал, что Сенин деньги брал на женщин, причем он «чувствовал, что
Сенин чего-то хочет от него добиться», обхаживает его, как Кузьмин и
Шаховнин.

Таким образом Михайлов является страдательным лицом или, если позволите
привести маленькую выдержку из одного письма Сенина, является «невинной
Тамарой, которую соблазнили коварные демоны». Это — по показаниям самого
Михайлова. Правда, через некоторое время эта «невинная Тамара»
оказывается уже довольно потрепанной потаскушкой, которая сама
признается, раздевшись перед всем честным народом, в том, что продавала
свою совесть, и даже не особенно дорого: получила 300 руб. от Сенина, до
1000, руб. за «ликвидацию» дела. Это тот самый Михайлов, про которого
возмущенно здесь заявил Сенин: «Когда мы разыгрывали заключительный
аккорд этой нашей симфонии, Михайлов трусливо бросился в кусты».
Действительно, Михайлов блудлив, как кошка, труслив, как заяц. Так его
характеризуют собственные его коллеги по скамье подсудимых.

Товарищи судьи, говоря о Михайлове, я должен еще обратить ваше внимание
на один эпизод, ибо ст. ст. 24 и 25 УК обязывают нас обращать сугубое
внимание на характеристику личности, на прошлое подсудимого, на его
облик и т. п. Я должен еще раз напомнить тот самый эпизод, который очень
ярко рассказала несчастная девушка Попова, являвшаяся усладительни-цей
этого Михайлова. «Я была в ресторане «Москва»,— рассказывала Попова,—
Михайлов пригласил меня поехать в Знаменскую гостиницу. Приехали, взяли
номер за 75 рублей, вино 8 рублей бутылка, но платить официанту деньги
он отказался. Требовал заведующего гостиницей, с которым скандалил,
показывал свой мандат следователя, называл фамилию какого-то начальника,
которому хотел звонить по телефону, но не позвонил».

Очень интересный штрих для характеристики личности этого самого
Михайлова. Впрочем, чтобы быть справедливым, я должен это показание
дополнить другим, потому что может создаться впечатление, как будто это
свойство одного Михайлова, между тем как это, так сказать, нравы ряда
бывших следователей Ленинградского губернского суда.

Вчера суд разрешил ссылаться на все материалы дела. Я хочу обратить
внимание на одно показание, имеющееся на листе 509 тома II, где
рассказывается о том, как проводили время эти так называемые
следователи, когда попадали в ресторан. Вот показание одного свидетеля:
«Я гулял в коридоре одного ресторана. Меня заинтересовало,— говорит
этот гражданин,— что , там происходило. Минут через десять какая-то из
девиц, полупьяная, выскочила из кабинета и направилась в уборную. Дверь
осталась открытой, щель небольшая, но голоса сделались слышны. Вот среди
гама голосов я слышу визгливый женский голос: «Лидка (или Нинка), ты
брось Сенина, не то дам по маске». Так как но коридору все время сновали
люди,— продолжает свидетель,— то подглядывать было неудобно, но я увидел
компанию, состоявшую из человек 8 — 9 работников губернского суда.
Безусловно утверждаю, что компания была судейская и слова разговора
самые судейские. Что касается, ресторана «Слон», то об этом я тоже
слышал неоднократно, что они там бывали с известной проституткой
Дублицкой. Компания их и вообще поведение обращали на себя внимание,
особенно же поведение Дублицкой». Bot как проводили время эти «сливки
общества», как вчера говорил “-Славский, указывая на то, что он привез
с собой какого-то владельца маслобойного завода. Жанр очень
определенный, нравы этих работников тоже достаточно яркие, так что можно
сказать, что Михайлов в этом отношении вовсе не представлял какого-то
исключения; наоборот, он был явлением ординарным и делал, очевидно, то
же, что и остальные, что, так сказать, ими делалось по положению их,
чину и званию.

Я обращаю ваше внимание на роль Михайлова в эпизоде Антимония —
Фридлендер потому, что на суде он не давал искренних объяснений, пытаясь
сваливать на других, и в этом отношении представляя собою гораздо худшее
явление, чем рядом с ним сидящие его товарищи, которые при всей своей
неправдивости были правдивее Михайлова. Например, Сенин. Он все же из
семи эпизодов признал себя виновным в трех, все-таки почти 50% правды
есть, а у Михайлова я не насчитал и 10% правды. Может быть, это сделает
защита? Пусть попробует…

В деле лаборантов, как я сказал, в сущности говоря, дирижера не было, но
это нужно понимать аллегорически, это нужно понимать в том смысле, что
их техника была настолько усовершенствована, что ими не нужно было
дирижировать. Но. здесь были такие маэстро, как Сенин, который, однако,
несмотря на всю виртуозность отдельных музыкантов, вдохновлял,
организовывал, управлял и объединял всех во всем этом коллективе. Сенина
Михайлов называл первой скрипкой. Я уже сказал, что в известном смысле
он прав. Он действительно — первая скрипка. Раньше всего позвольте
указать, что Сенин — это

5. Судебные речи, изд. 4.

закоренелый взяточник. Это не просто поскользнувшийся молодой человек,
это не просто свихнувшийся с истинного пути человек. Сенин в полном
смысле этого слова закоренелый взяточник. Корни его взяточничества
уходят далеко в прошлое.

В 1922 году мы встречаем его уже достаточно оформившимся взяточником,
свидетелями чего могут выступить те следователи губернского суда,
которые проходили на следствии и показания которых имеются в деле.
Например, Чарыхов, который указывает, как по одному делу Сенин приходил
к нему на квартиру и осмелился предлагать что-то вроде взятки, во всяком
случае настолько прозрачно, что Чарыхов на вопрос родителей, кто это,
сказал: «Это — мерзавец», о чем он сообщил затем и официально. Затем
дальше. На листе 85 тома I у нас имеются” показания т. Тиктина, где
говорится как раз о деле Набатова. Я здесь прошу, товарищи судьи, также’
обратить внимание на то, что Сенин приходил к Тиктину по делу Набатова и
ясно намекал, что если он посодействует возвращению отобранных у
Набатова денег, то он, Тиктин, может на этом заработать. Возмущенный
подобным предложением, Тиктин доложил по начальству, что и запечатлено в
рапорте. На листе 275 тома V имеются показания еще одного свидетеля —
Кирзнера, сообщившего, что он встретил после ареста Сенина т. Тиктина и
последний сообщил, что по делу лаборантов, уже находящемуся в
производстве Тиктина, Сенин предлагал ему «благодарность».

Таким образом, мы видим, что этот человек запускал свои щ’упальцы в
разных направлениях: у Чарыхова дело — пощупаем Чарыхова, у Тиктина дело
— пощупаем Тиктина, авось клюнет, авось встретим сочувствие. И он
систематически, упорно, методично работал в этом направлении, пока не
натолкнулся на Кузьмина, Шаховнина, Михайлова и, в конце концов, на…
острие нашего судейского меча. Очень характерно для Сенина, что хотя
идеи в его голове не родятся, как в голове Кузьмина, но он умело
реализует эти «идеи» и энергично осуществляет другими разработанный
план.

Если мы обратимся к преступлениям народных судей — Те-велева и Пахомова,
то увидим, что нити от этих преступлений, от этих судей идут к Сенину.
Почему нужно посылать именно к Тевелеву или Пахомову, во 2 или 3
отделение? Почему? Потому что, как это показывает целый ряд лиц, Сенин
уже договорился с ними. Когда ошибочно дело попадает не туда, куда
нужно, не к предупрежденному ^ Пахомову или Тевелеву, и есть опасение,
что может получиться недоразумение, кто улаживает это дело? Сенин. Он
говорит: «Ничего, я улажу». И улаживает. Разве это не первая скрипка?
Разве это не организатор и собиратель этого грязного «коллектива»? Разве
эта характеристика не верна? Конечно, она верна, и в этом смысле роль
Сенина приобретает

г

большое и своеобразное значение. В течение всего предварительного
следствия, которое длилось долго, Сенин упорно борется против истины. Я
не хочу ему ставить это в укор: он борется за свою жизнь. А его жизнь и
истина разошлись и идут По разным дорогам,— им по одной дороге не итти.
Сенин борется упорно. Вы помните здесь на суде его первое выступление,
этот пафос почти опереточного премьеру, на высоких нотах пытавшегося
протестовать против всего следственного материала, пытавшегося
доказывать, что это все клевета на него. Вы помните, как он потом сдал
под тяжестью улик, которые падали на него ужасными, страшными ударами, и
как потом он кончил — сипло и хрипло, подавленный, морально
уничтоженный. Вот посмотрите,— он сидит перед вами, низко опустив голову
и закрыв лицо руками. Он теперь уже сдался, сил больше для борьбы у него
не хватает. Он побежден. А как он боролся, как пытался нас обмануть,
выскочить из петли!

В эпизоде с Антимония — Фридлендер4 Сенин, как вы помните, действует
через Александровского. Он достаточно, следовательно, осторожен для
того, чтобы не действовать непосредственно. И деньги он получает через
этого Александровского. Это сочетание разных качеств — упорства,
настойчивости, осторожности, дерзости — делает из него действительно
опасного для государства человека, опасного преступника, и жизнь этого
человека, если вы придете к убеждению в его виновности, как это
доказывается обвинительным материалом,— жизнь этого человека, во имя
блага государства, должна быть прекращена.

О том, что он сделал по делу Антимония, рассказывал здесь
Александровский, тот самый Александровский, которого, кстати сказать,
Сенин считает очень порядочным человеком, прямо так и говоря в одном
показании: «Александровский на меня произвел впечатление очень
порядочного человека. Я был очарован его любезностью по отношению ко
мне». Этот очаровательный человек Александровский, этот порядочный
человек,— а кстати, Маркитант и Фридлендер тоже считали его очень
порядочным человеком,— этот человек является передаточным ремнем,
который приводил в движение всю машину засевших в Ленинградском суде
взяточников. Этот «очень порядочный человек» говорит, что Сенин
постоянно звонил к нему на квартиру, требуя денег; Сенин неоднократно
говорил по телефону, что если требование не будет исполнено, то будет
плохо,— он примет «соответствующие меры». И Александровский уступает. И
катится вниз, по наклонной плоскости, стремительно катится вслед за
Сениным!..

Роль Сенина в этом эпизоде вполне определенна: он вымогает, он угощается
за счет клиентов Александровского. Он договаривается о ликвидации дела
Антимония, он знакомит

Михайлова с Александровским и получает пять тысяч рублей от
Александровского. Он расплачивается с Кузьминым и Михайловым. Он
организует ликвидацию этих дел в суде, заботится о том, чтобы народный
судья, который был склонен им к соучастию в этом преступлении, закончил
дело так, как это было-интересно преступникам., С бывшим судьей
Тевелевым он уговаривается о технике этого дела. Антимония два месяца
раздумывал, прежде чем пойти на совершенное им преступление, и мы вправе
сказать: если ты честный человек, то ты мог, особенно после такого
долгого срока раздумья, этого преступления не совершать, а если ты его
совершил, то ты бесчестный человек. Эти два месяца — первый сильный удар
против Антимония. Он дает 15 тысяч, дает Шаховнину через
Александровского, через Се-нина. Он держит по вопросу о даче взятки
семейный совет,— он об этом сам здесь рассказал,— обсуждает вопрос о
том, как реагировать на требование взятки. Он обдумывает, как быть, и
решает действовать. Нужно обратиться… К кому обратиться?

Ведь он живет в рабоче-крестьянском государстве, в государстве, где есть
закон, где есть защита этого закона. Было бы естественно, если бы на
этом совете он решил обратиться за защитой к закону. Что ж он сделал4 на
самом деле? Он обращается к какому^ Александровскому, который ему
известен как привлекавшийся по ст. 114, как сидевший за это дело в
тюрьме,— как к человеку, который может помочь выкрутиться из этого дела,
к приятелю Сенина, Александровскому. Разве этого недостаточно, чтобы
сказать, что Антимония совершил преступление и должен отвечать за него?
Антимония долго думал, он советовался, он семь раз отмерил, пока
отрезал, но он резал по живому телу советской юстиции и Советского
государства. Этого ему простить мы не имеем никакого права.

Больше того, он и Фридлендера рекомендовал Александровскому. Фридлендер
попал в эту историю в значительной степени благодаря Антимония; об этом
говорит он сам, говорят свидетели, говорят документы. На новом
«семейном» совете Фридлендер и Антимония вырабатывают определенные
условия с Александровским, договариваясь, где, когда и при каких
условиях они будут платить. Александровский говорит: «У меня на квартире
были Фридлендер и Антимония, и мы выработали следующие условия, что ни
я, ни Фридлендер вперед не уплачиваем до полной ликвидации нашего дела,
а потом будет рассрочка платежа». Превращают государство в какую-то
зинге-ровскую швейную компанию, покупают совесть государственных
работников не случайно, но систематически, обдуманно, по соглашению,
даже в рассрочку! Много думали, совещались, договаривались, отвешивали,
отмеривали, а потом резали. Фридлендер — инженер путей сообщения,
Человек, который здесь держится так, как будто хочет сказать, что эта
грязь к нему не пристала. Он в белом, но он такой же черный, как и все.
В наше время, когда техники ценятся на вес золота, чем занимается этот
инженер? Он занимается с Александровским и Антимония разработкой плана,
как покупать оптом и в розницу советского чиновника. Так вас учили в
вашем аристократическом высшем учебном заведении? Так привыкли поступать
вы, «сливки общества», белоподкладочники? У вас один закон — «куплю». Вы
и на людей смотрите с точки зрения этого закона. Вы говорите: «Все
куплю,— сказало злато». Мы ответим: «Не позволим. Разгромим!!!»
Фридлендер здесь сознался, что он дал взятку, он рассчитывает на
снисхождение. А мог ли он не сознаться? Смел ли он не сознаться? Пример
— Сенин: не сознавался, закатил истерику, а чем кончил? Сознание
Фридлендера не искренне. Он торгует своим сознанием здесь так же, как
торговал судейской совестью в темных кабинетах Сениных и Пахомовых. Два
слова об Александровском. Это развратитель. Антимония рассказывает, что
когда он пришел к Александровскому и рассказал о своем деле, то тот
расхохотался. Чему он смеется? Так, пустое дело. Может быть, он смеется
потому, что Антимония был не виноват? Нет, он виноват. Но разве
Александровскому трудно при помощи Шаховниных прекратить любое дело?
Нисколько. И он хохочет. Он надрывается от смеха, издеваясь над нашим
правосудием… Он хохочет, но, может быть, перестанет хохотать благодаря
вашему приговору, товарищи судьи? Он рецидивист. В 20-м году он был
приговорен к тюремному заключению за взятку, и здесь он вновь предстает
перед вами как один из соучастников дачи взятки. В самом деле, после
того, как Сенин был сбит со всех позиций, он все-таки нашел в себе
мужество сказать несколько слов правды, хотя и не имеющих особенного
значения для его судьбы. Сенин клянется, что получил от Александровского
только четыре тысячи. Почему ему не поверить? Разве это может что-либо
изменить в ожидающей его судьбе? Нет. Но возникает вопрос: а остальные
15 тысяч где? У Александровского в кармане.

Корыстный, грязный, развратный человек, соучастник этого преступления,
изобличенный собственными показаниями и показаниями других,
Александровский должен понести наказание в полном объеме.

Во втором эпизоде, по делу Маркитанта, Боришанского и Левензона проходит
тот же квартет — Сенин, Шаховнин, Кузьмин и Михайлов. Здесь, как и в
каждом подобном эпизоде, три группы: дающие взятки, получающие взятки и
посредники, причем в роли посредника выступает человек, от которого мы
могли бы ждать больше порядочности,— бывший член коллегии защитников
Бродянский.

Бродянский упорно отрицает свою вину, но он полностью . уличен. Нужно
обратить внимание прежде всего на то, что Бродянский уличается
показаниями Шаховнина. Если он хочет защищаться как юрист,— а как
адвокат он этой науке обучен,— то пусть он обратит внимание на показания
Шаховнина, Маркитанта, на показания Кузьмина и Боришанского и на свои
собственные показания и, наконец, на свою книгу члена коллегии
защитников. Все эти данные одинаково сильно, а некоторые исключительно
сильно изобличают его в том, в чем он сам упорно не сознается. Обратимся
раньше всего к Шаховнйну. На очной ставке 25 ноября 1923 года Шаховнин
твердо говорит, что он весной 1923 года получил от Бродянского шесть
тысяч рублей за прекращение дела Маркитанта, Боришанского и Левензона.
Никаких не может быть разговоров, что здесь — неясность, что-то
недоговорено, что он, может быть, хотя и получил, но в долг для
каких-нибудь специальных целей, в качестве залога. Нет, тут говорится
совершенно ясно — «за прекращение дела». Кто дал? Бродянский.

Кто такой Бродянский? Член коллегии защитников. Вот как подобные люди
позорят ту коллегию, которая призвана помогать нашему пролетарскому
суду. Я не сомневаюсь, что ваш приговор вызовет всеобщее удовлетворение
среди наших советских защитников. Бродянский отрицает факты. Бродянский
признается, что давал деньги Шаховнйну, но добавляет: «Четыре тысячи
дал, но в долг». Тогда встает Шаховнин и говорит, что о долге не было и
речи. Шаховнин признает получение от Бродянского взятки за прекращение
дела в размере шести тысяч рублей. А Бродянский признает дачу ему не
шести, а четырех тысяч, и не в виде взятки, а в долг. Но можно давать
взятки и одалживая те или иные суммы денег. При обстоятельствах,
установленных по этому делу, .дать в долг — это все равно, что дать
взятку, это та же взятка.

Наша ст. 114, при всем несовершенстве нашего кодекса, формулирована так,
что дает право утверждать, что взяткой является всякое, в каком бы то ни
было виде, предоставление выгод за выполнение или невыполнение тех или
иных действий в интересах дающего. Если даже стать на точку зрения
Бродянского, что он дал эти деньги в долг, но в связи с судебным делом,—
а этого он и сам не отрицает,— то и тогда нужно признать, что это
взятка. Но тут не может быть и речи о долге, потому что Шаховнин
совершенно ясно говорит, что он получил деньги за прекращение дела и что
о долге разговора не было. Может быть, Шаховнин оговаривает Бродянского?
И здесь нет никаких сомнений. Имеются еще другие доказательства,
например, показания Маркитанта. Мы знаем, что Маркитант на
предварительном следствии показал, что он условился с Бродянским
уплатить ему за защиту З’/г тысячи, причем последнюю сумму дал по
окончании дела. Бродянский просил эти деньги раньше, но Маркитант
ответил, что когда он кончит дело, тогда он ему уплатит.

В чем же должна была заключаться помощь Бродянского? Маркитант
показывает, что хлопоты Бродянского должны были заключаться в защите его
интересов на суде. И даже больше того, когда Бродянский пытался получить
последние деньги раньше, ему возразили: «Когда дело будет кончено, тогда
и получите». Тогда возникает вопрос: если давалось обязательство платить
за защиту на суде, а суда не было, то за что же ему заплатили? Этот
вопрос был поставлен Бродянскому, и он разъяснил, что благодаря его
деятельности произошла скорая ликвидация дела. О том, в чем заключалась
деятельность Бро^ дянского, нужно спросить Шаховнина. Тогда мы узнаем,
что она заключалась в том, что он обратился к Шаховнину «за содействием»
и что дело было прекращено вследствие этого «содействия». Итак, вопрос
разрешается совершенно ясно. Почему Маркитант заплатил? Потому, что
Бродянский выполнил свое обязательство, дело было прекращено. А если бы
он не заплатил, что бы тогда было? На этот вопрос также можно получить
ответ, если слегка приподнять завесу, скрывающую от нас то, что делалось
в кабинете Шаховнина. Мы увидим тогда из показаний Маркитанта, что
Бродянский присутствует на допросе, который производит Шаховнин по этому
делу. Если принять это во внимание, то мы сумеем сделать выводы, что
между Шаховниным и Бродянским была близость, недопустимая для судебных
работников,— близость, нарушающая и процессуальные законы и обычные
правила государственной дисциплины. Ведь благодаря этой близости
Бродянскому становилось «своевременно» известным то, что по закону не
подлежало разглашению, что по закону являлось тайной!

Какой разврат вносится в работу судебных работников теми отношениями, в
каких находились Бродянский и Шаховнин! Мы знаем, однако, что отношения
между Бродянским и Шаховниным были гораздо более близкими и более
преступными. Мы знаем, что Бродянский предупреждал Шаховнина о том, что
«это» его «до добра не доведет» и что он «засыплется». Чрезвычайно’
характерное выражение для члена коллегии защитников и следователя.
Впрочем, это не член коллегии защитников и не следователь, а просто
шайка жуликов, пользующихся в сношениях между собой тюремным жаргоном.
Боришанский уличает Бродянского в получении от него 3500 руб. Кстати,
Бродянский сговорился получить с троих по 3500 руб., но тут взятки так
перепутались, что сам Сенин не распутает. Бродянский получил 10 500
руб., а уплатил семьсот руб. и таким образом «заработал». Конечно, это
делается не ради прекрасных глаз Шаховнина или Михайлова. Он посредник,
и он «работает» опять-таки с корыстными целями, с целью незаконного
обогащения, приобретения незаконных материальных выгод.

Если взять Боришанского, то окажется, что Боришанский тоже платил. Здесь
он разыгрывает из себя совершенно невинного младенца, хотя он и
рассуждает, как прожженный плут. В самом деле, у этого человека такая
психология: «Я «купил» человека. Он, этот человек, должен за мои деньги
мне сделать то, что обязался: мне нужен результат, и больше ничего. Если
я хорошо заплачу, то результат будет такой, какой мне нужен. Все можно
купить. И так как результат получается через куплю, и так как я купил,
то результат должен быть и будет»,— вот его психология. Так он и
рассуждает. Когда мы его спрашиваем: «Вы интересовались своим делом?» —
он говорит: «Нет, я не интересовался». Вы помните, он здесь вертелся,
как на шарнирах, и отвечал неуклонно одно и то же. Мы знаем, что дело
было прекращено. Его спросили: «Вы получили выписку?» — «За меня
получили выписку».— «Вы получили выписку?» — «Не знаю, не
интересовался».— Вот его ответы. Что это означает? Он пригласил адвоката
(допустим, что его версия о легальном приглашении этого адвоката верна),
он заплатил деньги, и интересоваться делом должен адвокат, который
получает за это деньги, а ему интересоваться делом нечего.

Но Боришанский должен интересоваться делом хотя бы потому, что он знает,
что адвокат на скамью подсудимых за него не сядет. Адвокат не пойдет в
суд для допроса, адвокат может быть только около него, когда он будет на
допросе. Значит, надо поинтересоваться, если дело легальное, а когда
дело нелегальное, то адвокат сделает так, что ег* и не вызовут, и не
арестуют, и не привлекут к ответственн™ти, и дело прекратят. Зачем же
тогда интересоваться^ Деньги заплачены на определенных условиях. Ну, в
конце концов, пришлют выписку. У человека, который действует легально,
должно быть постоянно ощущение возможности ответственности, возможности
расплаты, возможности тюрьмы. У человека, который действует нелегально,
должно быть отсутствие этого ощущения, должна быть уверенность, что он
не будет отвечать перед судом. При нормальном, легальном, положении дела
естественно и необходимо должны быть все эти вопросы: в каком положении
мое дело? в чем меня обвиняют? будет ли суд? когда суд? Но у человека, у
которого этих сомнений нет и, наоборот, есть даже уверенность, что его
никогда не позовут в суд по этому делу, таких вопросов быть не может. Он
знает, что он «дело» купил; такая твердая уверенность получается только
за взятку.

Почему Боришанский даже с чисто внешней стороны так безразлично
относится к судьбе своего дела? Откуда у него такая уверенность в
безнаказанности? Она оттуда же пришла — из кармана, из бумажника, вместе
с 3500 руб., которые он заплатил Бродянскому, чтобы тот потушил это
дело. А что Бро-дянский может\ потушить это дело, Боришанский прекрасно
знал. Он знал о продажности Шаховнина. И поэтому как будто непонятное
поведение Боришанского вполне объяснимо при условии, что он идет
гнусными, грязными дорогами. Тут налицо уверенность преступника, ибо он
знает — я купил, купил при „ всех обстоятельствах, и если человек продал
свое решение, то это решение против меня не будет направлено. Поэтому
все объяснения Боришанского, что он дал Бродянскому деньги, но лишь как
своему защитнику и, следовательно, совершенно легально,— сущие пустяки.
Эти объяснения, как и отсутствие интереса к своему делу,— это самая
большая улика против Боришанского. Он деньги давал не за ведение дела, а
за прекращение дела, и прав Шаховнин, когда говорит, что от Боришанского
он получил через Бродянского деньги именно за прекращение дела.

Маркитант изобличается таким же образом, хотя его психология несколько
иная. Надо обратить внимание на то, что у Маркитанта был защитник
Шимкович, тоже член коллегии защитников. Шимкович дал ему однажды
юридический совет по волновавшему его делу. Как сказал Маркитант,
Шимкович оказал ему содействие, успокоил его, помог ему. Случилось
другое несчастье. К кому пойти? Конечно, к Шимковичу. Представьте, что я
заболел, у меня воспаление легких, бросился к доктору Иванову, который
рядышком живет, и он меня вылечил. Я второй раз заболел тифом. К кому
пойти? Конечно, к доктору Иванову. Это вполне естественно и нормально.
Но подсудимый Маркитант действует совершенно иначе. Этот Маркитант идет
не к тому адвокату, который ему уже раз помог, действуя легально и
честно, как и полагается советскому защитнику, а идет к новому человеку,
зовет какого-то Бродянского. А почему не Шимковича, который помог?
Почему Бродянского? Потому, что Шимкович есть Шимкович, а Бродянский
есть Бродянский — второе я, alter ego Шаховнина, потому, что Бродянский
есть человек, который может купить приговор, решение, потому, что в
данном деле прямым путем итти опасно.

Разве это не странно? При одном живом консультанте обращаться к тому,
который как раз сейчас изобличается в посредничестве в этой взятке!
Совершенно ясно, что самый тот факт, что Маркитант обратился не к
своему, в первый раз помогшему ему, адвокату, а к какому-то другому, то,
что он обратился к Бродянскому — приятелю Шаховнина, показывает, что он
хорошо знал, что с этим «делом» нужно обращаться именно к Бродянскому.
Вы помните характерный разговор Маркитанта с Бродянским? Бродянский
сказал: «С вас, буржуев, надо драть»… Маркитант отвечает: «Дери,
голубчик». Милый разговорчик адвоката со своим клиентом! Как возможен
такой разговор? Он возможен лишь потому, что Бродянский приглашается для
того, чтобы помочь потушить дело. Бродянский знает свою силу, и потому
идет на откровенности. «Я буду драть», — говорит он, и дерет, и
Маркитант платит сразу, потому что в тюрьму никому не хочется, а раз
заплатят, чтобы Шаховнин дело прекратил, то оно и будет прекращено. И
вот этот небольшой штришок, как будто бы случайный, маленький
разговорчик, ясно говорит о том, что это был разговор нечестный, что это
был разговор двух преступников, из которых один был сильнее и потому
брал за горло и говорил: «Кошелек или свобода».

Маркитант согласен на все: лучше дери три шкуры, чем тюрьма… Он идет
на подкуп. Соглашение заключено. Преступление совершено. Маркитант
пробует уверить нас, что он заплатил 3500 руб. за «совет», что
Бродянский реально ничего не сделал по этому делу. Маркитант здесь
разыгрывает рыцаря: он ничего не получил, хотя и заплатил, потому что
обещал заплатить. Этому поверить нельзя. Рыцари давным-давно ушли в
историю. Теперь есть тоже, правда, рыцари, но это рыцари большой дороги.
Это рыцари наживы, кармана, спекуляции, нэпа, рыцари, конечно, своего
кармана больше, чем своего слова. От слова они откажутся десять раз,
перевернут его, переделают, заложат, выкупят и еще раз заложат, если это
им даст лишнюю копейку.

Объяснение нэпмана Маркитанта неправдоподобно, ибо честь, товарищи
судьи, не сделана из кусочков, как мозаика: светлое пятнышко, темное
пятнышко. Честь человеческая есть нечто целостное, монолитное, и если у
тебя есть честь, то честь до конца. Но что же сделал Бродянский? Он взял
на себя обязательство и его не выполнял? Нет, он его выполнил: дело
прекратили, за это заплатили, и он получил свою мзду. И заплатили ему не
за слово, а за прекращение дела. Вот тут Бродянский говорит о том, что
он послал за официальной справкой своего клиента. Сам не пошел, потому
что должен был уехать в Крым и, уезжая, сказал: «Вы получите официальную
справку о прекращении». Что это значит, если не то, что Бродянский уже
знал от Шаховнина, что дело пошло на прекращение?

Спросите этого следователя, почему он говорил Бродянскому о прекращении
дела. А потому, что он получил от него деньги. И тут надо так сказать:
или верьте этому следователю, который на себя надевает петлю и
затягивает ее сам собственными руками, или верьте Бродянскому, который
предпочитает затянуть эту петлю на шее у следователя, а сам хочет
выскочить из петли. Я думаю, что надо поверить Шаховнину, поверить тому
логическому и психологическому анализу, который объясняет весь этот
эпизод так, как это вытекает из обвинительного акта.

Вот Сенин взял с Левензон, Блюмы Израилевны. Сенин признался. А вот
Левензон Петр не признался. И возникает вопрос: виновен он или
невиновен? Вспомним, как он защищался, доказывая свою невинность таким
образом: «Взятка была дана тогда, когда я сидел в тюрьме». Вот что он
говорил. Верно. Как же он мог дать взятку, когда сидел в тюрьме? Но,
во-первых, установлено, что в 20-х числах мая, по его собственному
показанию, по документам дела, он, будучи препровождаем в народный суд,
вместе с конвоиром зашел к себе на квартиру.

Правда, когда он был в этом уличен на суде, он сказал, что он на
квартире никого не застал или, вернее, что он на квартире жену не
застал, а застал только маленькую девочку и, следовательно, говорить о
деле никак не мог. Но Левензон затем признался, что, уходя, он встретил
свою жену, с которой успел перекинуться несколькими словами. Но для
того, чтобы сговориться, что надо заплатить, достаточно нескольких слов*
нескольких секунд; ведь каждому известно, что и тюремные нравы и
тюремная почта дают широкие возможности сговора. В этом отношении очень
характерен эпизод с Боннель, получившей в тюрьму капот. В капоте был
карман, в карман вшивается письмо. Письмо получается и идет обратно
такой же почтой в другом капоте, который изображает почтовый баул, и
переписка осуществляется самым энергичным образом. Очевидно, у Левензона
тоже был «капот», был там карман, в который было вшито письмо. При этих
условиях подготовка могла итти путем переписки. Он приходит домой в 20-х
числах мая и здесь на секунду встречается со своей женой. И странная
вещь — 29 мая он освобождается, а 1 июня Левензон появляется на квартире
у Сенина и вручает ему 5000 рублей. Вот фактическое положение вещей. Но
встаньте на житейскую почву, прислушайтесь к голосу жизни и спросите,
как тут обстояло дело? Так ли, как рассказывал Левензон, что все сделала
жена, а он ничего не знает? ЭтЬго не может быть. Как бы он ни уверял,
что у нее собственные деньги, — это неправда. Не может быть, чтобы он не
знал, не может быть, чтобы жена ему не говорила. Он говорит очень
красноречиво, но очень неубедительно. А главное, его объяснения
совершенно расходятся с правдой: 29 мая он был на свободе, а 1 июня его
жена передала деньги Сенину. В таком случае, все данные говорят за то,
что он в этом принимал непосредственное и активное участие в своих
собственных личных целях. Вот почему я думаю, что версия Левензона
несостоятельна, против нее говорит правда жизни, и жизнь в вашем
приговоре должна будет сказать о нем свою правду.

Посмотрите, как это дело Левензона быстро и скоропалительно проходит.
Оно поступает 26-го числа в губернскую прокуратуру, 29-го поступает в
следственный отдел, а 30 мая Левензон на свободе. Произведен допрос
Левензона? Нет. Есть какие-нибудь следственные действия, произведенные
следователем? Нет. Что же случилось? Дана взятка в 5000 руб., и Левензон
на свободе. Если Шаховнин, выпуская Левензона, не произвел никаких
следственных действий, то это не значит, что он вообще никаких действий
не произвел. Все же он некоторые действия произвел, и эти действия
заключались в том, что он получил от Сенина 2000 руб. и незаконно
освободил арестанта из-под стражи. Об этом он говорит сам в своих
показаниях на листе 195 тома V.

Здесь же, в связи с этим делом, приобретает интерес роль, а вследствие
этого и сама личность Цыбульского, которого здесь именовали «камерным
прокурором», как он и сам себя называл, хотя формально он занимал будто
бы должность только секретаря. Темна вода во облацех. Но во всяком
случае факт тот, что этот самый Цыбульский проявил чрезвычайный интерес
к делу Левензона. У нас есть показания Кузьмина о том, что, придя в
следственный отдел, Цыбульский попросил дать ему дела, которые находятся
в производстве. Осмотрев их, он остановил свое внимание на деле
Левензона, сказав, что это дело нужно рассмотреть в порядке циркуляра №
6 Нарком-юста. Мы имеем далее другие показания, которые говорят о том,
что этот Цыбульский поддерживал очень близкую связь в это самое время с
Сениным, настолько близкую, что, если мне не изменяет память, 26 мая,
гуляя около «Паризианы» с Сениным, он’его предупреждал, что в ГПУ против
него имеются какие-то подозрения, и рекомендовал ему быть осторожнее. Мы
помним также объяснения самого Цыбульского, показавшего, что он имел
поручение от прокурора понаблюдать за делом Левензона. Если это так, то,
в таком случае, как объяснить то, что он предупреждает Сенина? Это можно
объяснить только тем, что Цыбульский двурушничает.

В самом деле, мы не можем забыть того разговора, о котором говорил сам
Цыбульский: еще в 1922 году Сенин предлагал ему устроить одну
«комбинацию» за взятку, затем 29 мая 1923 года Сенин вновь ему предлагал
это, но получил будто бы от него ответ: «Оставьте меня с Еашими
деньгами».

Спрашивается: как же вы, Цыбульский, после того, как этот человек дважды
предлагал вам взятку, не изменили своих отношений с Сениным, а
продолжали с ним дружить? Когда 29 мая Сенин предлагает Цибульскому
новую «комбинацию».

этот «честный советский работник» не возмутился, не донес на него. Нет!
Он этого не сделал. Позвольте, мне могут сказать: вы забываете, что
именно 29 мая Цыбульский заявил по начальству, что собирается
разыграться взяточническая эпопея, что есть его заявление, где он
указывает, что Сенин его склонял на это преступление. Грубое
заблуждение! Это он сделал не 29 мая, а 31 мая. Документу с резолюцией
губернского прокурора с датой 31 мая я больше верю, чем’ устному
показанию. А что произошло 30 мая? Что произошло 31 мая? Что случилось
накануне 1 июня, когда были арестованы следователи?

А случилось то, что об аресте уже узнали окружающие, об аресте стали
говорить, преступление было раскрыто. Вот при каких условиях появляется
заявление этого «честного советского работника», якобы «возмущенного»
взяточничеством Сенина и других. Цыбульский пускается на хитрость,
подавая заявление о том, что и без него уже стало известно. Он думает
нас обмануть, провести, надуть, разыграв «честного» гражданина. Это ему
не удалось. Он разоблачен. Я считаю роль Цыбульского достаточно
выясненной во всем этом эпизоде и я поддерживаю в полной мере обвинение
против Цыбульского по первоначальным выводам обвинительного заключения.

В дополнение к сказанному я должен обратить ваше внимание еще на два
обстоятельства. Сенин нам рассказывает о том, как ведет себя Цыбульский.
И раньше Сенин намекал на это в течение судебного следствия, и
Цыбульский от этого не„отказывался. Он и не может этого опровергнуть.
Здесь речь идет о посещениях . ими друг друга на квартире, с одной
стороны, и об освобождении многих нэпманов на основании циркуляра № б, о
кутежах Цыбульского в ресторанах, о частых посещениях им Владимирского
клуба в связи с делом Владимирского клуба,— с другой. Не нужно забывать
и того, что Цыбульский поддерживал компанию с Копичко. Приятная
компания! Ведь именно у Копичко Сенин застает нечаянно Цыбульского.
Оказалось, что у жены Сенина в подворотне дома Копичко оторвалась
нечаянно пуговица, и здесь он нечаянно натолкнулся на Цыбульского.
Странное стечение обстоятельств! Наконец, мы имеем показания Кузьмина.
Цыбульский прибежал во вторник утром к Кузьмину и просил его, а потом и
Шаховнина об освобождении лаборантов, и Кузьмин припомнил фамилию
Левензона. Вот как работал Цыбульский. Не может быть сомнений, что
Цыбульский в этом деле был заинтересован, но в последнюю минуту
испугался и 31 мая подал свое заявление.

На вопрос, почему он не подал этого заявления раньше, он сказал, что 27
мая был праздник, 28 он был болен, а 29 подал; заявление же помечено 31
мая. Но уступим ему. Пусть он подал 29 мая. Но почему он не подал ни
26-го, ни 27-го, ни 28-го, днем, ночью, по телефону? Ведь он накрывает
преступника и откладывает это на целые два дня. Он говорит, что были два
дня праздника. Что же? Может быть, из-за праздников не было ни ‘ одного
прокурора в Ленинграде? Может быть, он не мог никого найти? Это
невероятно и должно быть отброшено.

Вот обстоятельства дела, касающиеся Цыбульского. Я считаю, что он
является соучастником преступления, предусмотрен- ] ного ст. 114, что он
совершил^ это преступление при особо отягчающих обстоятельствах, что он
заслуживает особого наказания. Это человек грамотный, бывший обер-офицер
Петропавловской крепости, которому поручали в особо торжественные, дни
палить из царских пушек. Это человек, который является достаточно умным
и сильным, и то, что можно простить Проку-рову или Пахомову, если бы вы
пожелали говорить об этом, того ему во всяком случае простить нельзя.

Я хочу сказать несколько слов в этой связи о Шаховнине, Кузьмине и
Бродянском. Шаховнин от Бродянского получил взятку и предупредил
последнего, что он забыл ему сказать, что в их «деле» заинтересованы
также Михайлов и Кузьмин. Бро-дянский на это сказал: «Ясно, даром ничего
не делается». Шаховнин получил и передал Михайлову две тысячи в
ресторане, сказав, что эти деньги получены им от Бродянского за дело
Бо-ришанского, Левензона и Маркитанта. На следующий день он передал
деньгич Кузьмину, предупредив, что это — за прекращение дела
Боришанского, Маркитанта и Левензона. Он себе взял две тысячи рублей.
Таким образом, показаниями Шаховнина, Кузьмина и Михайлова
устанавливается, что один, и другой, и третий получили по две тысячи
рублей.

Я думаю, что вопрос с Шаховниным, Михайловым и Кузьминым можно считать
достаточно выясненным. В этом эпизоде интересна роль Сенина. Сенин
оказал Боришанскому содействие — узнал о положении его дела! А вы
знаете, что Сенин ничего даром не делает. Вы помните, когда Левензон
хотела его за справку поцеловать, отблагодарить поцелуем, он сказал:
«Мне нужно что-нибудь более реальное». А тут вдруг Боришанскому он будет
оказывать услуги за прекрасные глаза? Не поверю! Не по Сенину такая
шапка. Связь Сенина с Маркитантом также ясна. Вы помните показание, в
котором он говорил, что встречался с Маркитантом у Боришанского на
квартире, что Маркитант занимал у Боришанского деньги? Он помнил также,
что Боришан-ский давал деньги, вынимая их из бумажника. Тут он заявил,
что все это выдумка. Чему же верить? Конечно, тому, что более
правдоподобно. Этот Сенин вертится волчком там, где пахнет взяткой. Он
комиссионер, он покупает муку, меняет товары и т. д. И вот этот человек
не знает, что есть Маркитант, что эти два человека — компаньоны. Он
уверяет, что о знакомстве Маркитанта с Боришанским он ничего не знает.
Можно ли этому поверить?

Похоже ли на Сенина то, что он пытается здесь изобразить? Нисколько. Это
доказывает хотя бы тот факт, что дело Бори-шанского оказалось у
Пахомова, а дело Маркитанта — у Тевеле-ва, т. е. у тех судей, с которыми
Сенин находится в преступной связи и у которых его хлопоты всегда
увенчиваются полным успехом. Нам говорят: «Это случайность».
Удивительная случайность! Я не верю, в такие случайности. •

Позвольте мне еще остановиться на Сенине для того, чтобы его, так
сказать, «подчистить» и покончить с ним. Позвольте обратить ваше
внимание на другие художества этого «судебного деятеля» и, в частности,
с одной стороны, обратить внимание на набатовский эпизод, а с другой
стороны, на вейнтраубеновский эпизод, которые, кстати, не должны занять
много времени. Обратимся к Набатову. Дело чрезвычайно простое.

У Набатова арестовано 210 американских долларов н 900 рублей золотом.
Эти деньги арестованы в ГПУ и остаются целыми до конца, до тех пор, пока
дело не переходит к следователю Ленинградского губернского суда. Тут эти
деньги попадают в карманы Сенина и Флоринского, о котором мы вчера
говорили. За что дается Набатовым взятка? За то, чтобы получить го, что
может быть конфисковано. Может быть конфисковано или не может быть
конфисковано — юридический спор, но представление у Набатова —
обывателя, купца — по этому поводу такое, что конфискация неизбежна. В
этом Набатов был уверен.

Но Набатов верит в силу взятки, в силу подкупа. Закон, мол, законом, а
если «дать», то можно и «взять». И Набатов «дает». Он обращается к
посредничеству Сенина. Почему к Сенину, а не к кому-нибудь другому?
Потому что Сенин — его старый знакомый. Они давно были связаны
коммерческими связями. Это показывал вчера Набатов. У отца Сенина была
продовольственная лавка, и не то он покупал у Набатова, не то он
продавал Набатову. «Кооперативные», словом, как уверял Сенин, дела.
Связь «сть. И Набатов очень красочно и с бытовой стороны очень правдиво
рассказывает: «Прибегаю к нему,—выручай, голубчик». Сенин тогда смекнул,
что тут можно заработать и, по собственному показанию Сенина, можно
заработать хорошо. Он говорит: «Ладно, я тебя выручу, но и ты выручи
меня; как настоящий римлянин, даю, чтобы ты мне дал: do ut des». Итак,
он «му дает и требует, этот римлянин ленинградский, от Набатова помощи в
виде устройства на службу своего отца. Об этом сам Се^вин рассказывал. И
вот он отправляется к Флоринскому и склоняет того в пользу Набатова.
Деньги Набатов получает как •Зудто бы полностью, но на самом деле это не
совсем так. Но подсчитать это, конечно, очень трудно, потому что нам
никто из них правды не говорит. Все лгут, хотя и грубо.

Вы видели Набатова, вы могли убедиться, как он противоречил сам себе,
давая показания. Нам нужно в этом разобраться — нет ли тут ошибки? Здесь
есть ряд объективных и субъективных данных. Субъективные данные спорны,
объективные данные бесспорны. Я остановлюсь сейчас на субъективных. Это,
раньше всего, показания самого Набатова, которые уличают Сенина и его
самого в том, что Сенин потребовал с Набатова 30 тысяч, и он согласился
дать эти деньги. Правда, впоследствии Набатов опомнился, пробовал
отказаться от признания судебному следователю Каплану, говоря, что этот
последний заставил его сказать неправду.

Мы имеем показание Набатова от 12 или 13 января 1924 года.
Проанализируем его. У нас есть показание Комаровой, жены Набатова,
которое зарезало Набатова без ножа. Оно раскрывает тайну отказа Набатова
от показаний, уличающих и его и Сенина.

Я прошу Верховный суд обратить внимание на то, что двукратно мы слышали
от Комаровой, что Набатов в первых своих показаниях говорил правду.
Остается решить, в каких же это показаниях. Комарова говорит, что в тех,
которые были первыми. Но первыми были именно показания 25 сентября, а
никак не другие, и вовсе не те показания от 13 января, где он ссылался
на то, будто бы Каплан предупредил его, что если он повторит разговор с
Александровским, то его не арестуют. Первое показание, следовательно, не
от 13 января, не от 7 февраля, а от 25 сентября. Что же в этом показании
говорилось?

Говорилось следующее: «Сенин сказал, что это будет стоить 30 тысяч
рублей. Видя, что деньги мне не получить, я позвал Сенина и согласился
дать,— получай 30 тысяч рублей. Прошло около недели. Приблизительно
через неделю после моего согласия Сенин принес все деньги — 900 рублей
золотом и 210 долларов. Из них Сенин получил то, что по тому курсу
составляло — 30 тысяч рублей. Деньги привез Сенин мне на квартиру, а к
следователю (т. е. к Флоринскому) меня вызвали до того, как Сенин привез
деньги». «Сенину я дал расписку, где написал, что деньги получил
сполна». Но нам скажут и вчера уже говорили: «Посмотрите, тут Набатов
говорит, что написал расписку на постановлении, а на постановлении
расписки нет». Да, Набатов сказал, что написал расписку на
постановлении, которое привез к нему на квартиру Сенин, написал, что
деньги получил сполна. Но мало ли какую филькину грамоту мог привезти
Сенин. В случае с Баллод у нас уже такая филькина грамота фигурировала.
Но можно допустить, что эту расписку Набатов считал постановлением?
Почему нет? Какой такой грамотей этот Набатов, какой такой опытный
юрист? Вполне возможно, в особенности если Сениным к этому было
присоединено какое-то постановление, которое Сенин написал, а может
быть, и сказал: «Постановление есть, деньги здесь, вот распишись». И у
Набатова создалось впечатление, что он написал расписку на постановлении

Неужели от Сенина нельзя ждать таких художеств? Можно всего ждать, можно
все решительно предположить, но все же скажут, что все это
предположения, что они должны основываться на определенных данных.
Верно. Перейдем же к этим данным.

У нас есть такая лакмусовая бумага, которая даст нам нужную реакцию. Это
объективные данные, которые заключаются в экспертизе. Что говорят эти
данные? Они говорят, что постановление и расписка написаны разными
чернилами. Что это означает? Это может означать вот что: расписка и
постановление-написаны не в одном месте; расписка написана дома, а
постановление — в камере.

А что говорит нам Флоринский? Товарищи судьи, ‘Флорин-ский является
человеком, окончившим университет, юристом, квалифицированным, настоящим
старым юристом, который умеет точно выбирать выражения; он говорит:
«Постановление я написал при Набатове, причем Набатов тут же после этого
написал расписку». Вот что он говорит. Значит, по утверждению
Флоринского, расписка и постановление написаны в один день и в одном
месте. Больше того, сам Флоринский утверждает, что расписка писалась из
той же чернильницы, теми же чернилами, одной и той же ручкой Что же
дальше? А дальше то, что когда мы здесь спрашиваем по этому поводу
Флоринского. он отвечает: «Нет, я ошибся, постановление я писал дома
накануне, а расписку я получил в камере на следующий день». Это первое
яркое противоречие между показаниями, данными на предварительном
следствии и здесь. Это, он говорит уже здесь, на суде, после того, как
он ознакомился со следственным материалом и, следовательно, с
экспертизой*

Больше ничего ведь ему не остается делать! Предположить* что Флоринский
сбился с ноги, спутался, совершенно немыслимо, потому что Флоринский
достаточно опытный юрист. Однако мы и это проверим опять через
объективные данные. Писал, ли он постановление дома или нет? Обратимся к
датам. В них мы найдем, что постановление написано 23 апреля. Расписка
написана тоже 23 апреля, написана в один и тот же день. А, Флоринский
говорит: «Писал накануне, а датировал следующим, днем»… Странно!..
Выходит, что нужно верить не объективным данным, а показаниям
Флоринского, противоречащим его же показаниям, данным раньше. Вот
объективная картина.

6. Судебные речи, изд. 4.

Можно обратить внимание еще на одно весьма странное обстоятельство. Мы
имеем показания сотрудника ГПУ ‘Павлова, где находим такое место,
которое проливает некоторый свет на все это дело. Он указывает, что,
спустя недели 2—3 после передачи дела в народный суд, следователь лично
был в ГПУ и заявил, что ему необходимо в срочном порядке получить
вещественные доказательства по этому делу, хранящиеся в ГПУ. Зачем.
Флоринскому лично итти в ГПУ и просить вещественные доказательства — 210
долларов и 900 рублей золотом? Если каждый следователь по каждому делу
самолично будет ходить за вещественными доказательствами по ГПУ, то
когда же он будет работать? Разве это на что-нибудь похоже? Разве так
ведется работа? А ведь свидетель Павлов говорит, что Флоринский не
только пришел, но срочно требовал всю сумму. Почему, гражданин
Флоринский, вы были там? Сейчас он не может ответить. Но у нас этот
ответ есть и без него, и я его скажу: Флоринский ходил за вещественными
доказательствами потому, что был заинтересован, ибо купец Набатов срочно
требует, ибо купец Набатов платит, если получает, а если не получает, то
не платит. А кушать ведь надо…

Вы слышали, как здесь Шляхтер говорил: «Каждый хочет кушать кусок хлеба
с маслом». Вот объективные данные. Я считаю, что показания свидетеля —
субъективные данные, голос документов — это объективные данные. Пусть
защита разрешит этот вопрос: я требую этого… Правда или неправда то,
что говорит Павлов? И если это правда, то дайте объяснение, почему это
так было.

Но позвольте мне привести еще одно объективное соображе-яне. В каждой
камере есть книга вещественных доказательств, и, конечно, все, что
законно делается, находит законное здесь отражение. Вот и посмотрим,
значится ли в этой книге получение 210 долларов и 900 рублей. Посмотрим
и ничего не найдем, ибо такую громадную сумму, которую на столе у
Флоринского видела в виде целой золотой стопочки одна из сотрудниц, он
не счел нужным внести в книгу вещественных доказательств. Почему он не
занес? А потому, что психология всегда бывает такова: внесу в книгу, а
тут ревизия. Посмотрят, увидят, начнут копаться. Кому выдал? Набатову.
Почему? Зачем? Основания? И пошла писать губерния. А так не обратят
внимания. Расписка есть в деле. В случае чего, можно расписку показать.

Я не могу допустить ни на одну минуту мысли, чтобы Флоринский,
работавший больше трех-четырех лет в этой самой камере и представляющий
собою такого аккуратного человека, чтобы этот аккуратный человек с
высшим образованием, юрист, чтобы он такую сумму денег не занес в книгу
вещественных доказательств! Конечно, если бы всё рассчитать, то можно
было бы, пожалуй, и занести в книгу. Но если бы знать, где упадешь,
конечно, постелешь раньше. Мы на этом процессе уже’ несколько раз
убеждались, что пустячок какой-нибудь проваливает все дело.

Вот, например, состряпал Васильев письмо Карельской, где она пишет, что
выдумала все про Васильева: он, мол, человек хороший, прекрасный отец,
прекрасный муж, но что злой гений, который против него строил козни,—
это следователь Тиктин. И подписала собственноручно. Все как следует. И
что же оказывается? «Подпись Карельской заверяю. Следователь Васильев».
Он сам заверил письмо, реабилитирующее его самого, а потом сообразил,
что реабилитация-то эта белыми нитками шьется, и замазал, потому что
действительно дикость получается: заверяет письмо жены, в котором она
пишет о превосходных качествах мужа, того мужа, который эту жену
запрятал в сумасшедший дом!.. Это ведь курам на смех!..

Вы видели Васильева? Это человек, который лишнего слова не скажет. У
него все размерено: строчка в строчку, статья к статье, а как
опростоволосился на этом деле! Составил документ и удостоверил его
против себя самого! Васильев прожженный человек, но на гладком месте
поскользнулся и упал. Фло-ринский менее прожженный, но он более юркий
канцелярист, и он поскользнулся на «эфтом самом месте».

Взвесив все обстоятельства, я прихожу к выводу: Сенин уличен, Набатов,
Александровский, Флоринский уличены. Преступление совершено, взятка
дана. Преступники пойманы с поличным. Следовательно, их нужно судить по
ч. 2 ст. 114 УК.

Теперь перейду к эпизоду Вейнтраубен — Сенин. Мы имеем показания
Александровского, но я не хочу им верить. Я привел их только потому, что
они составляют одну сотую часть улик против Флоринского, Набатова,
Сенина. Если хотите, я вовсе вычеркиваю показания Александровского, хотя
Александровский дает немало материала для разоблачения Вейнтраубен —
Сенина. Я готов отбросить также показания и жены и сестры, хотя и их
показания уличают Сенина. Я готов никому не верить: ни Александровскому,
ни жене Вейнтраубена, ни показаниям Сенина. Я опираюсь только на
объективные данные. И что же я нахожу?

Возникло дело Вейнтраубена. Вейнтраубен — контрабандист, переводчик
через границу, прожженная душа, прошедший огонь и воду Он дает взятку —
250 млн. руб.— двум красноармейцам — Даларову и Волкову и переводит
через границу князя Куракина, который затем скрывается Возникает дело.
Попадает оно к Се-нину Что же делает Сенин? Он делает вот что- он пишет
постановление, в котором сообщает, что Даларову никто никаких денег не
давал, хотя у него в деле лежит показание Даларова, что 250 млн. им
получены. В результате дело сводится к простому переводу через границу
незаконным образом. Но взятки нет. Вот сущность этого дела. Сенин
извратил факты в пользу Вейнтрау-бена.

Почему он это сделал? По ошибке? Бывают, конечно, ошибки. Но тут
появляется сестра жены Вейнтраубена, уехавшая за границу, которая
говорит, что она слышала от самого Вейнтраубена, что Сенин вымогал 75
млрд. руб. и ему дали 30, а затем еще 10 млрд. Это подтверждает
Александровский. Спрашивают Се-нина. Тот лепечет в свое оправдание
какие-то бессвязные слова. Говорит по ошибке. Но Сенин не мог ошибиться
гак непростительно грубо и бескорыстно. Я говорю: нет, это слишком
дошлый и юркий человек, чтобы он в таком деле мог просто ошибиться.
Версию об ошибке можно было бы принять только в том случае, если бы не
было показаний ни Александровского, ни сестры жены Вейнтраубена, которая
говорит, чго она сама слышала от своего шурина о взятке, слышала и
вымогательства Сениным* этих денег.

Допрос, о котором говорил Александровский, продолжался Лол го Из этого
допроса ясно видно, что следователь требовал 75 млрд. аа то, что он даст
свободу заключенному. Дальше, идут показания об обыске, произведенном
следователем на квартире Вейнтраубена и о разговоре о том, что «мы
должны здесь подработать» Мы имеем налицо лживо составленное
постановление следователя о предании Вейнтраубена суду по ст. 116 УК1.
Мы имеем в -лом деле через две страницы показания Даларова, где он
говорит, что получил эти деньги от Вейнтраубена. Как можно при таких
условиях писать в исторической части, что Вейнтрау-бен не давал никому
взяток? Впрочем, позвольте прямо сказать, что если у нас будут такие
«следователи», как Сенин, и такие «прокуроры», как Цыбульский, то и не
такие постановления будут приниматься! Александровский показал, сестра
подтвердила, жена подтвердила, объективные факты подтвердили.
Преступление налицо. Взятка получена за неправосудное постановление. Ст.
114 и в этой части является в отношении Сенина полностью обоснованной.

1 Соответствует ст. 120 УК 1926 года.

Теперь я позволю себе перейти к эпизоду с Гозиосским. Здесь должна
обратить на себя особое внимание личность Шлях-тера. Эта личность не
была бы достаточно хорошо охарактеризована, если бы к нам на помощь не
пришел свидетель, .явившийся добровольно и даже не по зову суда, а по
своей собственной инициативе, и давший те объяснения, которые
действительно могут в значительной степени облегчить задачу правосудия.
Это знаменательный факт. Не часто судебный процесс так волнует и
привлекает к себе общественный интерес, как это мы имеем в данном
случае. Не часто в суд приходят добровольцы, эти представители
общественной совести, эти посланцы нашего социалистического общества,
приходят с тем, чтобы бескорыстно, движимые лишь высоким пониманием
своего гражданского долга, помочь правосудию, помочь выяснению истины.

Так случилось в данном процессе. Это свидетельствует о громадном
общественном интересе к данному процессу, свидетельствует о его
громадном общественном значении. Таким свидетелем явилась гражданка
Соловкова, пришедшая сюда, чтобы выполнить свой гражданский долг, и
прекрасно долг этот выполнившая.

Гражданка Солотшова — одна из белых рабынь, вырвавшаяся на волю из сетей
Шляхтера,— пришла сюда, чтобы разоблачить подлинное лицо этого
преступника. Она рассказала нам о подлостях этого Шляхтера, широко
применявшего свой преступны” «талант» в деле эксплуатации женщин «во
всех направлениях*, как он сам здесь цинично признавал.

Я ставлю вопрос прямо и резко.4Если здесь говорилось о пауках, вроде
Добрхкинского-Славского, то в еще большей степени следует сказать, как о
пауке, о Шляхтере. Действительно, из всех паукообразных существ,
плетущих свою паутину, шляхтеро-полобные пауки — самые ужасные. Они
запутывают в свою паутину не мух, а людей; они высасывают из них кровь,
они эксплуатируют их самым бессовестным образом, они физически и
морально уничтожают свои жертвы.

Суд не может не учесть этой характеристики Шляхтера, не может не учесть
позорного ремесла этого человека, друга и приятеля Сенина, Кузьмина,
Шаховнина и других подсудимых. Штрих чрезвычайно характерный. Все это —
одна компания, одна шайка, прошедшая уже значительную школу преступной
выучки, практики. Шаховнин и Кузьмин бывали на квартире у Шляхтера Они
получали от Шляхтера продукты. Они были целиком в его лапах. Роль
Шляхтера достаточно отчетливо выявлена и доказана его собственными
признаниями.

Анализируя его показания на предварительном следствии, можно, пожалуй, в
этих показаниях найти некоторые противоречия, но это так кажется только
с первого взгляда. Мне представляется необходимым обратиться хотя бы к
беглому рассмотрению этих кажущихся противоречий для того, чтобы
убедиться, что противоречий здесь в действительности нет.

Сущность этих «противоречий» заключается в следующем: А некоторых
показаниях Шляхтер говорит о 4000 руб., полученных им от Гозиосского для
передачи следователю, а в других показаниях говорит о 6000 руб. Вот
первое противоречие. Здесь возможно чисто логическое объяснение, которое
должно быть также приведено и имеет свое значение. Во-первых,
можно предполагать, что Шляхтер стремился уменьшить сумму взятки, желая
этим умалить и степень своего преступления У людей очень часто
складывается представление, что украсть на рубль — это одно, а на десять
рублей — это уже другое. Подобное представление не всегда основательно.
Ясное дело, что мы учитываем размер вреда, нанесенного государству, но
количественные показатели не всегда играют решающую роль. В данном
случае совершенно безразличен размер взятки: взятка в 1000 руб или в
3000 руб. не составляет большой разницы с точки зрения оценки опасности
этого преступления. Но не все это понимают.

В представлении Шляхтера и рисовалось, что если сказать 6000 руб., то
нужно сказать, кому дал, а он этого не хотел сказать, и это вполне
понятно, ибо мы знаем, что говорил Шляхтер на предварительном следствии:
если он признает все, то нужно будет еще 12 человек посалить на скамью
подсудимых Нет ничего удивительного в том, что сначала он ничего не
сказал о тех 2000 руб., которые предназначались, как потом выяснилось из
показаний Шляхтера и Кузьмина, для Пахомова. Нет ничего удивительного,
что он мог об этом сразу и не сказать. Спрашивается: сколько он дал
Шаховнину и Кузьмину^ Он им дал 4000 руб., а 2000 руб. он дал не им, а
через них Пахомову. Мы имеем перед собой твердое заявление Шляхтера о
том, что он преступление совершил, мы имеем твердое заявление о том, как
он эти 6000 руб. распределил. Мы имеем указания Кузьмина и Шахов-нина о
получении каждым из них по 2000 руб. Были переданы еще 2000 руб. для
вручения Пахомову, причем Кузьмин заявляет, что он эти 2000 руб.
получил, но не успел передать и что, следовательно, передача не
состоялась. Вот как разрешается первое так называемое противоречие.

Шаховнин в своих показаниях достаточно твердо признал, что он получил
эти суммы Кузьмин также не отрицает, что он эти деньги получил Мы должны
тогда еше проверить факт, который касается непосредственно получения
денег Пахомовым. Здесь имеются показания, данные на предварительном
следствии, с одной стороны, Шляхтером, с другой — Кузьминым Эти
показания и их анализ не оставляют сомнений в том, что Пахомов деньги
получил. Основное доказательство — показания Шляхтера и Кузьмина
сходятся в точности и полностью, хотя их сговор абсолютно исключен. Но
здесь имеются еше и другие доказательства, связанные с делом
Гозиосского. Было это дело у Пахомова? Было. Прекратил Пахомов это дело
по п. 5 ст. 4? Прекратил. Вот на этом обстоятельстве и нужно
остановиться.

Здесь ссылка на п. 5 ст. 4 совершенно необоснована и выдает преступников
с головой. В самом деле, при чем гут п. 5 ст. 4, говорящий об отсутствии
состава преступления? Пункт 5 ст. 4 к данному делу не подходит ни в коем
случае, так как здесь не может итти речи об отсутствии состава
преступления. Пункт 2 ст. 202 УПК говорит о недостаточности улик, хотя и
этот вопрос представляется настолько спорным, что прекращать дело в
данном положении было бы чрезвычайно произвольно, буквально недопустимо.
К этому надо добавить еще одно странное обстоятельство — это то, что
дело направляется туда, куда хочет Па-хомов. Вспомните, Шляхтер, связь,
существовавшую между Пахо-мовым и Сениным. Вспомните, как Сенин говорил:
«Я улажу»,— указывая, кому именно надо послать дело. Здесь перед нами
прошли показания всех этих людей, которые объясняли, что дела посылались
именно во второе и именно в третье отделения суда не случайно, а по
обдуманному заранее решению. Посылали к «своим» судьям, зная, что эти
судьи в случае чего их не подведут. Это ли не указывает на наличие
преступной связи между обвиняемыми? Судья может неправильно повести
судебное дело только или по глупости, или по преступной
заинтересованности. Я думаю, что бывший судья Тевелев не отличается
глупостью. Остается одно — преступная заинтересованность в Тевелева и
Пахомова.

Подсудимых Шляхтера, Кузьмина, Гозиосского и Шаховнина уличает и
следующий эпизод, где центральную роль играет Гозиосский. Гозиосский
первоначально показал, что он не давал Шляхтеру денег; он,
следовательно, отрицал всякое свое участие, всякую свою осведомленность
в даче взятки Шляхтеру. Но, во-первых, мы имеем объяснение Гозиосского,
здесь, на суде, показавшего, что он, Гозиосский, не хотел сначала
Шляхтеру ничего давать, но затем признавшего, что, будучи на квартире у
Шляхтера в связи с переговорами по поводу маслобойного завода, он,
Гозиосский, по прямому предложению Шляхтера дал последнему согласие на
уплату денег Кузьмину. Гозиосский признал себя виновным в том, что дал
согласие на уплату денег Кузьмину, но отрицал, что дал 6000 руб. Он
говорил, что, действительно, Шляхтер требовал от него денег или
ценностей, подозревал, что Шляхтер его шантажирует. Все это Гозиосский
признал, но утверждал, что никаких денег он не давал.

С другой стороны, остается совершенно непонятным, почему Шляхтер вообще
оказался по делу Гозиосского посредником. Как же можно ответить на этот
вопрос? Можно ответить только гак, как отвечает в своих показаниях
Шляхтер, как он отвечал раньше и отвечает здесь, перед судом. Он сказал,
что Гозиосский ему поручил это дело и что он сговорился с Шаховниным,
что деньги, которые он ему передал, он передал за Гозиосского и этим
считал свою миссию оконченной. Это подтверждает и Шаховнин, который
говорил еще 22 октября, что получил за ликвидацию дела лаборантов 2000
руб. Эти деньги, по его словам, привез Кузьмин и сказал: «Получай от
Шляхтера за Го-зиосского».

1аким образом, по словам Кузьмина, он получил пять или четыре тысячи
рублей. Шляхтер является, кроме всего остального, уполномоченным
кооператива судеоных раоотников 1.вязь осуществляется под флагом
кооперации. Вот показания Шляхтера: «Получил деньги и отнес Кузьмину и
сказал, что это но делу Гозиосского». Есть ссылка на Кузьмина. Посмотрим
теперь, что говорит Кузьмин. Он показывает: «Ь конце мая ко мне зашел
Шляхтер, спросил про дело Гозиосского. Я ответил, что оно подлежит
прекращению. До этого я с Шаховниным занял у него 2000 руб., а после
этого с Шаховнина взял 2000 руб., Шляхтер переговорил с Гозиосским и
сказал: «Можете оставить у себя в зачет долга». Вот что говорит Кузьмин
по делу Гозиосского. Опять-таки и для Кузьмина и для Шаховнина было
совершенно ясно, что Шляхтер дал деньги за Гозиосского. Тут возникает
вопрос: можно ли допустить, что такой человек, как Шлячтер, давал деньги
из своего кармана за Гозиосского без его согласия, давал взятку по делу,
которое его совершенно не касается, только потому, что оба — курляндские
земляки? Едва ли,— я это предположение отвергаю. Итог — Гозиосский с
Шляхтером ведет переговоры, дает ему согласие на дачу взятки, дает эту
взятку. В результате все кончается так, как было условлено. Дело
Гозиосского прекращается и прекращается благодаря хлопотам и участию в
этом деле Шляхтера в качестве посредника.

Я уже говорил о роли Пахомова. Позвольте, ввиду некоторой связи, которая
возникает естественно при таком изложении, остановиться еще раз на
личности Пахомова, на Тевелеве и на их участии в этом деле, привести те
обвинительные доводы, которые имеются в моем распоряжении, и потом
перейти к следующему вопросу настоящего процесса.

Тевелев и Пахомов — два народных судьи. Мы их обвиняем в том, что они по
предварительному соглашению со следователем за взятку прекратили дела
нэпманов. Эти дела прекращены под различными предлогами. Пахомов ведет
несколько дел — Лондона, Антимония, Гозиосского. Все эти дела
прекращаются им на основании п. 5 ст. 4 УПК, которая говорит об
отсутствии состава преступления. Я уже указал на то, что эта мотивировка
явно неправильна Но мы не судим судей за то, что они неправильно
форм\лировали. Мы судим за то, что они сознательно совершили эту ошибку,
что они совершили преступление, которое заключается в лихоимстве, в
мздоимстве, в получении взятки и нарушении служебного долга по
отношению к государству.

Какие у нас имеются на этот счет доказательства? Это — раньше всего
преступная связь между Пахомовым и Сениным. Связь необычайная,
выражающаяся в том, что, по указанию Сенина, дела посылаются именно
Пахомову. Это — с одной стороны. С другой стороны, самая личность
Пахомова. Мы видели здесь свидетельницу Парфенову. Мы выслушали ее
показания. То, что сна показала, не было опровергнуто никем — даже теми
свидетелями, которые специально для этой цели были вызваны по
ходатайству подсудимого Пахомова. По поводу показаний свидетельницы
Парфеновой Пахомов заявил: «Парфенова меня шантажирует, я прошу вызвать
свидетельницей Загибенину». Суд вызвал Загибенину, несмотря на то, что я
возражал против этого ходатайства.

Что же получилось? Парфенова выявила всю натуру Пахомова, разоблачила
его до конца, а Загибенина пришла сюда, так сказать, как свидетельница
защиты и начала с того, что выразила удивление, зачем вызвал ее Пахомов.
Она решительно ничего не знает по делу. И когда Пахомов завертелся, я
поставил резко вопрос: «Вы, свидетельница, вызваны для того, чтобы
установить, что Парфенова шантажирует Пахомоща. Назовите те факты,
которые вы знаете». И что же нам сказала Загибенина? «Я таких фактов не
знаю, я никаких данных по этому вопросу сообщить не могу».

Вышло так, как я и предполагал. Вызов Загибениной был тактическим
маневром. Пахомов, вызывая эту свидетельницу, исключительно бил на
психологический эффект. Он рассчитывал, что прокурор будет протестовать,
что суд откажет и что он сможет впоследствии сказать: «Вы мне отказали,
вы не проверили показаний Парфеновой». Этот маневр не удался. Что же
сказала Парфенова, гражданка, ни чем не опороченная как свидетельница,
не опороченная даже клеветой, которую возводил на нее Пахомов? Она
удостоверила, что Пахомов развратник, что он пьянствует с нэпманами, она
говорила не голословно, а приводила факты Она показала, что Пахомов вел
широкий, не по средствам, образ жизни. Она, кроме того, показала, что
когда начались аресты, Пахомов стал нервничать и просил Парфенову не
говорить, в случае чего, что Кузьмин и Сенин бывали у него, так как,
может быть, ГПУ его арестует. Мы установили, что «народный судья»
Пахомов дрался, приводил к себе с улицы девиц, пугал статьями Уголовного
кодекса Целый ряд бытовых моментов характеризует Пахомова как человека,
разложившегося, плохого, компрометирует его в нравственном отношении

При этих условиях можно ли не придавать особого значения той связи,
которая существует между Сениным, Кузьминым, Ша-ховниным^ Пахомов
выносил незаконные определения, он прекращал дела, за прекращение
которых получали взятки Шахов-нин, Кузьмин, делившиеся с Пахомовым. Вся
совокупность обстоятельств говорит против Пахомова. Он не пойман с
поличным, как оказались пойманными Кузьмин, Сенин, Васильев, но вся
совокупность обстоятельств, вся совокупность больших Ей малых моментов
смыкается в одну цепь, которая таким страшным ожерельем обвивает шею
Пахомова.

Ваша судейская совесть должна подсказать вам, что здесь мы имеем сговор,
что без сговора они не могли рассчитывать на успех своих преступных
замыслов. Пахомов умнее и более ловко прячет концы в воду, у него это
менее заметно, чем у Тевелева, но если обратиться к объективным данным,
собранным следствием против Пахомова, то окажется, что эти данные
приобретают уже катастрофическое значение. К Тевелеву попадает несколько
дел: Комаровой, Борисовой, Левензона и ряда других. Мы слышали по этому
поводу объяснения Тевелева, мы просмотрели журнал распорядительного
заседания. И что мы увидели?

Мы увидели страшные улики, от которых уйти Тевелев никуда не может, под
тяжестью которых Тевелев должен погибнуть… Эти улики говорят о
подложных записях’ в журнале распорядительного заседания, сделанных в
связи с арестами Сенина и Шаховнина. Произошли аресты, нужно было
создавать вещественные доказательства, и они создаются. Своя рука
владыка.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что со всей Ленинградской
области дела попадают только во 2 и 3 отделения и ни в какие другие.
Более того: когда оказывается случайно в адресе 18 отделение, Шаховнин
исправляет и направляет дело во 2 или 3 отделения. Разве это
случайность. Сенин, Шаховнин, Пахомов — передаточные пункты. Посредники
— Бродян-ский, Добржинский, и конечная инстанция: с одной стороны —
судьи, а с другой,— те дающие взятку, во имя интересов которых это все
совершается.

Нам скажут: а сколько получил Тевелев? А сколько получил Пахомов? А вы
схватили его за руку с зажатыми в ней деньгами? Да, я скажу, что эту
руку с зажатыми деньгами мы не поймали и не раскрыли; да, это осталось
скрытым от нас, и многое они сумели скрыть от нашего внимания, ибо не
все их преступления раскрыты. Мы не гарантированы от того, что остался
еще не вскрытым ряд преступлений. Мы должны прямо признать, что это
только первая грязная волна жизни, что за нею, быть может, пойдет еще не
одна волна, что этим судебным процессом очищение наших рядов от негодяев
не окончится. Нам скажут, что некоторые из подсудимых, например, те же
Тевелев и Пахомов, за руку не пойманы, что против них имеются лишь
косвенные улики. Да, косвенные улики… Но косвенные улики бывают
нередко не менее убедительными, чем так называемые прямые улики. Именно
такие косвенные улики — действительно, улики — мы имеем в данном деле.

Перехожу к эпизоду с Боннель. Мне представляется, что он достаточно ярко
запечатлелся в памяти суда и что нет необходимости на нем долго
останавливаться. Боннель — это осколок старого Петрограда В эпизоде с
Боннель преломляются все цвета старого буржуазного, помещичьего,
дворянского общества. Боннель — это известная петербургская
великосветская кокотка, соблазнившая одного из коммунистов,
«перестроившаяся» на соответствующий лад и воскресившая пол
покровительством этого так называемого коммуниста развратные нравы
бывшего петербургского или петроградского «общества».

Здесь фигурировал бывший царский офицер Милобенский, варшавский шпион и
агент царской охранки. Когда его спросили кто такая Боннель? Он ответил-
кокотка.

Этот «коммунист» —подсудимый Копичко, бывший следователь губернского
суда. Расстрелять его нужно за одну связь с этой кокоткой, вертевшей
следственной работой Копичко!.. Копичко торговал своим судейским
званием. Он продавал себя проститутке. Совесть судейскую продавал…

Когда Боннель и К0 попадаются, Копичко не находит данных к привлечению
их к уголовной ответственности и с развязностью уличного сутенера
заявляет, что он дело прекратил «по закону» По какому такому «закону» он
прекратил дело в отношении Боннель и ее приятеля Гольдина, этого
типичного сутенера, активного посредника в этой взяточнической эпопее?
Благодаря Копичко освобождаются из тюрьмы Боннель, потом Голь-дин,
который уже на’ последующий день орудует на квартире Копичко.’ Из этой
компании я хочу выделить только несчастную Матеди, попавшую в кабалу к
этой бывшей «звезде», к этой великосветской кокотке, жестоко ее
эксплуатировавшей как служанку, экономку, наперсницу.

Баллод. Откуда взять краски, чтобы нарисовать картину грязи, разврата,
зла и преступлений, совершенных этим человеком?

Вот Михайлов, бывший народный следователь, совершенно разложившийся и
опустившийся до того, что таскается по всякого рода притонам, самогонным
фабрикам и клоакам. Он не только таскался сам, но таскал за собой и
других, развращая и растлевая их своим примером. На Михайлове и
Васильеве лежит за это немалая ответственность. Они — учителя разврата,
растлители кое-кого из молодых работников.

Товарищи судьи, воздайте этим «учителям» по заслугам! То варищи судьи,
отнеситесь со снисхождением к двум молодым загубленным ими людям…

Вот Добржинский — паук, мало сказать: паук, — это паучише. Этот паук уже
раз выскользнул из рук правосудия. Вторично ему выскользнуть не удастся!
Вы не должны этого допустить!

Славский — это человек чрезвычайно интересный, человек исключительной
силы воли. Он в 1920 году был бандитом, налетчиком, его товарищи были
присуждены к смертной казни, а он ушел от этого. Он использует в
преступных целях свою жену, которая, как загипнотизированная, как
автомат, делает все, что он ей внушает… Он неустанно твердил ей: «Дело
идет о моей голове, спасай меня, доставай мне подложные документы,
достань документы, что я латвийский подданный…» Уличенный в
совершенном им преступлении, он бьет на искренность, обещает говорить
правду, но тут же врет, обманывает, увертывается. Он действует по
сговору с Михайловым, Елисеевым и Демидовым, откровенно заявившими: «Да,
мы это делали, мы хотели «заработать»

Славский — с ними. Он тоже хочет «заработать». Славский, как и они,
рассуждает так. хочу заработать, а что касается государства, то это меня
не касается, пусть государство хоть гибнет!

Но, господа Славские, государство наше живет и будет жить,—
пусть*погибнут Славские!

Перехежу к Васильеву. Васильев прошел перед судом как взяточник, как
государственный служащий, грубо и позорно нарушивший свой долг перед
государством. Мы установили, что он врывался в чужие квартиры с
необоснованными обысками, создавал в корыстных целях грязнейшие дела;
арестовав свою жену, бросив на произвол судьбы своего ребенка, он
склонял к преступлению судью Прокурова.

По эпизоду с Баллод установлено, что Васильев бывал у него, пьянствовал
с ним, получил от него 3000 руб. и дело о нем прекратил. Это доказано
показаниями ряда людей, не вызывающими никакого сомнения.

Васильев пробует защищаться ссылкой на то, что его постановление о
прекращении дела Баллод утверждено прокурором. Но Васильев лжет, так как
прокурор признал необходимым дополнить следствие и предложил предъявить
некоторым лицам дополнительное обвинение, чего Васильев, однако, не
сделал.

Возьмите дело Борисовой. Борисова судится, сидит. Но Борисовой хочется
освободиться. И вот является Лосева, как Борисова ее назвала,—
«агентка», у ксторой есть знакомый следователь, «хороший человек». Кто
такой этот следователь? Васильев. Эгот Васильев находился с Лосевой, как
она выразилась, в интимных отношениях. Васильев берется за дело,
соглашается это дело прекратить за взятку, за «пустяковые» деньги — 250
млн. руб. (по тогдашнему курсу.— А. В).

Правда, для Васильева такие деньги –<- пустяки. Но Васильев рассуждает так: с паршивой овцы хоть шерсти клок. Васильевы и гривенничками не брезгают. Но все свидетели по делу Борисовой утверждают, что он взял гораздо больше. Кто его изобличает? Во-первых, Борисова во-вторых, Лосева и, в-третьих, сам Васильев. Лосева всячески старалась выгородить Васильева. Она призналась, что до сих пор любит этого Дон-Жуана; это объясняет поведение Лосевой как свидетельницы. Лосева упорно защищает Васильева- она у него не бывала, она ни о каких делах не знает, она, правда, получила деньги для Васильева, но не передала их и пропила, и не с Васильевым, а с самой Борисовой. Она не останавливается даже перед клеветой, говоря, что взяла эти деньги для того, чтобы заплатить такому-то за поручительство. Она ни перед чем не останавливается, чтобы как-нибудь не напортить Васильеву. Но мы должны квалифицировать поведение Лосевой как определенное запирательство и ложное свидетельство. Она была у Васильева не один раз по делу, как она говорила, а 15 раз б'ыл'а в течение трех недель. Она сама проговорилась Борисовой, что Васильев, к которому она приходила за справкой, оттягивал ей выдачу справок, чтобы она приходила к нему почаще. Васильев изобличается во взяточничестве, в частности в том, что через Лосеву стряпал делишки самого разнообразного, но всегда одинаково грязного свойства. Я считаю предъявленное Васильеву обвинение по ч. 2 ст. 114 полностью доказанным.Интересный штрих: Лосева получает постановление об освобождении Борисовой и сама идет в тюрьму ее освобождать. Трудовую книжку Борисовой Васильев выдает Лосевой, а не Борисовой. Борисова показала, что Лосева ей прямо сказала: если ты пойдешь к Васильеву, он тебе книжку не даст, а мне дасті И, действительно, пошла получила и принесла. Вот эта наивная женщина, которая с 20 лет начала пьянствовать, и на вопрос, чем она занимается ответила: пьянством. Она не сводит концы с концами, она не может их свести,_ но то, что она сказала, полностью доказывает наличие крепкой связи Лосевой с Васильевым, как и совершенных Васильевым преступлений.Дело Бородавкиной. За два года в семье Бородавкиной милиция сделала четырнадцать обысков и из них пять обысков, как говорится, с результатом. Но меня интересуют больше те обыски, которые были без результатов; таких было 9. Эта «безрезультатность» обысков указывает на хорошую связь, которую держали с следственными органами эти «бородавки», которые, будем надеяться, будут наконец срезаны.И дело благополучно кончилось ничем.Васильев доходил до того, что составлял подложные заявления, налетал на частные квартиры, незаконно задерживал людей и вымогал у них ложные показания против людей, которых потом обдирал как липку. Он, например, застал на одной квартире некоего Сахарова, задержал его и стал требовать нужных ему показаний, Сахаров отказался и оказал сопротивление. Что делает Васильев? Он его арестовывает, держит под арестом шесть дней и отпускает только тогда, когда убеждается, что из Сахарова ничего выжать нельзя. 'Я думаю, что совершенно достаточно обратить внимание на показания Сахарова, показания Петрова, который то же самое показывает, достаточно прочитать показания Аушева, чтобы убедиться в преступлениях Васильева.То же самое мы видим в деле Добржинской. Здесь фигури-руют Елисеев и Васильев. Елисеев — друг его детства, десятьлет не виделись. Дело возникло по обвинению мужа Добржин-ской в «самогонных» делах. Дело попало к Васильеву. Началасьнаглая, циничная торговля, закончившаяся преступным соглаше-нием, г •Елисеев здесь говорил: «Когда я стал советоваться с Васильевым, он рассердился и сказал: «Бери». Я и взял...».Сам Васильев показал об этом 6 октября следующее: «По поводу сердитого тона я не помню Елисеев говорил, что предлагают сумму денег, я указал, что ничего нельзя сделать, так как у них серьезное преступление, и я должен перечислить их за уголовным розыском, который все равно арестует». На самом деле было иначе: возьмем, а потом посмотрим, как быть. Вот как было дело.Наконец последний эпизод, с Карельской. Этот эпизод мне представляется достаточно важным, и я остановлюсь здесь на двух моментах. С одной стороны, важно остановиться опять-таки на Васильеве уже с точки зрения нравственных качеств его как человека, который посадил свою жену в сумасшедший дом, откуда она, страдающая, потрясенная, писала своему «мужу»: «Уважаемый товарищ, Михаил Владимирович. Неужели же у вас каменное сердце, что вы запихали меня, вместо больницы, в эту клоаку». Вот что это за человек!.. Я прошу обратить внимание на тот лист дела, где содержится экспертиза профессора Оршанского, установившего, что жена Васильева была совершенно здорова.Я не сомневаюсь, товарищи судьи, что вы вынесете приговор, соответствующий тому, что им содеяно.Перехожу к Прокурову, который запутался решительным образом во внутренних противоречиях, который не может дать никакого объяснения по поводу совершенного им. Я обращаю внимание на одно обстоятельство: Прокуров ссылается на заявление, написанное Васильевым, в котором Васильев как будто бы говорил, что его жена ненормальная, что ее нужно спрятать за ее дерзкий характер, что он может представить данные, указывающие на ее ненормальное состояние, и просил заключить ее & диагностический институт.Товарищи судьи, вопрос о психиатрическом освидетельствовании даже обвиняемых в уголовном преступлении поставлен достаточно серьезно. Надо сказать, что имеется особая глава 16 и целый ряд статей, от 196 до 201, Уголовно-процессуального кодекса, регулирующих этот вопрос и защищающих каждого от неправильного заключения в диагностический институт. Закон подходит к этому вопросу очень тщательно и осторожно и обязывает судей к, такому же отношению. В ст. 196 указывается, что для этого достаточны указания на душевную болезнь. А их нет, так как Васильев только говорил, что он может их представить. Закон обязывает следователя проверить эти данные. Это тоже не было сделано. В этом виноват Прокуров и должен понести за это соответствующее наказание.Мне осталось сказать еще несколько слов о двух подсудимых: Масинзонеи Лондоне. Показания, данные здесь на суде, достаточно авторитетным товарищем, губернским прокурором, облегчают нашу задачу. Взвешивая, оценивая и сопоставляя эти показания, мы должны, однако, иметь в виду, что это говорит не простой свидетель, а судебный работник, партийный товарищ, говорит объективно, и его замечания о Масинзоне показывают нам, что если Масинзон и ходил по острию, на котором он мог, по§>езать себе
не только ноги, но и шею,* то он все же с него сошел и помог
следственным органам раскрыть дело Антимония и Александровского.

Я должен добавить, что считаю обвинение в отношении Ма-синзона
недоказанным. Аналогичное заключение я должен дать и относительно
Лондона. В отношении обоих — и Масинзона и Лондона — обвинение по ст.
114 УК должно отпасть. Но суд дол-жён учесть преступные связи этих людей
и применить к ним ст. 49 УК.

Я кончаю. Я исполнил свой долг, свою обязанность, изложив свои
соображения, подчеркнув наиболее важные, как мне представлялось, моменты
и постаравшись по мере своих сил обрисовать роль и характер преступной
деятельности наиболее важных из занимающих эту скамью подсудимых.

В отношении остальных подсудимых я поддерживаю обвинение, как оно
сформулировано в обвинительном заключении и в пределах обвинительного
заключения.

Несколько слов позвольте, товарищи судьи, сказать по поводу наказания. В
древнеиндусских сказаниях есть легенда, посвященная наказанию. Старая
индусская мудрость говорит: наказание бодрствует, когда люди спят.
Наказание — это сама справедливость. Вот этого наказания я и требую для
подсудимых именем нашей ^республики. Я требую сурового наказания.

беспощадного наказания, которое разразилось бы здесь грозой и бурей,
которое уничтожило бы эту банду преступников, посягнувших на честь
судейского звания, запятнавших своими преступлениями великое имя
советского судьи. Я требую беспощадного приговора. Пусть этот приговор
очистительной грозой пронесется над головами преступников… Я требую
расстрела всех главных виновников — Сенина, Кузьмина, Васильева,
Шаховни-на, Михайлова одного, Михайлова другого, Копичко, Цыбуль-ского,
Флоринского, Тевелева, Пахомова — всех этих людей, посмевших опозорить
звание революционного судебного работника. Я требую сурового наказания
для посредников, вымогателей, пауков и скорпионов: Шляхтера,
Добржинского, Александровского, Иванова, Цыганкова. Гольдина, другого
Пахомова Я требую расстрела всех, кто давал взятку, кто систематически
растлевал и развращал следователей и судей.

Я требую сурового наказания для Боннель, Левензона, Маркитанта,
Ьоришанского, рецидивиста Матвеева, Аніимония, Фрид-лендера,
Гозиосского, купца Набатова. – Товарищи судьи, благо революции — высший
закон, и да свершится удар этого закона во имя нашей великой, священной
революции.

*

Верховный суд по недоказанности обвинения Левензона П. и Ма-теди
оправдал.

Остальных приговорил:

Прокурова от занимаемой должности отстранить.

Бородавки ну и Борисову лишить свободы на два года каждую, но, принимая
во внимание, что преступление совершено было ими по невежеству,
применить к ним п. «д» ст. 25 я в порядке ст. 36 УК наказание считать
условным.

Масинзона выслать в Нарымский край на три года, признав его
социально-опасным.

Пахомова М. и Тевелева лишить свободы на два года каждого без поражения
в правах.

Гольдину. Лосеву, Лондона и Гозиосского лишить свободы на три года со
строгой изоляцией и поражением в правах на пять лет в порядке ст. 40 УК.

Гладкова, Елисеева, Демидова и Пахомова Я. лишить свободы на три года
каждого без конфискации имущества и без поражения в правах.

Баллод Петра и Баллод Веронику лишить свободы на пять лет каждого со
строгой изоляцией и поражением в правах в порядке ст. 40 УК на тот же
срок.

Михайлова Н.. Копичко, Цыбульского, Добржииского-Славского Левензон Б..
Цыганкова и Нзбатова лишить свободы на десять лет каждого со строгой
изоляцией и поражением прав до пять лет в порядке ст 40 УК.

АтЯ ександровского. Антимония, Боннель, Боришан-с к о г о. Бродянского,
Васильева Гольдина Давида. Ив а-н о в а. Кузьмина. Маркитанта. Матвеева,
Михайлова Ач Сенина Менакера. Флоринского, Фридлендера, Шахов-авна в
Шляхтера — к высшей мере наказания — расстрелу.

ДЕЛО КОНСЕРВТРЕСТА

В целях развития и организации консервного производства на началах
хозяйственного расчета в середине 1922 года президиумом ВСНХ был
учрежден Консервтрест. В задачу треста входило объединение 9 консервных
заводов для организации на них консервного производства как для
изготовления заказов военного ведомства, так и для широкого потребления.

Руководители этого треста и ряд других должностных лиц треста
злоупотребляли своим служебным положением и совершили должностные
преступления, за что и были привлечены к ответственности. Основное
обвинение, предъявленное им, говорило о срыве поставленных государством
перед трестом задач, в результате чего государство понесло крупный
материальный ущерб.

Дело это рассматривалось 2—13 декабря 1924 г. Верховным судом РСФСР.

Суду были преданы: бывший председатель правления Консервтреста —
Розенберг П. С, бывший заместитель председателя правления того же треста
— Ф а й н о Г. И., бывший заведующий торгово-заготовительным отделом—
Браиловский А. М.,’ заведующий финансово-счетным отделом — Э й м о н т,
директор Астраханского консервного завода — Бердяев В. А., заместитель
директора того же завода —Ковалев М. А., заведующий заготовительным
отделом того же завода — М о н а к о в П. Т., заместитель председателя
Консервбюро — Позин Т. А. и Трофимов Ф. М., от обвинения которого
обвинитель в працессе судебного следствия отказался.

Товарищи судьи! Всякий судебный процесс всегда имеет одну чрезвычайно
большую трудность. Эта трудность, мне кажется, связана с тем, что для
правильного разрешения каждого судебного дела обязательно точное, ясное
и отчетливое представление о той эпохе, когда совершались преступления,
составляющие предмет судебного рассмотрения. Трудность настоящего дела
заключается в том, что наш процесс от времени совершения преступлений,
вменяемых обвиняемым, отделен двумя годами — двумя годами нашей
революции, каждый миг которой равен по своему значению целому
десятилетию, каждый год которой составляет целую эпоху. За эти два года
многое успело измениться. Жизнь не ждет, жизнь идет, и идет так быстро,
и в беге своем меняет форму так своенравно, что два года, отделяющие
момент судебного разбирательства по настоящему делу от момента
совершения преступлений, кажутся даже вечностью… А это так усложняет
вопрос, что трудность, о которой я говорил выше, может показаться
непреодолимой.

В каждом судебном деле прежде всего нельзя упускать из виду этой
особенности, нельзя упускать т о го, что можно назвать исторической
перспективой судебного процесса. В забвении этого правила лежит для суда
величайшая опасность.

В самом деле, если бы суд на одну минуту упустил из поля своего зрения
значение именно этого момента, если бы суд, иначе говоря, стер
историческую перспективу рассматриваемого им дела, то его приговор не
имел бы, конечно, того значения, которое он должен иметь как судебный
приговор, во-первых, и как приговор советского суда, чтворящего волю
рабочего класса, во-вторых.

Историческая перспектива… Это обязывает нас и в оценке тех деяний,
которые вменяются в вину каждому из подсудимых, оглянуться назад и
вникнуть в ту объективную обстановку, на почве которой родились и
возникли’ эти самые преступления. Это тем более важно и тем более
кажется необходимым, что те преступления, которые мы здесь рассматривали
в течение нескольких дней и в итоге рассмотрения которых мы призваны
‘помочь суду вынести свое авторитетное решение,—эти преступления
разделяются, мне кажется, на две основные категории:

)

преступления собственно хозяйственного порядка,.т. е. преступления,
направленные против интересов советского хозяйства, преступления в
чистом виде, если можно так выразиться, и преступления обычного
уголовного характера.

Какова была та объективная обстановка, в которой жили и действовали
подсудимые и творили то, за что они призваны4 сейчас отвечать перед
советским судом^

Уже к концу 1921 года — к началу 1922 года правительством и партией был
поставлен вопрос о тех новых началах, какие необходимо осуществить в
нашем хозяйственном строительстве, дабы обеспечить наиболее успешное и
плодотворное его развитие в интересах быстрой и решительной победы
социалистической революции., .Ведь победа революции, успех революции,
благо революции — это та цель, та путеводная звезда, которая ни на один
миг не гаснет в нашей жизни и светом которой мы обязаны освещать всякое
общественное явление, всякое наше общественно-политическое, культурное
или хозяйственное начинание.

Хозяйственное строительство наше с точки зрения именно интересов
пролетарской революции требовало обеспечения дальнейшего развития тех
успехов, которые, несмотря на все трудности предыдущей эпохи, были уже
налицо, которые были добыты и закреплены трудами, усилиями, жертвами и
кровью рабочего класса и крестьянства На основе этой экономической
политики, укрепившей еше больше нерушимый союз рабочего класса и
трудящегося крестьянства, наше хозяйство быстро стало залечивать свои
раны, быстро подниматься в гору. И тут оказалось, что одной из лучших
форм, одним из наиболее удачных способов воссоздания нашей
промышленности, этой могучей базы дальнейшего развития пролетарского
государства, является трестирование, т е. создание ряда крупных
объединений предприятий, обеспечивающих пролетарскому государству
возможность решительно влиять на все народное хозяйство, добиваясь
наиболее высоких хозяйственных результатов Ведь трест в советских
условиях — это не просто хозяйственная организация Трест в наших
условиях — это вовсе не обычный трест, какие мы видим в
капиталистических государствах. Задачи трестированной промышленности у
нас не просто хозяйственные задачи, и не только хозяйственные задачи
Наши тресты должны построить свою работу так, чтобы на базе их
хозяйственных успехов закрепить и обеспечить дальнейшие победы нашей
революции, одушевляющей рабочий класс и нашей страны и всех других стран
и зовущей нас на новые и еще более великие подвиги. Это отчетливо
объясняет громаднейшее политическое значение хозяйственных успехов наших
экономических организаций и особенно таких, которые объединены в виде
трестов.

Поднять на высшую ступень нашу государственную промышленность — это
значит обеспечить наибольший успех наших революционных достижений.

Лучшим способом, как я уже сказал, поднятия государственной
промышленности на высшую ступень явилось трестирование нашей
промышленности В этом моменте заключается величайшей важности
политическое значение работы наших трестированных организаций и
предприятий. Это обстоятельство также не нужно упускать ни на один миг,
имея в виду ту историческую перспективу, о которой я имел уже честь
докладывать суду.

На IX Всероссийском Съезде Советов говорилось о том, что и принцип
хозяйственного расчета и принцип концентрации предприятий, применяемые в
нашей промышленности, требуют реорганизации самого управления этими
предприятиями и неизбежно выдвигают задачу найти наиболее совершенный
тип организации крупных промышленных предприятий, заставляя
сосредоточить ряд крупных единиц в одном управлении, иными словами —
стать на путь трестирования. На съезде говорилось, между прочим, о том,
что наша хозяйственная организация должна быть тверда, «ибо перед нами
стоит целый ряд рифов, целый ряд опасностей, которые нам приходится
преодолевать…» Трест — это одна из высших форм нашего государственного
хозяйственного строительства, трест — это форма, способ подъема нашего
промышленного хозяйства на высшую ступень развития; трест — это одна из
тех форм, при помощи которых мы можем укрепить наше хозяйство, нашу
промышленность, являющуюся прочной базой дальнейших успехов нашего
революционного социалистического движения.

Для того чтобы оценить важность и государственное значение деятельности
трестированной промышленности, добросовестности отдельных представителей
этой нашей промышленности и возглавляющих эти промышленные предприятия и
их объединения правлений, нужно помнить, что перед ними должна была
стоять одна цель — великая и священная цель: создание и укрепление той
базы, на которой строится Советское государство. Вот почему я утверждаю,
что всякий, кто шел на эту работу, всякий, кто вступал в эту область
борьбы, вступал в нее не просто в качестве специалиста, не просто в
качестве технического работника или коммерческого деятеля,— он вступал в
эту область работы как государственный деятель, как политик, как боец,
как солдат Пролетарской революции А если он вступает в эту область как
государственный муж и политик, то он должен нести за свои действия и всю
ту ответственность, которая подобает его высокому положению.

Вот почему я полагаю, что рассматривать деятельность Кон-сервтреста
просто как деятельность треста, хозяйственного органа, коммерческого
предприятия нельзя, неправильно, ошибочно, и такой взгляд на настоящее
дело я должен с самого начала отвергнуть.

Я прошу вас, товарищи судьи, рассматривать Консервтрест и «подвиги» его
деятелей не только с точки зрения узко хозяйственных задач и интересов.
Эту деятельность нужно рассматривать как деятельность государственного
учреждения, и не просто государственного учреждения, а советского
государственного учреждения, т. * е. такого учреждения, которое
участвует в строительстве советского пролетарского государства,
совершающего пролетарскую революцию. Хозяйственное строительство — это
один из наших фронтов. И Консервтрест, как и каждый трест, и каждая наша
фабрика,— это одна из крепостей этого фронта. И тот, кто входит в эту
самую крепость, должен знать, что за все те неудачи, которые являются
результатом его неумения, небрежности, тем более его преступлений, он
будет отвечать, как за сдачу, крепости, как за измену. Вот основная
позиция обвинения в этом деле. С этой позиции мы и должны установить ту
историческую перспективу, о которой я говорил выше и которую нельзя
упускать из вида.

Я считаю необходимым остановиться еще на одном предварительном вопросе.
Мы помним изданный в апреле 1923 года декрет, которым задачи
трестированной промышленности очерчивались именно как задачи
государственных промышленных предприятий, которым вверяется советское
народное достояние в целях развития нашего народного хозяйства В этом
декрете, говорившем о государственных трестах и предприятиях,
указывалось на то, что эти предприятия действуют на началах
коммерческого расчета и имеют своей целью извлечение прибыли. И это
вполне естественно и правильно, ибо если трест не может дать прибыли, то
не может быть и треста.

Здесь, мы переходим в область уже чисто хозяйственных задач, хотя и
имеющих громадное политическое значение. В этих задачах мы видим
глубочайшее отличие треста как формы организации промышленности от
всяких других форм промышленности. Мы знаем, что тресты заменили собой
главки. По самому существу своему народное хозяйство переходит на высшую
ступень своего развития — создание треста окончательно сводит со сцены
«главкизм» как известный тип организации.

Бывают случаи, что в лице трестов возрождаются главки. Это возрождение
старых главков означает, что тресты действуют неправильно, что тресты не
осуществляют тех задач, которые поставлены перед ними новой нашей
хозяйственной политикой, иначе говоря,— что тресты не достигают тех
целей, которые стоят перед ними. В своем отчете IX Съезду Советов, о
котором я выше говорил, в то самое, время,-когда мы переходили на новую
экономическую политику, ВСНХ указывал на те глубокие изменения, которые
должна была внести новая экономическая политика в промышленность и, в
частности, в консервную промышленность. Полагали, что под влиянием новой
экономической политики консервная промышленность, во-первых, перестанет
быть отраслью, ограничивающей свою сферу производством жестяночных
консервов военного образца, и что она объединит производство по
переработке мяса, рыбы и овощей, что, во-вторых, производства, носящие
побочный характер, разовьются в значительно больших пределах, чем
переработка отбросов, что, в-третьих, она включит в сферу своего,
влияния новые производства, имеющие для консервного производства
подсобное значение (печатание по жести и др.).

Вот три положения, которые были выставлены тогда, когда мы начали
строить нашу консервную промышленность, когда совершался переход от
Главконсерва, от Консервуправления к Консервному тресту. Три задачи
ставились перед трестом, среди которых важнейшей задачей было — стать
отраслью хозяйства, не ограничивающей свою сферу производством
жестяночных консервов военного образца.

Первая задача, поставленная перед Консервтрестом накануне IX Съезда
Советов,— я цитирую по отчету ВСНХ IX Съезду Советов,— это задача
удовлетворить полностью потребность армии. Но рядом с этим было указано,
что побочные производства должны будут эксплуатироваться на коммерческих
началах, причем — и этот момент очень характерен, так как он дает новое
понятие о задачах этих трестированных предприятий — необходимо,
говорилось в отчете, за счет дивидентов от коммерческих операций
удешевить стоимость жестяночных консервов. Задача состояла, таким
образом, не просто в том, чтобы создать консервную промышленность, не
только раздвинуть те границы, которые замыкаются изготовлением консервов
военного образца, а задача состояла в удешевлении производства этих
консервов через развитие побочных производств. В значительной мере в
этих именно целях Рабоче-крестьянское правительство и создало трест
консервной промышленности взамен существовавшего до того главка.
Переходя далее к непосредственной оценке тех объективных условий, в
которых протекала эта деятельность Консервного треста и всей консервной
промышленности вообще, я должен буду Обратить внимание Верховного суда
еще на одно обстоятельство, стоящее в тесной связи с тем, что я только
что изложил. Я хочу указать на то, что 19 июня и 10 июля в окончательной
форме было утверждено «Положение о тресте консервной промышленности», в
котором следует обратить внимание на ст. 1, где также говорится о
хозяйственном расчете, но одновременно подчеркивается и другое
обстоятельство, имеющее весьма существенное значение для оценки того,
насколько были осуществлены подсудимыми по настоящему делу, бывшими
членами правления Консервтреста, стоявшие перед ними задачи Это
обстоятельство заключается в том, что в задачу правления треста входило
не только развитие консервной, промышленности на началах хозрасчета, но
и задача наилучшей организации управления этой промышленностью,
наилучшей организации эксплуатации консервных заводов. Для этого-то и
был учрежден трест Он был учрежден для того, чтобы осуществлять, с одной
стороны, те общие политические и хозяйственные задачи, о которых я
говорил выше, и чтобы, с другой стороны, создать, развить и укрепить
консервную промышленность на тех началах, которые были изложены в отчете
ВСНХ IX Съезду Советов.

Наконец, стояла задача позаботиться не только о создании хозяйственного
расчета, но также и о целесообразном ведении дела, которое можно назвать
наилучшей организацией управления консервных заводов. Вот задачи,
стоявшие перед трестом и прежде всего перед правлением треста. Для того
чтобы ответить на вопрос, были ли выполнены эти задачи, нужно обратить
внимание именно на то, в каком положении оказались те местные заводы,
наилучшая организация управления которых являлась одной из
существеннейших и важнейших задач самого треста и, в частности, того
правления, которое возглавляло трест и которое призвано сейчас отвечать
за всю деятельность этого треста. Товарищи судьи, здесь нужно с самого
начала остановиться на фактах, совершенно бесспорных и не вызывающих
никакого сомнения, что переход Консервтреста от той формы существования,
в какой эта консервная промышленность находилась до «Положения о
трестах», т. е. что переход от главкизма к трестизму совершился в
достаточно тяжелых, объективных условиях. Этот момент имеет значение для
дела, так как он касается исторической перспективы, о которой я сказал в
самом начале.

Нам известно, что оборотный фонд, состояние которого является
чрезвычайно важным моментом в развитии деятельности всякого
хозяйственного учреждения, что этот оборотный фонд был получен трестом в
недостаточных размерах Потом мы скажем и о том, что он представлял собою
по своему качеству, но все-таки это положение совершенно бесспорное:
оборотный фонд был слабый, оборотный фонд был недостаточный. Но как было
в других случаях?

Конечно, если мы возьмем тяжелую индустрию, то увидим, что на нее
государство обращает сейчас больше внимания, чем на какую бы то ни было
иную отрасль промышленности, и это понятно, ибо тяжелая промышленность
есть основа всей промышленности, и требовать равенства ее с
Консернтресгом, конечно, нельзя. Требовать одинакового отношения к ним с
точки зрения их финансирования, предоставления равноценных товаров или
одних и тех же оборотных капиталов нет никакой решительно возможности, и
сравнивать эти отрасли народного хозяйства было бы неправильно.

Но позвольте сравнить тот оборотный фонд, который получил Консервтрест,
с оборотными фондами, которые получали другие подобные ему тресты. Такое
сравнение и логично и законно. Я воспользуюсь официальными данными,
которые содержатся в докладе ВСНХ IX Съезду Советов. Я здесь нахожу
данные, которые говорят о том, что из трех консервных трестов первым
является Центральный консервный трест, эпопею преступлений руководства
которого мы сейчас рассматриваем, вторым — Крым-консервтрест и третьим —
Одесский трест. Соотношение между основным и оборотным капиталами этих
трестов оказывается весьма благоприятным в пользу Консервтреста В то
время, когда основной капитал Одесского треста выражался в 506 тысячах
золотых рублей, его оборотный фонд выражался в 88 тысячах золотых
рублей, т. е. оборотный фонд составлял меньше х1ь основного капитала; в
то время как баланс Крым консервтреста па 1 июля 1923 года имел основной
капитал в 569 тысяч золотых рублей, его оборотный капитал выражался в
137 тысячах золотых рублей. Консервтрест — тот Консервтрест, правление
кото-рогб занимает сейчас скамью подсудимых, имел в основном капитале
1119 тысяч товарных рублей, а в оборотном фонде — 1447 тысяч товарных
рублей Таким образом, совершенно объективно подходя к этому вопросу,
можно сказать, что соотношение между оборотным капиталом и основным
капиталом в значительной мере было более благоприятно для Консервтреста,
возглавлявшегося подсудимым Розенбергом, чем это наблюдалось в других
трестах однородной промышленности, однородного промышленного характера.

Я это говорю не для того, чтобы усилить в какой бы то ни было степени
значение тех объективных условий, которые для этих трестов оказываются
так же тяжелы, как они оказались и для данного треста. Я хочу сказать,
что когда мы говорим о том, что данному тресту не было отпущено нужных
средств в той мере, как это следовало бы при всех нормальных условиях,
то не надо забывать того обстоятельства, что этих средств неоткуда было
отпустить, но что Консервтресту, во всяком случае, эти средства были
отпущены лучше и больше, чем другим однородным фестам.

Вот как я ставлю вопрос. Мы говорим об этом оборотном фонде, великолепно
учитывая его состав и соотношение его отдельных частей. Мы учитываем,
что денежная часть этого оборотного фонда была очень незначительна —
всего 70 тысяч золотых рублей — на громадную массу в 1700 тысяч рублей,
отпущенных первоначально. Денежная ценность здесь — ничтожнейшая
величина. Мы знаем, что 70 тысяч золотых рублей были не все в наличных
деньгах, а известная часть была во всякого рода обязательствах
Наркомфина, в выигрышном займе,’словом* в таких ценностях, которые,
можно сказать, имели весьма ограниченное значение и связывали трест при
реализации, вследствие чего он терпел известный ущерб. Мы видим, что из
оборотного фонда известная часть лежала на счете завода и правление этой
частью не распоряжалось. Нужно считать также установленным, и с этой
стороны необходимо внести в дело ясность с самого начала, что оборотный
фонд Консервтреста был и недостаточно высокого качества. Правда, когда
мы подходим к оценке продукции, полученной трестом в виде фонда, то даже
у самих деятелей этого Консервтреста’возникает целый ряд разногласий.
Однако во всей этой неразберихе, которая царит в этой области, мне
представляется возможным установить нечто общее и бесспорное. Ро-зенберг
говорил, что продукция была качества среднего. Эймонт говорил нам, что
большое количество товара было даже хорошее. Бердяев, когда защитник
Орловский пробовал его опровергнуть и пытался^ утверждать, что консервы
были негодные, доказал обратное. Показание Бердяева было подвергнуто
проверке, и оказалось, что у защитника Орловского не было достаточных
оснований говорить о негодных консервах.

Можно считать, что оборотный фонд был недостаточен. Но если оборотный
фонд по своему составу был и невысокого качества, потому что в нем было
мало денежных знаков,— а они являются в настоящее время лучшим средством
обращения, лучшим рычагом развития хозяйственного оборота,— то мы должны
сказать, что та продукция, которая была предоставлена в распоряжение
треста, отнюдь не была «вонючими тушенками», как здесь выражались. Такие
«авторитетные» деятели Консервтреста, как Розенберг, Эймонт и Бердяев,
все сошлись на том, что продукция треста была хорошего, среднего, но во
всяком случае не негодного качества.

Это, мне кажется, также нужно считать совершенно точно установленным.
Если это установлено, то в таком случае можно считать, что при всех тех
объективных условиях, на которые подсудимые ссылались и которые,
действительно, мы не в праве упускать из виду, так как они несомненно
играли известную роль в судьбе треста, затрудняя его деятельность,— при
всем этом объективном положении вещей ничего безнадежного,
катастрофического, ничего стихийного в положении треста, как в этом
хотели нас здесь уверить, не было. Было действительно тяжелое положение:
отпускали мало ресурсов, отпускали недостаточно хорошего качества
ресурсы, отпускали ресурсы такие, с которыми работать нужно было с
громадным трудом и энергией, чтобы достичь какого-нибудь эффекта.
Действительно, с самого начала деятельности треста были серьезные,
большие препятствия в работе. Такого положения, когда можно было бы,
закрыв глаза, запускать куда-то руку, а потом, разжав, увидеть на ладони
настоящее блестящее золото,— такого положения в тресте, действительно,
не было. Нет. Тут надо было потрудиться, преодолеть великое множество
всяких препятствий. Но препятствия есть везде и всегда. В том-то и
заслуга, чтобы их преодолеть, а преодолевая, создать дело и развить
его…

Мои противники, конечно, укажут еще раз на те объективные причины,
которые мешали нормальному развитию деятельности треста Им это уже
необходимо будет сделать, потому что ничего иного в~защиту подсудимых
они сказать не могут. Конечно, трест был в довольно тяжелом положении.
Но я утверждаю, что ничего катастрофического, ничего безнадежного не
было… Не было того, что было у Акакия Акакиевича с шинелью, которую он
однажды принес Петровичу, любившему косить по понедельникам левым
глазом. Вы помните, как однажды принес Акакий Акакиевич шинель Петровичу
и попросил заштопать ее… «Что ж тут штопать? — возразил Петрович.— В
одном месте заштойаешь, в другом разлезется. Это не шинель, а дерюга»…
Такого положения в Консервтресте, как у Акакия Акакиевича с шинелью,
повторяю, не было. Было тяжелое положение, были тяжелые объективные
условия, были препятствия^ нужно было их преодолевать. Иначе говоря,
нужно было не вздыхать, как вздыхал член_правления Файно, а работать.
Тут самой большой объективной «причиной» провала треста был персональный
состав его правления. Если нужно работать, а тут сидят вздыхающие, вроде
Ильи Ильича Обломова, «деятели», то даже то, что само по себе не
является катастрофой, способно превратиться в катастрофу, то, что не
является бедой, сделается бедой. Это тоже объективная причина —
«ассортимент» правленцев, если позволено будет так выразиться в
отношении лиц, занимающих скамью подсудимых.

Итак, исходная точка моего обвинения не игнорирует ряда объективных
моментов, но она не игнорирует и тех задач — задач развития консервной
промышленности, которые приняли на себя руководители Консервтреста,
отправившиеся воевать и в результате бесславно проигравшие сражение й
проигравшие по своему преступному разгильдяйству.

Вот концепция обвинения. Дальше должен следовать анализ.

Обратимся к анализу. Первый вопрос: как расценивали положение треста
сами ответственные работники, сами руководители треста?

Заведующий финансово-счетным отделом Эймонт подает 15 октября 1923 года
докладную записку о финансовом положении треста. Он здесь говорит очень
подробно (справка находится в деле — том I, лист 200), в каких знаках и
в каком сорте денег заключается капитал этого треста! Мы здесь видим
наркомфиновские обязательства, мы видим неаккуратную расплату
Главхозупра, которая создает задолженность на 15 октября в 25 тысяч
червонцев Здесь мы видим указание на готовый товар — на 43 тысячи
червонцев Оказывается, что даже на это самое 15 октября 1923 года актив
треста все же превышает пассив на 80 тысяч червонцев. Тогда возникает
вопрос: что это — катастрофа или не катастрофа? Что думал’этот
финансовый деятель о положении своего треста? Что он говорил этой самой
запиской, которая вовсе не бьет тревоги и не рисует положение вешей
таким образом, что все, мол, расползается по всем швам?

Можно считать доказанным, что он говорил,— и это лишний раз подчеркивает
правильность моей точки зрения,— будто нет никакой катастрофы, а просто
есть, в худшем случае, некоторая трудность финансового положения. Этот
момент мне представляется чрезвычайно существенным и важным для
правильной оценки всей деятельности правления.

Товарищи судьи, мы неоднократно в течение процесса слышали, как здесь
говорилось о материалах так называемой комиссии Шейна, давшей точную и
будто оправдывающую правление картину Говорили, что комиссия Шейна все
точно учла, все размерила, все оценила, все вывела и все точно
определила. Комиссия Шейна и есть та печка, от которой все время пробуют
танцевать подсудимые Отчет комиссии, говорили они, дает ясное
представление о том, как рассыпался трест от объективных причин —
падающей валюты, денежных суррогатов и т. д. и т. д. Я готов обратиться
к анализу этой докладной записки, чтобы показать, как недостаточны, как
условны и неубедительны содержащиеся в ней данные Что мы находим в
записке? А вот что. Здесь говорится раньше всего об оборотном капитале
по отдельным заводам.

Вот Астраханский завод Записка указывает, что по Астраханскому заводу
оборотный капитал, при оценке мясных консервов по 25 копеек золотом,
преувеличен в оценке «примерно вдвое» Можно ли считать это
сколько-нибудь прочной оценкой? «Примерно вдвое» — это что-то уж очень
неопределенное. А когда комиссия Шейна сталкивалась с уменьшением
оборотного фонда и интересовалась причиной этого уменьшения, то что
оказывалось? Оказывалось, что «оборотный капитал точно не может быть
выяснен» Почему? «Да потому, что остаток готовых^ изделий завод сдавал
тресту в сентябре, в советских денежных знаках, без курсовых начислений,
по себестоимости апреля, при калькуляции в советских знаках?*. Вот ответ
шей-новской комиссии. И такими данными комиссии подсудимые хотят
защититься от обвинения их в бесхозяйственности. Да ведь данные этой
комиссии доказывают чистейшую их бесхозяйственность.

Ставропольский завод. Здесь тоже уменьшился оборотный капитал. Это
произошло, как говорит шейновская комиссия, «главным образом вследствие
подготовки завода к работе». А не «главным образом» вследствие чего?
Неизвестно. Опять-таки получается что-то совершенно неопределенное.

„ Уральский завод. Здесь отмечаются расходы по консервированию завода и
говорится, что эти расходы «незначительные». Позвольте спросить эту
комиссию, так долго работавшую и так тщательно якобы все определившую, в
чем же именно, в каких знаках выражается эта «незначительность», каковы
объем и цифры этой «незначительности»? Этого опять-таки в записке мы не
находим.

Далее идет Курганский завод, и о нем говорится: «Оборотный капитал
уменьшился, примерно, до 117 тысяч товарных рублей» И вывод дается
следующий: «Кредитовый остаток по балансу не дает возможности установить
действительную сумму уменьшения, и точный вывод оборотного капитала
затруднителен».

Можно было бы процитировать всю сплошь эту докладную записку шейновской
комиссии с одинаковым успехом: в ней ничего точного, определенного вы не
увидите. Где должна иттн речь об определенном реальном вопросе, там
вместо реальности стоит сплошная метафизика — «некоторые затруднения»,
«небольшое увеличение», «незначительное уменьшение», «главным образом»
уменьшение, «незначительные» расходы — и ничего, решительно ничего
конкретного О чем это нам говорит? Это говорит, что и с тем оборотным
фондом, который был дан правлению Консервтреста в начале его
деятельности, с тем фондом, который был и*незначителен, и качества
недостаточно высокого, и прочее,— Консервный трест не справился, как не
справился и с основной задачей учета этого своего небольшого хозяйства.
И сама эта шейновская комиссия, работавшая много месяцев над выяснением
балансов треста, ничего реального не сделала, ни в чем не разобралась.
По каким причинам? Да по тем причинам, что в тресте был хаос, в котором
никто и ни в какой срок ничего разобрать и понять не был в состоянии,
будь он семи пядей во лбу…

Я должен еще раз подчеркнуть: даже небольшой трестовский оборотный фонд
не был правлением учтен й не был как следует использован.

Трестовское хозяйство складывалось из хозяйства девяти заводов, часть из
коих была в законсервированном состоянии, т. е. не работала,
существовала, но бездействовала, а часть заводов работала.

Интересно посмотреть, как обстояло дело на этих заводах. С этой стороны
я прошу вас бегло посмотреть ряд документов, относящихся к четырем
заводам — Курганскому, Петропавловскому, Пореченскому, Астраханскому.

Если мы обратимся к Курганскому заводу, то оказывается, что ревизионная
комиссия, посетившая этот завод 16 декабря 1923 года, установила
следующее: производственной программы на 1923—1924 год не существует,
производственной сметы не. существует, финансового плана тоже не
существует, отчетность за 1922 — 1923 год не начата. У правления не было
нужной связи с заводами. Так и подчеркнуто здесь, что при старом
правлении не было нужной связи с заводами и все правление было не в
курсе дела. Это говорится в акте ревизионной комиссии, где указывается,
что в области торговой это вело к убыточности.

Здесь мы начинаем подходить к вопросу о том, из каких элементов
складывается та злополучная убыточность, природу которой бухгалтерским
путем расшифровать оказалось невозможным. Тут возникает „новый вопрос-
если нельзя точно установить природу убыточности бухгалтерскими
исследованиями и расчетами, то нельзя ли эту природу установить другим
путем — путем ревизионных обследований и путем восстановления той
картины, которая существовала в действительности. Курганский завод дает
нам для этого некоторый материал и — я бы сказал— весьма солидный. 18
октября 1923 года был составлен акт обследования Курганского завода, и
оказалось, что завод имеет возможность развернуть производственную
деятельность в значительных размерах, что он имеет большое экономическое
значение для всего района, что он может расширить и развить свое
колбасное производство. Курганский завод п,ри всем том не требовал вовсе
никаких средств от центра, он требовал только руководства, он требовал
только помощи, которая заключалась, главным образом, в направлении
работы, а остальное он мог сделать сам. У нас есть официальный документ,
указывающий на это. Однако правление палец о палец не ударило в этом
направлении. И за это оно должно теперь отвечать сурово, по законам
пролетарской революции.

По Петропавловскому заводу. Официальный документ— акт ревизионной
комиссии — говорит о том, что производственная программа трестом не
составлялась. Тут отмечаются серьезные недостатки материального порядка,
недостатки такого рода, что завод из-за них должен был остановиться.
Отмечается характерный момент. Правление отправляет жесть из
Петропавловского завода в Курганский, а из Курганского завода гонит ее
обратно на Петропавловский, а тем временем отсутствие жести угрожает
Петропавловскому заводу остановкой. Это тоже момент, указывающий, откуда
и как создавалось уменьшение фонда, создавался убыток, природу которого
мы ищем и никак не можем найти, несмотря на ослепительный свет,, царящий
в этом зале^ В акте прямо говорится, что остановка завода происходит
благодаря малой его нагрузке в данное время, хотя была возможность
развернуть работу вовсю. Это утверждает совещание, на котором
присутствовали представители и партии, и профорганизаций, и
хозяйственники. Характерно, что и самое восстановление завода произошло
благодаря энергии и вниманию местных органов, ссужавших заводу
необходимые на оборудование средства, а вовсе не благодаря правлению
треста

Пореченский завод. Согласно акту 3 сентября 1923 года, здесь дело также
запущено в полной мере. «Бухгалтерии,— говорится в акте,— на заводе не
имелось вплоть до конца августа… Обещанного на завод
инструктора-бухгалтера до сего времени послано не было…» Здесь нам
надо на минуточку отвлечься от этого документа и вспомнить свидетеля
Ленского, который выполнял в Консервтресте роль инструктора и рассказал
нам, как он ездил на Астраханский завод инструктировать. После того как
он возвратился, должен был поехать другой инструктор — Никитин. Здесь
ему был задан вопрос, достаточно ли он был силен, чтобы обслуживать
заводы в качестве инструктора. Он сказал, что вообще правление не
предполагало высылать инструкторов на места. Но это не верно. Из акта,
который составлен на Поре-ченском заводе, ясно, что инструкцию прислали,
а инструктора обещали, но не прислали.

Отчетной калькуляции нет. В акте делается характерная приписка. «Нужен
энергичный. директор, могущий вдохнуть жизнь. Консервтресту нужно более
внимательно и хозяйственно относиться к своим местным органам. До сего
времени ни один член правления не был на заводе* несмотря на близкое
расстояние от Москвы…» , ;

Если обратиться к Астраханскому заводу, этому лучшему заводу не только в
самом составе треста, но и лучшему заводу, как говорили здесь, во всей
республике, то как обстояло дело.там? Дело и там обстояло весьма
плачевно. Вот у меня имеется в руках заключение эксперта Собгайца (лист
213 тома III). На вопрос: «Правильно .ли велась калькуляция, можно ли
было пользоваться ею при торговле, если нельзя было пользоваться, то
можно ли было по книгам бухгалтерии составить, точную калькуляцию?» —
эксперт ответил: «Исполнительные калькуляции никуда не годятся, и если
ими руководствовались при торговле, то этим приносили большие убытки
делу»…

Можно было бы не согласиться с этим экспертом, с его заключением, если
бы у нас не было достаточного количества контролирующего материала.

В этом’же акте указывается, что на Астраханском заводе существовал целый
ряд упущений, которые уменьшили стоимость фабриката: в калькуляцию не
включалась, например, амортизация, не предусматривалась масса и других
неизбежных и имевших место расходов…

Вот какова эта «калькуляция» на заводе, вот как обстояло дело, как это
явствует из документов, составленных экспертами. Возьмем контрольный
материал. Возьмем доклад эксперта Смирнова от 14 января 1922 года, где
он говорит об? отсутствии сметных калькуляций, о том, что заводы не
знали стоимости продукции и продавали товары процентов на 35 ниже
себестоимости… Здесь мы находим, между прочим, ответ и на тот вопрос,
который интересовал защитника Матушева, когда мы говорили о договорах,
заключенных Монаковым. Ясно, что эти договоры нужно брать не сами по
себе, а в связи с торговыми и производственными условиями От первых
может быть убыток, а от-вторых может быть прибыль. Этого взгляда, вообще
г,оворя, нельзя разделять, но по отношению к Монакову мы должны это
сделать, так как нам нужно рассмотреть именно его деятельность, т. е.
деятельность по производственным заданиям.

Но вот здесь мы находим ответ на тот вопрос, которым ин-* тересовался
тогда защитник, мы узнаем, ..что продукция Астраханских заводов
продавалась ниже себестоимости на 35%*., Имеется целый ряд документов,
которые говорят о том, что на I Астраханском заводе дело обстояло совсем
неблагополучно. Я обращаю ваше внимание на документ, подписанный
секретарем губкома, председателем отдела союза пищевиков и целым рядом
других ответственных лиц, которые рассматривали материал обследования
Астраханского завода и пришли к весьма неутешительному выводу Я возьму
некоторые лишь выдержки, имеющие отношение к данному вопросу. Вот они:
«Финансового плана, построенного на производственном плане, и финансовых
смет на заводах не было» Далее- «Отчетные калькуляции составлялись в
совзнаках и имеют значительные дефекты» Комиссия эта, словом,
констатирует те же самые факты, что и Собгайц и Смирнов, т. е., что
калькуляции нет, что продажа осуществлялась ниже себестоимости, что
продажа шла в убыток, что сметы нет, что производственного плана нет,
сметного плана нет, финансовой сметы тоже нет Словом, ничего нет Есть
только Бердяев, Ковалев и Монаков,— троица единосущная и нераздельная,
как это видно из целого ряда материалов по делу, которая требует к себе
особого внимания. Вот как обстояло дело- на этих заводах, о которых я
говорил, для характеристики положения на местах. Какой же можно из этого
сделать вывод? Очевидно, только один и очень печальный… Но тут опять
выкатывается на позиции тяжелая артиллерия объективных условий, под
прикрытием которых подсудимые спешно перестраивают свои рядьь..

Какие бы трудности объективных условий ни были, как бы ни был плох
товарный фонд, как бы ни был слаб оборотный капитал — истинные причины
развала и убытков лежат внутри самого завода, внутри самой организации,
внутри самого предприятия. И наша обязанность, обязанность суда, будет
отделить субъективное от объективного и поставить вопрос именно так»
чтобы объективные условия не закрыли собой субъективной ответственности.

Вы знаете, что на Астраханский завод была послана комиссия Шейна… Она
не то ревизовала, не то обследовала, не то в чем-то разбиралась. Мне
важно указать здесь на одно обстоятельство: в этой комиссии был
свидетель Ленский, правда, с душой совсем не геттингенской, Ленский,
успевший уже быть приговоренным к двум годам тюрьмы по ст. 128 УКЭтот
Лен* ский, хотя и с оттенком некоторой поэзии, дал, однако, весьма
прозаические показания по вопросу о состоянии *на Астраханском заводе
бухгалтерии: «Положение бухгалтерии было блестящим»… Так прямо и
сказал: «блестящим», а потом оказалось, что организация хороша, а
постановка плоха, а потом “и постановка не хороша, и выполнение плохо.
Словом, оказалось, что все его показание требует таких поправок, после
которых от его показания ничего не осталось. Этот самый Ленский был
послан в Астрахань для того, чтобы проконтролировать калькуляцию.

Я никогда не позволил бы себе ссылаться на Ленского, если бы то, что
говорил Ленский, не вошло в докладную записку, если бы то же самое не
отметила целая комиссия, с секретарем губкома во главе. Нет калькуляции,
нет финансового плана, нет смет, нет калькуляционного расчета и…
ничего решительно нет. И это -ь- лучший завод. Это — краса и гордость
консервной промышленности, как сказал Бердяев. Так говорил и
Розенберг… Что же было на других заводах? Мы это видели. А как было в
центре— в той самой голове, относительно которой сказал с колкой
откровенностью Бердяев,— что рыба начинает «пахнуть» с головы, и
совершенно правильно сказал. Как обстояло дел» с этой самой головой? Мы
видим сейчас, как с ней обстояло дело. Плохо, очень плохо обстояло дело.

Займемся этим подробней.

» Соответствует ст. 128 УК 1926 года. 8. Судебные речи, вад. 4.

Обратимся раньше всего к старшему инструктору управления счетоводства и
отчетности т. Карлику. Мы его здесь допрашивали подробно. Я не буду
злоупотреблять вашим вниманием и временем, я не буду повторять все то,
что мы здесь выслушали, но считаю все же необходимым остановиться на
некоторых основных моментах, обратить на них ваше внимание, просить вас
зафиксировать их в своей памяти. Тов. Карлик говорит определенно: «К
моменту ревизии обнаружилась совершенно неудовлетворительная отчетность
с недопустимой запущенностью не только главных, книг, но и
вспомогательных. Отсутствовало даже разделение поставщиков и
покупателей. Фрахты, комиссионные я скидки, составлявшие до 50% всех
расходов, не распределялись по соответствующим товарным счетам, а
целиком списыва^ лись на счет убытков. Балансов не было, ибо то, что
называлось балансами, никакого значения иметь не могло».

Мы знаем, что и Лапицкий, работавший в тресте в качестве главного
бухгалтера, а в действительности являвшийся только счетоводом третьего
разряда, этот самый Лапицкий тоже подтвердил, что о балансах нельзя и
говорить. Он скромно называл их «оборотными ведомостями». Но мы говорим
о балансе, а не об оборотных ведомостях. А балансов-то нет. Есть
какие-то «оборотные ведомости». Но если на основании этих ведомостей
начать балансировать, то в конце концов оказывается такое
«балансирование», которое грозит правлению катастрофическим штормом,
настоящим крушением. Нет баланса, а это значит: полное отсутствие связи
между торгово-заготовительным отделом и бухгалтерией. Констатируется,
что учет товаров на складе и параллельно центральной бухгалтерии ведется
более чем с месячным опозданием, без обязательной еженедельной сверки с
книгами ‘кладовщиков, и отсюда — хаос, беспорядок, излишние выдачи…

Посмотрим теперь, как обстояло дело с учетом.

Что такое трест без учета? Конечно, ничто. А был ли учет й
Консервтресте? Если спросить тех, кто там работал, ревизовал и
контролировал, то те говорят решительно в один голос,— за все эти дни
процесса я не слышал ни одного намека, который говорил бы, что в
Консервтресте был какой-то учет. Все говорят, что учета не было. «Учет,
существовавший в управлении треста без теоретического обоснования и без
практи-неской постановки, нельзя считать действительным учетом»,— вот
что говорит об учете треста ревизор. Тут надо обратить внимание й на то
обстоятельство, что, как я уже говорил, наш трест не просто коммерческое
предприятие, а большое государственное дело.

Как же это большое государственное дело было, поставлено с бухгалтерской
стороны? Давайте говорить откровенно, и я уверен, что мы сойдемся на
том, что бухгалтерии никакой не было. И я думаю, что суд это знает, ибо
он видел здесь этого доморощенного главного бухгалтера, гражданина
Лапицкого. Я думаю, что того сдержанного смеха, который (раздавался в
зале во время его объяснений, было. мало. На его объяснения нужно было
бы ответить гомерическим хохотом, чтобы плясала вот эта люстра, дрожали
стекла этого зала. Подумайте только, Лапицкий — главный бухгалтер! Тот
самый Лапицкий, который, работая дома по переводу валюты, сажал за
вычисления свою жену, потому что он «обалдевал», как он выражался, от
прыгающих в его глазах цифр. Этот карикатурный Лапицкий — главный
бухгалтер!.. Все воробьи на крышах смеются над этим «главным
бухгалтером»… Правда, он сказал, что он был главным бухгалтером
«номинально», был номинальным оюсителем высокого звания главного
бухгалтера, а фактически он был де-, лопроизводителем или счетоводом
третьего разряда. Вот это совершенно правильно, это более подходит
для Лапицкого.

Во всяком процессе всегда находятся интересные моменты. Вот мы сходимся
на процессе: мы еще не знаем всех обстоятельств дела, не знаем
подсудимых, не знаем друг друга. Мы только читаем «дело» и вот видим,
что на одном из листов дела написано: «Лапицкий негоден совершенно».
Сначала мы не знаем, как это понимать; мы не представляем себе в полной
мере, что это значит. Но через некоторое время процесс развертывается,
на сцену выходит сам Лапицкий, и вдруг становится ясным до предела, что
представляет собой этот человек и насколько он годится для своего поста.
А вместе с тем становится ясным и то, что представляет собой его работа.

Хотите характеризовать бухгалтерию треста? Тогда не нужно никаких слов и
аргументов. Достаточно просто сказать: «Лапицкий» — и кончено, и все
ясно,— ясно, что все никуда не годно, ибо в действительности не
существовало никакой бухгалтерии. Был еще, правда, заведующий
финансово-счетным отделом Зймонт, которого бывший директор Астраханского
завода Бердяев назвал человеком острым на язык, хотя, правда, и крепким
на руку, «великим комбинатором». Этой «комбинированной» бухгалтерией и
заправляли Лапицкий и Эймонт. И мчалась эта

‘ несчастная бухгалтерия в сумасшедшей трестовской упряжке — в корню —
Эймонт, с одного боку — Лапицкий, с другого бо-

{ ку — Никитин (тот самый Никитин, который упал в обморок после третьего
вопроса обвинения) — неведомо куда, неведомо зачем…

Товарищи судьи, можно совершенно спокойно, не чувствуя на себе излишне
взятой ответственности, утверждать, что в отношении бухгалтерии дело в
Крнсервтресте, в самом правлении, центре обстояло ниже всякой критики.
Счетоводство, как говорил т. Карлик, находилось в чрезвычайно
хаотическом состоянии. «Я возмутился,— говорил он,— состоянием расчетов
с третьими лицами, ибо не было разделения должников на покупателей и
поставщиков, все — и покупатели и поставщики — смешалось в одну кучу».

Но тут было еще немало других ненормальностей. Одна из этих
ненормальностей была отмечена экспертом Карликом. Переменилось три
заведующих магазином, которые передавали магазин натурой, не сверяя с
книгами. А вся эта натура была покрыта мраком неизвестности. Сверки
складских книг в бухгалтерии правления не было.

Экспертизой отмечается неналаженность счетоводного аппарата,
ограниченность штатов, неподготовленность работников, запутанность
расчетов с заводами, отсутствие контокоррентных выписок. Экспертиза
установила, что если эти выписки и получались, то они залеживались и,
как утверждают и Бердяев и Ковалев, превращались в ворох бумаг,
покрывшийся пылью и никого не интересовавший Следовательно, если даже и
присылались сюда контокоррентные выписки, то это еще не гарантировало
какого-либо учета и порядка в расчетах. Если поставить перед собой
задачу, говорит Карлик, выяснить природу убытков, то за отсутствием
отчетов и отчетности определить было ничего нельзя. Определить было
объективно невозможно. Вот эти, товарищи судьи, объективные причины и
должны быть учтены и приняты вами во внимание. В бухгалтерии была такая
запутанность, такое отсутствие учета и отчетности, что если пожелать
определить природу убытков, то сделать это нет никакой решительно
возможности, даже затратив, как говорит эксперт Себенцов, на это целый
год.

Вот в каком положении была бухгалтерия. Я не знаю, может быть, со
стороны моих противников будет сделана попытка доказать, что бухгалтерия
была не в столь хаотическом состоянии, как это я только что показал, но
я уверен, что эта попытка немедленно же потерпит неудачу. Этот вопрос
достаточно нами разобран.

Итак, в центре бухгалтерия никуда не годится. .Я предвижу все
возражения, которые мне делались и во время судебного следствия. Могут
сказать: эксперт Себенцов говорил, что порядок работ в бухгалтерии
Консервтреста был установлен вполне правильный. Несколько раз защита
подчеркивала этот момент. Однако позвольте установить, что когда этот
вопрос был поставлен Себенцову, то Себенцов сказал: «Да, порядок работ
организован был правильно, ордера писались правильно и передавались
правильно, записывались в ту или иную книгу правильно. Но что из .себя
представляло все это не формально, а материально, именно в смысле
качества тех цифр, которые записывались во все эти книги,— об этом нужно
сказать, что все это никуда не годилось». ЗГксперт Себенцов несколько
раз подчеркнул, что по внешнему виду все было в бухгалтерии правильно,
но внутреннего порядка, материального содержания в работе бухгалтерии
треста не существовало.

В самом деле, если просмотреть тот же самый акт Себенцова, то можно
легко увидеть, что там совмещаются такие дефекты, при которых нельзя
говорить об удовлетворительной работе бухгалтерии. Организацию внешнего
порядка бухгалтерии, т. е. порядка, в котором проходят отдельные
операции, та или иная бумага, ордер, принимать за правильную организацию
бухгалтерии никак нельзя Эксперт говорит: «За июль — август на все
работы составлены мемориальные ордера, но они в мемориал не записаны и
по книгам не разнесены за пять месяцев, в том числе и счета дебиторов и
кредиторов…». «Требуется досоставить путем мемориальных ордеров до 400
статей, в которые войдут обороты сорока авансовых отчетов…». Вот так
бухгалтерия!.. И нас будут уверять, что бухгалтерия работала
удовлетворительно. Дальше мы наталкиваемся на явление, к устранению
которого ничего реального не было сделано правлением Консервтре-ста
благодаря слабой связи с местами, благодаря отсутствию необходимых
информации и данных из этого прекрасного, блестящего «европейски
поставленного», как сказал Розенберг, Астраханского завода. «Надо иметь
в виду,— говорится в этом акте,— что с I января завод не представил ни
одного-исчерпывающего отчета, а с мая прекратил вообще их
представление»… И вот заключение, к которому пришел эксперт: «Ожидать
скорого окончания заключительного баланса на 1 октября и определение
срока приведения в порядок книг для составления такового —
невозможно».., И пишется это в ноябре 1923 года. Вот уж действительно
нужно ожидать обещанного, как говорится, три года и не дождешься…

В этом самом акте совершенно ясно указывается, что бухгалтерия была
негодная, не отражала реального положения вещей, что, следовательно, тот
самый инструмент, тот аппарат, посредством которого трест мог
осуществлять свою основную задачу — учитывать, производить,
торговать,—этот инструмент никуда не годится, потому что раз нет
бухгалтерии, то не знаешь, как торговать, как продавать, почем
продавать. Работать тресту без бухгалтерии — это все равно, что
близорукому человеку без очков выйти на улину — налетишь на первый столб
и разобьешь голову вдребезги. Так случилось и с Консервтрестом. Нет
бухгалтерии — нет возможности работать…

Но ведь люди видели, что нет бухгалтерии, люди понимали, что
бухгалтерский аппарат не .налажен, Никитин видел же, понимал, говорил,
требовал… И на следствии он говорил: «Характеризуя общее
состояние бухгалтерии за время работы Эймонта, указываю, что вследствие
неорганизованности аппарата материальные книги никогда не велись ажур;
запуски были за три месяца; склады ни разу при мне не были проверены,
что бесспорно давало возможность злоупотреблений; сверки книг
центральной бухгалтерии с заводами не было»… Это говорит второй
главный бухгалтер, обвиняемый Никитин. Спора здесь не может быть.
Бухгалтерии нет, а если нет бухгалтерии, то нет ничего. Есть одно пустое
место. Конечно, формально может быть там кое-что на бумаге и значилось.
Были отделы, сидели там люди, в отделах был сложен какой-то ассортимент
книг, скрипели перья,— словом, жизнь как будто бы и была налицо, в
действительности же это была не жизнь, а смерть, потому что содержания в
этой «жизни» никакого не было. Все было формой, а того реального, ^ что
эта форма должна была бы в себе заключать, мы не видим. Вот почему и
получилось в конце концов, что когда мы углубляемся в это дело, идем от
одного тома к другому, мы всюду натыкаемся на одно и то же: нет учета,
нет бухгалтерии, нет данных. Все в «нетях». В «нетях» и Кон-сервтрест.”

Посмотрим теперь на положение с производством. Позвольте обратиться к
свидетельству Бердяева. Он здесь доказал, что он лучше всех трестовиков
знает производство, даже лучше самого члена правления по
производственному отделу Файно. И вот как Бердяев здесь характеризовал
положение с производством: призводственная программа, говорил он, для
всех заводов — это просто набросок, ничем не обоснованный, никакими
финансовыми расчетами не мотивированный. Вот вам и «п р о-изводственная»
программа Консервтреста. Иногда просто думается: да позвольте, не во сне
ли это происходит, не в сказт ке ли это рассказывается?.. Что это?
Консервтрест советской республики или мелкая, затрапезная лавочка,
какое-то кустарное учреждение? «Производственный план»,
«производственная программа»! Увы, это оказывается просто «набросок»,
черновой набросок. Конечно, Бердяев как производственник смеется над
этим «производственным планом». Конечно, очень плохо, что над этим
планом можно смеяться. Но, товарищи судьи, кто-то должен будет здесь и
поплакать. Зря так смеяться нельзя, мы не позволим безнаказанно так
смеяться над нашим кровным делом, делом нашей республики.

Задолженность… Что говорил по этому поводу в правлении Розенберг?
«Покрою задолженность, разыщу средства, сведу концы с концами». И эти
разговоры он называет «организацией дела». «Продавали жесть, продавали
олово», говорит Бердяев, а жесть и олово — основные материалы для
производства, и заниматься их продажей значит подрывать производство.
Хозяйственный расчет… Бердяев здесь смеялся над хозяйственным
расчетом, потому что в тресте < на самом деле не было никакого хозяйственного расчета, был бесхозяйственный расчет. Трест на бесхозяйственном расчете,— вот это верно, вот это правда. Как было при главках, так и осталось. Никакого расчета не было,,, делали, что хотели, делали, как хотели. От центра не получали ни одной копейки.Нужно было иметь аппарат, который мог бы реализовать все эти сотни вагонов, знать цены, рынок... Нужен был торговый отдел, а вместо этого сидел один Браиловский, а около него, как вы знаете, вился Мокрович Но торгового отдела не было, не было ни порядка, ни склада консервов, ни аппарата. Гноились десятки вагонов, их не выкупали, консервы лежали меся*-цами в пакгаузе. Недостачи, убытки, нарастание стоимости — и потом оказывается: рынок консервов не принимает.' Конечно, рынок не принимает и не примет консервов, когда их вогнали в такую копеечку, что небу жарко. \Здесь немного пренебрежительно разъяснил^, председатель правления профессор Розенберг: «Плотниковское предприятие — там просто вытаскивают из воды рыбу в чан, из чана в банку, закупоривают и посылают». Но эта плотниковская организация была золотое дно, миллионное дело А они не поинтересовались,^ чтобы ее поднять, чтобы ее расширить и использовать это золо- ' тое дно на благо Советскою республики. Вот как велось дело. Лежали товары, нарастало на них полежалое, потом_ приходилось выкупать, а когда выкупали, то никто не хотел покупать, потому что это выходило слишком дорого.Торговый отдел... Это тоже нечто вроде бухгалтерии и главного бухгалтера Лапицкого, страдавшего хроническим обалде-ванием... В этом торговом отделе был некий помощник заведующего Козьмодемьянский. Что представлял собой этот Козьмо-демьянский? А вот что: по словам Бердяева, он думал, что белуга называется красной рыбой, потому что она красного цвета. Это анекдот, хотя и скверный анекдот... И это помощник заведующего торговым отделом.А вот как торговал этот торговый отдел. Открыл торговый отдел в центре магазин. Розенберг говорил, что посредством магазина он хотел «прощупать» рынок. Здесь даже Розенберг вступил в спор с Футоряном: сколько было магазинов—один или два. Но это безразлично, потому что магазин-то был.„ пустой. Это даже был не «магазин», а, как здесь говорили, так что-то, какое-то помещение и дверь на улицу И вотччерез эту-то «дверь на улицу» они хотели «прощупывать» рынок, делать рыночную политику. Ведь это же смешно, товарищи судьи. Впрочем, это не только смешно, это и очень грустно, так как в конце концов налицо 590 тысяч рублей убытка. Дело сделано.Дело развалено. Что же, расхитили, разграбили? Я этого утвер-- ждать не могу. В моем распоряжении нет достаточно твердых данных, чтобы сказать: да, расхитили... Может быть, расхитили, может быть, разграбили, а может быть,— и нет. Поэтому в расхищении я никого не могу обвинять и не обвиняю, но я обвиняю Розенберга и иже с ним в преступной халатности, в беспредельной бесхозяйственности, причинивших Советскому государству крупный ущерб. В этой части обвинение полностью доказано.Перейдем к вопросу о реализации. Бердяев говорит: «Реализовали все небрежно, реализовали все ниже себестоимости». На складах не знали, что там есть. Рассказывали такие случаи. Нужна была резина,— спрашивают в правлении: «Есть ли у вас резина?» — «А кто ее знает! — отвечают там, подобно тому мужичку из Тамбова: «Мы не здешние». Пойдемте в склад».— В складе, конечно, есть заведующий, спрашивают его: «Есть резина?» — «А кто ее знает! — отвечает заведующий.— Я не здешний. Идите, посмотрите сами». И вот покупатель идет на склад, сам копается в складе, ищет, отыскивает и забирает, что ему кажется подходящим. Сам Бердяев раз всю резину забрал и увез: как хороший хозяйственник утащил в свой угол, преследуя интересы своей астраханской колокольни. Приходит он в ^ правление, его спрашивают: «Нашел резину? Всю взял?» — «Нет, говорит, не всю. Ее там много»,— а там ничего и не осталось. Я спрашиваю, что же это—хозяйственное ведение дела? Розен-берг опять поморщился: какой, мол, неделикатный, несправедливый обвинитель. Ну, подсудимый Розенберг, как хозяин, попросту, по совести скажите: хозяйственно ли велось у вас дело? (Розенберг: Этих фактов не было). За факты, конечно, отвечает Бердяев, и вы в свое время их не отвергали на следствии. Теперь, конечно, вы можете сказать: «Этих фактов не было». Ну, а если бы они были? Хозяйственно это или бесхозяйственно, а вы как будто бы грамотный человек, вы профессор, должны были бы это понимать...Товарищи судьи, для того, чтобы сказать об этой по край* ней мере бесхозяйственности, не достаточно ли разве было бы напомнить вам об этом «колдуне», члене правления Шекине. У Шекина была какая-то скромная книжечка, в которую он вписывал, все то, что ему, члену правления, надлежит знать. «Гражданин Шекин, брось своего «колдуна», ведь у тебя еспл бухгалтерия»,— говорили Шекину правленцы: «Ну ее, бухгалтерию, она не «здешняя». И.заводит Шекин своего «колдуна», которому доверяет больше всякой бухгалтерии. И не только он. Если нужно было что узнать о расчетах и т. п., бежали к Шекину: «Поколдуй», он действительно колдовал, смотрел в свою книжечку, где, что, сколько чего — и давал справки. При таких обстоятельствах можете ли вы смело смотреть в глаза и говорить, что вы хозяйственно работали, добросовестно, аккуратно работали? Этого сказать нельзя, и вы не смеете говорить, что вы работали добросовестно. Вы должны были бы так сказать: действительно работали бесхозяйственно, виноваты...Что касается краж, то один-другой из подсудимых могут сказать: я не крал. Розенберг сказал: «К моим рукам не прилипло». Верно, я проверил и не обвиняю,— не прилипло. А вот насчет бережности, рачительности, хозяйственности,— неужели у вас, Розенберг, в самом деле нет сознания того, что вы были не на своем месте? Я жду, что вы скажете в последнем слове в конце процесса то, что должны были сказать в начале.Может быть, кто-нибудь со скамьи подсудимых воскликнет, что и бесхозяйственности не было, что нет таких фактов. Нет, факты есть, и один из этих фактов был искренно рассказйн Бердяевым и не был опровергнут в течение всего судебного следствия. Дело в тресте делалось по-семейному Товарищи судьи, семьи бывают разные Семья бывает добрая, хорошая, разумная, и дело в такой семье бывает крепкое, хорошее. Но бывает семья склочная, гнилая, расползающаяся, трескающаяся и треснувшая Что за семья была в тресте? Бердяев вам рисовал бытовую картину: «Прихожу в правление к Розенбергу, говорю — дай мне совет, папаша». Видите ли, приходит такое «дитя малое» — полуторасаженный Бердяев, приходит к «папаше, убеленному сединами», к тридцатипятилетнему «розовому» Розенбергу и говорит: «Папаша, поделись со мной житейским опытом, научи меня, советского молодца, как советское хозяйство вести». И «папаша» (так, говорит Розенберг, его все называли в тресте) говорит- «Подожди, не до тебя, не до советского хозяйства... Тут дело посерьезнее Японские промыслы, астраханские кильки, а за японскими промыслами и американские концессии». Тут, говорит Бердяев, вваливаются «американцы» и начинаются пустопорожние разговоры Дело стоит, Шекин слушает, да как хватит кулаком по столу, и идет в кабак... Заседание правления прекращается .Деловой день кончился. И вот это-то безобразие Бердяев называет «делать дело по-семейному..».Вот, товарищи судьи, ответ на вопрос о том, как работал «центр», что творилось в центре Фантастические замыслы, фантастические предприятия, фантастические планы и предположения, беспочвенность, теоретизация, непонимание жизни, отсутствие практичности,— вот чем характеризуется, в сущности говоря, «работа» правления А если " к этому добавить еще несколько моментов, то окажется полная бесталанность, полная бесхозяйственность.Никто не з^ал и не интересовался живой и реальной работой, никто ничего в деле по-настоящему не понимал, никто ничего не понимал в производстве, но все разыгрывали из себя производственников. Один Бердяев кое-что смыслил, но, и тот больше щеголял на счет рулетки, казино и присвоения казенных^ денег. Эймонт и Файно 25% своего времени проводили в командировках. Это одно уже объясняет, как , могли они ш центра руководить местами, когда в центре они не сидели, когда не работали над материалом, который присылался с мест, над теми данными, которые на Местах собирались^При таких условиях, конечно, работа не могла итти удовлет!орительно. Впрочем, у нас имеется основание утверждать, что даже тогда, когда с мест получались материалы по специальным заданиям правления, то, в сущности говоря, ни Эймонт, ни Розенберг не работали над этими данными. Нам Бердяев уже указывал, что контокоррентными выписками в центре не интересовались, но Бердяев здесь взял определенную линию, которая прокуратуре понятна. Здесь шла борьба, так сказать, «классовых» интересов правления и местных заводов, и несомненно тут многое из по-у казаний Бердяева и Ковалева нужно будет отбросить и отмести как продиктованное не. деловыми и не объективными соображениями.Возьмем более авторитетные и более беспристрастные в этом-отношении показания самого Розенберга. Что он говорит нам? Он говорит, что было обследование Астраханского завода Файно, Эймонтом и Лапицким с целью проверки правильности постановки бухгалтерии, которые и представили Розенбергу акты обследования. А что он с ними сделал? Вот что сделал: «Я,— ^ говорит Розенберг,— за отсутствием времени их не читал» (том VIII, лист 183). Это великолепно... Посылается специальная комиссия из трех человек с членом правления во главе на Астраханский завод. Отрывают от дела самого Файно — правда, его специальностью было больше вздыхать во всех случаях, при всех оказиях, хотя и на казенный счет, на советские деньги... В самом деле, пусть бы он вздыхал на свой счет, а то едет он вздыхать в Астрахань. А там за -полторы тысячи были отремонтированы специально для Файно две комнаты, целая дача. Я бы назвал эти комнаты «комнатами вздохов» ,(в публике смех). Правда, первоначально Розенберг отремонтировал их для себя, но обстоятельства так сложились, что его замещал Файно и как заместитель воспользовался этими комнатами, стоившими 2000 рублей золотом.Эймонт тоже едет туда. Серьезный человек, заведующий финансово-учетным отделом. Он говорит про себя: «Я изыскивал средства, я занимался финансовыми операциями». Он едет в Астрахань поставить бухгалтерию, берет с собою этого самого поэтического Ленского. Работают, пишут, веселятся... Привозят материалы обследования Розенбергу, а Розенберг... не читает.(Обращаясь к Розенбергу) Почему вы не прочитали? (Розенберг, с места: «Потому что устный-доклад слушал»). Нет, вы, Розенберг, отвечали на судебном следствии иначе; вы сказали: потому что у меня не было времени читать всякую дребедень... А сколько стоила государству эта дребедень?Вот каково положение вещей в тресте. Я бы мог без кон-; ца — пять, шесть, восемь часов называть факты за фактами, ри-* совать панораму за панорамой, строить целые музеи таких картин и панорам. Что ж, все это было хозяйственно? Рачительно? Добросовестно? Нет. Все было бесхозяйственно, недобросовестно, нерачительно. Так государственная хозяйственная работа не ведется, а если в результате этого через пальцы уплывают десятки, сотни миллионов, рабочих рублей, то отговариваться тем, что природа убытка не установлена, что это зависело от объективных условий,— так говорить добросовестные люди не станут, они не имеют права так говорить, но мы зато имеем право требовать: покажи мне «природу» убытков, а не показал — отвечай... В частности, о Розенберге. Я вообще не знаю, может ли ра-, бота быть продуктивной, практически целесообразной, дающей какие-нибудь положительные результаты при тех отношениях, которые создались у Розенберга с Ковалевым, у Розенберга с Бердяевым, у Розенберга с Горбуновым. Я думаю, на этот во-; прос можно ответить прямо и решительно: нет. В самих этих * отношениях уже крылась причина развала треста.Товарищи судьи, ставится вопрос конкретно: комиссия обследует завод; она требует документы — этих документов не дают, потому что председатель правления подучивает бухгалтера завода книг не давать. Это что такое? Ведь если'это даже по глупости, по легкомыслию, то что же это, как не разложение аппарата! Нам опять скажут, что этого факта не было. Мы оглашали- показания, мы оглашали протокол очной ставки на предварительном следствии Горбунова с Розенбергом, когда Розенберг, хотя со всякими оговорками, все-таки подтвердил уличающие его показания Горбунова. И я убежден, что Розенберг действительно не хотел, чтобы в руки ревизионной или обследующей комиссии попали эти документы, потому что ему нужно было скрыть тантьемы. И в Москве,— Розенберг это признал на суде,— на квартире Зайцевой, он сказал Горбунову: «Делайте, что хотите, скажите, что книги в дороге».Вот иллюстрация той разложившейся, гнилой атмосферы, в которой не могла ладиться никакая работа. Пусть оборотный фонд был бы богатейшим и самого высокого качества,— все равно это не помогло бы делу, ибо в тресте в корне все построено было на лживом, гнилом начале, и это гнилое начало лежит в этом разврате, в этом лганье, в этих манипуляциях и всевозможных махинациях, которыми занимались эти не только «великие комбинаторы», как говорит Бердяев, но и великие «махинаторы» бот обстановка, в которой проходила деятельность государственного учреждения. Мы к этому не можем отнестись спокойно. Мы должны сказать другим через этот зал Верховного суда, сказать на всю страну, что так работать нельзя, что так не работают, и так мы вам работать не позволим, ибо это не работа, это разложение, это преступление. Это есть как раз та почва бесконечных злоупотреблений, на которой расцветают бердяевские цветочки.Товарищи судьи, я думаю, что в других условиях Бердяев, например, не был бы тем преступником, каким он сделался. Я убежден, что он пал жертвой того разврата, который был кругом него, этой гнилой атмосферы, всех этих махинаций, этого преступно легкомысленного отношения правления ко всякого рода обязательствам, лежавшим на государственном предприятии, этого унижения, этого падения треста до уровня мелкой уличной торговли, которая не стесняется в средствах и занимается подозрительным колдовством, не стесняется занимать то у одного, то у другого на ростовщических и бесхозяйственных условиях, производит всякие комбинации, махинации, переплетает их всевозможными манипуляциями . Горе тем коммунистам, которые попадают в такую среду. Горе им, если они плывут пе течению. Мы строго с них взыскиваем. Товарищи судьи, взыщите и с тех, кто эту среду создает, кто заражает и разлагает всю обстановку нашей работы.Я считаю, и этим закончу общую часть, что в данном деле, с учетом самым строгим, самым требовательным к себе, с учетом всех объективных условий, всей'той исторической перспективы, с почвы которой я не хотел бы сходить, я считаю, что имею право сказать суду, что здесь отсутствует хозяйственность, планомерность, система, добросовестность, вдумчивость, внимательность; отсутствует то, что вкладывается в понятие «рачительного хозяина», что мы требуем от каждого производственника, от каждого хозяйственника, от каждого работника советского треста.Перед нами люди со стажем, люди с образованием, начиная с Розенберга и кончая хотя бы Монаковым,— и к ним должно быть предъявлено строгое требование.Они понимали, что делали или, вернее, что должны были делать и чего они не делали.И если в оправдание свое они скажут, что они не понимали, не вдумывались в то, что делали, то я как государственный обвинитель буду просить суд своим приговором внушить им необходимость в будущем задумываться над своими поступками, над тем положением, которое они занимают, над тем, как они должны действовать в этом положении Если даже учесть, что тяжелое положение, в котором трест оказался, создалось в изве-стной мере в силу объективных условий, то нужно будет все же признать, что правление Консервтреста, в лице Розенберга, Файно и заведующего финансово-счетной частью Эймонта, не проявило необходимой, внимательности, добросовестности, вдумчивости, бережливости, осмотрительности, которые входят в понятие хозяйственного отношения к вверенному им имуществу; они не приняли в этом отношении должных мер. Они не делали даже минимума того, что могли сделать, а государство вправе требовать максимума. Я полагаю, что картина бездеятельности треста, того действительного развала, иллюстрацией чего служат эти несчастные «уходы» Шекина в кабак — прочь от греха, нарисована здесь достаточно ярко. Так же ярко зафиксированы в нашей памяти и работа бухгалтерии и отсутствие плана, производственной программы, финансовой сметы, калькуляционного отчета, калькуляционной сметы и т. д. и т. д. Учитывая все это, надо сказать, что налицо бесхозяйственность, налицо ст. 128 УК, которая требует применения к подсудимым серьезного наказания.Товарищи судьи, я прошу разрешения перейти сейчас к отдельным моментам, связанным с деятельностью того или другого подсудимого.Вопрос в части, касающейся Розенберга, ставится обвинением таким образом. Розенберг обвиняется в целом ряде конкретных действий, совокупность которых создает ту бесхозяйственность, про которую я говорил в общей части; в частности же он обвиняется в том, что игнорировал одну из основных задач правления Консервтреста, заключавшуюся в необходимости создать и завоевать рынок. Объяснение, которое в свое оправдание дал Розенберг, указывает на то, что для него, как и для всего правления, это был вопрос праздный, что о рынке говорить в тогдашних условиях было невозможно, что рынка не было, и — как я понимал Розенберга в течение всего судебного следствия — создавать рынок нельзя было. Он прямо говорил, что рынок был чрезвычайно неблагоприятен, и, конечно, для того, чтобы завоевать этот рынок,— так, очевидно, рассуждает Розенберг,— необходимы были иные силы, иные средства, иные ресурсы, чем те, какими располагал Консервтрест. Здесь я должен сказать, что в известной степени это так. Конечно, конкурировать с заграничными консервами этими самыми «тушенками», которые качеством, вероятно, были не лучше самого правления треста, было невозможно, тем более, что заграничные консервы на наших рынках все-таки завоевали себе довольно большое место. Но вот как я ставлю вопрос. У нас часто в процессе перегибают палку в другую сторону, в сторону объективности,— объективно все против обвиняемого, но субъективного момента нехватает. В данном процессе наоборот. Объективно многое за обвиняемого.А субъективно? Посмотрим на это субъективное, и мы скажем, что и в тех условиях, как я уже говорил, бесспорно объективно трудных, было возможно сделать то, чего не сделали подсудимые, и не сделали потому, что не умели, не хотели, не интересовались, не работали, а время проводили больше в мечтаниях и во вздыханиях и всяких своекорыстных предприятиях.Я должен прежде всего сказать, что и по вопросу о том, были ли какие-либо перспективы на рынке и в отношении рынка, существует мнение совершенно обратное тому, которое здесь защищает Розенберг и которое, вероятно, будет поддерживать защита. Если говорить, что не было рынка, что обстоятельства были неблагоприятные в рыночном отношении, то позвольте сослаться на иные данные, которые свидетельствуют о том, что эти обстоятельства были чрезвычайно благоприятны в отношении известной части консервной продукции, в частности, в отношении рыбных консервов. Я просил разрешения суда, и суд^удовлетво-рил мое ходатайство, ссылаться на все опубликованные документы, которые заключаются в отчёте под заголовком «Русская промышленность» за 1920—1921 годы. Я обращаю ваше внимание среди этих материалов на одну статью, подписанную небезызвестным нам Боголеповым, тем самым Боголеповым, о котором не раз говорили здесь с разных точек зрения. Несомненно, этот •человек знает свое дело. Вы помните, что защитник приобщил газету с инициалами «А. Б.», которые один из свидетелей расшифровал как инициалы этого же Боголепова. Боголепов — журналист, консервщик, специалист по данному вопросу. Вот что он говорит насчет рынка. Он указывает, что мясной рынок был в тяжелом положении, и добавляет: «А что касается рыбного сырья, то положение консервной промышленности было чрезвычайно благоприятно, благодаря низким ценам как на высшие сорта рыбы, так и на частиковую рыбу»...Консервный трест не концентрировал своей рыбы там, где бы это имело значение для производства рыбоконсервов при тех благоприятных условиях, о которых говорит автор этой статьи и которые позволяли начать работу по завоеванию самого рынка, по созданию этого самого рынка. Конечно, хорошо известно всякому, что рынок не родится и не сваливается с неба в готовом виде, а создается, строится. Создание рынка требует планомерной хозяйственной деятельности, как постройка дома. Если нет рынка, то его можно создать, лишь бы к этому были предпосылки, были необходимые условия, которые позволили бы рассчитывать на известный экономический эффект. Только что процитированное мною свидетельствует о том, что эти условия были, и этот эффект можно было получить, но его необходимо было подготовить, вместо того, чтобы заниматься фантазированием насчет американ-скжх концессий или японских промыслов и астраханских килек.Когда же, наконец, Консерйтрест попытался выйти на рынок, то он встретил затруднения, которые ему нужно было преодолеть и которые преодолеть он и не сумел, и не захотел...Спрашивается, можно ли было их преодолеть, эти затруднения, или нельзя? Были ли данные для преодоления или нельзя было ничего сделать для того, чтобы победить затруднения? Вот три вопроса, на которые я отвечаю: условия были, возможность была, а сделано ничего не было, потому что ведь нельзя же считать охотнорядский магазинчик, смешную скверную лавчонку, «выходом на рынок», как нельзя было считать эффективными операции Мокровича, «комиссионную» деятельность которого здесь расхвалила защита, хотя 30% его сделок приходится на кооперативные и государственные учреждения, которые могли обойтись без содействия Мокровичей. Это не рынок. А что можно было сделать в этом направлении, то сделано не было. Специалисты ) по консервной промышленности прямо говорят, что вместо всего этого трест занимался консервированием зеленого горошка, который у нас не шел, а для заграницы не годился по низкому качеству. С другой стороны, трест вверху, близ Урала, варил пиво, а внизу, в Астрахани, продавал вино. И это называлось — «консервная промышленность». Консервный трест варит пиво и продает вино, а что касается рыбы, то ею интересуется мало, а если и интересуется, то лишь той, которая, вроде килек, у нас не ловится...Говоря о конкретных преступлениях Розенберга и правления треста, необходимо обратить внимание на действия персонально Розенберга в связи с его торговыми операциями. Это вот те два договора, которые он заключил с Торгуловым и Хачатуро-вым на продажу им рыбы по таким ценам, при таких условиях, которые дали убыток на шесть вагонов около четырех тысяч рублей золотом.Можно всячески защищаться против выдвинутого обвинения, можно представлять более или менее остроумные возражения, но факты говорят сами за себя, факты, на которые обращалось внимание суда, которые до сих пор не опровергнуты. Эти факты говорят, что розенберговские сделки дали убыток в четыре тысячи рублей золотом. В это же самое время цены на рынке стояли достаточно твердо, хорошие цены были достаточно реальны, так что можно было обойтись и -без этого убытка.Здесь Розенберг говорил в свое оправдание, что цены ему указал Бердяев и что он вообще в этой сделке пошел за Бердяевым. В данном случае, таким образом, обычная «семейная» картина меняется. Если Бердяев относился до сих пор к Розен-бергу, как сынок к папаше, то в данном эпизоде Розенберг оказался послушным сынком, а Бердяев превратился в «папашу». Положение оказывается совершенно обратным тому, что все они рассказывали о своих отношениях'. Нетрудно догадаться, что ссылка Розенберга на то, что цены определил Бердяев (тем более, что Бердяев категорически отрицает это), говорит против Розенберга, а не за него.Есть еще эпизод, который характеризует хозяйственный талант Розенберга. Розенбергу нужны были деньги, будем считать, что для Консервтреста, других данных у нас нет. И вот он заключает договор с кооперативом Реввоенсовета,— с кооперативом, а не с Реввоенсоветом,— договор фиктивного характера. Когда договор заключался, Бердяев указывал Розенбергу, что этот договор нереален, но Розенберг, наоборот, говорил, что эти 10 тысяч пудов рыбы можно поставить. Сам договор великолепно говорит за себя. Заключили договор, по которому Розенберг обязался поставить 10 тысяч пудов рыбы кооперативу; однако в договоре указывается, что кооператив по прибытии этой рыбы в Москву может от нее отказаться, и Консервтрест обязан взять ее обратно. Конечно, эти условия выдают с головой всю фиктивность этой сделки. Но и сам Розенберг не скрывает, что эта сделка была ему нужна как выход из тяжелого финансового положения. Посмотрите, он и сейчас одобрительно качает головой.Но я не буду, как Розенберг, качать одобрительно головой.^ Я скажу, что так действуют в разложившейся, нездоровой атмосфере. Нужны деньги... Что делает Розенберг? Во-первых, он заключает фиктивную сделку. Какое это влияние может иметь на весь трест, на весь его аппарат? Разве это не разлагает аппарат? Ведь всякому очевидно, что это фикция, что это обман. Вся-ч кому очевидно, что то, что здесь написано, написано зря, и мы знаем, что вот на этой-то почве и выросла злая трава бердяевских преступлений. Розенберг, заключив этот договор, получает деньги под проценты, которые выражаются в сумме 240 годовых. Розенберг даже остроумно заметил во время судебного следствия: «Вы берете исчисления на год». Но я продолжу его остроумное замечание и скажу, что если взять эти проценты не на год, а на десять лет, то получится еще более колоссальная сум-ма% Но разве в этом дело? Возьмем ту сумму, которую он действительно истратил, когда занимал эти деньги, окажется, что он заплатил за заем 4671 рубль золотом. Вот вам расход по этому займу. Не вправе ли я сказать, что это уже расточительность, которая больна бьет по Консервтресту, бедствовавшему от безденежья?Нам могут сказать, что иначе ничего нельзя было сделать. Но, позвольте, во-первых, если ничего нельзя было сделать, если это была единственная возможность получить деньги и получить так убыточно для государства, то что должен сделать серьезный и добросовестный человек? Он должен пойти в ВСНХ, должензабить тревогу, должен. практически поставить вопрос, т. е. должен, примерно, сделать то, что при всей своей, бесхозяйственности, о которой свысока говорили обвиняемые «хозяйственники», сделал Чекуруль-Куш, назначенный в правление вместо Розен-берга. Пусть прав Розенберг, но то, что он делает при этих условиях, не работа, а перевод шила на мыло, от которого государство может только страдать. Этб расточительность. Это значит толочь воду в ступе, но толочь вместе с этой водой и народное достояние. Мы не так богаты, чтобы могли себе позволить бросаться золотыми рублями, как это делал Розенберг. Вы, подсудимый Розенберг, должны были это Понять, потому что вы профессор и высококвалифицированный специалист. Не понять этого вам нельзя. А вы не поняли, не почувствовали, потому что в вас нет той души, которая нужна для советского строительства. Вы не почувствовали, что резали по живому телу. Не почувствовали потому, что резали не по своему телу, а по телу Советского государства, которое вам чуждо. Если правление треста действительно поставлено было в такое положение, что вынуждено было платить такие колоссальные проценты, как 240 годовых,'и платить при всем своем безденежье четыре и даже почти пять тысяч рублей золотом, то это невозможное положение. Так ни один честный купец, ни один предприниматель работать не будет, работать не будет потому, что это не работа, а карикатура на работу. Да и всякий добросовестный, понимающий дело специалист тоже так не поступил бы. А Розенберг поступил.Итак, во-первых, мы видим здесь —и нам помогает в данном" случае признание самого Розенберга — фиктивный договор, лжи-- вый договор, против чего он возражал йа предварительном следствии и в чем он сознался здесь, пытаясь доказать, что этот договор был вынужденным; во-вторых, бесхозяйственный договор, расточительный, бессмысленный, против чего спорить никому не[ придет в голову. ,К этому примыкает и история с кильками. Суду представлены, объединенными усилиями Розенберга и Позина две книги —у одна очень толстая и большая, другая очень тонкая и маленькая.Г Две весьма поучительные книги — в доказательство того, что вопрос о кильках стоял не толсто и не тонко, но во всяком случае серьезно и крепко.Что хотят доказать этими книгами? Хотят доказать два об^. стоятельства. Во-первых, что в Каспийском море есть какая-то порода маленьких рыбок, которая называется на. ученом языке «гаренгула макрофтальма», имярек — килька» А с другой стороны, что она не только съедобна, но что предположения Розен-; берга об ее улове исходили из хозяйственного расчета и были направлены к тому, чтобы легкой петлей и рыбачьей, сеткой9. Судебные речи. изд. 4'ловить эту маленькую рыбку на благо республики. Для осуществления этих планов был призван некий Ковалев, который должен был обследовать килечный улов, причем первое слово, произнесенное Ковалевым, было: «Дай денег, мне они очень нужны; потом уже будет дело». Вышло почти по-библийски: сначала бе слово, то бишь деньги, потом бе дело... Розенберг сказал: «На, получай»...Секрет операции заключался в том, в чем не было никакого секрета. Кильки сюда, к деньгам, выданным Ковалеву, были притянуты, хотя и за маленький, но все-таки за хвостик, и именно так, как собирались ловить кильки — «легкой петлей».Обратимся к книге Суворова. Суворов в ней авторитетным образом доказывает,— и я очень рад обогатиться этими знаниями,— что экспедиция 1912 года дала улов в 37 тысяч килек (22 пуда), из коих промысловых имеется 0,3%, что означает чрезвычайно богатую перспективу улова. Правда, экспедиция эта была исследовательская, не промысловая. Это я понимаю. Но замечательно, что промысловой рыбы оказалось лишь 0,3%. Я не знаю, входили ли в план Розенберга непромысловые кильки. Но я, грешный человек, каюсь—,я заранее соглашаюсь выслушать с удовольствием лекцию ученого человека Розенберга по этому вопросу, т. е. о непромысловых кильках и о том, что он намеревался с ними делать, но я думаю, что ему с ними делать было нечего. В Каспийском море имеется 0,3% промысловых килек, а Розенберг утверждает, что каспийскими кильками он # спасал, если не республику, то, по крайней мере, Консервтрест...Была представлена еще другая книга, на французском языке, под редакцией проф. Книповича, в которой говорится, что кильки Каспийского моря в настоящее время не являются промысловыми. Правда, он льстит себя надеждой, что в будущем они станут промысловыми.Это, конечно, утешительно, но это дело будущего. На стр. 727 этой книги говорится: «Килька большеглазая, как и другие виды килек, находится ныне в стадии развития личинок и молодых рыбок и ведет пелагический образ жизни на .сравнительно значительных глубинах». И то утешительно. Но совсем неутешительно, что при этих «пелагических условиях» Ковалев получает бесконтрольно известную сумму на исследование килечного улова. Теперь, когда я прочитал книгу Книповича, я проникся уважением не только к кильке, но и к Розенбергу, и, кроме того, понял, почему председательствующий так удивлялся, •серьезно ли Розенберг ставит этот' вопрос об улове кильки или изволит шутить. Пусть будет так, как пишут в своих книгах Суворов и Книпович и даже вся экспедиция 1912 года. Но что означает вся эта затея в конкретной обстановке, в которой жили и работали Розенберг и его братия? Это означает то, что заниматься подобными вопросами, которые могут иметь лишь академическое значение, а не практическое, может быть допустимо в будущем, в будущем и еще раз в будущем, ЧТО ЭТИМИ ВОПрОт сами надо заниматься тогда, когда есть для этого какие-либо средства и силы, а когда этих средств и сил нет, когда Консерв-трест не может восстановить' простое, но ценное дело Плотникова, в это время нельзя окунаться в каспийские глубины за этими кильками, живущими в каких-то «пелагических условиях».Я утверждаю, что в наших конкретных условиях это фантастично, это, действительно, чепуха, какой-то анекдот. Этот вопрос серьезно в хозяйственном порядке ставить нельзя. В профессорском порядке можно поставить, в исследовательском можно поставить, а в промысловом можно поставить лишь тогда, когда удовлетворены другие насущные нужды. Я думаю, что вся эта история с кильками, если о ней серьезно думает Розенберг, лишний раз показывает, что это человек, абсолютно не понимающий своих хозяйственных задач и хозяйственного положения страны. Задаваться такими планами в этих условиях ни один хозяйственник, живущий реальными интересами государства, не станет. Он скажет, что серьезно ставитьвопрос о кильках, живущих на значительных глубинах, в стадии развития личинок, в данных условиях, при данном положении Консервтреста, нельзя было. Но посмотрите и с другой стороны на это дело. Действительно ли есть данные, позволяющие нам думать, что Розенберг этим делом хотел заняться серьезно? Во-первых, нам известно, что для исследования килечного улова экспедиции выезжали целыми пароходами, которые даже были обставлены «по-настоящему», «по-заграничному». Мне кажется, у Ковалева никакого парохода не было, аппарата не было, и если бы не тренинские несчастные шаланды, то они вообще не могли бы двигаться по водам, которые омывают консервные астраханские заводы. Каким образом Ковалев мог на 200 червонных рублей обследовать эту работу и так обследовать, чтобы Розенберг — как он показывает — мог зимой написать целый доклад об организации килечного улова? Конечно, это чепуха.Конечно, гораздо реальнее, гораздо естественнее и жизненнее то, что показывает Ковалев, что подтверждает Бердяев и что, в известной степени, подтверждает, вопреки своему желанию, и сам Розенберг. Они показывают, что Ковалеву нужны были деньги и он обратился к своего рода «американскому дядюшке», к Розенбергу, который сказал,-что,, в сущности, денег он дал, что уже была выдана тантьема и что затруднительно давать вторично. Но так как Ковалев настаивал, Розенберг дал предписание «выдать деньги сверх тех, что были у него под отчетом».Итак, деньги Розенберг выдать разрешил. Деньги были выданы и Ковалевым получены. Розенберг говорит, что Ковалев 9* должен, был с рыбаками разработать технические вопросы, которые были связаны с кильками, что нужно было создать план ра-. боты, собрать материалы и т. д. В действительности же дело совсем не в рыбаках и не в кильках. Деньги просто были выданы Ковалеву под предлогом обследования. Это подтверждает Бердяев, в присутствии которого Розенберг сказал Ковалеву: «Нужно сделать обследование, а как — я тебя учить не буду». «Папаша», а учить не хочет, потому что, очевидно, ученого учить — только портить.Розенберг сказал Ковалеву: «Я даю тебе выход. Дальше сам смекай».:. Вот что это были за кильки... Деньги Ковалев получил? Получил. Заявление на кильки подал? Подал. Розенберг деньги дал? Дал. Ковалев на обследование выезжал? Нет, не выезжал. Розенберг заинтересовался, почему не выезжал? Нет, не заинтересовался. Ковалев ничего не обследовал, никакого отчета не представил и ничего не сделал. Впрочем и делать он ничего не должен был. Так, в сущности говоря, обвиняемые концы с концами и не свели. Ковалев вполне правильно говорит, что вопрос для_него был серьезный, что нужны были деньги, что их-то он и попросил, что об обследовании килек и не думал, что все это знал ц Розенберг. В дальнейшем ему было предоставлено1 Розенбергом право представить преувеличенный отчет, который он сам называет подложным отчетом, фиктивным отчетом. Я обращаю внимание Верховного суда на то, что Ковалев несколько раз убедительным образом это подчеркивал: «А я утверждаю,— говорил он,— что было именно так»...— и Розенберг ничего не мог сказать в опровержение. Вот как стоит вопрос.Я думаю, товарищи судьи, если это сопоставить с тем, что действительно вопрос о кильках чрезвычайно серьезный и что всплыл.он в разговоре Розенберга с Ковалевым совершенно нечаянным образом, то станет ясно, что версия Розенберга выдумана, и плохо выдумана. Да разве серьезно можно ставить так вопрос, как Поставил его Розенберг? Что же вы, в самом деле, думали обследовать на 200 рублей? Вы думали не обследовать, а как-нибудь на бумаге расход провести... Конечно, обследование — это пустая фраза Все обстоятельства дела, которые имеются налицо, свидетельствуют 6 том, что ни о каких кильках в действительности речи не могло быть, но Ковалеву нужны были в данное время деньги, и Розенберг согласился их дать под каким-нибудь фиктивным благовидным предлогом. На это Розенберг — мастер. Вы слышали, как заключался фиктивный договор на получение денег из кооператива Реввоенсовета. Розенберг за этим не постоит. Нужно деньги дать? — Пожалуйста, получай, якобы на кильку. У Розенберга это был обычай.Поэтому я и говорю: по всей совокупности обстоятельств, вопрос о кильках был приплетен сюда для благовидности. Нужно было дать деньги своему человеку. Компания теплая, семейка 'почтенная. «Ну, как не порадеть родному человечку»?.. Нельзя так — дадим этак. Тантьема не пройдет'— кильки пройдут, благо килька — рыбка маленькая. К этим эпизодам примыкают, по-моему, знаменитые 15 и 30 тысяч, тоже якобы полученные Ковалевым. Розенбергу нужны были деньги на покрытие- процентов по каким-то займам — занимал он у Дружинина, у Хачатурова, у кооператива Реввоенсовета, даже у тех, кого' он, вероятно, не знает или не помнит, или не называет. Он говорит Ковалеву: «Подай заявление о том, чтобы тебе выдали деньги на операционные расходы». Ковалев пишет: «В правление треста. Прошу выдать на операционные расходы 30 тысяч рублей». Потом бумажка исчезла, и мы в деле ее не видим, но вместо этого заявления есть другое, где значится: «Выдать Ковалеву на операционные расходы 30 тысяч рублей». А в чем заключаются операционные расходы? Да ни в чем. Ковалев говорит: «Никаких операционных расходов не было, да и денег мне не выдали». Выписали ордера на 30 тысяч да еще на 15 тысяч, а выдали только 4 тысячи, а остальные деньги он не получил, и он это признал. Это было в марте месяце, а записанными на счет Розен-берга они оказались в июле месяце,— это уже во время ревизии...Разве суд не замечает этого самого розенберговского метода действия? Опять те же самые фокусы и манипуляции, опять эти фикции, опять этот разврат. Ыет прямых путей в работе, а все какие-то закоулочки, переулочки, зацепочки. Петлями он идет все время. Петлю за петлей он набирает и петлю за петлей забрасывает и запутывает своих товарищей, компаньонов, сотрудников, и сам попадает в петлю... Сплошная цепь этих петель. 15 тысяч рублей и 30 тысяч рублей Ковалев не получил, получил всего 4 тысячи рублей. А ордера выписаны на всю эту сумму, и его заставили расписаться во всей сумме. Он расписался. А в результате Розенберг покрыл этими деньгами какие-то проценты. Вот как делается «дело».Теперь о том моменте, который следствием в отношении Ро-зенберга не установлен. Это корысть. Для себя все это проделывал Розенберг или не для себя? Если в боковом кармане Ше-кина лежал «колдун», в котором были учтены, хотя и по-доморощенному, государственные средства, то у Розенберга не было и «колдуна», где были бы разграничены государственные средства и личные средства. И мы не знаем — по представленным отчетам этого не видно, — Почему он занял, для чего он занял, когда он занял; кому отдал, почему отдал и когда отдал. Ничего не записано, все перемешалось. Но для обвинения в корыстном присвоении этого недостаточно. Мы знаем только тот факт, который твердо установлен. Розенберг злоупотреблял властью, действовал, хотя и не в личных целях,— это не установлено, но какими-то чрезвычайно запутанными, темными, фальшивыми средствами; шел даже путем, если хотите, подлогов; пользовался какими-то надписями, подписями, расписками. И вот таким образом строил хозяйство, вот таким образом разрешал хозяйственные затруднения, вот таким образом разрешал сложные хозяйственные задачи.Вот почему, товарищи судьи, я говорю: бесхозяйственность уж во всяком случае здесь налицо. Нездоровая, гнилая бесхозяйственность в деятельности Розенберга выпячивается вперед своим отвратительным лицом. Это установлено с несомненностью.Но я думаю, что и другой факт — именно то, каким способом и какими приемами работал Розенберг при помощи своих подручных, что этот способ работы Розенберга должен заслужить достаточно решительное осуждение со стороны Верховного суда республики. Нужен здоровый способ работы, а не такой тлетворный, разлагающий наш аппарат, как это было в Консервтресте.Заканчивая этот эпизод, я прошу иметь в виду, что по этому эпизоду Розенберг обвиняется в том, что склонил в апреле месяце 1923 года Ковалева подать в правление треста два заявления якобы на получение авансов. В одном заявлении написано «на операционные расходы», а в другом — «аванс», причем в эту историю влез и Эймонт. Он, Зймонт, выдал Ковалеву из 565 рублей, значащихся в заявлениях, только 14, а остальные — 551 рубль — были при его содействии Розенбергом. оставлены в своем распоряжении, как он говорит, на покрытие расходов по займу в виде процентов. Если даже поверить ему, поверить, что он не обратил их в свою пользу, ибо доказательств, что он платил проценты, нигде нет,— то и тогда он должен быть признан виновным и подвергнут уголовному наказанию.Перехожу к вопросу о тантьемах. Раньше всего позвольте условиться о следующем: что мы доказываем и что мы не должны доказывать, как очевидное само собой.Я думаю, что мы не должны доказывать следующее положение, как аксиому, не требующую доказательств. Во-первых, в 1922 году 22 октября было издано распоряжение ВСНХ, которым вводилась в действие инструкция о порядке выдачи наградных государственными управлениями. И вот в этой инструкции говорится, что тантьему можно выдавать. Тантьема — допустимая вещь и узаконенная правительством, но та тантьема, которая выдается, во-первых, из особого фонда, образуемого из чистой прибыли предприятия или треста, и, во-вторых, на основании постановлений особой междуведомственной комиссии при Нарком-труде. Это надо считать совершенно твердо установленным инструкцией от 22 октября 1922 года. Что же делается в Консерв-тресте? Во-первых, в Консервтресте на эту инструкцию попросту наплевали. Правда, когда мы здесь на суде притянули их к ответу, нам на это сказали: «Мы не знали закона». А для того, чтобы придать большую достоверность тому, что они не знали закона, добавили: мы в это время находились в Астрахани, а до Астрахани хоть девять лет скачи, не доскачешь, и инструкция туда не доходят. Это первое положение, из которого вытекает,-что Розенберг грубо нарушил инструкцию. Но пусть Розенберг не знал инструкции. У меня есть и другие доказательства. У меня имеется то «Положение о консервной промышленности», о котором я уже говорил, которое, конечно, Розенберг знал и в котором сказано, что всякие выдачи наградных, премиальных и т. п. могут иметь место не иначе, как с разрешения президиума ВСНХ. Это сказано в самом положении о тресте консервной промышленности в п. 10, и, следовательно, если стать на оборонительную линию Розенберга, что он был в Астрахани и инструкции 22 октября не знал, то окажется, что он все-таки знал «Положение о консервной промышленности», которым воспрещается выдача всяких вознаграждений вопреки установленному порядку, без* разрешения президиума ВСНХ. Розенберг великолепно это понимает и чувствует, что попал в тупик, ибо, когда мы спросили его, на каком основании, выдав Ковалеву и Трофимову тантьему, вы хранили у себя их расписки и расхода не провели по книгам, он отвечал: «Я их не провел потому, что рассчитывал обратиться в ВСНХ за разрешением на выдачу этой тантьемы». Итак, Розенберг сам расписывается в том, что нами установлено и без него: тантьема была выдана без разрешения ВСНХ и с грубым нарушением законов, которые на этот счет существуют.Товарищи судьи, как мы должны отнестись к подобным фактам с точки зрения нашей судебной и карательной политики? Мы знаем, что вопрос тантьемы — больной вопрос, что по этому вопросу шли и идут горячие споры. Но мы знаем, что споры разрешены, что есть точно установленное, закрепленное положение, и наша обязанность — держаться этого.Тантьема — это острое средство. Тантьема раздражает малосознательных людей, возбуждает, подстрекает. Мы это хорошо знаем и чувствуем. Мы знаем, что когда специалисты получают всякого рода сверхставки, то на это кое-кто указывает всеми десятью пальцами, что на этой почве нередко ведется самая недопустимая, носящая буквально контрреволюционный характер демагогия, что на этой почве разжигаются нездоровые, анТиспе-цовские настроения, шушукание, сплетни, распускаются всякие слушки и шепотки... Но тантьема — это необходимость, это государственная необходимость... Поэтому тантьема должна применяться осторожно, лишь в строго законных рамках и на строго законных основаниях.Можно ли допустить, чтсбы за пределы установленного законом самовольно, самоуправно и бесхозяйственно переходили Розёнберги, Бердяевы, Ковалевы? Нельзя этого допустить. Ни партия, ни профсоюзы, ни государственная власть, ни суд не имеют права на это закрывать глаза и оправдывать подобное беззаконие тем, что это всегда так делается, всеми так делается. Все это пустяки. На этом вопросе, товарищи судьи, наши враги пробовали делать «политику». Я вам напомню 1921 год, всякие премиальные выдачи, спецставки,— на этом вопросе мы держали свой политический экзамен, на этом вопросе наши враги пробовали потрясти основы нашего государства. Поэтому к этому вопросу нужно отнестись внимательно, спокойно, твердо и решительно. Если мы вынуждены пойти на тантьему, стать на. эту дорогу, то мы должны твердо итти по этой дороге в пределах, установленных законом, и никаких отступлений, никаких лазеек, никаких дорожек, никаких закоулочков здесь допускать нельзя.Этот вопрос, который представляется многим простым, пустым и формальным, мне представляется политически важным. Он представляется мне государственным вопросом, большим и серьезным, и здесь суд должен поставить знак предела. Суд должен сказать: «Граждане специалисты, государство вас макси-. мально обеспечивает, 7оно вам дает тантьемы, премиальные,— работайте, творите, создавайте, руководите технической деятельностью рабочего класса, но — в пределах закона, а сверх того, за эти пределы мы не позволим вам и полшага, сделать, мы не позволим вам срывать нашу политику и работу»...Вопрос о политике зарплаты есть величайший вопрос в рабочем движении и в условиях социалистической революции вопрос исключительной важности. Нужно понять, нужно оценить его, а понять данный вопрос — это не то, что говорит французская поговорка: «понять — это простить». Понять в данном вопросе — значит осудить. Розенберг признал себя виновным, что он преступил в этом вопросе закон, и пусть он несет ответственность, и пусть на приговоре о Розенб§рге учатся наши специалист-»! не преступать советские законы. Незаконная выдача тантьемы есть нарушение не только формального порядка, а нарушение самих основ нашей тарифной политики. Нарушение тарифных законов — это разнузданность, которая допускается группой людей, не считающихся с этой политикой, и мы эту группу людей судебным приговором призовем к порядку.Здесь есть еще и другая сторона дела, которую мы увидели уже на процессе. Надо сказать, что всякий судебный процесс имеет своей задачей не только разобрать дело и наказать виновных, но он всегда имеет с в~о е й задачей разобрать и показать,где гнило и плох,о, и научить нас, как избабиться от этого гнилого,й плохого. Наш суд не просто карающий орган. Это старое буржуазное представление о суде, как о карающем органе. Наш суд является оздоровляющим органом; мы в результате не только караем, но и оздоровляем, намечаем пути оздоровления жизни; не только учим, но и учимся сами, как строить молодое государство. Я говорю, что здесь есть еще другая сторона дела. Разве мы не видим, на какой скользкий «тантьемный» путь становятся некоторые не в меру «смелые и решительные» люди. Им кажется, что их образ действий здоровый, а в действительности он является самым настоящим, доподлинным преступлением. Лучшую иллюстрацию этого дал нам этот процесс, показав, как тантьемы ведут к злоупотреблениям корыстного порядка, развращая людей. Вот тоже «объективные» причины, толкающие людей к тем преступлениям, на которые они, может быть, и не пошли бы сами по себе. Вот вам история с Бердяевым. Бердяев, выдавая тантьемы, прикрывал ими воровство; он сам не мог установить границу, здесь и не было для него реальных границ. Кто разнуздан, у кого нет внутренней дисциплины, тот кладет в карман, не заботясь о том, что это будет называться тантьемой, воровством или как-нибудь иначе.В отнршении Бердяева установлен целый ряд моментов, позволяющих вменить ему в вину присвоение государственных средств под видом тантьемы. Когда я буду говорить о Бердяеве, я освещу этот вопрос применительно к нему полнее. Но палка — о двух концах. Один конец бьет Бердяева, а другой конец не может не ударить Розенберга. Я думаю, товарищи судьи, вы не забудете этого в своем приговоре. Вы не забудете опустить эту палку на каждую голову, которая этого заслуживает, а раньше всего этого заслуживает розенберговская голова, потому что он ведь «папаша», он ведь знаток, он даже занимается толкованием всех законов, положений и т. д. Тут есть показание Розенберга на предварительном следствии о п. 10: «Я понимал этот пункт таким образом, что без президиума ВСНХ нельзя членам правления выдавать тантьем, а остальным — можно». Детские сказки. Кто говорит это? Монаков, неудавшийся студент, слесарь Трофимов или профессор Розенберг? Детские сказки он мастер рассказывать. Вы, Розенберг, сами отлично это понимаете. Просто у вас тогда не было смелости сказать то, что вы здесь сказали, что вы сознаете свою вину и согласны, что за это преступление вы должны, понести наказание. 4 ' К Розенбергу по правлению примыкает Файно. Здесь мь! вступаем в царство вздохов. Обвинение, которое предъявляется Файно, во-первых, носит, так сказать, общий характер, поскольку он, будучи членом правления, заместителем председателя правления Консервтреста, на протяжении известного периода времени; точно указанного в обвинительном заключении, не принял мер для налаживания взаимной связи заводов и мест, отчего заводы фактически бездействовали и, конечно, что совершенно* естественно, в результате этого 'были убытки. Обвинение, которое в этом смысле предъявляется Файно,, целиком вытекает из той бесхозяйственности и бездеятельности, которые свили себе крепкое осиное гнездо в правлении Консервтреста. Все, что в этой части относится ко всему правлению, относится и к Файно как к члену правления, заведующему производственным отделом. Я должен перед вами поддерживать обвинение в отношении Файно, и я его поддерживаю. Преступление Файно квалифицируется по ст. 108, с санкцией по ч. 1 ст. 105 К Файно, кроме того, конкретно предъявляется обвинение, заключающееся в следующем: на ревизии в Астрахани (слова «ревизия», впрочем, здесь избегают,— пусть будет так) были обнаружены незаконные выдачи так называемых тантьем Бердяеву, Ковалеву и Трофимову. Раз обнаружено, это надо отметить в ревизионном акте. Но это не делается; этот факт скрывается и, таким образом, совершается интеллектуальный подлог документа — преступление, которое квалифицируется по ст. 1162. Таков фактический состав преступления. Защита, вероятно, будет ставить вопрос таким образом: подлог есть обман, обман — это сокрытие истины. От кого же Файно и Эймонт скрывали эти выдачи? От Резенбер-га? Но Резенберг это знал, значит истину не надо было скрывать, значит нет обмана, нет подлога. Нет обмана — нет подлога, и все обвинение рассыпалось.1 Ст. 108 соответствует ст. 111 УК 1926 года, ст. 105 —ст. 109 УК 1926 года.2 Соответствует ст. 120 УК 1926 года.Посмотрим, как же обстояло дело в действительности. Так ли это все просто или нет. Дело-то вот в чем. Конечно, эта ревизия или комиссия по обследованию есть, так сказать, правленческая комиссия, и правлению незачем было сообщать об обнаруженных тантьемах как о новом обстоятельстве. Это было правлению известно. Но когда приходит другая ревизия, которая интересуется этими делами и тем, что содержится в актах обследования, произведенного хотя бы во внутреннем порядке, то такая ревизия (уже не правленческая, а государственная), увидев такой документ, требует у управления отчета; если же она этого документа не видит, то все остается шито-крыто. Незаконные действия остаются скрытыми — факт, имевший место здесь,— и ревизия проходит дальше, и только после того, как она тщательно покопалась в делах, как это произошло в данном случае, ревизия открыла эпопею с тантьемами и с чрезвычайным опозданием открыла ее не для Розенберга, а у Розенберга. Вот как. ставится вопрос. Что же в этом случае сделал Файно и что сделал Эймонт? Они обнаружили тантьемы, они увидели эти незаконные выдачи и понимали это, ибо Файно возмущался этим. Он говорил об этом и на суде, и на предварительном следствии, и говорил, что с этими штуками Розенберг засыплется, закрутится. Но он решил сначала покрыть, а потом фиксировать. По крайней мере, Файно — и я держусь этой версии, \ так как он это показывал неоднократно — приказывал Эймонту это зафиксировать и был удивлен, когда впоследствии увидел, что это не было сделано. Теперешняя же версия Файно о том, что он решил не фиксировать, потому что его убедил в этом Эймонт, неправильна, так как Файно, наоборот, по его собственным словам, приказывал фиксировать. Поэтому, когда мы говорим об этом самом подлоге, мы должны помнить, что дело заключается не в том, конечно, что были обнаружены какие-то расписки Трофимова и Ковалева, которые они скрыли. Об этих расписках была речь и об этом было известно в Астрахани Файно и Эймонту. Дело не в этом, а в том, что ими было установлено незаконное получение тантьем Ковалевым и Трофимовым и не было в акте отмечено, а это имело следствием то, что это беззаконие* ускользнуло от ревизующего органа. И только 28 ноября это было открыто и с большими трудностями, ибо по книгам это не проводилось как тантьемы, а проводилось под каким-то другим соусом, ничего общего с тантьемами не имеющим.И Файно, и Эймонт в этом одинаково изобличаются, и они-' должны нести одинаковую ответственность. Поэтому в "отношении Файно я поддерживаю обвинение так, как оно изложено в обвинительном заключении. Я еще остановлюсь на третьем моменте, который связывается с присвоением Файно денег, вырученных Бердяевым за три вагона рыбы. По данным предварительного следствия дело обстоит так. Тут я для связи должен перейти — по возможности сокращая время — к эпизоду с Бердяевым, продавшим три вагона судака.Вы помните обстоятельства дела. Бердяев получил возможность, взамен тех башек, или, как здесь говорили, «башков», рыбы, получить три вагона судака на Астраханской хладобойне. Эти три вагона судака Бердяев гонит в Москву. 23 декабря отправил из Астрахани, 2 января они прибыли в Москву, а 3-го их выкупили. Мы видели это из документов, которые были здесь получены. И таким образом эти даты твердо установлены. Когда эти три вагона прибыли в Москву и Бердяев их выкупил, он их продал за 32 тысячи и деньги положил в карман. По его объяснениям, он 12 тысяч оставил у себя, 10 тысяч отдал Файно и 10 тысяч Розенбергу. Вот как обстояло дело. Что же выясни-" лось на суде? Бердяев остается при всех своих объяснениях. Розенберг решительно отрицает факт получения денег. Никаких объективных доказательств, которые были бы по этому вопросу против Бердяева или за Бердяева, у нас не существует. Итак, есть показание Бердяева, есть показания других лиц, заинтересованных в вопросе. Вот и все, что у нас есть. Попытка защиты поставить вопрос таким образом, что эта сделка произошла Тогда, когда Файно не был в Москве, а был в Астрахани, потерпела полный крах. Она прожила только* одну ночь. Можно считать установленным, что эта сделка была совершена тогда, когда Файно был в Москве.Здесь мы упираемся в вопрос: верить Бердяеву или нет? И вы, товарищи судьи, должны этот вопрос разрешить правиль-но, и вы, конечно, его разрешите по своей судейской совести. Но я как представитель обвинения, мне кажется, должен тоже ответить на этот вопрос. Бердяев у меня не вызывает к себе доверия. Недаром контрольная комиссия, исключившая его из партии, указала, что это «разложившийся элемент», а если он разложившийся элемент, то чего же от него и ждать?Почему я не могу верить Бердяеву? Во-первых, потому, что Бердяев сам по себе, без подкрепления другими объективными фактами,^доверия внушить не может и доверия не заслуживает. Он вычищенный коммунист. Он «коммунист», который имеет почетный билет в казино, в Эрмитаж, который играет в рулетку, который выдает себя за инженера, тогда как инженером не является, который имеет уже солидное досье с большим количеством рекомендаций. Я убежден, что н» один из вас, товарищи старые партийцы, и десятой доли не имеет этих рекомендаций. У Бердяева все это заранее подготовлено. Но чем больше рекомендаций, тем хуже, так как если люди ходят с большими папками прекрасных рекомендаций «на всякий случай», то- это плохо их рекомендует. Вы посмотрите, каких только у него нет рекомендаций! На одну секунду опустите завесу над фактами, которые нам теперь известны о Бердяеве, попробуйте нарисовать себе портрет Бердяева по тем отзывам, которые имеются в этом деле. Блестящий получится портрет. Идеальный получится портрет. Рабочие собрания преподносят ему коллективные адреса с благодарностью, члены губисполкомов дают блестящую характеристику. Больше того, тут эту характеристику по партийной линии дают даже непартийные люди. Например, блестящую характеристику — я бы сказал даже через край хватившую—дал Розенберг, и куда? В московскую контрольную, комиссию, когда последняя потянула Бердяева на партийный суд. Что в это время делает высококвалифицированный Розенберг? Он спешит на выручку Бердяева, даже впадая в некоторую хлестаковщину.Кстати, не надо забывать, что когда мы говорим о том, что Бердяев, не будучи инженером, присваивал себе это звание, то же самое надо сказать и о Розенберге, который дал блестящую характеристику этому Бердяеву. Он характеризует его способности как исключительные. Говорит, что, Бердяев сделал крепкий шаг вперед... Это действительно «крепкий шаг»/ Бердяев-де делал большое государственное дело. Из этой характеристики вы видите, что у Бердяева «идеальная постановка товарного, торгового отдела и пр.». С того момента, как астраханские предприятия были вручены Бердяеву, «их развитие и рост достигают наивысшего предела». Нет, Розенберг, еще не «наивысшего предела». Бердяев еще себя покажет. «И в данный момент военные постановки можно считать не только образцовыми для воєн* ного периода времени (какой профессорский язык!), но совершенной постановкой в промышленных предприятиях и по сравг нению с Европой». Что же вы забыли про Америку и Японию? Тогда .бы можно было сказать: «чуть ли не со всеми странами света»! Причем этот Бердяев, оказывается, умел «сочетать высо-\ кие производственные качества с качествами большого и подлин-% ного общественника» и т. д., и т. д. Это писалось 13 августа, а широкая «культурная его работа» в четырех казино была 23 — 27 июня. Культурная работа — это, товарищи судьи, я прошу отметить в вашей памяти как материал нравственного порядка с уже для Розенберга. «Характеристикой этой высокой постановки дела может служить факт полного отсутствия хищничества на предприятиях». А три вагона судака? «В. данный момент астраханские заводы заняли выдающееся место, стали ярким пятном» (язык-то, язык какой!) и т. д., и т. д.Тут Розенберг, пожалуй, прав: Бердяев — действительно яркое пятно, очень яркое пятно. Я повторяю еще раз, товарищи судьи, я говорю об одном моменте. Задернем завесу, скрывающую от нас реального Бердяева со всей совокупностью предъявляемых к нему обвинений, учтем эти характеристики, эти адреса, где говорится об отеческом отношении доброго «хозяина» Бердяева к своим «братцам-рабочим», и нам покажется чудовищным предъявление к Бердяеву тех обвинений, которые мы сейчас предъявляем, если бы... если бы этот человек сам не сознался во всех своих преступлениях.Кто же такой Бердяев? Если он был здесь так тароват на всякого рода оценки и характеристики, то позвольте, во имя справедливости, воздать ему тем же. «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться». Он сам комбинатор, мистификатор и т. д., и прочее. Все то, что он говорил о других,— все это может быть применено к нему самому: он является авантюристом, крупным, ярким авантюристом и как нравственная личность, на мой взгляд, не заслуживает никакого к себе доверия. И вот по эпизоду с 32 тысячами рублей он-то и является сейчас здесь перед вами единственным обвинителем этих людей, против которых других материалов мы не имеем.Я не знаю Розенберра. Из всей мистификации, лжи, «европейских» рекомендаций и прочего можно вывести заключение, что это человек, очевидно, не особенно разбирающийся в путях и средствах. Но это, конечно, предположительно, и я не могу обвинять его в том, что он присвоил себе те деньги, которые якобы дал ему Бердяев. Может быть, я в этом ошибаюсь. Судебный приговор эту ошибку в таком случае исправит.Но мне представляется, что Бердяев, обвиняя Розенберга и Файно в присвоении денег, сделал просто хороший шахматный ход. Ему, нужно выходить из положения. Он попал впросак. Тантьемы — это благовидный предлог, благовидный тгрием, и, пожалуй, можно окопаться на этих тантьемах и как-нибудь с чьей-нибудь помощью выбраться из . этой истории: Розенберг, с одной стороны, и Файно, с другой стороны, может быть, помогут.Ему одному из этого дела не выкрутиться, и он запутывает двух других. Мне представляется его ход тактическим, дипломатическим, стратегическим и т. д., но во всяком случае лишенным всякой реальности. Зачем нужно было Розенбергу среди бела дня и на глазах у Бердяева класть в свой карман эти деньги, да притом такие небольшие деньги, когда это Розенберг мог сделать и без помощи Бердяева? Зачем было Розенбергу и Файно вмешиваться в историю с тремя вагонами судака, когда у них и без судака были пути и способы? Три лица порют такую горячку, становятся сообщниками преступления — из-за чего? Из-за нескольких десятков червонцев? Пустяки. Я этому не верю. Это защитительная версия Бердяева: «Три вагона судака продали мы все, а деньги положили в карман». Но тут есть еще одно соображение. Мы слышали, что Бердяев упорнейшим образом твердил: «Я еще получил 35 тысяч», — но этих 35 тысяч мы нигде не нашли. На что, кажется, лучше: Бердяев говорит: «Я получил 35 тысяч», — а мы не можем найти... Почему? Потому ли, что «великий комбинатор» Эймонт ему помог скрыть концы в воду, потому ли или по другому,— во всяком случае Бердяев упорно говорит, что он получил еще 35 тысяч. Не путает ли Бердяев? Не 32 ли тысячи он получил? Эти самые 32 тысячи, вырученные им, а может быть и 35 тысяч, вырученные за эти три вагона? Тем более, что эти 32 тысячи не установлены никем, даже самим Бердяевым. Эта сумма могла быть на тысячу больше или на тысячу меньше. И, таким образом, я думаю, что 35 тысяч — реальная цифра, зафиксировавшаяся в его памяти, и какая-то сумма, вырученная за три вагона судака,— это одна и та же сумма, а о ней-то и говорит Бердяев, что он получил ее полностью.Товарищи судьи, было бы очень просто сказать: «Вот Бердяев говорит,— поверьте ему, и кончено». В мою задачу не входит произносить защитительные речи, но вы знаете, что советский закон обязывает обвинителя, если он сомневается в предъявленном обвинении, формулировать это перед судом ясно и точно. Уголовно-процессуальный кодекс прямо так и говорит. Поэтому я, предоставляя все остальное защите, думаю, что имеющиеся у нас данные, связанные с тремя вагонами судака, не дают оснований обвинять в присвоении сумм ни Файно, ни Ро-зенберга. Отсутствие улик требует прекращения дела в процессе •следствия, как это предусмотрено п. 2 ст. 202 УПК, или оправдания в случае, если дело дошло до суда.Я не могу 'говорить о невиновности, о благонамеренности, нравственности и тому подобных качествах Файно или Розен-берга. Я говорю лишь, что против них — против Файно и против Розенберга — по этому эпизоду недостаточно улик, и я не могу поддерживать поэтому против них обвинение, связанное с тремя вагонами судака. Но относительно Бердяева я это обвинение поддерживаю. Здесь есть классический случай присвоения и расхищения народцого достояния, и это не один случай.У Бердяева целая система. Вот он заключает договор с Коч-марем, кооперативом Политуправления — Коопуррм, заключает договор весьма странный. Он у кооператива Реввоенсовета покупает 60 тысяч аршин мануфактуры. Скажите, пожалуйста, разве нельзя найти в Москве мануфактуры, кроме как в кооперативе Реввоенсовета, в кооперативе, который днем с огнем не сыщешь? Бердяев, как всякий преступник, может привести тысячу объяснений, но у него дела с текстильным синдикатом, которому он должен 4 тысячи червонцев. Почему же он заключает договор с Кочмарем, конечно, пройдохой, который все совершенно свободно купит и продаст и оптом и в розницу?Кочмарь берет 2400 миллионов рублей (знаками 1922 г.) и возвращает их спустя месяц без начисления курсовой разницы. Что это такое? Бердяев не ребенок, он отлично понимает, в чем тут дело. Афера общая. А когда Кочмарь беспричинно расторгает договор, он ссылается, как на мотив к расторжению договора, на то, что ему невыгодно при повышении цен на мануфактуру получать свои комиссионные проценты, и деньги возвращает. Бердяев попросту кладет себе их в карман, нигде их не приходуя. Когда его спрашивают,- что это такое, он говорит, что это «тантьема». Хорошее, удобное словечко... Тут и Розен-берг виноват. Но это все цветочки, а ягодки будут впереди.Такая же история с Вокарыбой. 2400 миллионов рублей по этому догрвору Бердяев получает обратно, денег этих не приходует и кладет себе в карман, и когда мы спрашиваем, почему «он это делает, он опять отвечает: тантьема. Тантьема стала чем-то вроде всеснасающего средства; это источник счастья, элексир жизни. Как только произнесут слово «тантьема», так ] зло превращается в добро, черное становится белым и добродетель торжествует. Но Бердяев говорит, что он это делал с разрешения Розенберга. В действительности же никакого разрешения не было, потому что если бы оно было, то Бердяев нам доказал бы это более обстоятельно, а он нам сказал, что он это сделал с разрешения Розенберга, данного ему «в общих выражениях». Но это, конечно, курам насмех. В общих выражениях не даются такие разрешения.Мы знаем, что когда1 Розенбергу нужно было выдать Бердяеву тантьему, он написал бумажку о выдаче 20 тысяч рублей. Правда, он скрыл там, что это тантьема, как было между ними условлено, и спрятал концы в воду. Это опять тот фокус, к которому Розенберг нередко прибегал, совершая незаконные действия и пряча концы в воду. Но все-таки здесь есть какие-то следы произведенной выдачи денег. Тут же никаких следов нет. Просто Бердяев воспользовался тем злоупотреблением Властью, которое позволял себе Розенберг, устанавливая выдачу ему тантьем, использовал сложившуюся для него благоприятную ситуацию" и стал расхищать те средства, которые попадали ему в руки. Так поступил он с суммой, вырученной за три вагона судака, так он поступил с деньгами от Кочмаря и от Вокарыбы и, таким образом, трижды совершил преступления, которые характеризуются ст. 113 УК1. В силу же достаточно серьезных материальных ценностей, которые были присвоены им,— ведь этими тремя вагонами рыбы можно было бы накормить целый завод,— и в силу занимаемого им положения, я считаю, что ч. 2 ст. 113 имеет полное основание быть к нему примененной.Бердяев виновен также и в том эпизоде, на - котором мы долго останавливаться не будем и который заключается в похищении у него государственных средств в ту знаменитую ночь в «Париже», где он был, очевидно, не совсем в трезвом виде, после бесконечных путешествий и на автомобиле и пешим порядком, после всех тех происшествий, которыми он заполнял свое свободное время. Это предусматривается ст. 108, с санкцией по ч. 1 ст. 105 УК-1 Соответствует ст. 116 УК 1926 года.Вопрос с Бердяевым стоит ясно и твердо, но суд, когда он будет оценивать его деятельность для определения ему наказания, должен будет, однако, принять во внимание целый ряд обстоятельств, учесть, что самая атмосфера, его окружавшая, была тяжелая, больная, вредная ->— и мы
условились в этом с самого начала,— что «объективные» обстоятельства
толкали и разлагали и, в конце концов, разложили, не могли не разложить
этого человека. Кроме того, нужно принять во внимание то, что из общей
суммы убытков, которые были причинены Бердяе-. вым,— 28 тысяч рублей
золотом,— 20 тысяч у него были похищены, а им присвоены были лишь
уцелевшие 8 тысяч рублей.

Положение Ковалева в процессе тоже достаточно ясно. Ковалев, во-первых,
получает эту самую тантьему, 10 тысяч рублей, по распоряжению
Розенберга, не имея на это никаких законных оснований и отлично понимая,
что это вовсе не тантьема, которой он только, прикрывается. Да, если бы
он получил из прибыли, тогда можно было бы еще говорить о тантьеме. Но о
прибыли говорить не приходится. Это, таким образом, не тантьема, а
простое присвоение денег, которое было им учинено по соглашению с
Розенбергом. Затем он получает 200 рублей,— это те самые фиктивные
«килечные» деньги,— скрывает это от бухгалтерии и, следовательно, опять
попадает под ст, 113, но, поскольку его положение недостаточно
ответственно,— под ч. 1 ст. 113. И, наконец, те деньги, которые он
получил в виде свадебного подарка, 115 рублей, которые, он взял якобы на
«операционные расходы»,— это тоже присвоение, и оно целиком укладывается
в ч. 1 ст. 113 УК.

Преступления Эймонта. Во-первых, я здесь имею право, мне кажетея,
просить суд освободить меня от необходимости давать объяснения по
общефинансовой части, так как все это достаточно хорошо выяснено было на
судебном следствии, но в выводы обвинительного заключения необходимо
внести некоторые поправки. Калькуляционный отдел в ведении Эймонта не
находился. Это можно считать твердо установленным.

Бесхозяйственность в постановке всего финансового дела в Консервтресте
была уже очерчена выше. Здесь нужно лишь сказать, что эта
бесхозяйственность своим косматым крылом сильно задевает и Эймонта, он
должен быть за это ответственным.

Я уже докладывал суду, что есть свидетельство самое яркое, классическое,
как здесь говорила защита,— свидетельство бесхозяйственности,
небрежности, свидетельство того, что Эймонт занимался не тем делом,
которое ему было поручено,— фактически не руководил, не инструктировал,
потому что те бумаги, которые писались, ничего1 не давали.

Вспомните свидетельство Никитина. Если потребуется, я дам

объяснения во всей полноте, но суд, я думаю, хорошо помнит

о том, что говорил Никитин: было 6—10 человек штата в бух-

галтерии. Никитин неоднократно указывал на недопустимость

такого положения вещей, но все оставалось безрезультатным.

И когда, наконец, 20 августа 1923 г. (т. е. месяца за два до

ликвидации ^треста) штат был увеличен, то лишь «под упорным

давлением Никитина». • ,

10. Судебные речи, изд. 4«

Характеризуя бухгалтерию, можно сказать одно только Fлово «Ланицкий», и
довольно. Кто ответит за Лапицкого? Эй-монт, конечно. Говорят: штаты
были малы. А кто отвечает за то, что были малы штаты? Заведующий
финансово-счетным отделом. Когда мы допытывались у Никитина, почему не
взяли лишних 2—3 человек, он сказал:, «Недостаток’ материальных
средств». Ах, вот что! А две тысячи рублей на дачу? А 211 червонцев
Бердяеву подъемных после того, как он уже пропустил 1300 червонцев в
«Париже»? А были средства ремонтировать комнаты? Были средства покупать
на 10 тысяч рублей’ золотом прокисшее вино, которым торговали-торговали,
а в результате оказалось, что за 3—4 месяца всего 8 бутылок продали, .а
остальное вино окончательно скисло? Это что — «недостаток средств»?

Очевидно, средства были, но не было хозяйственного, делового,
добросовестного отношения к ним. Эймонт имел громадное влияние на
Розенберга. Как показывает председатель месткома, он мог добиться всего,
чего хотел. Очевидно, увеличения штатов он не добивался; он говорил, что
это несвоевременно, что надо подождать. Все его отношение к бухгалтерии
свидетельствует о том, что Эймонт хотя и понимал, что такое бухгалтерия,
ибо он достаточно грамотный человек, но по своей преступной халатности и
бездеятельности не проявлял к ней нужного внимания, т. е. сбвершил
преступление, предусмотренное ст. 108 УК.

Далее вопрос идет относительно акта и незаписи в него незаконных выдач
тантьемы. Они не внесли в акт это обстоятельство. Оно обнаружилось
только при последующей ревизии, благодаря тому, что бухгалтер Горбунов
явился и рассказал об этом, раскрыв именно тот подлог, о котором я
говорил. Таким образом, здесь-налицо ст. 116 УК.

В истории с Ковалевым Эймонт тоже участвует. Какое основание было для
получения Ковалевым 15 тысяч рублей? Кто этому помогал? Эймонт
выписывал, Эймонт разговаривал, Эймонт помогал. Объяснения Ковалева по
этому вопросу против Эймонта находят себе подтверждение в объективных
фактах, в документах, и я полагаю, что здесь виновность Эймонта также
несомненна.

Товарищи судьи, остаются еще три фигуры: Монаков, Позин и Браиловский.

Обвинение Браиловскому предъявляется в том, что им были совершены три
фиктивные выдачи комиссионеру Мокровичу по трем договорам: 26 августа с
Моссельпромом, 29 августа с 1-й колбасной фабрикой и в октябре с
Коопсахом, представителем коего был допрошенный нами свидетель Дмитриев.
Об-, винение по этим трем сделкам обосновано достаточно. Были заключены
договоры.” То, что эти договоры были заключены на невыгодных условиях,
это Браиловскому в вину не вменяется — вопрос о невыгодности спорный;
то, что он платил комиссионерам проценты, это тоже не вменяется; то, что
он не создал торгового отдела — были к тому «объективные» причины, была
вина правления,— в этом он тоже не обвиняется, а обвинение ему
предъявляется в фиктивных уплатах по несовершенным ‘сделкам. Была
Браиловским выдана Мокровичу какая-то сумма. Обвинение заключается
именно в том, что он выдавал деньги, когда не следовало выдавать. Это
есть растрата, как бы защита ни протестовала и ни удивлялась такой
квалификации операции Браиловского.

Что касается двух других фигур — Позина и Монакова, я думаю, что с
Позиным дело тоже обстоит просто, как в этой части и с Розенбергом. В
конце концов вопрос сводится к формальному нарушению правил,
регулирующих монополию. Нарушение налицо. 5десь было доказано, что
Розенберг и Позин без разрешения НКВТ заключили два договора — один 22
мая 1922 года, а второй — 5 октября 1922 года. Эти договоры были
заключены с Русско-Балтийской заграничной фирмой, представителем которой
является некий Дарзан. Тут нарушение правил о монополий^ внешней
торговли, которые изложены в законе от 11 июня 11)20 года. От НКВТ не
было получено предварительного разрешения. Велись переговоры,
заключались договоры. Та ссылка, которую делает- Розенберг, что в
практике Наркомвнешторга были случаи, когда проекты договора
рассматривались-как разрешения на предварительные переговоры,
неправильна. Эту ссылку на практику Внешторг опровергает документами,
которые находятся в томе X,— это просьба Наркомвнешторга^ привлечь к
ответственности за нарушение законов о монополии внешней торговли Позина
и Розенберга. Нарушение налицо, и оно бесспорно. Один из защитников
подсудимых сказал, что они — Позин и Розенберг — просят снисхождения к
ним ввиду того-то и того-то; но туда, где речь идет о снисхождении, я не
вмешиваюсь. Это целиком дело суда.

Остается Монаков. Монаков — фигура довольно колоритная. Как-то незаметно
выплыл этот человек, про которого можно было бы сказать, как сказал
Тургенев в своих «Записках охотника» про Сучка: «Эх, и видал же ты,_
Кузьма, виды». И действительно, этот Кузьма — Монаков — виды видал: он
был и в подотделе снабжения Астраханского завода, и в Главконсерве, и в
Облаетьрыбе, и вторым помощником директора, и так далее,’ и так далее,
но никогда не был ни производственником, ни красным купцом. Нет ничего
удивительного, что он заключал договоры, которые приносили одни убытки.
Все это было в процессе судебного следствия разжевано и растолковано, и
я не буду останавливаться на всех этих договорах в отдельности, потому
что их характер не оспаривался, а подвергался лишь толкованию.

Хотя производственная часть была убыточной, но производственная часть —
это только часть, а торговля могла быть прибыльной, а следовательно, он
и не ответственен за убыток по – производственной части. Вот как ставит
вопрос защита, но по существу дела это неправильно. Если один заключает
бесхозяйственный, бестолковый договор, убыточный для производства, то
может ли он не нести ответственности за это потому только, что в
торговле другой человек восполнил эти недостатки? Постановка вопроса
неправильная, потому что по принципам уголовной ответственности каждый
отвечает за себя. А если это так, если Монаков действовал
бесхозяйственно, то и надо его судить за бесхозяйственность по ст.
128а1, как и Бердяева, который договоры утвердил целиком. И отговорка
этого «бедного» человека с таким богатым прошлым и биографией, со всем
его торговым и деловым «опытом» тургеневского Сучка, отговорка, что он
не знал цен, по которым заключал договоры, лишний раз доказывает, какие
хозяева сидели на Астраханском заводе. У него под носом биржевое
совещание, на бирже устанавливались цены, а он защищается тем, что цен
не знал, на совещании не был. Бердяев, как умный человек, говорит: мы
знали эти цены и могли их видеть. Тут определенно нанесен ущерб
государству по бесхозяйственности, налицо состав ч. 1 ст. 128, и я
поддерживаю это обвинение.

Я полагаю, товарищи судьи, вы учтете также связь Монакова с поставщиками
через своего брата, служившего у одного из них.

Я кончаю. Я чрезвычайно быстро, чуть ли не кавалерийским маршем,
проделал свой путь, стараясь, поскольку хватило сил, , выявить общую
картину преступлений, конкретизировать преступления * отдельных
подсудимых, будучи кратким и избегая повторения того, что мне казалось
достаточно и без того запечатленным в вашей, товарищи судьи, памяти в
результате судебного следствия.

Мне кажется, что, подводя итоги всему изложенному, можно прийти к такому
заключению. Та бесхозяйственность, которая так резко выпячивается в этом
процессе, которая носит действительно, можно сказать, классический
характер, которая поражает и своей циничностью, циничностью тех
откровенных форм, в которых эта бесхозяйственность проявляется, и тем
циничным падением государственного треста до уровня мелкой торговли, без
каких бы то ни было элементов серьезного государственного строительства,
не подлежит никакому сомнению- Мне представляется, что это можно считать
совершенно твердо установленным и что в данном случае, оценивая
преступления Розенберга как председателя правления, Файно как члена
правления, Эй-монта как заведующего одним из отделов, Брэндовского как
заведующего другим отделом, вы имеете право сказать, что во всех своих
действиях они не проявили необходимой хозяйственности, качеств
рачительного хозяина; больше того, они не приложили никаких усилий к
тому, чтобы трест мог в трудных условиях своей работы быть победителем,
вместо того, чтобы оказаться побежденным. Это основная линия, которую вы
должны, мне представляется, одобрить в моем обвинительном заключении.

Оценивая общую хозяйственную деятельность подсудимых и те преступления,
которые они совершили, нужно, однако, сказать, что эти преступления — к
счастью для нас — ничего исключительного в уголовном смысле, ничего
феерического собой не представляют. Здесь, в этом зале, перед Верховным
судом, конечно, проходили гораздо более тяжелые преступления, гораздо
более гнусные преступления. Но и то, что прошло здесь перед нами в
течение всего судебного следствия, представляет собой такой «букет», так
отдает тлетворным запахом разложения, что суд не может со всей
тщательностью и строгостью не реагировать на создавшееся положение.
Верховный суд должен со всей силой советского закона произнести свое
слово осуждения виновных, чтобы все другие крепко запомнили, как в
Советском государстве нужнр беречь народное добро, заботиться о
хозяйственном благе государства трудящихся. О таком приговоре я и
ходатайствую, товарищи судьи.

Верховный суд приговорил:

Розенберга, Ковалева и Браиловского — к лишению свободы на один год без
строгой изоляции каждого; Бердяева — к трем годам лишения свободы, со
снижением ему наказания, в силу ст. 28 УК, до двух лет лишения свободы
со строгой изоляцией.

Эймонт, Файно, Монаков н Позин были оправданы, причем в отношении
Эймонта дело было направлено в дисциплинарном порядке.

ДЕЛО О НЕКОМПЛЕКТНОЙ ОТГРУЗКЕ 4 КОМБАЙНОВ

В целях планового обеспечения совхозных и колхозных полей сложными
сельскохозяйственными машинами правительство Союза ССР категорически
запретило некомплектную отгрузку этих машин. Однако чем ближе дело шло в
1933 году к уборке, тем чаще из многих областей, краев и районов страны
стали поступать тревожные сигналы о том, что комбайны прибывают на места
в некомплектном виДе и не имеют таких основных частей, как магнето,
карбюраторы, свечи и пр.

Заместитель начальника Союзсельхозснаба И. Я- Реттель и находившийся под
его непосредственным руководством начальник сектора сельскохозяйственных
машин Л. Б. Шахновский, зная о запрещении некомплектной отгрузки
сельскохозяйственных машин, нарушили это запрещение при заключении
генерального договора с Союзсельмашем на 1933 год, установив возможность
некомплектной отгрузки; в нарушение закона дали свое согласие заводу
«Коммунар» (Запорожье) на некомплектную отгрузку комбайнов, установив
трехдневный лимит для раздельной от комбайна отгрузки магнето,
кгрбюратора и других ответственных частей, чем и толкнули завод на путь
дальнейшей незаконной отгрузки, на путь срыва социалистической
дисциплины; не установили действительного и строгого учета, в какие
сроки и в каком состоянии комбайны прибывают с завода на поля, и не
приняли должных мер даже тогда, когда установленный ими незаконный лимит
из трехдневного разрыва в отгрузке превратился! в заводской практике в
разрыв пятнадцатидневный и даже в сорокадневный, что фактически и
приводило к омертвлению значительного количества комбайнов.

Инспектор Союзсельхозснаба Н. И. Ремеров, посланный на завод «Коммунар»
для наблюдения за выполнением заводом договора и в первую очередь
обязанный не допускать некомплектной отгрузки комбайнов,
преступно-халатно отнесся к своим обязанностям, допустив противозаконную
некомплектную отгрузку комбайнов и приняв лишь некоторые меры по
сокращению существовавших на заводе разрывов в отгрузке комбайнов и
ящиков с магнето и другими частями.

Начальник управления сбыта Союзсельмаша Г. А. Мое в, в ведении которого
находились вопросы комплектной отгрузки комбайнов с завода «Коммунар»,
не интересовался порученным ему делом и не проверял факти

ческого положения с отгрузкой комбайнов на заводе. Не интересовался
Моев также ходом внедрения в заводскую практику унифицированной
упаковки, которая должна была содействовать наиболее целесообразной
отгрузке комплектного комбайна. При заключении генерального договора с
Союзсельхозснабом на 1933 год Моев пренебрег постановлениями
правительства о запрещении некомплектной отгрузки, ввел в проект
договора примечание, разрешающее некомплектную отгрузку, которое перешло
в локальный договор и* дезориентировало хозяйственников «Коммунара».

Даже тогда, когда Моеву стал известен, с одной стороны,
устанавливающийся незаконный порядок отгрузки, а с другой — вредные
последствия этого порядка, он не только не принял мер к пресечению
беззакония, но и не осведомил об этом свое, руководство. В резулыате
такого отношения Моева к своим обязанностям завод продолжал оставаться
без оперативного руководства по этому важнейшему вопросу и продолжал
углублч!ь свою преступную практику отгрузки. Не получал завод указаний и
от своего непосредственного руководства — треста Укрс&яьмаш. Л. Т. Пол
я-к о в, заведующий группой технического контроля в греете, ограничился
посылкой на завод письменных указаний, которые в основном вопросе — о
комплектной отправке комбайнов — противоречили постановлениям
правительства. Подобные указания не могли не повлиять на работу завода
самым вредным образом.

Директор завода С. М. Шабашвили и заместитель директбра. главный инженер
завода П. И. Д и к. зная о запрещении правительством некомплектной
отгрузки комбайнов и об обязанности завода ввести унифицированную
упаковку, самонадеянно уклонились от строжайшего выполнения этих
постановлений и противопоставили порядку отгрузки, установленному
правительством, свой, незаконный порядок, заключающийся в раздельной и
разновременной отгрузке комбайнов и важнейших их частей Начальник
комбайного цеха завода П. Д. Заходяченко, начальник финансово-сбытового
отдела С. В. Череватенко, его заместитель И. И. К о б р и-сов и
заведующий подотделом сбыта И. К. Корд и к слепо пошли за своим
заводским руководством, хотя и зиали о незаконности его распоряжений.

Так как установленный незаконный порядок отгрузки требовал ряда сложных
операций, как-то; снятия магнето и карбюратора с мотора, упаковки в
особые ящики с номером мотора, а затем комбайна и т. п., то неизбежно
происходила задержка с этими частями, путаница в номерах, приводившая к
обезличке магнето и карбюраторов. В результате отгрузка яшиков
происходила с разрывом до 40 дней после, отправки^комбайнов, а
обезличенные части, попадая даже во-время на место, или не подходили к
комбайну, или требовали для установки> высокой квалификации техников,
которые не всегда были в то время на местах.

В результате этой антигосударственной деятельности комбайны в ряде *МТС
и районов в период уборки 1933 года пошли на работу с запозданием, а в
некоторых МТС и вовсе не пошли на работу.

1 I

Дело это 16—22 августа 1933 г. рассматривалось Верховным судом СССР во
Угаловио-судебноЗ коллегии в Москве –

Суду были преданы по обвинению по ст. Ill УК РСФСР: Мое в Г. /L,
Шахаовский Л. Б., Р е т т е л ь И. Я., Р е м е р о в Н. И., Поляков Л.
Г., Шабашвнли С. М.. Дик П. И., Заходяченко П. Д., Череватен ко С. В.,
Коб рисов И. И., Кор дик И. К.

Товарищи судьи! Значение настоящего процесса далеко выходит за пределы
узко хозяйственных интересов. В этом процессе вопросы техники — а на
этих вопросах некоторые подсудимые пытались сделать особое ударение —
занимают подчиненное место. В этом процессе на первый план выдвигаются
вопросы гораздо более серьезного и важного значения, чем, скажем, вопрос
только о некомплектной отгрузке комбайнов.

Техника в наших условиях — условиях второй пятилетки социалистического
строительства — имеет решающее значение. Д\ы хорошо помним слова нашего
вождя, товарища Сталина, указавшего на го, что техника в
реконструктивный период решает все. Громаднейшее значение вопросов
овладения техникой своего дела, громаднейшее значение техники как одного
из могущественнейших, решающих средств в борьбе за успешное завершение
плана социалистического переустройства нашего хозяйства, за построение
в. нашей стране социалистического общества, конечно, не подлежит
никакому решительно сомнению. Если бы в этом процессе играли основную
роль только узкие вопросы техники, мы и тогда имели бы все основания
говорить о громадном общественно-политическом значении этого процесса.
Однако смею утверждать, что хотя в этом процессе вопросы техники играют
значительную роль,— значение этого процесса выходит далеко за пределы
только технических интересов.

Этот процесс не есть процесс только о некомплектной отгрузке комбайнов.
Этот процесс вскрыл вопиющие недостатки, извращения, прямые преступления
в системе работы некоторых наших хозяйственных и советских организаций.
Он вскрыл, в сущности говоря, ту борьбу, которая ведется и не перестает
вестись на всем фронте социалистического строительства между основными
принципами, с одной стороны, советского пролетарского государства,
социалистического хозяйства и, с другой — мелкобуржуазного и
буржуазного, противосоветского, хаотического, лишенного планового
начала, по самому своему существу анархического хозяйствования, той
капиталистической партизанщины, которая принципиально не вяжется ни с
каким планом, ни с каким регулированием, ни с какой хозяйственной
дисциплиной.

Я поэтому беру на себя смелость утверждать, что значение этого процесса
определяется именно этой второй стороной дела, которая сама по себе
является не чем иным, как своеобразным

преломлением логики классовой борьбы в этих конкретных условиях работы
некоторых хозяйственных организаций. И это несмотря на то, что мы видим
на скамье подсудимых, в отличие от многих других процессов громадного
политического значения, отнюдь не классовых врагов, отнюдь не
политических противников, а видим в основной массе наших людей, неплохих
людей, будь то коммунисты или беспартийные. И я даже, не колеблясь,
выскажу свое убеждение в том, что многие из них, вероятно, являются
искренне преданными делу социалистического строительства людьми.

И тем не менее все то, что прошло перед нашими глазами, говорит о том,
что это есть эпизод классовой борьбы. Все то, что прошло перед нашими
глазами в эти дни, убеждает нас в том, что факты, являющиеся предметом
нашего судебного, а еще раньше — предварительного следствия, являются не
просто фактами, имеющими техническое, хозяйственное или юридическое
значение, а являются фактами, свидетельствующими о том, что в этой
новой, своеобразной форме срыва комплектной отгрузки комбайнов нашло
свое проявление влияние той мелкобуржуазной стихии, той мелкобуржуазной
распущенности, недисциплинированности, хаоса, который является первым и
заклятым врагом социалистических принципов, первым и заклятым
последовательным врагом планового социалистического хозяйства.

Хотят этого подсудимые или этого они не хотят, будут протестовать они
против такого вывода или они молча и сокрушенно примирятся с
неизбежностью этого вывода, можно утверждать, что их действия — вольно
для них или невольно или, как здесь говорили, субъективно или объективно
— явились проводниками враждебных советскому социалистическому
строительству настроений, традиций, привычек, взглядов, методов работы.
Эти действия переросли в преступления, ибо они оказались направленными
против дела социалистического строительства.

Этим определяется то глубокое значение этого судебного процесса не
только для данных обвиняемых и не только для тех организаций и
хозяйственных учреждений, которые здесь, к их несчастью, оказались
представленными их ответственными сотрудниками, но и для всех вообще
хозяйственных и советских учреждений и организаций нашей страны. Через
голову подсудимых из этого зала судебного заседания пригово’р по данному
делу прозвучит не только печальным итогом работы для обвиняемых по
настоящему делу, но и грозным предупреждением для тех, которые еще не
привлечены к ответственности, но которые неизбежно будут привлечены,
если из этого судебного процесса они не извлекут для себя всех
необходимых уроков.

Приговор суда по этому делу прозвучит как грозное предостережение всем
тем, кто работает методами Шахновских и

Моевых, всем тем, кто работает методами хозяйственников вроде Шабашвили
и Дика.

Процесс должен кое-кого очень многому научить, кое-кого от очень многого
предостеречь. Он должен мобилизовать внимание нашего общества к
вопросам, которые до сих пор, очевидно, еще не у всех хозяйственников
стоят на почетном месте, а у многих и вовсе находятся в загоне; он
должен мобилизовать внимание к этим вопросам и хозяйственников и всей
нашей хозяйственной и советской общественности в целом.

Вопрос о значении пролетарской дисциплины в борьбе за социализм и тесно
связанное с этим вопросом точное и беспрекословное выполнение советских
законов — это важнейшие вопросы в деле социалистического строительства.
Это вопросы, которые приобретают особенное значение в наше время, когда
все усилия и партии и правительства, всего рабочего класса и всех лучших
передовых людей нашей страны, всех трудящихся СССР направлены на
максимальное укрепление мощи Советского государства, направлены на
максимальное укрепление пролетарской диктатуры в сознании того, что
только величайшая мощь, крепость и сила государства пролетарской
диктатуры могут развеять впрах последние остатки капиталистических
классов и обеспечить окончательную в ближайшее же время победу социа- ,
лизма в нашей стране.

Я напомню слова товарища Сталина на январском объединенном пленуме ЦК и
ЦКК ВКП (б) о том, что «сильная и мощная диктатура пролетариата,— вот
что нам нужно теперь для того, чтобы развеять впрах последние остатки
умирающих классов и разбить их воровские махинации», что нам необходимо
максимальное усиление государственной власти, ибо только через ее
максимальное усиление можно «добить остатки умирающих классов и
организовать оборону против капиталистического окружения, которое далеко
еще не уничтоженб и не скоро еще будет уничтожено»

Я не думаю, чтобы под теми воровскими махинациями, о которых говорил
вождь нашей партии на янвйрском пленуме, мы не имели бы права разуметь и
такие махинации, как очковтирательство, как хозяйственная «аллилуйщина»,
как прямой обман, как это имело место с «знаменитым» рапортом о
154-процентном выполнении плана отгрузки комбайнов по заводу «Коммунар».

Этот рапорт есть тоже одна из разновидностей тех мошеннических
махинаций. Этим . способом преступники пускают пыль в глаза, усыпляют
бдительность, преследуют цели, в конечном итоге всегда отражающие собой
влияние чуждых,

•И. В. Сталин, Соч., т. 13, стр. 210—211.

враждебных принципам социалистического строительства взглядов и
настроений. ч

На том же самом январском пленуме товарищ Молотов подчеркнул
необходимость всемерного усиления и улучшения аппарата управления,
дальнейшего усиления мощи пролетарской диктатуры., Вопреки
оппортунистическим «теорийкам» об «отмирании государства», о «потухающей
кривой» государственной власти, вопреки оппортунистическим и прямо-таки
контрреволюционным басням о ближайших перспективах ослабления
государственной власти пролетариат, партия и правительство, как
из-вестнО) ведут энергичную борьбу за всемерное укрепление
государственной власти.

В этой связи стоит вопрос и о значении в наше время советского,
социалистического закона. Социалистическая законность является одним из
могущественнейших рычагов укрепления пролетарской диктатуры.
Социалистическая законность является одним из могущественнейших средств
обеспечения рабочему классу и трудящимся, строящим под руководством
нашей партии, во главе с нашим ЦК и товарищем Сталиным, социалистическое
общество, возможности легче, быстрее, лучше одерживать свои блестящие
победы.

Роль советского закона, роль социалистической, законности и требование,
предъявляемое ко всему населению, ко всем гражданам нашей страны и к
коммунистам в первую очередь, о точном и святом, как говорил Ильич,
исполнении законов, в настоящее время приобретают особенно важное
значение. Это обстоятельство объясняет самый факт неоднократного
подчеркивания партией и правительством важности соблюдения революционной
социалистической законности. Об этом говорят постановления наших
партийных съездов, конференций и пленумов ЦКВКП(б); об этом говорит
целый ряд декретов и постановлений, особенно за последнее время? которые
неуклонно подчеркивают нерушимость, непререкаемость, нащих
социалистических законов. Это не хотели признать и усвоить подсудимые по
настоящему делу. Они не поняли и не усвоили всей глубочайшей
принципиальной разницы между нашей законностью и так называемой
«законностью» капиталистических стран. Там, в странах капитализма, по
крайней мере в наиболее враждебных социализму, никакой законности, в
сущности говоря, не существует. В странах фашистской диктатуры
законность подменена беззаконием. В этих странах, как это предсказал еще
в 1910 году Владимир Ильич Ленин, законность расстреляна и низложена: в
странах фашизма открыто и цинично попираются закон и право, место
которых заняли бесправие и грубый, чудовищный произвол.

Социалистическое государство, наоборот, бережно и тщательно охраняет
закон и право, борется за максимальное укрепление своей законности,
сурово наказывая всякого нарушителя социалистической законности.
Социалистическое государство нуждается в прочном порядке, в прочной
дисциплине, в твердой законности.

Величайшее значение советского закона должно быть продумано и осмыслено
каждым гражданином советской страны. Каждый гражданин, каждый трудящийся
человек нашей страны должен научиться уважать советский закон как
нерушимый и непререкаемый, как стража интересов пролетарской революции и
диктатуры, рабочего класса, как стража интересов многомиллионных масс
трудящихся, рабочих, колхозников-передовиков и вообще честных граждан
нашей страны. Тем недопустимее оказывается малейшее игнорирование
требований социалистической законности, тем энергичнее должна быть наша
борьба с теми, кто осмеливается проявить малейшее пренебрежение к
советским законам. Борьба за законность — важнейшая задача не только
органов советской юстиции, но и всего советского общества. Совершенно
естественно, что борьба за точное и неуклонное исполнение советских
законов стоит в прямой связи с задачей укрепления и улучшения самого
нашего государственного советского аппарата, улучшения и методов его
работы.

Совершенно естественно, что в связи с теми крупнейшими
всемерно-исторического значения проблемами, которые я только бегло
наметил, стоят и вопросы качества работы наших государственных
учреждений и вопросы качества самих кадров наших работников.

С этих трех точек зрения нам, очевидно, и придется впоследствии,
расценивая индивидуальную роль каждого из обвиняемых по настоящему делу,
осветить вопросы, намеченные , мною в вводной части моей обвинительное
речи. Задачи укрепления пролетарской. диктатуры, обеспечение неуклонного
исполнения всем населением нашей советской страны социалистических
законов требуют крепкого, преданного своему делу, гибкого, политически
воспитанного, вооруженного знанием своего дела; в совершенстве
владеющего техникой своей работы, дисциплинированного аппарата.

Без этих условий невозможно говорить ни о каком укреплении мощи
Советского государства. Без этих условий все разговоры относительно
мероприятий по укреплению мощи Советского государства, государства
пролетарской диктатуры, будут пустыми, фальшивыми, лицемерными
разговорами.

На январском пленуме в (1933 году товарищ Молотов говорил именно об
этом, подчеркивая необходимость дальнейшего и всемерного улучшения
аппарата Советского государства. Товарищ Молотов говорил: «Все это
требует… такого роста его мощи, чтобы рабочие и колхозники, во всей их
многомиллионной массе, могли в еще большей мере убедиться в растущей
силе пролетарского государства, чуткого к защите интересов трудящихся и
беспощадного в отношении к его классовым врагам. Провести на деле
осуществление этой важнейшей задачи и, вместе с тем, обеспечить лучший
подбор хозяйственных и технических кадров и действительную повседневную
проверку их работы — таковы первоочередные задачи нашей политики. Только
на этой основе,— говорил товарищ Молотов,— мы с успехом будем итти
вперед в деле выполнения стоящих перед нами хозяйственных задач» К

Это громадная программа, непосредственно, вплотную подводящая нас к
вопросам, характеризующим наш аппарат, качество его работы, своеобразие
и особенности методов его работы. Эта программа намечает и те
мероприятия, которые необходимо принять и провести в жизнь для того,
чтобы улучшить методы этой работы.- Без разрешения этой задачи мы не
можем двигаться вперед, мы не можем реально, по-настоящему, практически
давать каждый день осязательные результаты нашей работы в деле
социалистического строительства.4 Все это вопросы глубокой политики,
действительно первоочередные, важнейшие1 политические вопросы.
Подсудимые этого не понимают. Этого не понимают и такие крупные люди,
как, например, инженер Дик. Впрочем, об инженере Дике я буду говорить
особо и тогда скажу, почему он этого не понимает.

Настоящий судебный процесс не только показал значение затронутых выше
вопросов, но и вскрыл извращение и недостатки нашего хозяйственного
аппарата, обратил внимание всех хозяйственников и всей нашей соэетской
общественности на то, какое значение в работе имеют проверка и
самоконтроль.

1 В. Молотов, В борьбе за социализм. Речи и статьи от XVI до XVII съезда
ВКП(б). Партиздат, 1934. стр. 383.

На этом деле мы получили возможность проверить состояние одного из
ответственных участков нашего социалистического фронта, особенно
ответственного потому, что на этом участке осуществляется та
производственная смычка между социалистической или перестраива*ющейся в
социалистическом плане “деревней и социалистическим городом, между
деревней, победившей, хотя окончательно не добившей еще кулака (ибо
остатки кулачества еще существуют, доживая свои последние дни), между
городом, в котором успехи социализма стоят на прочных основах
социалистической индустриализации, являющейся ведущим началом и для
всего перестраивающегося на социалистический лад сельского хозяйства. С
этой точки зрения такие учреждения, как Союзсельмаш, Сельхозснаб, со
всеми своими разветвлениями по линии трестов и по линии заводов,
являются аванпостом социалистического строительства в деревне, твердыней
нашего социалистического строительства, мощной крепостью
социалистической индустриализации. Будучи вооружена всей мощью
сельскохозяйственной техники, опирающейся на последние достижения науки,
социалистическая индустриализация сокрушает остатки кулачества в
деревне, пробивает брешь в рутине старых капиталистических хозяйственных
традиций, в мелкобуржуазном крестьянском индивидуальном хозяйстве,
прокладывает широкую дорогу для победного и триумфального шествия на
социалистические поля социалистических колонн, поднявших/ высоко над
землей победоносное красное знамя Союза Советских Социалистических
Республик.

Этим определяется та роль и то место, которое занимает в системе
советских организаций и такая организация, как Союз-сельмащ, этим
определяется та ответственность, которая лежит на таких руководителях
организации, как руководители Союз-сельмаша. То же самое надо сказать о
Сельхозснабе, о республиканских трестах, вроде Укрсельмаша, и о каждом
заводе, и особенно о таком, каким является завод «Коммунар».

Подсудимый Шабашвили понимает это значение «Коммунара». Шабашвили
понимает и ту ответственность, которую он, как директор «Коммунара»,
несет за работу этого завода, являющегося одним из важнейших заводов в
борьбе за внедрение в сельское хозяйство нашей социалистической техники.

Поэтому Шабашвили и говорил: «Я думал, что приеду в Москву не на скамью
подсудимых, а как кандидат на первую премию по производству». И он имел
определенные основания так думать. Но случилось не так. И случилось не
так потому,хчто мало думать о первых премиях, мало даже так работать,
как работал Шабашвили, — нужно еще уметь подниматься на высоту
государственного понимания своих задач. Шабашвили — неплохой
хозяйственник, неплохой производственник. Но он свои задачи понял очень
узко, односторонне и в известном смысле превратно. Он за0ыл о
необходимости сочетать интересы производства с интересам^ государства и
государственной политики в целом. Больше того. Интересы государства он
подчинил узким интересам своего заводского хозяйства, нарушив шесть
исторических условий товарища Сталина. Он нарушил важнейшее условие —
уметь руководить своим делом по-настоящему и государственно. Он нарушил
советский закон и цоэтому попал на скамью подсудимых, хотя и является
неплохим директором завода. Печально — но факт. Впрочем, от Шабашвили
целиком ‘зависит исправить эту ошибку и восстановить свое положение…

Я сказал о том, что этот судебный процесс имеет громадное политическое
значение и что в тех преступлениях, которые являются предметом
рассмотрения на этом процессе, несомненно нашла свое отражение еще не
оконченная в нашей стране классовая борьба, борьба против социализма
враждебных социализму элементов. И мне кажется, что то, что мы здесь
слышали и видели, является очень яркой иллюстрацией к тому, что Владимир
Ильич Ленин писал еще в 1918 году в своих знаменитых «Очередных задачах
Советской власти».

Он там писал- «Нельзя забывать ни на минуту (и это должны , особенно
внимательно прослушать подсудимые с завода «Коммунар» и коммунисты среди
них, в первую очередь.— А. В.), что буржуазная и мелкобуржуазная стихия
борется против Советской власти двояко: с одной стороны, действуя извне,
приемами Савинковых, Гоцов, Гегечкори, Корниловых, заговорами и
восстаниями, их грязным «идеологическим» отражением, потоками лжи и
клеветы в печати кадетов, правых эсеров и меньшевиков; — с другой
стороны (Шабашвили, я это особенно отношу к вам.—Л. В.), эта стихия
действует извнутри, используя всякий элемент разложения, всякую слабость
для подкупа, для усиления недисциплинированности, распущенности, хаоса»

Я смею утверждать, что при всех тех положительных сторонах деятельности
завода «Коммунар», при всех тех несомненных хозяйственных успехах,
которые, хотя временно, но омрачались некоторыми неудачами (невыполнение
плана во-время и необходимость потом нагонять так, что в течение чуть ли
не месяца выполнялась вся полугодовая программа, что, конечно, не могло
не отражаться на качестве работы и что само по себе является
свидетельством болезни производства и организации работ), несмотря на
это, несмотря на имеющиеся на заводе ошибки и прорывы в производстве,
все же нужно сказать, что завод, «Коммунар» в основном справился со
своими производственными задачами. Это свидетельствует о том, что там
крепкий и преданный социалистическому строительству пролетарский *
коллектив, коллектив инженерно-технических работников. Тем не менее
нужно сказать, что именно на примере этого завода «Коммунар» и, в
частности, на примере его отношения к вопросу о комплектной поставке
комбайнов, блестящим образом^подтверждается мысль Ленина о том, что
мелкобуржуазная, капиталистическая, враждебная делу социализма стихия
пытается действовать, используя недисциплинированность отдельных
рабочих, а иногда и групп рабочих, для усиления хаоса, распущенности и
разгильдяйства, еще сохранившихся у нас как наследие, как традиция
старого капиталистического общества. /

Вопросы дисциплины — это вопросы не’ простые. Вопросы дисциплины — это
вопросы, являющиеся основными вопросами организации социалистического
общества и социалистического

•В. И. Ленин, Соч.. т. 27, стр. 235 — 236.

труда. Социалистическая дисциплина — это величайшая культурная сила.

Здесь царила стихия и расхлябанность. Между тем, как говорил Ленин,
«успех социализма немыслим без победы пролетарской сознательной
дисциплинированности над стихийной мелкобуржуазной анархией…» 1.

Пролетарская сознательная дисциплина является одним из условий победы
пролетариата над мелкобуржуазной стихией, является залогом невозможности
реставрации керенщины и корниловщины.

И совершенно поэтому естественно, что когда мы требуем соблюдения
дисциплины, когда мы бичуем недисциплинированность, мы это делаем именно
потому, что исходим из значения пролетарской дисциплины как одного из
важнейших .факторов победы социализма. Мы прекрасно знаем, что нарушение
этого принципа пролетарской дисциплины открывает лазейку для этой
мелкобуржуазной анархичности, партизанщины, угрожающей подорвать самые
основы социалистического строительства. Мы знаем,> что эта
мелкобуржуазная стихия, притаившаяся, приглушенная, но окончательно еще
не побежденная, на каждом шагу угрожает нам, особенно часто несет
опасность неустойчивым и недисциплинированным из наших людей.

Ленин предупреждал: «…Рабочий класс китайской стеной не отделен от
старого буржуазного общества» 2. Старые пережитки и предрассудки, старые
капиталистические традиции до. поры до времени остаются под спудом, а в
известных условиях классовой борьбы они вырываются наружу и крепко дают
себя чувствовать.

Тлетворное влияние этих «проклятых традиций капитализма» мы не редко
видим в различных областях нашей жизни. Мы видим это влияние на таких
явлениях, как хищения обществен» ной, социалистической собственности,
покушения на которую со стороны нашего врага сплошь и рядом питаются
почвой этих «традиций» и пережитков.

1 В. И. Ленин, Соч., т. 27, стр. 229.

2 Та м же, стр. 397. ‘

11 Судебные речи, изд. 4.

Вот почему вопросы пролетарской дисциплины — это вовсе не вопросы только
товарищеского воздействия, как об этом говорилось здесь в самом начале
нашего судебного процесса; Вопросы дисциплины, конечно, включают в себя
и вопросы товарищеского воздействия, но этим дело далеко не
исчерпывается. Дисциплина нередко требует и пролетарского принуждения,
принуждения со стороны тех органов пролетарской власти, которые умеют и
беспощадно подавлять всякое сопротивление врага и жестко и сурово
принуждать к выполнению требований и директив, предъявляемых партией,
рабочим классом, правительством.

Вопросы дисциплины — это те же вопросы классовой борьбы, и должны они
решаться так, как решаются все вопросы борьбы с классовым врагом и его
агентурой, с одной стороны, и с теми, кто оказывается под влиянием
враждебных делу социализма настроений, с другой. Конечно, нельзя
рассуждать по поговорке: «Ночью все кошки серы». Нужно различать врага
от нбврага, хотя бы попавшего под вражеское влияние. Нужно уметь
отличать классовое сопротивление, классовую вылазку врага от
дисциплинарного проступка, ошибки, от простой недисциплинированности.
Нужно, однако, помнить, что нередко так называемый должностной
проступок, простая недисциплинированность бывают не менее опасны, чем
прямое вражеское нападение. Раскрыть, разоблачить эту опасность и
составляет одНу из задач настоящего процесса.

Но задача этого процесса даже несколько шире. Это определяется тем, что
преступление совершалось на таком ответственном участке, как
комбайностроение. Об этом я уже говорил и поэтому остановлюсь на этом
вопросе очень кратко. В самом деле, некоторые подсудимые, вероятно,
думают, что комбайностроение, вооружение МТС, совхозов и колхозов
комбайна^ ми — это вопрос техники, а между тем это вопрос глубочайшей
политики.

В условиях’ тех успехов, которые одержаны колхозным движением, вопросы
технического вооружения колхозов имеют в высокой степени важное и
буквально политическое значение. И не случайно, конечно, товарищ Сталин
еще на XVI съезде партии, анализируя поворот нашего крестьянства к
колхозам, в сторону коллективизации, указал на те обстоятельства, на те
условия, которые логически и исторически неизбежно подготовили этот
поворот. Поворот этот подготовлялся всем ходом нашего развития, всем
ходом развития нашей индустрии, и прежде всего развитием индустрии,
поставляющей машины и тракторы для сельского хозяйства. Не преувеличивая
значения техники в классовой борьбе, развернувшейся в СССР, но ни в
какой мере и не преуменьшая этого значения, мы можем сказать, что
поворот к колхозному движению, повлекший за собой окончательный переход
на рельсы колхозного строительства основных масс крестьянства, был
обусловлен в известной степени успехами внедрения в сельское хозяйство
машинной социалистической техники. Товарищ Сталин говорил о тех’
мероприятиях ЦК партии, которые подготовили этот переход, называя три
линии этих мероприятий: организационное и финансовое укрепление
совхозов, организация и финансирование колхозов и, наконец, организация
строительства тракторов и сельскохозяйственных машин и снабжение ими
деревни через МТС, через тракторные колонны и т. д.

Этим же определяется громадное политическое значение той работы,
которую призваны были осуществлять подсудимые.

И если мы говорим о машинной технике и о той ее величайшей не только
культурной, но и политической роли, которую она сыграла в деле борьбы с
нашим классовым врагом, в деле окончательного решения в деревне вопроса
«кто кого» в пользу социализма, то в свою очередь вопросы
сельскохозяйственной техники, вопросы комбайностроения занимают одно из
почетнейших мест.

Я прошу вашего разрешения огласить еще одну цитату, прежде чем перейти к
конкретным вопросам судебного следствия.

На январском пленуме в 1933 году товарищ Молотов, поставив вопрос: «Чем
же берут верх колхозы и совхозы над единоличным крестьянским
хозяйством?» — отвечал: «Тем, что объединенные в своем труде, они
опираются на передовую сельскохозяйственную технику, используя лучшие
сельскохозяйственные машины и тракторы.

Возьмите факты. К началу первой пятилетки вся стоимость машин и орудий в
лашем сельском хозяйстве составляла 1150 млн. руб. За 4 года первой
пятилетки в сельское хозяйство поступили машины и орудия стоимостью в
1600 млн. руб. Таким образом, за одну пятилетку, за большевистскую
пятилетку в 4 года, в сельское хозяйство поступило значительно больше
орудий и машин, чем у него было к началу пятилетки? К тому же, новые
сельскохозяйственные машины значительно производительнее старых. За
первую пятилетку произошло коренное изменение основ техники
сельскохозяйственного производства в нашей стране — вот в чем наша
сила!».

Конечно, некоторая доля заслуг в этих успехах принадлежит и заводу
«Коммунар» и, следовательно, руководителям этого завода, Но это ни в
какой мере не освобождает их от ответственности за совершенные ими
преступления; наоборот, это усиливает их ответственность. Это тем более
обязывает нас предъявить им суровые требования с точки зрения
дисциплины, с точки зрения необходимости проведения и осуществления на
деле во всем объеме, а не только в какой-нибудь части своей работы тех
требований и директив, которые к ним предъявляют партия и правительство.

Далее товарищ Молотов сказал: «Даже перед началом пятилетки соха играла
довольно заметную роль в сельском хозяйстве. С тех пор произошли здесь
большие перемены. В конце пятилетки крупнейшую роль стала играть уже
вспашка тракторами.

К началу первой пятилетки ручной посев занимал господствующее положение.
За годы пятилетки дело коренным образом изменилось. Основным и решающим
орудием сева стала сеялка, причем громадную роль уже играет тракторная
сеялка-»}

Эта страница из речи товарища Молотова замечательна тем/ что она в
высокой степени характерно показывает ту громадную разницу между
принципами социалистической политики и политики других государств, будь
то государство дворянско-поме-щичье, вроде дореволюционной царской
России, будь то самое демократическое буржуазное государство.

Если такая громадная роль в деле социалистической промышленности, в деле
социалистической политики принадлежит технике, и в частности
сельскохозяйственной технике, то, в свою # очередь среди технических
орудий особую, роль и особое место занимает этот интереснейший из
интереснейших инструментов, который называется комбайном, который
одновременно жнет, молотит и сортирует.

Какое огромное сбережение человеческого труда, какая блестящая
демонстрация действительной победы человека над силами природы несет эта
наша советская машина, вышедшая на социалистические поля!

Вот некоторые, правда, весьма краткие общие соображения, в свете
которых, мне кажется, необходимо рассмотреть и вопросы, касающиеся
индивидуальной вины и ответственности подсудимых по настоящему делу.

Наша советская судебная политика преследует две задачи: одна задача —
это борьба с конкретным преступлением и, как иногда выражаются, с
конкретными носителями зла, и другая задача — не менее важная и ценная,—
это задача общей превенции, профилактики и пропаганды советского закона,
воспитания к дисциплине, о которой говорил Ленин, обрисовывая задачи
советского суда.

Вот почему я счел необходимым подчеркнуть то действительно большое — я
бы сказал, выходящее из ряда вон — политическое значение этого дела. Еще
раз повторяю, что здесь на скамье подсудимых сидят не политические
враги, что перед нами на скамье подсудимых сидят люди, как я уже сказал,
имеющие ряд заслуг перед советским социалистическим строительством,
люди, преданные делу социализма, заслуги которых отмечены даже
наградами. Но они совершили преступления, направленные против Советского
государства. Мы должны объективно и по справедливости оценить эти
преступления и определить соответствующие наказания.

1 В. М о л о т о в, В борьбе за социализм. Речи и статьи от XVI до XVII
съезда ВКП(б), Партиздат. 1934, стр. 373 — 374.

Я предвижу, что обвиняемые будут защищаться ссылками на количества,
проценты выполнения плана и т. п. Но в данном деле главное не в этом.
Главное здесь и не в том, сколько не послано или не дослано или не
получено на полях магнето и карбюраторов, не в процентах простаивающих
комбайнов, хотя и это имеет> конечно, громадное значение, так как в
условиях ожесточенной борьбы против нас капиталистического мира, в
условиях борьбы с остатками капитализма в нашей стране мы не можем
допустить, не можем позволить кому-нибудь бросаться даже сотней, даже
десятком неиспользованных комбайнов, недосланных магнето и карбюраторов.

Во время судебного следствия защита несколько раз пыталась сосредоточить
внимание суда именно на этом вопросе,— дескать, сколько всего отгружено
комбайнов и какой процент из них составляют комбайны без магнето и
карбюраторов. Ну что же, пусть процент комбайнов, оказавшихся без
магнето, очень невелик, хотя имеющиеся об этом данные далеко не
достаточны и не исчерпывающи. Причина этого в отсутствии I надлежащего
учета и контроля в этом деле. Но я еще раз хочу подчеркнуть: мы не можем
позволить никому бросаться ни одним магнето, не можем допустить такого
безобразия, при котором хотя бы один десяток магнето где-то застрял и не
попал к комбайну, для которого он предназначался. Если бы дело шло даже
только о десятке этих магнето, во-время не погруженных и в силу этого
лишивших комбайны возможности работать, мы и тогда должны быди бы
подойти к такому случаю с самым суровым порицанием й наказанием.

Но здесь дело идет не о единицах и десятках. Дело~идет, как уже
выяснилось по ряду областей и краев, об очень серьезных цифрах.

, Напомню4 еще раз. Для Западной области было отгружено 1000 комбайнов,
но к началу уборки значительная часть этих комбайнов не получила ни
одного магнето, а следовательно, была омертвлена, убита, парализована.
Таких комбайнов оказалось 460, что составляет 46% всего количества
комбайнов, отгруженных в Западную область. Подсудимый Шабашвили здесь
заметил: «Да, но в настоящее время их меньше». — «Сколько?» — «200».
Возьмем эту цифру, ибо всякое сомнение я готов толковать в пользу
подсудимого,— пусть 200 штук. Это составляет 20%. Что это такое?
Преступление!.. Разница в процентах дела не меняет.

Нам здесь свидетель Синицын демонстрировал карту Казахстана. По
Казахстану, по третьей части Казахской республики, из 202 комбайнов
оказались лишенными магнето и карбюраторов 92. Это что означает? Это
означает преступление, это означает омертвление 45% комбайнов.

По Западной Сибири, по словам самого Шабашвили, некомплект комбайнов к
моменту начала уборки урожая был тоже очень высок. Шабашвили пробовал
доказывать, что впоследствии здесь дело несколько изменилось в лучшую
сторону. Мы имеем, однако, в деле документ — письмо председателя
Западносибирского крайисполкома на имя товарища Молотова с жалобой на
то, что положение с комбайнами на 28 июля является катастрофическим, так
как «значительное количество комбайнов-прибыло и прибывает
некомплектным».

Когда это было? Письмо датировано концом июля. А Шабашвили здесь пытался
заявлять: «В Западной Сибири еще хлеб не созрел». Но мы спросим’ его: «А
когда хлеб созрел, пришли эти комбайны на место?». И оказалось, что они
не пришли. (Председатель: Часть их пришла.) Да, часть пришла; из 1000
комбайнов пришло 540 штук. Но если бы не пришло не 460 штук, а только
46, я считал бы себя вправе настаивать на предъявленном обвинении. Мы не
должны забывать, что в наших условиях каждый снаряд, которым мы бьем по
врагу, для нас. имеет громадное значение и что всякого, который думает
этот снаряд где-то припрятать или поставить в такие условия, когда он не
может быть использован в бою, мы можем и должны рассматривать как
изменника, как предателя.

Поэтому такая «философия», которую пытались разводить здесь некоторые
подсудимые, такие нотки, какие мы слышали здесь во время их допроса, я
должен квалифицировать как абсолютно не государственную точку зрения,
ибо здесь дело не определяется количествами и процентами, хотя это,
конечно, имеет громадное значение, но отнюдь не в том смысле, что чем
меньше процент, тем меньше огветственность. Я скажу больше. Важность и
опасность совершенного подсудимыми преступления не исчерпывается даже
тем конкретным вредом, который причинили государству подсудимые.

Правда, этот вред сам по себе требует очень серьезного внимания. Но мы
должны особенно внимательно подойти к анализу причин, вызывающих этот
вред, к анализу обстоятельств, по которым можно и нужно судить о
болезни, проявившейся в конкретных преступлениях, вскрытых следствием
по настоящему делу.

Несколько дней нашего судебного процесса дали громадный – и политический
и бытовой материал, ориентирующий нас в поставленном выше вопросе,
позволяющий- еще раз проверить всю систему работы некоторых наших
учреждений, проверить методы их работы и качество работников как
возглавляющих эти учреждения, так и исполняющих те или другие функции.

Что мы можем считать установленным в этом отношении данным процессом? Мы
можем считать установленным наличие в ряде наших учреждений крупных
недостатков, обязывающих нас, невзирая на лица, их возглавляющие,
показать те действительно черные точки, те отдельные мрачные пятна,
которые говорят о неблагополучии в системе работы некоторых наших
государственных учреждений, имеющих громадное Значение. Я говорю о
Сельхозснабе и Союзсельмаше, я говорю об Укрсельг маше.

Говоря об этих отрицательны^ явлениях, об этих мрачных и черных точках,
характеризующих недостатки работы ряда на-, ших учреждений, я далек,
разумеется, от того, чтобы обобщать эти факты и представлять положение в
сплошном мрачном свете. Но я должен сказать то, что есть, не преуменьшая
недостатков в работе этих учреждений, в самой системе этой их работы,
обусловивших или облегчивших возможность совершения таких преступлений,
какие совершены подсудимыми. В этом отношении настоящий судебный процесс
сигнализирует об этих серьезных и важных явлениях. Этот процесс является
сигналом к особой бдительности, призывом к особому вниманию к этим
вопросам, напоминанием о необходимости срочного принятия мер к их
устранению.

Что мы раньше всего должны здесь констатировать?

Первое. Наличие в ряде хозяйственных наших организаций грубейших фактов
бюрократизма — родного брата волокиты, за которую еще Владимир Ильич
обещал кое-кого повесить на вонючих веревках.

* Мы видели здесь,— и когда я буду характеризовать отдельных подсудимых,
я укажу персонально на каждого представителя этого бюрократизма,— мы
видели здесь, что бюрократизм и волокита, хаос, недисциплинированность и
разгильдяйство свили себе в этих учреждениях крепкое гнездо. На мой
вопрос свидетель Борисов свои действия квалифицировал словом
«прошляпил». Это самое «прошляпил», «не проверил», «не
проконтролировал», «на слух воспринял, то, что мне доложили» — обычный
«метод» некоторых руководителей, руководивших из кабинета, не
показываясь на производстве. Так делал, например, свидетель Эдельсон,
который руководил опытом по конструированию комбайнов в ЦЧО из кабинета
в Малом Черкасском переулке в Москве и в течение двух лет не удосужился
ни одного дня провести на полях в непосредственном соприкосновении с
комбайном. Картина, достойная богов! Хорошие, нечего сказать,
руководители.

Мы должны констатировать, в ряде случаев, на отдельных участках нашего
хозяйства грубые и преступные извращения партийных и правительственных
директив и законов. Мы должны констатировать эти факты, вскрывая
социально-классовые и политические корни этих явлений, показывая, что в
этой своеобразной форме проявляется нередко сопротивление тех
капиталистических традиций, выкорчевывание которых XVII партийная
конференция поставила задачей второй пятилетки не только в экономике, но
и в сознании людей. Задача наша — на основе того богатого опыта и
материала, который дал нам этот процесс,— заключается в том, чтобы
показать рабочему классу, как люди умеют в высокой степени изощренно,
тонко и, я бы сказал, строго юридически нарушать советские законы,
издеваться над законом на законном основании, действуя так, как это
отметил В. И- Ленин,— «формально правильно, а по существу
издевательство».

Эта история с некомплектной отгрузкой комбайнов — яркая иллюстрация к
этому «формально правильно, а по существу издевательство».

И в самом деле, что говорили нам все подсудимые? Они говорили:
«Позвольте, постановление СТО от 17 марта 1932 г. го* ворит о
недопустимости некомплектной отгрузки. То, что у нас делалось, было
отгрузкой комплектной. Почему? Потому, что мы отгружали комбайны и части
к ним с разрывом в один-два дня, а это никак нельзя считать
некомплектной отгрузкой»… Такое рассуждение, однако, явно
неудовлетворительно. «Разрыв» тут ни при чем.

Правительство приказало производить комплектную отгрузку. Они пишут:
слушаемся, производим комплектную отгрузку, а сами устраивают
«разрыв»!.. Но это-то и есть некомплектная отгрузка! Формально
получалось как будто правильно, а по существу — сплошное издевательство.
Почему? Потому что «разрыв» означает, что комбайны отгружались без
магнето, без карбюраторов и т. д. и т. п. Так действовал подсудимый Дик,
технический директор, с благословения подсудимого Шабашвили. Это
проделывает вместе с Диком начальник комбайнового цеха За-ходяченко. ЭтЬ
воспринимает, как узаконенное, Череватенко. Это осуществляют вместе с
Череватенко подсудимые Кобрисов и Кордик..

Таким образом, в сущности говоря, получается прямой заговор группы
государственных служащих против советского закона.

Тут кто-то говорил,— кажется, Череватенко,— что получилось так, что
правительство говорит так, а я, Череватенко, говорю вот этак.
Правительство говорит: нельзя отгружать некомплектно. А мы говорим:
можно,— и отгружаем так, как хотим, хотя это и воспрещено законом. Что
это такое?,Это изощренная ?замаскированная форма саботажа, который к
тому же прикрывается всякими благовидными предлогами и ссылками на
«добрые намерения». Известно, однако, что «добрыми намерениями путь в ад
вымощен».

Настоящий процесс должен напомнить об обязательности для всех и каждого
строгого соблюдения советских законов, напомнить о том, что нарушение
советских законов пагубно для \

дела социализма, что, нарушая наши законы, наши люди могут легко попасть
в лапы к подлинным врагам социализма. Это должны были признать здесь
сами подсудимые. Они начали с полного отрицания своей вины. Они даже
недоумевали, за что И почему их посадили на скамью подсудимых. Они
пробовали нас уверить в своей правоте, доказывая, что в этом деле они
правы, а не ЦКК и даже не правительство. Но потом, под ударами
следствия, после того, как мы здесь, по моему несколько вольному
выражению, «потыкали их носом в эту вонючую лужу», они, .нахлебавшись
вволю этой жижицы, в конце концов должны были сказать: «Признаем себя
виновными».

Из этого процесса многие хозяйственники должны извлечь урок, как нужно
относиться к советским законам. Этот процесс и те преступления, которые
проходят здесь перед нашими глазами, показывают, что классовый враг
действует нередко в высокой степени своеобразно. Классовый враг умеет
мобилизовать против советского правительства, против планового
хозяйства, против дела социализма отдельных людей, еще оставшихся в душе
мещанами, хотя и прикрывающихся партийным билетом, сохранивших
мелкобуржуазные предрассудки, «проклятые», капиталистические традиции.

Судебное следствие вскрыло и уже заклеймило совершенные подсудимыми
преступления против Советского государства. Нельзя сомневаться, что этот
процесс мобилизует рабочий класс, лучшую часть инженерно-технических сил
нашей страны и всю нашу общественность против расхлябанности,
недисциплинированности, хаоса, которыми запятнали себя подсудимые.

Но прежде чем перейти к отдельным подсудимым и совершенным ими
преступлениям, я считаю необходимым напомнить о том, как наше
правительство из года в год, а в пределах года — из месяца в месяц
вместе с партией борется за то, чтобы к началу сельскохозяйственных
кампаний (будь это уборочная кампания и посевная кампания) сельхозмашины
были на Полях, в нужном комплекте и в должном количестве,
соответствующем государственному плану. Эта задача — обеспечить
социалистические поля необходимыми сельскохозяйственными машинами —
задача в высокой степени политически ответственная. Эту задачу всегда и
своевременно партия и правительство (ставят перед нашими
хозяйственниками, требуя от них максимального внимания к этому делу.

Еще 17 марта 1932 года Совет труда и обороны, рассматривая вопрос о
состоянии снабжения сельскохозяйственными машинами сельского хозяйства,
констатировал тяжелую болезнь, которой страдали некоторые наши
хозяйственные организации и которая заключается в систематической
некомплектности поступающих на поля сельскохозяйственных машин, и вынес,
специальное постановление, воспрещавшее некомплектную отгрузку машин.

3 января 1933 года Совет народных комиссаров Союза ССР издал специальное
постановление о поставке сельскохозяйственных машин, которое в пункте 8
подчеркивало, что договоры должны заключаться на комплектные машины, что
комплектность машин является обязательным условием этих- договоров.

26 марта 1933 года РКИ и президиум ЦКК, проверяя работу отдельных
организаций в этой области, констатировали наличие, и продолжение той же
самой недопустимой практики и категорически потребовали ее прекращения.
В этом постановлении указывается, что РКИ и ЦКК приняли к сведению
заявление Союзсельмаша в лице т. Борисова о том, что разработана и с
апреля месяца будет внедрена в производство так называемая
унифицированная упаковка всех отгружаемых комбайнов.

Что же происходит в действительности? В действительности 18 января
Череватенко издает внутриотдельскую инструкцию, \ которая содержит в
себе указания о том, как нужно производить «раздельную» и
«некомплектную» отгрузку. Оказывается, Череватенко делает этот явно
антиправительственный, противозаконный шаг на основании постановления
технического совещания, которое происходило в кабинете Дика, заместителя
директора завода по технической части, под его председательством и было
утверждено директором завода Шабашвили.

Таким образом руководство завода — Шабашвили, Дик, начальник
комбайнового цеха Заходяченко, в сущности говоря, составляют, да
позволено будет так сказать (с оговоркой о том, что на скамье подсудимых
сидят не классовые враги, а наши люди),— составляют настоящий «заговор»
против этого закона, направляя все свои усилия и старания на то, как бы
обойти этот закон. Но свои преступные действия они пытаются
замаскировать, хотя это им ‘не Очень удается. В самом деле, к чему
сводится эта маскировка? К чему сводится их аргументация? Она сводится к
рассуждению о том, что постановлением правительства запрещена
некомплектная отгрузка, а у них отгрузка не некомплектная, а раздельная,
с разрывом всего лишь в два дня. Но всем ясно, что это рассуждение
надумано, что этим рассуждением подсудимые’ пытаются замаскировать
подлинные свои преступления. Под прикрытием этой «теории» о раздельной
отгрузке нарушают закон и Заходяченко, и Череватенко, и Кобрисов, и
Кордик. Это основная группа заводских работников, виновных в нарушении
указанного выше постановления правительства.

Но на заводе сидит Ремеров, являющийся уполномоченным Сельхозснаба,
функции которого заключаются в том, чтобы специально наблюдать за
правильной отгрузкой комбайнов. Что это означает для Ремерова? Это
означает обязанность наблюдать за тем, чтобы производилась отгрузка так,
как требует закон, как требует правительство А как правительство требует
отгружать? Комплектно. А комплектно — значит нераздельно. А нераздельно—
значит комбайн должен отгружаться вместе с мотором, вместе с магнето,
вместе с карбюратором, вместе со свечами. А как же быть с хищениями в
пути? О хищениях нужно подумать. Нужно позаботился, чтобы их не было.
Нужно отгрузку организовать так, чтобы не было хищений. Это обязанность
завода. И *го вполне возможно осуществить. Ведь 26 марта т. Борисов,
возглавляющий эту систему, заявил, что с апреля месяца комплектная
отгрузка по унифицированной системе упаковки будет внедрена в
производство и обеспечена полностью.

В чем же здесь дело? Дело в том, что Ремеров, вместо того, чтобы
воспретить некомплектную отгрузку, раздельную отгрузку, идет по линии
наименьшего сопротивления. Он точно так же попадает в общий фарватер
этого плавания и лавирования вокруг да около советских законов, а по
существу против советских законов. Что он делает? Вы это помните из
судебного следствия.

Вчера защита, анализируя переписку Ремерова, хотела доказать, что он
боролся против некомплектности Я целиком присоединяюсь к этому
утверждению с маленькой только оговоркой: Ремеров боролся, но лишь путем
переписки. Это верно, но это борьба бумажная, переписочная борьба, а
следовательно, это не борьба Во всяком случае на языке государственного
обвинения это не борьба, а бумагомарание.

• То, что Ремеров с кем-то переписывался, нас ни в коей мере не
убеждает, что он действительно боролся, тем более, что если рассмотреть
эту переписку по существу, го в ней нельзя найти возражений против
некомплектной отгрузки. В лучшем случае здесь можно найти лишь попытки
ослабить вредоносные последствия этой некомплектной отгрузки, попытки
придумать кое-какие паллиатиповые средства, чтобы скорректировать,
смягчить тот вред, который неизбежно получался от практики некомплектной
отгрузки комбайнов.

Но у нас есть другая переписка, которой защита вчера не касалась и
которая говорит прямо о том, что Ремеров очень серьезно беспокоился о
результатах этой практики. Но и эта переписка ни в коей мере не защищает
Ремерова именно потому, что Ремеров фак!ически ничего не делал, если не
считать этой двусмысленной переписки, для прекращения этой критики.
Почему? Скачать определенно затрудняюсь. Может быть, не сумел, может
быть, не^ хотел Может быть, и то и другое: и не сумел и не хотел За «не
хотел» он подлежит наказанию. За «не сумел» ему можно несколько смягчить
наказание…

В чем мы обвиняем Дика? Дика мы обвиняем в том, что он, -| как
технический директор и как заместитель директора завода, ^ явился
инициатором этой идеи о том, чтобы рассматривать ту 1 раздельную,
некомплектную отправку как комплектную отправ- , ку при условии
двух-трехдневного разрыва в сроках отправки -\ комбайнов и магнето.

Это, конечно, был первый шаг к тому, чтобы сорвать поста- < новление правительства. Дик сорвал это постановление, и Дик должен за это нести полную ответственность. С отгрузкой комбайнов, правда, были некоторые затруднения. Но Дик не пы- ? тается найти какой-нибудь иной способ и средства для выхода из затруднений. Даже тогда, когда Денисенко выдумал какой-то I щиток к магнето и Дик признал, что нужно было только ввести 1 некоторые изменения в этот щиток, понадобилось два месяца \ для того, чтобы ввести эти изменения, но изменения так и не | были сделаны. Во всяком случае мы не могли установить, что ! этот щиток был введен в действие.Это свидетельствует о том, что если даже допустить, что Дик не хотел срывать постановления правительства, он просто этому вопросу не придавал того значения, которое он должен был ему придавать. Если принять объяснение Дика так, как он говорил, то он этого не делал, в лучшем случае, будучи слишком, увлеченным производственными процессами. Но наше хозяйство таково, что нельзя быть, как говорил Кузьма Прутков о специалистах, «односторонним, подобно флюсу». Наш советский специалист должен видеть дальше того участка, на котором он стоит, советский техник должен быть передовым, активным строителем социалистического хозяйства; он должен знать, что ничего не будут стоить наши успехи на производстве, если результатами этих успехов не могут воспользоваться в колхозе, МТС, совхозе, во всей стране.Этой стороне дела Дик не уделял должного внимания. Это в лучшем случае. Он не осуществлял контроля за своевременной отправкой комбайнов с завода, за соблюдением им же установленного условия двух-трехдневного разрыва. Я убежден, что если бы эти два-три дня разрыва соблюдались, то все равно путаница была бы неизбежной. Но на заводе «Коммунар» эта путаница удесятерилась.Защита, вероятно, недоумевает, почему эта путаница была бы неизбежной. Потому, что у нас нет никакой гарантии, что посланные с разрывом в два-три дня магнето придут, во-первых, к началу, во-время, как и комбайны, к уборке, а во-вторых, подойдут к данному комбайну. Никакой гарантии. Тем более,, что ряд свидетелей-техников очень авторитетно и весьма убедительно доказал, что магнето — дело довольно капризное. Дик не опроверг ни одного из утверждений ни Синицына, ни Годуванова, ни Жиделева. И особенно я обращаю ваше внимание на тот поединок, который произошел между старым производственником инженером Диком и молодым рабочим Годувановым, который показал суду, что тут есть особенности, которые не позволяют обезличивать магнето и которые требуют, при обезличке эти'х магнето, на местах от сборщиков такой квалификации, при которой только и можно было позволить себе такой рискованный метод отгрузки, а этой-то квалификации у нащих сборщиков на местах и нет. Подсудимый Дик не доказал обратного. Он не смог опровергнуть показаний Годуванова. Он пытался это сделать вчера, когда мы не могли уже допросить Годуванова, но и вчера его показания были так жалки, что стыдно было за старого производственника. Ясно было, что Дик просто притягивал некоторые доводы за волосы.Мы обвиняем поэтому подсудимого Дика в том, что он не осуществлял контроля за своевременной отправкой с завода и получением на месте такой ответственной детали к комбайну, как магнето, что он пренебрегал советами рабочих, которые искали выхода из создавшегося положения, предлагая некоторые изобретения, улучшения, рационализацию, что он недопустимо волокитил с этими предложениями, как это было с щитком Денисенко, и, таким образом, проявил всю ту отрицательную сторону своей деятельности, которая, по-моему, по заслугам привела его на скамью подсудимых. Он не обеспечил такого рода отправки магнето, которая гарантировала бы, по крайней мере, быстрое продвижение и своевременное получение комплектного комбайна на месте.В самом деле, за все то, что делалось в комбайновом цехе, когда скоплялось до 200—300 ящиков с магнето, когда приходилось обезличивать магнето, когда на ящиках ставили мелом номерки, Говорящие о Том, к какому комбайну относится данное магнето, и когда дождь эти номера смывал, так что потом ничего нельзя было разобрать,— за все это отвечают подсудимые Заходяченко и Дик.Я обвиняю подсудимого Дика в том, что он допустил обезличку магнето. Если вы, подсудимый Дик, стали на такой путь — посылать отдельными посылками, да еще страховать по 500 рублей каждое магнето, если вы стали на путь посылки магнето отдельно от комбайна, тогда вы должны были добросовестно, внимательно, ответственно отнестись к самому процессу этой отправки. А у вас что делалось? Кто. за это отвечал? Никто. Дик занят производством. Шабашвили занят тем, что торжественно рапортует об успехах производства, а кто отвечает за дело отправки? Поставили^ Кобрисова, а он говорит/что я не я, что я, мол, был только заместителем начальника финансово-сбытового отдела, получал то, что ко мне присылали, а потому отвечать за это дело не могу. По существу говоря, никто, таким образом, за отправку не отвечал. Я считаю, что предьявленное Дику обвинение по ст. 111 УК доказано Он и сам на мой категорический вопрос, после всяких колебаний, виляний, вынужден был это подтвердить, сказать: «Да, виноват в пределах, которые определены обвинительным заключением».Я считаю, что вина Шабашвили также доказана, Шабашвили это тоже признал. Нет нужды разбирать тщательно все улики, которые направлены против него. Улик много. Если Шабашвили, защищаясь, попытается пойти против этих улик, то у меня в реплике будет время, чтобы сказать об этом подробней.Я считаю, что нужно обратить внимание на разницу между Шабашвили и Диком, разницу, заключающуюся в том, что Шабашвили — коммунист и директор, что он, кроме того, коммунист не со вчерашнего дня. Я считаю, что это усугубляет его вину и его ответственность, что он строже должен отвечать за те преступления, которые он совершил против советских законов.В связи с этим я хочу напомнить следующие слова товарища Сталина:«Знаменательнее всего,— говорил товарищ Сталин,— то, что у беспартийных замечается иногда более бережное отношение к средствам нашего государства, чем у партийных, Коммунист действует в таких случаях смелее и решительнее. Ему ничего не стоит раздать ряду служащих пособие, назвав его тантьемой, хотя тут тантьемой и не пахнет. Ему ничего не стбит перешагнуть через закон, обойти его, нарушить его. Беспартийный тут осторожнее и сдержаннее. Объясняется это, пожалуй тем, что коммунист иногда считает законы, государство и т. п, вещи делом семейным. (Смех.) Именно поэтому иному коммунисту не стоит иногда большого труда перешагнуть, наподобие, свиньи (извиняюсь, товарищи, за выражение), в огород государства и хапануть там или показать свою щедрость за счет государства. (Смех.) Надо положить конец, товарищи, этому безобразию. Надо открыть решительную борьбу против разгула и расточительности наших управляющих органов и в нашем быту, если мы хотим действительно приберечь наше накопление для нужд нашей промышленности»Товарищ Сталин, выступая против безобразного отношения отдельных советских чиновников к государственной собственности, предостерегает против снисходительности к такого рода преступлениям.1 И. В. Сталин. Соч., т. 8, стр. 135.Корни этих преступлений уходят в привычку смотреть на законы, как на дело семейное. Есть среди нас коммунисты, которые к советским законам подходят по-домашнему, как будто соблюдение законов — это их частное, домашнее дело. Это вредная, безобразная точка зрения. С такой точкой зрения нужно покончить решительно и бесповоротно. Нужно на примере Шабашвили и других подсудимых по этому делу показать, что Советское государство и наша партия так относятся к советскому закону, что не позволят никому нарушать его, ибо советский закон — непреложный, непререкаемый, священный для в-сех закон, и раньше всего и более всего священный для коммунистов.Вот почему я думаю, что когда вы будете определять меру уголовной репрессии, если вы согласитесь с доводами обвинения, что и Шабашвили и Дик виновны в приписываемом им преступлении,— вы примените к Шабашвили, несмотря на его заслуги как коммуниста, как участника гражданской войны и директора одного из лучших заводов, более строгую меру наказания, чем по отношению к Дику, хотя и его ответственность достаточно серьезная.О Ремерове я уже сказал. Я думаю, что оценивая роль Ре-мерова, нужно принять во внимание то, что хотя и с большими колебаниями и влияниями, он все-таки, пожалуй, единственный во всей этой группе, в конце концов пытался выполнить требования советского закона. Это очень маленькое утешение, но все-таки это является соломинкой, за которую он, очевидно, ухватится. Пусть ухватится. Я не буду возражать.Заходяченко был начальником комбайнового цеха завода «Коммунар». Я его обвиняю в том, что он, во-первых, систематически задерживал у себя в цехе^ ящики с магнето, предназначавшиеся к отправленным комбайнам, не упорядочил отправку этих самых магнето, не упорядочил хранения ящиков с ними, вследствие чего имели место случаи, когда оказалось невозможным найти ящики с моторами — в частности, случай с 47 пропавшими магнето. Я считаю, что это дает основание считать Заходяченко столь же виновным, как Шабашвили и Дика.Кстати сказать, вчера на суде Заходяченко пытался перенести всю тяжесть ответственности за путаницу с номерами на отдел технического контроля. Я хотел бы напомнить по стенограмме судебного заседания ту часть его показаний, где при допросе Козловского ему был поставлен вопрос относительно того, кто же ставил эти номера на комбайнах. Вот это показание:«Заходяченко: — Номера на комбайнах и ящиках ставил техник.Козловский: — Не трафаретчик?Заходяченко: — Трафареты ставили мы. Мы ставили, мы отвечали за трафареты. Я поставил двух техников писать трафареты».Да и вчера он подтвердил, что он ставил техников писать трафареты. Значит он за это дело все-таки отвечает: за ящики с номерами отвечает отдел технического контроля, но трафареты ставил он, его отдел.И, кроме того, мы имеем в деле очень интересный документ — приказ, подписанный Шабашвили, в котором как раз на Захо-дяченко возлагается ответственность за состояние этой части работы завода. Директор в этом приказе говорит: «Отмечаю безобразное положение с ходом укомплектования и отгрузки комбайнов по причине, главным образом, неумелой организаций со стороны начальника комбайнового цеха т. Заходяченко, что привело к невыполнению календарного количественного плана отгрузки, даже несмотря на оказанное содействие, подкрепление людьми,— последний не сумел использовать для правильной расстановки рабочую силу. 27 мая 1933 г.».Кто отвечает за безобразия в комбайновом цехе с отправкой этих магнето? По приказу 27 мая 1933 г. за № 202 отвечает Заходяченко. Поэтому совершенно напрасны были его усилия и потуги доказывать, что я — не я и лошадь не моя, а что за это должен отвечать отдел технического контроля, который, конечно, определенную ответственность тоже должен нести за это дело, но что, однако, не освобождает от ответственности и подсудимого Заходяченко.В этом деле мы должны прежде всего выделить первую группу обвиняемых и предъявить к ним наиболее серьезное обвинение. В эту группу входят Шабашвили, Дик, Заходяченко. Вот тройка, наиболее ответственная за получившиеся на месте безобразия, фактически продолжавшиеся в течение января — июля этого года, т. е. 7 месяцев, ответственная за систематический срыв постановления правительства о комплектной отгрузке комбайнов. Эта группа должна отвечать в первую очередь.О Череватенко я уже сказал, а теперь несколько слов о роли Кобрисова и Кордика. Первый — заместитель начальника финансово-сбытового отдела, второй — заведующий подотделом сбыта.Оба они точно так же отвечают за некомплектную отгрузку.В самом деле, нельзя же допустить, чтобы Кобрисов, заместитель начальника финансово-сбытового отдела, плыл по течению и никогда не поднял голоса против того безобразия, которое делалось у него под носом и при его собственном участии. Конечно, до известной степени его вина смягчается его второстепенной ролью в этом деле, но все-таки вина у него есть, хотя и второстепенная.То же надо сказать и о подсудимом Кордике. Это тем более справедливо, что по распоряжению от 9 июня по заводу ответственным за погрузку комбайнов был Кордик, который должен был вести учет деталей и узлов. А как он вел учет этих деталей и узлов, мы видим из судебного следствия,— вел он очень неудовлетворительно.В чем заключается преступление Полякова?Поляков был заведующим отделом технического контроля Укрсельмаша. Отдел технического контроля, а следовательно, и Поляков, обязаны отвечать за правильную отправку, отгрузку, выпуск с завода изделий. А правильный выпуск изделий означает комплектный' выпуск. Если бы мы имели дело с часовой фабрикой, с часами, то мы, конечно, привлекли бы к ответственности такого технического контролера, который разрешил бы выпускать с фабрики часы без маятника с тем, что потом этот маятник будет вручен покупателю по специальному, особому какому-нибудь вкладочному листу. Здесь получалось^ тоже самое. Комбайн вручался покупателю без магнето. Цсе равно, что часы без маятника.Кто должен был следить, чтобы такого безобразия не было? Технический контролер. Поляков этой обязанности своей не выполнил, и в этом -заключается суть его преступления.Перехожу к Сельхозснабу и, наконец, к Союзсельмашу.Здесь у нас тоже, по-моему, совершенно ясные, совершенно определенные и совершенно определившиеся три фигуры обвиняемых — это Шахновский, Реттель и Моев.Что их характеризует? Их всех троих характеризует прежде всего — одних больше, других меньше — отсутствие до сих пор понимания того, что они сделали. Это для меня совершенно несомненно.Посмотрите, как под давлением улик Шахновский отступал: не шаг за шагом, а буквально сантиметр за сантиметром, пока пришел к тому, чтобы сказать: «Да, виновен». Вы помните, как он в первый день отрицал, как он во второй день крутил, как он в третий день продолжал запираться и, наконец, как он заявил, что после того, что здесь произошло, он не может не признать, что совершил ошибку,— ошибку, а не преступление. Нет, вы, подсудимый Шахновский, совершили преступление. Больше того, вы совершили достаточно тяжелое преступление, потому что своим опытом работы, своим знанием дела, своей должностью в Сельхозснабе, своим положением в руководящем и контролирующем работу мест учреждении вы не только сами совершали преступления, но вы |||звращали и вам подчиненных людей, вы не только не поправляли их ошибок и, следовательно, не только не руководили ими, но, наоборот, вы их заставляли эти Ошибки делать своим одобрением, своими указаниями.12. Судебные речи, изд. 4.И если какой-нибудь Ремеров или кто-либо другой может говорить о том, что^он/ не знал всех законов, которые он должен был знать, то Шахновский, сидящий в центре, в Москве, не смеет этого говорить. А если он знал эти законы, то он, конечно, должен был бы в таком случае поступать соответственно законам. Он поступал против законов. Чем прикрывал? Прикрывал ссылками на кражи в пути.Товарищи судьи, надо в конце концов потребовать от подсудимых ответственного отношения к своим заявлениям. Эти господа подсудимые представляют себе дело так, что вся наша страна состоит из одних жуликов и воров, что нельзя отправить ни комбайна, ни магнето, так как его обязательно слямзят, стырят, сопрут.Что это за постановка вопроса? Что же, в, представлении этих граждан все решительно воруют и некому поручить охрану государственного имущества? Я должен протестовать против такого рода постановки вопроса. Они ссылаются на кражи в пути, якобы мешающие отправлять комбайны с магнето. Я их спросил, я потребовал сказать, сколько же было таких краж хотя бы за последние полгода? Они не могли назвать ни одной цифры.Вы говорите, что вынуждены были перейти к отправке без магнето из-за краж в пути. Скажите же, сколько комбайнов в 1932 году вы отправили и сколько украли, и также скажите, почему крали под носом на вашем собственном заводе, и не рабочие крали на улице или на базаре; где у вас стояли комбайны, а крали профессиональные жулики, босяки, крал классовый враг?Вы ничего на это ответить не могли, если не считать какого-то лепета насчет 200, не то еще меньшего количества комбайнов, но ведь факт, что в этом году пришло к началу уборки, при вашем методе раздельной отправки, 500 комбайнов неукомплектованных, а следовательно, и непригодных к немедленной работе!.. Это по вашим же собственным словам! Поэтому я говорю, что нужно дать решительный отпор такого рода практике, и я прошу суд специально отвести в приговоре место этому вопросу, разоблачить эту попытку прикрываться якобы имеющимися массовыми случаями хищения, попытку прикрыть это безобразное отношение к советскому закону, нежелание принять действительные меры против действительных случаев хищения, разоблачить нарушителей советских законов и государственной дисциплины.Мы имеем постановление ЦКК ВКЩб) от 6 марта, запрещающее пользование проводниками (так как подбор этих проводников весьма труден, и практика пользования проводниками себя не оправдала) и требующие организации надлежащее охраны комбайнов в пути. Однако Шабашвили и Шахновский с Реттелем и Моевым грубо нарушили и это постановление. Здесь они выступили со всякими объяснениями, ничего не объясняющими, кроме одного — попытки прикрыть свое неумение организовать охрану, нежелание, непонимание необходимости дать комбайны на поля в комплектном виде, и притом дать их вб-время, нежелание выполнять в этом направлении твердо и ясно сформулированные требования правительства. Да ведь самый факт дискуссии у них на'заводе, среди техников и даже на страницах печати, по вопросу о том, что такое комплектная отправка, возможна ли•и целесообразна ли комплектная отправка, разве не свидетельствует о тйм разврате, который был внесен в этот вопрос и в среду производственников господами вроде Шахновского и Рет-теля. Они находили даже теоретические основания для дискуссии, по этому вопросу, «теоретически» пытались обосновать' и самый 1 срыв правительственного постановления. Это доказано.« Это установлено, и поэтому подсудимые должны нести за это полную ответственность.Последняя фигура процесса — Моев. Что о нем можно сказать? Что представляет собой Моев? Лишенный сознания ответственности за свою работу и как советский человек и как партиец, в самый разгар работы Моев собирается в отпуск. В разгаре уборочной кампании Моев в отпуску. Но почему он уехал в отпуск? Может быть, потому, что он был болен, может быть, он измучился на работе? Ничего подобного. Первого августа ему нужно было начать учиться. Учение — похвальная вещь. Советская власть старается, чтобы работники, от простого технического работника до самого ответственного, учились, переквалифицировались, овладевали теорией марксистско-ленинского учения и техникой своего дела. Но это надо делать так, чтобы не страдала работа, а чтобы на базе своей переквалификации вы как работник становились более 1 полноценным.А что было у вас в правлении Союзсельмаша? Ваша работа для вас была не.что иное, как синекура, как теплое местечко у казенного порога, чтобы кормиться. Моев, зная о всех безобразиях с некомплектной отправкой, зная, что это запрещено законом, не принимал никаких мер и тем самым совершил преступление. Больше того, он знал о генеральном договоре, разработанном Шахновским и Реттелем, где был пункт, прямо противоречащий постановлению правительства, о том, чтобы «отгружать комбайны комплектно, а отступления допускаются с согласия потребителя».Вот почему вместе с другими и даже в несколько большей степени должен отвечать Моев, потому что он, как и Шахновский, стоял наверху, в центре, он управлял периферией, ему дано было много власти и прав, а кому много дано, с того больше должно быть и взыскано.Товарищи судьи, я с самого начала своего сегодняшнего выступления указывал на то особое значение, которое имеет этот процесс. Я должен, заканчивая свою обвинительную речь, еще раз подчеркнуть именно это обстоятельство.Суд в своем приговоре должен дать не только характеристику того или иного преступления и опасности этого преступления с точки зрения интересов Советского государства и интересов трудящихся, но также определить те или другие меры социальной защиты для каждого из обвиняемых. Я считаю лишним, не вызывающимся необходимостью, как это иногда делается на процессах, излагать сейчас рецепты наказаний для каждого из подсудимых. Я тем более считаю это нецелесообразным осуществлять сейчас, потому что весь смысл этого процесса, как я его понимаю, заключается не только в наказании, а в том, в чем заключается смысл и величайшее культурное значение советского суда.1 Ленин нас учил, и в наши дни нас продолжает учить и в этом направлении воспитывать товарищ Сталин, что советский суд есть школа к дисциплине для трудящихся, одновременно являясь грозным орудием подавления и сокрушения нашего классового врага Советский суд и, в частности, в данном процессе должен выполнить главным образом именно это свое предназначение — разоблачить, показать перед широкими трудящимися массами опасность для интересов государства, дл# хозяйственных интересов, для дела социалистического строительства тех или других преступлений трудящихся, и уже этим самым оказать на них моральное воздействие и вокруг этого дела создать ту моральную атмосферу, которая сама по себе является лучшим залогом невозможности иметь в будущем повторение этих преступлений.Я прошу суд, определяя меру социальной защиты в отноше нии каждого из обвиняемых, учесть это обстоятельство, которое мне кажется для настоящего дела особенно важным и имеющим особенное значение.* * *Верховный суд Союза ССР приговорил:И. Я. Реттеля и Г. А Моева к году принудительных работ каждого: Ш а хн о в с к о г о Л.. Б. к шести месяцам принудительных работ; Р е-мероваН. И к трем месяцам принудительных работ; Полякова Л. Г. к трем месяцам принудительных работ; в отношении !С М. Шабашвили и П. И. Дика, которые имеют значительные заслуги перед советской властью на фронте социалистического строительства, с оаной стороны, а сдругой — ввиду их искреннего раскаяния в совершенном преступлении и руковоаствуясь ст 51 УК РСФСР, суд ограничился — в отношении Шаба-швили вынесением общественного порицания, а в отношении Дика — предупреждением. В отношении П. Д. Заходяченко, С. В. Череватенко, И. И, Ьобрисова и И К. Кордика. учитывая их долголетний производственный стаж, активную работу на заводе, а также их искреннее раскаяние в совершенном преступлении й руководствуясь ст. 51 УК РСФСР, суд постановил ограничиться вынесением им всем предупреждения.ДЕЛО О ГИБЕЛИ ПАРОХОДА «СОВЕТСКИЙ АЗЕРБАЙДЖАН»26 мая 1935 г. в Красноводске пароход «Советский Азербайджан» принял 1027 тонн нефтедагской нефти с температурой вспышки 26°Ц по аппарату Бренкена, что означало, что нефть эта является особо огнеопасным грузом I категории. Между тем, пароход «Советский Азербайджан» был отнесен' ко II категории и, следовательно, такого груза принимать не имел права.28 мая 1935 г. на этом пароходе, буксируемом пароходом «Совет», в 2 ч. 15 м, л момент следования из Красноводска на Астраханский рейд, произошел взрыв и возник пожар.Часть команды погибла от взрыва, часть осталась в живых.Непосредственно после взрыва пароход «Совет» отдал буксир и с максимальной для него скоростью, в течение 45 мин., удалялся от парохода «Советский Азербайджан».Оставшиеся в живых на горящем пароходе после отдачи буксира и бегства парохода «Совет» взывали о помощи; отчаявшись в ней, 7 человек спустили шлюпку, а остальные бросились в море.Лишь через 45 мин., пройдя 8 миль, «Совет» повернул обратно и медленно, затратив на возвращение 2 ч. 40 м., приблизился в 5 ч. 40 м. к горящему пароходу. Подобрав двух из числа оставшихся в живых, «Совет» оставил горящий пароход и направился на Астраханский рейд к месту своего назначения.К месту аварии с Астраханского рейда был направлен пароход «Алеша Джапаридзе». Пароход этот подошел к «Советскому Азербайджану» 31 мая в 5 ч. 10 м. Капитан парохода не только не принял мер к тушению пожара, но даже не распорядился закрыть открытую цистерну с нефтью на пароходе «Советский Азербайджан».В 20 ч. 50 м. взрыв на пароходе «Советский Азербайджан» повторился, и 1 июня в 4 ч. 15 м. судно на глубоком месте скрылось под водой.В ночь с 29 на 30 мая в управлении Каспийского пароходства стало известно, что «Совет» оставил горящий пароход «Советский Азербайджан».Вплоть до 17 час. 31 мая никаких мер к спасению парохода и выяснению обстоятельств взрыва не было принято.Посланный из Баку 31 мая в 19 ч. 45 м. пароход «Лафарг» прибыл за 45 мин. до гибели парохода.В результате гибели парохода «Советский Азербайджан» погибло в огне и утонуло 27 человек.Дело о гибели парохода «Советский Азербайджан» слушалось 25 августа — 1 сентября 1935 г. выездной сессией водно-транспортной коллегии Верховного суда СССР в г. Баку.Суду были преданы бывший начальник службы эксплуатации Каспийского пароходства 3 а н ь к о Б. М., начальник каспийской инспекции Регистра У с т и м о в и ч М. И., его заместитель Беляков М. Н., инспектор Регистра Б а г н е н к о А. Ф., капитан парохода «Совет» Кривоносое Т. И., помполит этого же парохода М и г у щ е н к о А. А., механик парохода Ч е-б о т а р е в А. И., старший помощник капитана парохода М и х е л ь А. А., второй помощник капитана Н а с т а с ь е в Г. Д., третий помощник капитана Т о к а р е н к о М. Д., боцман парохода Купцов И. Г., первый помощник механика парохода М х и т а р я н Г. И., второй помощник капитана Б у д и-лин М. В., донкерман парохода Елкин С. П., машинист парохода Тренин И. Ф., кочегар парохода Харафиос И. Н., рулевые парохода Бер-к о в с к и й И. И.г Б у з у л у к о в И. Д., Ф и ш м а н Б. И. и С ок о л о в В. В. и матросы парохода Афонин С. М., Шабалин Г. С. и Р ы б и н А. Д., начальник Красноводского порта Жуков Д. Е., капитан Красноводского порта Величко Я. С, капитан парохода «Алеша Джапаридзе» Синен-ковГ П. А. — по ст. 793 УК Азербайджанской ССР1, начальник 4 отдела ВОХРвода Штейнгольц А. 3. и начальник пожарно-технической части 4 отдела ВОХРвода Г и б ш м а н Г. Э. — по п. «а» ст. 256 УК Азербайджанской ССР2.Соответствует ст. 593в у к РСФСР.Соответствует ст. 19317 УК РСФСР.Обвиняемых защищал ряд членов Бакинской коллегии защитников.Товарищи верховные судьи! Не без трепета и волнения приступаю я к исполнению последней части своих обязанностей государственного обвинителя по настоящему делу. Не без волнения приступаю я к этой тяжелой обязанности, потому что еще слишком свежи следы той раны, которая нанесена была нашей общественной совести позорным, предательским поступком ,командования парохода «Совет» и ряда обвиняемых, привлеченных по этому делу к уголовной ответственности. Я не без тревоги и волнения приступаю к исполнению этих обязанностей еще и потому, что государственное обвинение призвано помочь вам, товарищи судьи, вынести справедливый приговор^ по делу, на которое обращено сейчас внимание всех трудящихся нашей страны, внимание работников нашего транспорта — и водного транспорта в первую голову, — потому, что от вашего приговора ожидают тысячи, десятки, сотни тысяч трудящихся ответа на вопрос о том, кто виноват в гибели наших братьев, их жен, их детей, нашего государственного имущества, нашего корабля.От вашего приговора, от всего этого судебного процесса наши моряки и все честные советские граждане ждут ответа на вопрос и о том, что привело Каспийский флот к такому положению, когда в его историю оказалась предательской рукой Кривоносова и его сподвижников вписанной позорная страница небывалого среди советских моряков преступления. Ваш приговор должен будет ответить на вопрос о том, какие дальнейшие усилия должны быть предприняты всеми честными строителями нашего советского флота, чтобы никогда больше не повторялись подобные позорные явления.Нужно, чтобы этот процесс был первом и последним процессом этого рода, чтобы этот процесс раз навсегда покончил с возможностью повторения подобных явлений, раз навсегда и окончательно излечил те отсталые слои моряков Каспийского флота, которые еще находятся в рядах его строителей, от болячек, недостатков и безобразий, какие являются порождением и пережитками старого капиталистического флота, старого капиталистического строя, пережитками таких отвратительных, проклятых «традиций капитализма», как анархия и беспорядок, на которые указывал наш великий учитель В. И. Ленин. Это большая задача, и я в своей обвинительной речи постараюсь представить суду ивсей нашей стране, от имени которой я здесь выступаю государственным обвинителем, те мотивы, соображения, доводы и требования, которые должны будут прозвучать грозным наказанием для виновных в позорном, кошмарном преступлении 28 мая на борту парохода «Совет» и грозным предостережением Адля всех тех, кто так же, как они, попробует стать на путь дезорганизации нашего советского флота, на путь нарушений своего морского служебного долга.Известна фактическая сторона этого тяжелого дела. 28 мая этого года, всего три месяца назад, в 2 ч 15 м ночи, вследствие неосторожности, явившейся в свою очередь результатом распущенности, разгильдяйства и упадка служебной дисциплины; на пароходе «Советский Азербайджан» произошел пожар и взрыв, погубивший 27 человек и стоивший, кроме того, Советскому государству самого парохода и груза Несчастье может быть всегда и везде. Но трагизм данного случая заключается не только в самом факте взрыва, катастрофы и гибели парохода «Советский Азербайджан» Трагизм заключается в том, что пароход «Советский Азербайджан» в момент катастрофы был не один, что на расстоянии "200 метров на буксире его вел пароход «Совет», что этот пароход предательски бросил на произвол стихии своего гибнущего собрата и постыдно, с предельной скоростью, ушел прочь от места катастрофы, не оказав погибающим решительно никакой помощи!Известно, что вместо организации помощи гибнущему пароходу «Советский Азербайджан» пароход «Совет» по приказу капитана этого парохода Кривоносова, действовавшего совместно с помполитом Мигущенко и ст механиком Чеботаревым, при попустительстве ряда работников команды этого парохода, о чем я буду говорить более конкретно дальше, бросился бежать с места катастрофы, развив полный ход, и в течение 40—45 минут удалился от бедствующего судна на 8 миль, а вернувшись к нему только через три с лишним Часа после взрыва, не принял всех должных мер к спасению корабля и вторично постыдно и трусливо бежал с места катастрофы. Факт беспримерный, невероятный, не знающий себе подобного в истории советского флота, давяший нас всей тяжестью и гнусностью этого преступления, запятнавший тягчайшим образом флаг советского флота, который давал и дает ежедневно образцы подлинно героической работы.Именно поэтому самое преступление командования и части Команды парохода «Совет», самое оставление ими парохода «Советский Азербайджан» без помощи, постыдное бегство с места катастрофы, отказ в помощи и оставление без помощи бедствующего судна представляют собой такое явление, которое привлекло к себе не только все внимание трудящихся нашей страны, но и вызвало справедливый и заслуженный гнев страны строящей социализм, готовой вашим приговором беспощадно наказать основных виновников этого дела.В историю советского флота наши доблестные советские моряки вписали и продолжают вписывать героические страницы своих беспримерных подвигов, страницы, говорящие об их легендарных успехах, об их легендарной борьбе, о подлинном героизме, двигающем их поступками, о высоком сознании ими своего "гражданского долга, долга советского человека и советского гражданина, доказавших на деле, на фактах, что они умеют жертвовать и своим здоровьем и даже своей жизнью, когда дело идет о спасении погибающих, когда дело идет о жизни и интересах человека, об интересах пролетарского государства.Ледовые походы «Литке», «Сибирякова», «Красина» и «Седова», величественная эпопея затертого во льдах, погибавшего, но не устрашившегося ни на одну секунду легендарного «Челюскина», ведомого ледовым капитаном Ворониным и доблестным академиком и исследователем арктических морей профессором Шмидтом, создали величайшие образцы Доблести и героизмаг венчающие славную работу советских моряков.Никогда мы не забудем даты 16 мая 1932 г., когда советский корабль-танкер «Советская нефть», заметивший в Индийском океане огни, превратившиеся через несколько секунд в кошмарное пламя горящего и гибнущего океанского корабля, бросился на помощь погибающему французскому судну и,, несмотря на то, что вез бензин, сумел организовать спасение людей и в течение каких-нибудь 2—3 часов принял на свой борт 437 гибнущих пассажиров парохода «Жорж Филиппар», команду и самого командира.Перед лицом таких и им подобных фактов, составляющих наше украшение и позволяющих нам гордиться подвигами наших моряков, тем отвратительнее, тем безобразнее, тем гнуснее и позорнее слышать о преступлении предателей, сидящих сейчас на позорной скамье подсудимых.Не только на севере и юге, но и на востоке и западе наши моряки умеют совершать чудеса героизма. Я мог бы привести ряд фактов и из жизни Каспийского флота, говорящие О том, что и в Каспийском флоте не перевелись герои, умеющие прямо и честно, по-советски и по-пролетарски смотреть в глаза подстерегающей их на-море ежесекундно смертельной опасности.В качестве примера я мог бы сослаться на случай с пароходом «Юпитер» на Каспийском море, когда при погрузке сырой нефти от искры электропроводов произошел взрыв газа, охвативший капитанский мостик пламенем. Боцман Кузнецов, рискуя своей жизнью, закрыл люк, предотвратил распространение пожара и спас корабль от тяжелой опасности.Я мог бы привести другой случай, когда весной 1935 г.\ пароход «Киров» в сильный шторм, ночью, рискуя сесть на мель и взорваться от удара о сидевший на мели бензиновоз «Галилей», благодаря героизму капитана Носкова, помполита Павловича и всей команды снял бензиновоз «Галилей» с мели и не допустил гибели корабля.Можно привести таких примеров немало, и моряки Каспийского флота знают эти примеры лучше меня. Если я сейчас говорю об этом, то лишь для того, чтобы еще раз защитить честь советского моряка от предателей, оскорбивших имя Каспийского флота.Пять дней судебного следствия, проходившего перед всеми нами, с исчерпающей полнотой и всесторонностью вскрыли основные причины как происшедшего, так и ряда других имеющихся еще, к сожалению, в Каспийском пароходстве недостатков.Эти пять дней со всей очевидностью показали нетерпимость тех болезней и извращений, которыми еще, к сожалению, страдают отдельные участки работы нашего Каспийского флота.Эти пять дней судебного следствия, на мой взгляд, исчерпывающим образом вскрыли корни и причины этих пороков и дали нам в руки средства для их искоренения.Судебное следствие еще раз вскрыло и показало во весь рост, что отдельные звенья системы нашего водного.транспорта, и, в особенности, Каспийского водного транспорта, еще далеко не освободились от пережитков прошлого, что еще значительная часть работников Каспийского флота не перевоспиталась в новом, социалистическом духе, в соответствии с новыми требованиями социалистического строительства, что многие работники водного транспорта и Каспийского водного бассейна все еще находятся в плену старых, унаследованных от капитализма, от капиталистического строя пережитков и традиций, борьба с которыми не ведется с должной настойчивостью ни по линии политико-воспитательной работы, ни по линии администрирования и развертывания различного рода профилактических, организационно-материальных и бытовых мероприятий. Судебное следствие показало,— не только на примере такого обвиняемого, как б. начальник ВОХР Штейнгольц, опереточная фигура которого вчера была показана здесь с исключительной яркостью, не только на примере такого обвиняемого, как «начальник» пожарной охраны Гибшман или как представители службы эксплуатации в лице начальника службы эксплуатации Занько, не только на примере такого начальника порта, как начальник Красновод-ского порта Жуков, как помощники капитана Настасьев и Тока-ренко, как рулевой Соколов, не только на примере такого преступника, каким является помполит Мигущенко, но и на примере ряда свидетелей вроде Петрухова, Бовина и Габель,— как глубоко вкоренились в психологию каспийских моряков, в их нравы, в их методы работы капиталистические пережитки и извращения, как эта буржуазная старая психология, воспитавшая рваческие, шкурнические, чисто волчьи навыки, привычки и настроения, еще далеко не искоренена из сознания многих и многих людей, работающих на водном транспорте Даже Бузулуков, этот, несомненно, наиболее честный, наиболее прямодушный и явно способный на самопожертвование молодой моряк, и он тоже, правда, не по собственной инициативе, а соблазненный некоторыми вопросами защиты, обнаружил все же непонимание новых требований, предъявляемых советской властью и пролетарским государством к морякам.Я просил бы вас вспомнить тот разговор, который произошел между его защитником и мной несколько дней назад по вопросу о том, несет ли какую-либо ответственность матрос 1 класса Бузулуков за свое поведение в ночь с 27 на 28 мая 1935 г. на боргу парохода «Совет» Я просил бы вас вспомнить объяснения, которые давал здесь обвиняемый Бузулуков по вопросу, затронутому одним из членов Верховного суда Союза ССР, напомнившим Бузулукову о многочисленных его дисциплинарных взысканиях, напомнившим ему относительно того, как он дважды был списан на берег за отказ от работы Бузулуков очень характерно, для моряков этой категории, с некоторой, этакой портовой развязностью здесь заявил: «Ну что же, отказался от работы потому, что не хотел работать Не хотел и отказался» Нам нужно было затем потратить добрых два десятка минут судебного следствия для того, чтобы в сознании этого честного, но уже испорченного молодого моряка пробудить понимание всей ошибочности, всей преступности этой точки зрения, зажечь искру гражданского понимания, искру чувства ответственности за свое отношение к работе в Советском государстве. Даже Бузулуков, не худший — я это утверждаю на основании и материалов дела и изучения людей, — а лучший из сидящих на скамье подсудимых, и он дал образец того душевного гниения, от которого и он оказался несвободным, будучи испорченным такими воспитателями, как Мигушенко и Кривоносое.О чем говорит поведение Бузулукова в этой части? Оно говорит очень много о глубоко залегающих еще в жизни, в нравах, в психологии известной части моряков Каспийского флота отрыжках старого капиталистического строя, старого капиталистического мировоззрения, миропонимания Оно говорит о том, что немало еше среди нас Бузулуковых, не понимающих того, что в пролетарском государстве, где власть принадлежит трудящимся, где проявляется величайший энтузиазм, величайший героизм и самопожертвование трудящихся, где под руководство^ нашей партии и великого вождя народов нашей страны и всех трудящихся мира товарища Сталина строится новое социалистическое общество,— нетерпимо подобное отношение к трудовой дисциплине, нетерпимо подобное отношение к обязанности трудиться на славу и благо нашего Советского пролетарского государства. В капиталистическом обществе уместно и законно, когда рабочий взрывает капиталистический строй и разрушает палочную капиталистическую дисциплину на предприятиях, принадлежащих заводчикам, фабрикантам .и банкирам. В Советском государстве, при диктатуре рабочего класса, при господстве советской власти, такой образ действий незаконен и преступен, и это надо понять, и понимание этого надо положить в основу своей работы и всей своей жизни.Понимают ли это Бузулуковы, Берковские, Елкины, Рыбины? Я нарочно назвал тех, которые являются лучшими из сидящих на скамье подсудимых. Я должен на этот вопрос ответить: не понимают... Не понимает этого и Бузулуков, только в результате последующего допроса усвоивший, и то только частично, свою вину перед пролетарским государством.Такое преступное отношение к задачам пролетарской дисциплины само по себе является нередко результатом кулацко-капи-талистических настроений и пережитков, таящихся еще в глубине психологии некоторых слоев трудящихся людей, которые, как говорил Владимир Ильич, не отделены китайской стеной от старого капиталистического общества.С этим надо покончить, покончить надо с непониманием принципиальной разницы между капиталистической, крепостнической дисциплиной и нашей пролетарской дисциплиной труда, с непониманием того, что мы не можем допустить в нашем хозяйстве, в нашем государстве таких отношений к государству, которые в какой бы то ни было мере были способны поколебать самые устои нашей советской пролетарской дисциплины.«Крепостническая организация общественного труда, — писал в свое время Владимир Ильич,— держалась на дисциплине палки, при крайней темноте и забитости трудящихся, которых грабила и над которыми издевалась горстка помещиков. Капиталистическая организация общественного труда держалась на дисциплине голода, и громадная масса трудящихся, несмотря на весь прогресс буржуазной культуры и буржуазной демократии, оставалась в самых передовых, цивилизованных и демократических республиках темной и забитой массой наемных рабов или задавленных крестьян, которых грабила и над которыми издевалась горстка капиталистов»1.'В. И. Ленин, Соч., т. 29. стр. 387.Вот что представляет собой крепостническо-помещичья дисциплина труда и буржуазно-демократическая дисциплина труда.От этой буржуазной дисциплины принципиально отличается коммунистическая дисциплина труда.«Коммунистическая организация общественного труда,:— писал В. И. Ленин,— к которой первым шагом является социализм, держится и чем дальше, тем больше будет держаться на свободной и сознательной дисциплине самих трудящихся, свергнувших иго как помещиков, так и капиталистов»1.1 В. И. Ленин, Соч., т. 29, стр. 387.2 Т а м ж е.Эта новая дисциплина держится на свободном труде, на труде, лишенном и тени какой бы то ни было эксплуатации, на труде, все более и более становящемся, как учит наш великий вождь и учитель товарищ Сталин, делом чести, делом, славы, делом доблести и геройства миллионов и миллионов рабочих и крестьян нашей страны. «Эта новая дисциплина,— писал Ленин,— не с неба сваливается и не из добреньких пожеланий рождается, она вырастает из материальных условий крупного капиталистического производства, только из них. Без них она невозможна. А носителем этих материальных условий или проводником" их является определенный исторический класс, созданный, организованный, сплоченный, обученный, просвещенный, закаленный крупным капитализмом Этот класс — пролетариат»2. Й я думаю, что наша задача, как и задача любого отряда строителей нашего социалистического общества, в том числе и тех, которым поручена политико-воспитательная работа во флоте, заключается в том, чтобы всю свою работу построить так, чтобы в результате ее были еще более высокие показатели, еще более высокое ее качество, еще более грандиозные успехи, создаваемые усилиями организованного, сплоченного, обученного, просвещенного и закаленного в классовых боях рабочего класса. С этой точки зрения то, что мы здесь слышали относительно политико-воспитательной работы на судах Каспийского пароходства, не выдерживает никакой критики. Если судить о представителях этой политической работы по таким работникам, как помполит Мигущенко, то надо прямо сказать, что здесь мы имеем пустое место в лучшем случае. Так вести политработу, как вел Мигущенко, значит воспитывать лодырей, дезорганизаторов производства, значит служить не делу пролетарской революции, а делу контрреволюции. То преступное отношение к делу укрепления пролетарской дисциплины на производстве, в труде, в быту, в опасностях, обнаруживаемое до сих пор, к сожалению, еще значительным количеством людей, работающих в Каспийском флоте, вытекает из непонимания всей важности и значения этих задач, непонимания того, что правильное решение этих задач является одним из самых верных ключей к решению основной задачи организации пролетарского социалистического флота, умеющего на требования Советского государства и советской власти отвечать всегда и при всех условиях единодушным старым морским односложным: «Есть»., На XVI съезде партии товарищ Сталин в числе основных мероприятий по повышению производительности труда указывал на товарищескую трудовую дисциплину. В исторической речи 30 июля 1935 года на приеме в Кремле награжденных железнодорожников, работников железнодорожного транспорта, товарищ Сталин, говоря на эту тему, обращал внимание на необходимость так строить работу на транспорте, чтобы она отличалась слаженностью всех частей, чтобы она велась в строго определенном порядке. Это, говорил товарищ Сталин, и есть то, что называется дисциплиной на транспорте.Здесь пытались протащить взгляды, которые, еще имеют хождение и за стенами этого судебного зала. Я знаю, что, когда стало известно о привлечении к ответственности команды парохода «Совет», в головах некоторых людей возникал вопрос: «А что же могла сделать команда, что мог сделать Иванов, Петров, Сидоров, люди подначальные, если у них оказался такой руководящий состав, такой так называемый треугольник?».Я постараюсь показать, что ни с одного члена 5 коллектива, ни с одного члена команды, кто не принял необходимых мер воздействия на шкурников, не снимается ответственность^ даже если вы оправдаете того или иного обвиняемого, сидящего на скамье подсудимых, а я буду просить вас в отношении некоторых лиц вынести оправдательный приговор. Даже оправданные должны будут выйти отсюда, из этого процесса, если вы вынесете им оправдательный приговор, не с высоко поднятой головой, а с низко опущенными глазами, стыдясь того, что совершилось на их глазах в трагическую ночь 28 мая, того, что они Не сумели свою попытку организовать спасение погибавших довести до конца и уступили оказавшимся во главе парохода «Совет» негодяям.Товарищ Сталин говорил 30 июля 4о том, что товарищескую, трудовую, советскую, пролетарскую дисциплину мы познаем по слаженности всех частей коллектива. Это указание товарища Сталина дает нам право провозгласить ответственность каждого члена коллектива за неоказание помощи, так как на том и стоит советская земля, что здесь, у нас, на советской земле, господствует принцип! один за всех и все за одного. Это — принцип советского строительства в противоположность принципу капиталистического строя, где «всяк за себя, а бог — за всех»...По поводу дисциплины у железнодорожников товарищ Сталин говорил, что у железнодорожников есть работники на больших постах и работники, стоящие на небольших постах, но нет на транспорте людей ненужных или незначительных. Начиная от самых больших руководителей и кончая «малыми» работниками вплоть до стрелочника, вплоть до смазчика, вплоть до уборщицы — все велики, все значительны, ибо транспорт является конвейером, где важна работа каждого работника, каждого винтика. «Когда вы это поймете, товарищи железнодорожники,— говорил товарищ Сталин,— когда вы . установите слаженность всех частей, всех работников в механизме транспорта — это и будет настоящая, большевистская дисциплина».Товарищ Сталин указал далее и на средства и пути создания этой настоящей большевистской дисциплины. Она создается не приказами, содержащими в себе выговоры и взыскания, хотя, конечно, без выговоров и взысканий обойтись иногда нельзя. Едва ли я ошибусь, если скажу, что в некоторых наших советских учреждениях,— а Каспийское пароходство в этом отношении не составляет никакого исключения,— выговорами » взысканиями слишком злоупотребляют, думая, очевидно, по старой русской пословице, что за одного битого двух небитых дают и что, следовательно, чем больше бить людей приказами, выговорами, перемещениями, снятиями с должностей и т. д., тем лучше вырабатывается, я бы сказал «выбивается», работник.Товарищ Сталин и вся наша партия не раз предостерегали против такого отношения к этому вопросу.историческая речь товарища Сталина 4 мая на выпуске военных академиков в Кремле, говорящая о выращивании кадров, указание товарища Сталина в речи от 26 декабря 1934 г. о том, что к кадрам нужно подходить, как садовник подходит к своему дереву, которое он любовно растит и воспитывает, подчеркивает необходимость воспитательной работы, необходимость широкого развертывания самокритики как способа воспитания кадров, как средства создания подлинной большевистской трудовой дисциплины.— Необходимо,— говорил товарищ Сталин в речи от 30 июля 1935 г.,— строить свою работу так, чтобы вскрывать недостатки при помощи смелой и решительной самокритики. Без критики двигаться вперед нельзя Эта истина, — говорил товарищ Сталин,— чиста и прозрачна, как чиста и прозрачна ключевая вода...На этом процессе мы- видели, что на ряде участков работы Каспийского пароходства этой чистой и прозрачной ключевой воды не видать.Как обстояло дело на этом самом злополучном пароходе «Совет»? Когда молодой состав команды пробовал требовать от своего командования добросовестных действий, раздался один ответ: «Пошли вон с мостика, не суйтесь не в свое дело, без вас знаем, что делать». Помполит Мигущенко, очевидно, так понимал свои задачи по осуществлению в своей работе большевистской самокритики. А это действительно могучее оружие, дающее возможность нам исправлять самые, казалось бы, неисправимые и вопиющие недостатки.Разве не благодаря критике мы сумели здесь на процессе разоблачить фигуру Устимовича, который, как вы помните, на мой вопрос на вчерашнем заседании, есть ли у него братья, забыл о том, Что у него имеются целых четыре брата, и заявил, что у него братьев нет?Разве не в порядке критики мы сумели разоблачить спекулянта Штейнгольца, прикрывавшегося с 1920 года партийным билетом?Наш судебный процесс — это одно из самых острых орудий нашей большевистской критики. И, разумеется, только широко используя методы критики и самокритики, мы сумеем создать настоящую дисциплину, настоящие советские кадры.И при помощи этой дисциплины, при помощи сознательного, социалистического отношения советских кадров к своему долгу, к своим обязанностям, мы сумеем и дальше двигаться вперед, каждый день принося на алтарь нашего отечества новые и но-ные успехи великого социалистического строительства. Без дисциплины нет транспорта, как нет и всего социалистического строительства. Враги дисциплины — это враги пролетарского государства,— это враги социализма. Эти враги — шкурники, бузотеры, лодыри, сонные тетери вроде третьего помощника капитана Токаренко, дезорганизаторы вроде бросившего руль Соколова, прямые предатели вроде Кривоносова, Мигущенко и Чеботарева, саботажники и рвачи вроде Гибшмана и Штейнгольца. По всем этим шкурникам и саботажникам пролетарская революция бьет сокрушительным огнем, вырывая из рядов работников водного транспорта этих слизняков и прямых врагов народа, своими преступлениями позорящих честное имя советского моряка!..Я буду просить суд, определяя степень вины и ответственности каждого из них по этому делу, руководствоваться именно этими соображениями, требующими от нас беспощадной расправы со шкурниками, лодырями, дезорганизаторами, требующими решительных мер подавления подобных преступлений, решительных мер защиты интересов социалистического государства и всех трудящихся.Наш сегодняшний процесс должен, наконец, заставить кое-кого из работников Каспийского флота подумать о том, что пришло время по-настоящему построить советскую дисциплину.Приказ наркома водного транспорта 16 июня 1935 г. о борьбе с авариями на водном транспорте говорит, что без решения этой основной задачи того решительного и необходимого улучшения в этой области, которое мы ожидаем от нашего транспорта, сейчас же и немедленно, мы не получим.Ведь только за один 1934 год по одному нашему речному транспорту мы имели пять с половиной тысяч аварий. По морскому транспорту мы имели до 400 аварий.Аварийность судов Каспийского пароходства характеризуется тоже серьезными цифрами.В 1934 году по Каспийскому бассейну мы имели 272 аварии. Из них на один нефтяной флот падает 177 аварий, причем основная причина аварий лежит в недисциплинированности личного состава флота. По крайней мере 50% всех аварий падает на этот счет.В 1935 году мы имеем, к сожалению, не улучшение в отношении аварий на Каспийском море, а ухудшение Только за 8 месяцев 1935 года мы уже имели 207 аварий, считая в том числе и гибель парохода «Советский Азербайджан», причем из общего числа аварий свыше 70% относится к судам нефтяного флота. И здесь в большинстве своем аварии имели место по вине как раз командного состава Число аварий растет. Если в июне их было 20, то в июле их стало 36.Вот почему я подчеркиваю с такой энергией значение состояния трудовой дисциплины в борьбе с авариями и подобными им преступлениями.Положение в Каспийском флоте с дисциплиной стоит не на должной высоте, а в отношении отдельных участков, надо прямо сказать,— далеко не удовлетворительно И, являясь далеко не удовлетворительным, это положение заставляет нас думать о тех средствах борьбы с этим явлением и о той ответственности, которую должны нести за это и непосредственные руководители тех или других частей Каспийского флота.Как характеризуется положение дела в Каспийском пароходстве по данным правительственной комиссии, материалы которой находятся в настоящем деле? Мы видим, что плавсостав ряда мелких нефтеналивных судов Каспийского флота в сильнейшей степени засорен хулиганствующими элементами, что этим судам внимания почти не уделяется, ибо главным образом оно было сосредоточено на крупных танкерах. Подбор личного состава на мелкие суда производится в ряде случаев помимо капитана отдельными службами Каспийского пароходства, которые направляют на суда людей без всякой проверки, подготовки и отбора. И это мы видели на этом процессе очень ярко. Когда мы спрашивали Мигущенко, знает ли он, что у Бузулукова имеется пять взысканий, оказалось, что о половине их, по крайней мере, он не знает, да если бы и знал, это ничего не означало бы, потому что5и у самого капитана Кривоносова имеется также чуть ли не пять взысканий, если не больше. В Каспийском флоте на взыскания принято смотреть как на обычное явление. Кто-то из подсудимых прямо так и сказал: «Я с такими мелочами не считаюсь». Для него неважно, что один раз ему объявили выговор, другой раз — строгий выговор, потом сняли с парохода и т. д. Это считается здесь «мелочью»... Имеется масса случаев, когда уволенный с одного судна за хулиганство, за какой-нибудь дезорганизаторский поступок, за пьянство, сейчас же принимается на соседнее судно, принимается как ни в чем не бывало. Таким образом, не ведется никакой борьбы с хулиганствующими элементами.Мы имеем вследствие отвратительной постановки дела подбора кадров на суда такое положение, когда Каспийский флот поражает текучестью своего личного состава.Мы имеем на большинстве нефтеналивных судов и, в особенности, мелкотоннажных такую текучесть, пример которой мы видели на пароходе «Лафарг».На этом пароходе вся команда, состоявшая из 28 человек, дала в день обследования 78 уволенных и 56 вновь принятых, т. е. личный состав этого парохода переменился за какие-нибудь полгода три раза!В Каспийском флоте, как правило, мы не видим должного отношения к кадрам, к воспитанию, к подбору кадров, которое является основным рычагом правильной организации работы. Я не говорю уже о том, что мы имеем здесь такие возмутительные факты, как направление Каспийским пароходством на пароход «Советская Украина» некоего Муратова, девять раз до того уволенного за хулиганство. Девять раз человек увольняется за хулиганство, а отдел кадров Каспийского пароходства направляет его в десятый раз на пароход «Советская Украина», вместо того чтобы направить этого хулигана в концентрационный лагерь!.. Мы имеем возмутительнейшие случаи, когда на этом же самом пароходе «Совет» личный состав менялся по нескольку раз. Несколько матросов с парохода «Совет» переменили за год по 5—7 судов.Ясное дело, что при таком составе, при таком состоянии кадров ни о какой дисциплине на море говорить не приходится.Еще более неудовлетворительно была поставлена здесь техническая учеба и политическое воспитание. Формально, конечно, имеются на всех пароходах помполиты. Формально проводятся разного рода беседы и занятия, но что они представляют собой, видно из того, что на танкере «Советская Украина» после беседы о бдительности и коммунисты и беспартийные работники сразу же отправились на вахту спать. Поговорили о бдительности, пошли на вахту и заснули! Это свидетельствует о»том, что по-настоящему политработа здесь не велась. А это в свою очередь привело к крайней расхлябанности, к безобразно-преступному отношению ряда работников Каспийского пароходства к своим обязанностям. В самом деле, разве не безобразно-преступно повеление таких господ, как Штейнгольц, который, получив телеграмму или телефонограмму о происшедшей на море катастрофе, в течение двух дней ничего не сделал для того, чтобы организовать помощь, чтобы отправить на место спасательный пароход. Штейнгольц палец о палец не ударил, по его собственному признанию, чтобы прийти на помощь терпящему страшное бедствие пароходу.Вот, товарищи, обстоятельства, которые характеризуют состояние на Каспийском море трудовой дисциплины, которые говорят о глубоком развале дисциплины на ряде судов и на отдельных участках береговых служб Каспийского пароходства.Эти обстоятельства надо решительно вскрыть, их надо взвесить, понять.Французская пословица говорит: «Понять — значит простить». Нос таким же правом можно сказать: «Понять — значит осудить и наказать». Я уверен, что если ваша совесть и подскажет вам слова прощения в отношении некоторых подсудимых из нижней и верхней команды, то в отношении других обвиняемых, особенно же в отношении руководства парохода «Совет», она подскажет вам необходимость вынесения сурового и даже беспощадного приговора.Каспийский флот играет громадную роль в хозяйственной жизни нашей Советской страны. На Каспийский флот возложена одна из самых ответственных задач — снабжать топливом нашу страну, всю страну, питающуюся бакинской нефтью, азербайджанской нефтью, давать пищу и нашему железнодорожному транспорту и самым разнообразным отраслям нашей новой социалистической индустрии. На Каспийский флот возложена, таким образом, громадная хозяйственная, а следовательно, и политическая ответственность И поэтому задача выполнения плана перевозок есть важнейшая хозяйственная задача, поставленная перед всеми трудящимися Азербайджана. Советский флот обогащается новыми судами. Правительство делает все для того, чтобы поднять техническое и материально-организационное состояние флота на необходимую и должную высоту. Но, к сожалению, этого нельзя сказать про целый ряд работников Каспийского пароходства, отдельные представители которого сидят здесь на скамье подсудимых. Больше того. Подсудимые из числа работников Управления Каспийского пароходства создали и широко распространяли глубоко вредную, буквально контрреволюционную «теорию» о том, что техническое состояние Каспийского флота якобы.не позволяет выполнять план перевозок без угрозы самим наливным судам Это они пустили в обращение преступную мысль, что технические и противопожарные требования, предъявляемые к Каспийскому флоту, невыполнимы, что выполнение этих требований невозможно, что подчиняться этим требованиям и выполнять правила перевозки — значит ставить наливной флот на прикол... Эта насквозь гнилая, не только оппортуническая, но прямо контрреволюционная клевета на наш флот, на людей нашего флота, должна получить в нашем приговоре суровый отпор, жестокий огпор. Эга «теория» прикрывает разгильдяйство, халатность, бездействие, влекущие за собой такие преступления, как те, которые привели пароход «Советский Азербайджан» к гибели.Не трудно доказать, суммируя материалы судебного следствия, что при всех тех недостатках, какие имеет, к сожалению, часть судов Каспийского флота, мы можем прекрасно выполнять план, не противопоставляя задачам выполнения плана задачу сохранности самого флота, интересы его безопасности И мы должны подчеркнуть, что никто не позволит и никому не позволят выполнять план перевозок, рискуя судами и жизнью людей. У нас в этом деле, правда, есть трудности, но эти трудности должны быть преодолены, потому что нет таких трудностей, которых большевики не могли бы преодолеть, как нет крепостей, которых они не-могли бы взять. Чем больше трудностей, тем более необходимо мобилизовать внимание на преодоление этих трудностей; чем труднее выполнять те или иные задачи, в силу тех или других особенностей самого технического состояния дела, тем важнее, тем более необходимо мобилизовать все силы на то, чтобы создать условия, обеспечивающие выполнение этих задач, преодоление этих трудностей. Здесь выступает на первый план профилактическая работа. А как обстояло дело с профилактической работой в Каспийском флоте в бытность Занько начальником службы эксплуатации, в бытность Устимовича начальником Регистра, в бытность всех этих Баг-ненко, Беляковых и других? Я буду об этом говорить более подробно дальше, сейчас же ограничусь только общей характеристикой. Положение в Каспийском пароходстве под руководством и благодаря участию в этом руководстве Устимовича и Занько было крайне неудовлетворительно. Профилактическая работа не велась, никаких технических мероприятий по существу не проводилось. Служба Регистра своих обязанностей не выполняла. Служба эксплуатации свои обязанности нарушала Достаточно вспомнить их отношение к такому вопросу, как принятие мер по спасению потерпевшего тяжелую аварию парохода, чтобы сказать, что в Каспийском пароходстве было полное разложение. Занько сам говорит, что порядка в Каспийском пароходстве не было. Но если начальник эксплуатации, хотя и ссылающийся на то, что он проработал лишь четыре месяца и не мог за этот срок преодолеть всех старых традиций, которые он тут застал, если он так характеризует положение вещей, то можно легко представить себе, как действительно здесь обстояло дело!.. На вопрос о том, в чем заключается этот беспорядок в Каспийском пароходстве, которого якобы не преодолел или не сумел преодолеть, или не захотел преодолеть'Занько, он ответил прежде всего указанием на обезличку, причем указал, что в Каспийском пароходстве не было даже человека, который бы наблюдал за качеством перевозимой нефти.«Я, — сказал обвиняемый Занько, — как начальник службы эксплуатации виновен в недостаточном принятии мер по обеспечению этого наблюдения».А между тем именно здесь лежали основные задачи службы эксплуатации, потому что если служба эксплуатации не заботится о том, чтобы качество или разряд перевозимой нефти соответствовали разряду или технической подготовленности корабля, то эта служба эксплуатации не выполняет основной своей задачи, основной своей роли, ради которой эта служба эксплуатации по существу и создана.Характеризуя общее положение в Каспийском пароходстве, Обвиняемый Занько не постеснялся признать, что капитаны не были инструктированы, как обращаться с нефтью, плохо знали правила нефтеперевозок, а он, Занько, и его подчиненные не принимали мер к тому, чтобы эти правила они знали, чтобы это дело было поставлено так, как это соответствует интересам флота и государства.Вы знаете, что причины той катастрофы, какая случилась с пароходом «Советский Азербайджан», лежат в грубом, преступном нарушении правил перевозки нефтегрузов.На судебном следствии мы установили, что в этом отношении существовало самое преступное поведение руководящего состава Каспийского флота, Каспийского пароходства. Достаточно сказать, что начальник службы эксплуатации Занько вообще не имел никакого понятия ни об аппарате Абель-Пенского, ни о температуре вспышки перевозимой на наливных судах нефти, ни о соответствии судов качеству и особенностям этой нефти, т. е., иначе говоря, не знал самого основного, что должен был знать и без чего нельзя работать, т. е. не знал, не имел понятия о том, может ли данный конкретный груз быть погружен на данный пароход и какие технические условия надо соблюсти для того, чтобы этот груз не взорвался и чтобы не погибли .и люди и сам пароход. Именно эта задача не была поставлена поIЕгсуществу перед службой эксплуатации. Достаточно констатировать эти факты для того, чтобы прийти к заключению о серьезной ответственности начальника эксплуатации и ему подчиненных лиц за такого рода халатно-преступное отношение к своим обязанностям.Когда мы спрашивали Занько, признает ли он себя виновным в том, что он не знал системы определения температуры вспышки, и несет ли ответственность за это, то он — надо отдать ему справедливость — прямо и честно сказал: да, виновен в этом и должен нести ответственность за это, как и за то, что под нефтедагскую нефть подавались суда второго и даже третьего разрядаНо чудовищно было слышать из уст начальника службы эксплуатации объяснение, которое он дал суду по этому вопросу. Мы, сказал Занько. знали, что анализ в Красноводске сделан по Бренкену, а не по Абель-Пенскому, но мы не знали других методов определения вспышки. Для того чтобы обеспечить надлежащую* постановку производства анализа, надо было, говорит он, сломать существующую в Каспийском пароходстве систему. А почему вы не сломали ее? Неужели вам недостаточно было 3—4 месяцев вашей работы для того, чтобы сломать эту систему? Чтобы сломать эту систему, надо было, во-первых, знать^ что нужно ее сломать, во-вторых, нужно было желать ее сломать и, в-третьих, нужно было уметь ее сломать. Вы не знали* вы не желали и вы не умели ломать бюрократические: извращения, и за это вы должны отвечатьЧто собственно представляет собой обвиняемый Занько, видно из того, что он даже после катастрофы с пароходом «Советский Азербайджан» давал распоряжения грузить нефтедагскую нефть на суда несоответствующих категорий. Это он сам здесь подтвердил и в качестве оправдательного довода' сослался на то, что это неизбежно, что и сейчас это продолжается Сейчас, гражданин Занько, это уже не продолжается. Это первый реальный результат нашего судебного процесса, а если это будет продолжаться, то и остальные чиновники, которые посмеют нарушать правила перевозок, будут также привлечены к суду и будут так же строго наказаны, как, я надеюсь, будет наказан сам подсудимый Занько. Я тут же должен сказать, что при определении наказания обвиняемому Занько нельзя забывать, что Занько не впервые вообще несет наказание. С должности начальника Черноморского пароходства он был снят с понижением; он подвергался четырем партийным взысканиям. Я думаю, что соответственно вине, которая была установлена в этом про* цессе и признана самим Занько, он должен будет нести и уголовное наказание.«Инструктирование экипажа судов нами не производилось, каких-нибудь предохранительных специальных мер нами также принято не было», — говорит Занько.Зная абсолютную опасность нефтедагской нефти, Занько не может не признаться в том, что он не имел достаточного представления о размерах этой опасности. Это одно уже является ^признанием его тяжелого преступления перед государством, потому что мы не можем стать на такую точку зрения, что раз я не знал, то значит и не отвечаю. Мы требуем ответственности и за незнание, мы требуем, чтобы лица, возглавляющие те или иные управления или даже отдельные части управления, знали то, что они должны знать, а если они этого не знают, то они должны отвечать за это незнание, если это незнание явилось причиной развала всей порученной им работы или явилось причиной какой-либо катастрофы.Поэтому подсудимый Занько пусть не надеется на то, что ссылка на невежество может освободить его от ответственности «Я не знал, мне было неизвестно, я знал только Бренкена, об Абель-Пенском не имел понятия», — вот как оправдывается Занько. Именно потому, что вы, гражданин Занько, не имели понятия о том, что обязаны были знать в силу своего служебного положения, вы и должны отвечать и отвечать вдвойне: если вас назначили начальником службы эксплуатации, доверив вам руководство делом использования и эксплуатации флота, отдав в ваши руки судьбу всего флота и живых людей, то мы вправе требовать, чтобы вы знали свое дело и добросовестно и честно выполняли свои ответственные обязанности.Характерно, и я едва ли ошибусь, говоря, что именно это и характеризует Занько, что он тут, на суде, это незнание, это невежество как будто бы даже пытался выдать за некую свою добродетель. Во всяком случае это свое невежество он пытался превратить в средство защиты и спасения от обвинительного приговора суда. Такая защита порочна в корне, и я надеюсь, что суд решительно отвергнет подобные мотивы защиты.Вина Занько усугубляется тем, что он не принимал никаких мер для того, чтобы обеспечить флоту безопасность перевозки нефтегрузов. IВ подкрепление этого пункта обвинения я хотел бы напомнить показания свидетеля Байкина, говорившего здесь о том, что он предупреждал начальника службы эксплуатации Занько о крайней опасности перевозки нефтедагской нефти, настаивая на дополучении подробных данных анализа этой нефти, которые требовались инженером-химиком Леоненок. Тем не менее и несмотря на то, что Занько предупреждали об особой опасности нефтедагской нефти и Байкин и Леоненок," он никаких мер как начальник службы эксплуатации для предотвращениячкатастрофы с перевозкой подобного груза не принял, и катастрофа произошла. Может ли теперь Занько говорить, что на нем не лежит крупнейшая доля ответственности за взрыв на пароходе «Советский Азербайджан» и за гибель парохода? Может ли Занько отрицать и смеет ли он отрицать, что он должен нести эту ответственность и перед советским судом и перед Советской страной? Я утверждаю, что он эту ответственность должен нести и что эта ответственность является очень серьезной.Мы здесь видели свидетеля Петрухова — начальника наливного участка в Красноводском порту Оказывается, Петрухов тоже о вспышках нефтедагской нефти, о ее своеобразии и опасности ничего не знал. Мы спрашивали капитанов судов, и они, оказывается, об этом тоже не знали. Больше того, капитаны судов даже, оказывается, не знают категорий своих судов, т е., иначе говоря, они не знают того, какие вообще грузы они могут перевозить и какие грузы они не имеют права перевозить. Они обнаружили громадное невежество и в отношении других мероприятий, связанных с перевозкой опасных грузов, и в частности — пожарных мероприятий. Все это вместе взятое ставит с полной силой вопрос о вине Занько как начальника службы эксплуатации, ставит вопрос о том, что служба эксплуатации была доверена, к сожалению, человеку, не оправдавшему этого доверия, отнесшемуся к своим обязанностям преступно-легкомысленно, формально-бюрократически, не умевшему работать и не сумевшему поставить работу на надлежащую высоту.Свидетель Леоненок говорил, что у него нет всех материалов исчерпывающего и полного анализа нефтедагской нефти, что, однако, эта нефтедагская нефть, по тем данным, какие у него имелись, принадлежит к легкой нефти, т. е. что она очень огнеопасна, что ближе всего она подходит к тем нефтяным группам, которые содержат бензин, широкие бензиновые фракции или лигроин, что она может быть перевозима только на тех неф-тесудах, на каких перевозились такие огнеопасные нефтепродукты, как нефтесмесь. Таким образом, со своей стороны свидетель Леоненок принял меры, которые должны были быть учтены Занько для предотвращения опасности и катастрофы. Занько и в этом направлении ничего не сделал Занько в этом отношении проявил преступную небрежность, преступное нарушение своих служебных обязанностей. Поэтому я полагаю, что то обвинение, которое ему предъявлено по настоящему делу, является достаточно обоснованным и что я вправе требовать для Занько заслуженного им наказанияОбвиняемый Занько должен нести ответственность по всей строгости уголовного закона и, в частности, по ст. 793 УК Азербайджанской ССР.Не лучше обстояло дело и с Регистром. Я уже не говорю о том, что, в сущности говоря, Регистр здесь существовал только-формально. Устимович не выполнил как начальник Регистра своих основных обязанностей, которые заключаются в осуществлении технического надзора за состоянием судов, их корпусов, котлов, оборудования и т. д., потому что ту работу, которую он проделал здесь вкупе с Занько, никак нельзя назвать действительным осуществлением тех задач, которые на них были возложены постановлением СТО Союза ССР о Регистре Союза ССР.Вспомните хотя бы такой факт, как вот этот знаменитый перевод, скоропалительный, кабинетный перевод целого ряда судов 1П категории во II категорию с оговоркой: «проверить на II категорию». Совершенно очевидно, что это были обычные бюрократические оговорки, имеющие целью самостраховку. Совершенно ясно, что никакой проверки производить не предполагалось, да она и не производилась, что самым фактом составления этого исторического мартовского протокола суда III категории уже были переведены во II категорию. Устимович пытался оспорить даже участие Занько в разбивке флота на категории. Он пытался принять это целиком на себя. Я против этого не возражаю. Устимович приписывает всю «заслугу» этой «работы» себе, — пусть будет так, но пусть он целиком тогда берет на себя и всю ответственность за эту безобразную бюрократическую работу, Она была именно безобразно-бюрократической потому, что прошло лишь 2 месяца, и те же суда, которые были отнесены ко II категории, тем же Регистром, теми же самыми Устимовичем и Занько были вновь переведены в III категорию, т. е. тем самым полностью было подтверждено, что первоначальный перевод во II категорию не имел достаточных оснований. Но этот факт свидетельствует о безобразно-легкомысленном отношении б. начальника Регистра Устимовича и б начальника эксплуатации Каспийского пароходства Занько к одной из основных задач их работы. Преступность действий Устимовича и Занько усугубляется еще тем, что этот обратный перевод судов II категории в III категорию был осуществлен лишь после того, как взорвался и погиб пароход «Советский Азербайджан».Я обвиняю Устимовича в отсутствии наблюдения за техническим состоянием судов и безопасностью плавания. То, что здесь мы на суде узнали по этому вопросу, целиком подтверждает правильность предъявленного в этом отношении Устимовичу обвинения. Мы знаем также, что Устимович не организовал и правильного наблюдения за тем, чтобы суда имели права на плавание Ведь то, что здесь на суде так отчетливо раскрылось с «Советским Азербайджаном», который вышел в море, неІимея права плавания, и плавал почти месяц или даже больше без права плавания, свидетельствует о том хаосе, о том беспорядке, о том безобразии, которые существовали в этом деле в Управлении Регистра. Когда явились к обвиняемому Белякову для того, чтобы получить разрешение на выход в море, он даже не постарался проверить, а есть ли у «Советского Азербайджана» право плавания. Оказалось, что это право истекло чуть ли не 1 февраля... А Регистр этого не знал, Регистр этого не проверил, и танкеры плавали, как бог на душу положит.Эти факты прошли перед нашими глазами. Они свидетельствуют о том, что -в этом отношении работа не стояла на должной высоте. За это дело отвечает Устимович, фигура которого для нас совершенно ясна. Ведь это тот самый Устимович, который в начале процесса на мой первый вопрос, есть ли у него братья, не моргнув глазом, ответил: «Братьев нет», — и вслед за тем на мой вопрос, а есть ли у него брат Василий, ответил: «Да, есть брат, но это, знаете ли, не брат, это так, — это от первого брака моего отца».. Оказывается, что для Устимовича сын его отца не является его братом. Ложь Устимовича тут же была вскрыта Оказалось, что у Устимовича есть еше два брата, и что все эти братья — бывшие царские офицеры, как и сам Устимович, а один из братьев — не только бывший офицер царской армии, но еще и бывший пристав, а Устимович об этом «забыл». Он очень упорно доказывал, что он ничего не скрывал, ссылаясь на то, что если он, этот брат своих братьев, -и не говорил об этом своей парторганизации (а ведь Устимович пролез в паотию), то только потому, что об этом не спрашивали. Устимович был нами полностью изобличен. Это тот самый Устимович, который забыл совершенно о том, что жил-был на свете такой лейтенант Кедров, -забыл, что была в г. Або гостиница «Штандарт», и, что всего интереснее, забыл, что у этого лейтенанта Кедрова в гостинице «Штандарт» пропала некая шкатулка, в которой находилась некая сумма денег, и что подозрение в связи с пропажей этой шкатулки, по существу в краже денег, пало на б лейтенанта Устимовича Оказалось, что б. лейтенант Устимович обвинялся в краже шкатулки с деньгами у своего товарища по службе, тоже офицера царского флота, но Устимович об этом ничего не помнит. Больше того, оказалось, как мы и выяснили это со слов самого Устимовича, что это был не единственный случай.Оказалось, что был и второй случай, когда доктор Беспальчи-ков^обвинял Устимовича в краже денег, причем оказалось, что кража денег, по признанию самого Устимовича, действительно имела место Однако Устимович предъявленное ему его товарищами по службе обвинение объяснил «несчастным стечением обстоятельств». Мы заинтересовались, в чем именно заключалосьэто «несчастное стечение обстоятельств». Оказалось, что в номере гостиницы, где жил Устимович, был найден тот самый носовой платок, в котором были завернуты деньги, украденные у их владельца. Действительно, гражданин Устимович, это «несчастное стечение обстоятельств» для вас могло окончиться более счастливо, если бы этого чужого платка не обнаружили в вашем номере. Но увы, он был обнаружен, и вас, обвиняемый Устимович, привлекли к товарищескому суду, и матросский суд 15 декабря 1917 г. постановил направить вас в бессрочные каторжные работы, как это было сказано в постановлении матросского округа.Вот что представляет собой этот б. начальник Регистра, пробравшийся в партию, обманывавший партию и продолжавший пакостить трудящимся нашей страны. На Устимовиче, как и на Занько, лежит ответственность за то, что в Каспийском море плавали неф1еналивные суда с полным игнорированием правил пожарной безопасности. Это они несут ответственность за то, что на Каспийском море имеются такие нефтеналивные суда, в каютах которых матросы задыхаются от нефтегазов, угрожающих взрывом каждую минуту. Этого они не хотят признать. Но нам их признаний и не нужно. И Регистром, и службой эксплуатации, и богоспасаемой пожарной охраной, представляемой Гибшманом и его патроном Штейнгольцем, наши моряки на Каспийском море поставлены в недопустимые условия плавания и работы, в положение совершенно недопустимого и ненужного риска. Они — эти Устимовичи, Занько, Штейнгольцы и Гибшма-ны — несут ответственность в первую очередь за безобразную, преступную организацию и службу эксплуатации, и Регистра, и пожарной охраны на Каспийском море. Вот почему в отношении этих лиц я поддерживаю обвинение полностью.Мы спросили Устимовича, отвечает ли он за огнеопасность судов, за проникновение газов? Он ответил уклончиво. Он ответил: «Если дефекты обнаружены». Мы спросили: «А обязаны ли вы эти дефекты обнаружить?» Он ответил: «Обязан, если я эти суда осматриваю» Спросили: «А обязаны ли вы осматривать эти суда?» Ответил: «Обязан, если я на этих судах бываю». Спросили: «А обязаны ли вы бывать на этих судах?» Ответил: «А бывать на судах я не могу за недостатком времени.. ».Вот такими ответами Устимович думал выйти сухим из воды, как думал выйти сухим из истории со «Штандартом», шкатулкой и кражей денег у своих товарищей. Мы ставили экспертам вопрос относительно того, в каком состоянии был пароход «Советский Азербайджан» до момента взрыва и выполнил ли Регистр по отношению к этому пароходу свои обязанности.Экспертиза ответила, что с конструктивной стороны судно имело следующие недостатки:1. Наличие негерметической горловины в поперечном коридоре спардека, что приводило к насыщению спардечных помещений нефтепродуктами.2 Отсутствие вентиляции в межпалубном пространстве в районе второго и третьего трюмов, что особенно важно для района пятого трюма, находящегося целиком под спардеком; недостаточность вентиляции в носовых и кормовых подпалубных помещениях.3. Поперечная переборка носового коффердама (32-й шпангоут) не доведена до главной палубы.В отношении технического состояния судна экспертиза отметила:газопроницаемость главной палубы (деревянной), что отмечено в дефектной ведомости на 1934—1935 годы;наличие водотечности в машинной переборке кормового коффердама в районе бортового стрингера;в актах осмотра Регистром судна по части корпуса, после капитального ремонта (1931 года), нигде не отмечен факт прессовки второй палубы, что обязательно согласно требованиям правил Регистра для наливных судов.Исходя из вышеизложенного, экспертиза признала, что это судно могло быть использовано под перевозку грузов II разряда лишь после устранения указанных недостатков и дефектов.В отношении размещения электрооборудования экспертиза установила, что электрооборудование судна имело следующий основной недостаток: установка умформера, радиостанции и главного распределительного щита, а также грузового насоса была произведена в одном и том же помещении, не разделенном поперечной переборкой, что противоречит правилам Регистра. Помимо этого в указанном помещении не было установлено искусственной вентиляции, каковая также должна была быть установлена согласно правилам Регистра.Указанные выше недостатки, по утверждению экспертизы, также не разрешали до их устранения использовать судно под перевозку грузов II разряда.В силу изложенного экспертиза пришла к общему заключению, что основным техническим недостатком данного судна следует считать слабую вентиляцию межпалубного пространства и наличие водопроницаемого люка в поперечном коридоре под спардеком.Таково заключение авторитетной экспертизы.Это заключение говорит с достаточной убедительностью о том, что служба Регистра своих обязанностей не выполнила, что эта служба была поставлена формально, что инспектора, под руководством Устимовича и ближайшего его помощника Белякова, своих обязанностей не выполняли. Они должны были наблюдать за техническим состоянием нефтеналивных судов, но не наблюдали. Лучшим доказательством их преступного, бюрократического, канцелярско-формального отношения к важнейшим обязанностям служит такой факт, как акт Багненко, не заметившего на пароходе «Советский Азербайджан» никаких дефектов, несмотря на то, что их было немало. Что же вы скажете о таких инспекторах Регистра, которые посещают суда, которые осматривают их и не видят никаких дефектов, а спустя каких-нибудь ! 20 дней после этого это самое судно гибнет вследствие вопиющих дефектов и технических неполадок, которые на нем имелись и которые были установлены экспертизой именно на этом самом корабле? И смеет ли после этого Багненко выходить сюда, делать наивное лицо и отводить предъявленное ему обвинение? Нельзя не констатировать без возмущения, что в Регистре Каспийского флота засела кучка бюрократов и лодырей во главе с Устимовичем, б. царским лейтенантом, общественным мнением заклейменным за воровство, систематически злоупотреблявшим своим положением, бездействовавшим, в результате чего явилась гибель парохода «Советский Азербайджан» и гибель находившихся на этом корабле людей.Экспертизе был поставлен прямой и четкий вопрос о состоянии «Советского Азербайджана». И вот авторитетная экспертиза в лице тт. Короткина, Друккера и Фрика 10 июня 1935 г. дала на этот вопрос исчерпывающий и четкий ответ.«На пароходе «Советский Азербайджан», — так говорит экспертиза, — имелись в наличии условия для проникновения и накопления паров нефти из трюмов в межпалубное пространство и из межпалубного пространства — в помещения под спардеком». Экспертиза пришла к заключению, что перевозка нефтеда.гской нефти на пароходе «Советский Азербайджан» являлась абсолютно недопустимой и что этот пароход абсолютно не имел права перевозить эти грузы. А между тем он их перевозил на глазах портового начальства, на глазах службы эксплуатации, на глазах Регистра Каспийского флота. «Советский Азербайджан» грузится очень опасным грузом при крупных недостатках конструктивного и эксплуатационно-технического характера, а команда даже не инструктируется об опасности этого груза. Команда не дисциплинируется соответствующим образом: по показаниям свидетелей и по другим данным, которые мы имели в своем распоряжении, на пароходе «Советский Азербайджан» всюду курили — ив каютах, и в салоне, и на палубе. На пароходе всюду были мазутные пятна, однако капитана это вовсе не интересовало, хотя это представляло прямую угрозу безопасности танке-, ра. Кто отвечает за эту преступную небрежность капитана, доведшего судно до гибели? Кроме самого капитана, за это отвечает служба эксплуатации, за это отвечает командир Красноводского порта Жуков, который здесь действительно поразил нас своей вопиющей безграмотностью и вопиюще чиновничьим, бюрократическим отношением к своим обязанностям.Я говорил о службе Регистра, я говорил об ответственности Устимовича Я не могу не сказать несколько слов об ответственности его ближайших помощников — обвиняемых Белякова и Багненко. Я считаю, что эпизод с актом 20 февраля надлежит вычеркнуть из обвинительного заключения. Но это я не склонен рассматривать как основание для смягчения ответственности Белякова Дело вовсе не в том, что, сверившись с планом, Беляков перенес срок с I апреля на 1 июня, исправив ошибку Векиловой. Дело в той системе работы, одним из организаторов которой был Беляков в качестве старшего инспектора Регистра и заместителя УстимовичаВ сущности говоря, все то, что мы здесь обнаружили с точки зрения беспаспортизации, если можно так выразиться, «Советского Азербайджана», целиком относится к вине не только Устимовича, но и Белякова и Багненко. Беляков выдавал разрешение на выход в море, не проверив права плавания этого парохода. Он вообще не задумывался, в каком состоянии этот пароход, которому он дает право плавания. В этом отношении Он несет ответственность за то, что «Советский Азербайджан» ушел в плавание с такими недостатками, которые и послужили" причиной его гибели.Я считаю доказанным, что если бы служба Регистра, за которую отвечают Устимович, Беляков и Багненко, была на высоте тех требований, которые закон предъявляет к этим должностным лицам, едва ли мог иметь место такой случай, какой мы имели с «Советским Азербайджаном», когда он в непригодном техническом состоянии оказался загруженным очень опасной, легко взрывающейся нефтью. На этом танкере не было проведено предварительного соответствующего инструктирования команды; здесь не было развернуто соответствующих мероприятий противопожарного и вообще профилактического характера, и, таким образом, этот танкер был поставлен в такое положение, когда недисциплинированность отдельных людей из его команды подвергала этот корабль крупнейшей, катастрофической опасности. Как мы знаем, эта катастрофа и произошла, приведя танкер к взрыву и гибели с людьми и грузом.Вот почему я полностью поддерживаю обвинение против Устимовича, против Белякова и против Багненко. ' Для того чтобы покончить с этой частью своей обвинительной речи, я должен остановиться на роли начальника Красновод-ского порта Жукова и его заместителя — капитана этого порта Величко. И Жуков и Величко обвиняются в нарушении правил технической безопасности и правил плавания, выразившемся в том, что грузы I разряда они допускали перевозить на судах несоответствующей категории и что, в частности, допустили погрузку нефтедагской нефти на пароход «Советский Азербайджан», который не имел права перевозить груз этой категории. Преступные действия администрации Красноводского порта также явились одной из причин гибели этого танкера.Мы видели, что собой представляет Жуков, и видели, как строились его отношения к работе. У Жукова не было инструктажа и проверки работы подчиненных ему людей. В сущности говоря, едва ли можно было назвать Жукова командиром порта, потому что, я это смею утверждать, Жуков портом не командовал. Основной его обязанностью было контролировать работу подчиненных ему агентов, у которых в свою очередь основной обязанностью была работа по контролю за погрузкой нефтедагской нефти. Ясное дело, что если государство строит систему различных учреждений, обслуживающих нефтеналивные суда, то это делается для того, чтобы обеспечить максимальный успех этой работы. В этом отношении Жуков не выполнил своего долга. Он уже сам признал себя виновным в предъявленном ему обвинении. Да и как ему не признать себя виновным, когда, оказывается, он даже не знал,, что такое «вспышка»! Он не инструктировал соответственно подчиненный ему личный состав, он не знал разрядов судов, он не знал категорий грузов. Над этим вообще он «не думал», как он здесь выразился. Иначе говоря, он бездействовал, как выражаюсь я. Несмотря на телеграмму службы эксплуатации, он не предупреждал капитанов об особой опасности нефтедагской нефти. Он не только не инструктировал их в этом направлении, но даже просто не предупреждал об этом, т. е. опять-таки преступно-халатно относился к своим обязанностям, создав все условия для того, чтобы при том самотеке, который царил в Каспийском пароходстве и до сих пор еще кое-где продолжает царить, нефтяные суда были буквально отданы «на волю волн», на волю случая.Жуков виновен в преступном бездействии, в том, что нефтеналивные суда оставил без всякого контроля, в том, что в Крас-новодском порту в деле погрузки нефти господствовали хаос и полный беспорядок.В этом отношении вина Жукова, как и капитана порта Величко, доказана полностью.В самом деле, как относились эти люди к своим обязанностям,— обязанностям, достаточно серьезным и ответственным, чтобы следовало серьезно наказать тех, кто их нарушает?Известно, что вся нефтедагская нефть поступала на пароходы из одного места — из Красноводского порта, причем другой нефти, кроме нефтедагской, в Красноводске не было.{Это обязывало начальника порта, как представителя Каспийского пароходства, иметь исчерпывающее точное представление о качестве этой нефти, тем более, что служба эксплуатации дважды запрашивала об этом обвиняемого Жукова — начальна1 ка Красноводского порта.Внимание Жукова к этой нефти было тем более необходим мым, что температура вспышки, даже по Бренкену, все время быстро падала, дойдя к началу мая до 20° Ц, о чем, кстати ска-вать,, Жуков не потрудился во-время сигнализировать Каспий^ скому пароходству. Однако обвиняемый Жуков не только не сигнализировал об этом службе эксплуатации, но вообще этим вопросом не интересовался. Жуков прямо заявил: «...Этим вопросом я не интересовался, так как был перегружен другой ра: ботой».К слову сказать, нефть в общем объеме перевозок порта за: нимала, по словам того же Жукова, не менее 40%.Жуков получил от Каспийского пароходства 7 апреля 1935 г. телеграмму следующего содержания: «Предупреждайте суда при погрузке принятии мер предосторожности применительно к гру-вам II категории».Эта телеграмма по существу, конечно, не соответствовала истинным размерам опасности, так как эта нефть относилась, как это указывалось выше, к грузам не II разряда, а I разряда, но все же эта телеграмма должна была мобилизовать внимание Жукова на перевозку этой нефти.Жуков же, получив телеграмму, ничего не предпринял для ее исполнения и положил ее под сукно. Он здесь признал это, сказав: «Я считаю своим упущением то, что я не издал надлежащего приказа по порту, чтобы капитанов предупреждали обо Всех предосторожностях, также я должен был сам заняться этим вопросом и обеспечить это мероприятие. Я не запрашивал о категориях судов, считая, что и эксплуатация не знает этих категорий».Обратимся теперь к обвиняемому Величко, который был ка: иитаном Красноводского порта. На его обязанности лежало осуществление портового надзора, в частности проверка соответ: ствия категорий судов разрядам груза.От обвиняемого Величко непосредственно зависело не выпускать из порта судно, которое по своему техническому оборудованию не подходило под перевозку нефтедагской нефти; в частности, от него зависело запрещение перевозить эту нефть «Советскому Азербайджану». Но роль этого капитана в Красно-водском порту и преступно-халатное его отношение к своему делу достаточно ясно охарактеризованы йм самим в его показаниях. Обвиняемый Величко показал, что он знал, что «там вообще наливают нефть». Он говорил: «Имеются у меня правилаперевозки огнеопасных грузов, там есть сведения о нефти, а какие требования предъявляются в отношении судна,— не помню. Я спрашивал диспетчеров о нефтедагской нефти. Узнал, что имеет вспышку даже при 25°. Что значит эта температура, теоретически не знаю, только из практики знаю, что груз очень опасный. Никаких мер не принял, хотя и имел право не допускать выхода из порта судна, не приспособленного для этого груза. Вина моя, понятно, есть, нужно было больше внимания обратить на это дело. Воздерживался проявить свои права, основываясь на Баку, потому что распоряжения шли оттуда».Вот как работали Жуков и Величко, эти ничего не делающие, ничего не видящие, не понимающие, не знающие и ничего знать не желающие чиновники.В свою защиту и Жуков и Величко выдвигали такие аргументы, как «не знали», «не думали», «не понимали»... Плохая защита. Плохие аргументы.Мы требуем от начальников, чтобы они думали, понимали и знали то дело, на которое они поставлены.И за незнание и недумание мы тоже взыскиваем и будем взыскивать.Мы выдвигаем нередко на командные должности людей, хотя и не дипломированных и даже не имеющих формально образования, но отличающихся организаторскими и административными способностями.Но доверив таким товарищам управление той или иной частью государственного аппарата, мы ожидаем от них ответственного и добросовестного отношения к возложенным на них обязанностям, требуем, чтобы они быстро и энергично восполнили свои пробелы в образовании, в овладении техникой своего дела, чтобы они подняли уровень своей общей и технической подготовки на дальнейшую и соответствующую их должностному положению ступень развития.Вот обвиняемый Настасьев,— мы его подняли от матроса до второго помощника капитана. Сами Жуков и Величко тоже вышли на командирские должности снизу. Это прекрасно. Это полностью соответствует принципам нашего советского строительства.Но выдвигая товарищей на новые и более высокие должности, мы обязаны помогать им учиться, совершенствоваться, квалифицироваться, чтобы соответствовать этому высокому своему 8ванию, чтобы отвечать этой высокой своей должности. Но и сами работники должны учиться, должны всеми силами бороться за свою квалификацию, не спать, не лежать на боку, ссылаясь на свое незнание и свою неподготовленность.Мы никому не можем прощать невежества, а тем более, когда это невежество возводится чуть ли не в какую-то новую добродетель.«Мы мол, люди маленькие, темные, неученые». Это не наша «философия». В Советском государстве нет маленьких людей. Здесь каждый человек — человек, каждый работник имеет свое значение и свою ценность как часть всего государственного аппарата или как участник всего социалистического строительства. У нас нет маленьких людей и не должно быть и не может быть неграмотных, невежественных в своем деле людей, особенно занимающих командирские и капитанские должности.И Жуков и Величко должны были знать, что такое «вспышка», что такое аппарат Бренкена или Абель-Пенского, потому что без этого нельзя знать качество подлежащей перевозке нефте-дагсКой нефти. Они должны были знать категории судов; должны были знать сами и научить других — своих агентов, своих сотрудников — тому, что от них требуют правила перевозки, являющиеся для них законом. Они ничего этого не знали, службы своей не исполняли, халатно, преступно-халатно относились к своим обязанностям и теперь за это посажены на скамью подсудимых. Их необходимо лишить свободы или, по крайней мере, наказать их исправительно-трудовыми работами, запретив занимать ответственные должности на водном транспорте.Перехожу к Штейнгольцу и Гибшману, сыгравшим в трагической гибели парохода «Советский Азербайджан» не последнюю ролы О Штейнгольце мы говорили очень много на судебном следствии. Поэтому я на нем останавливаться долго не буду. Эта личность в лучшем для него случае, надо сказать, подозрительная, требующая еще большей лабораторной проверки. Я думаю, что срок наказания, который ему суд определит своим приговором, будет достаточным для дополнительного всестороннего изучения этого человека. Но во всяком случае я уже теперь могу с полным сознанием своей ответственности сказать, что это лицо принадлежит к категории тех социально опасных тиаов, изоляция которых необходима, и чем скорее, тем лучше.В двух словах, однако, позвольте охарактеризовать преступление Штейнгольца, занимавшего высокий пост начальника вооруженной охраны Каспийского водного бассейна.Нужно считать установленным, что Штейнгольц, узнавший о взрыве на пароходе «Советский Азербайджан» ночью 29 мая, в течение двух суток бездействовал, не принимал никаких, решительно никаких мер к организации помощи горящему и гибнущему судну29 мая обвиняемому Штейнгольцу по телефону на квартиру было сообщено о катастрофе. Штейнгольц спросил у сообщившего это сотрудника: «Что делать?»— и, получив ответ, что нужно ждать дополнительных сведений, на этом успокоился.Мы здесь установили, что известие это Штейнгольц получил, придя из театра. Очевидно, Штейнгольц был в неплохом настроении. По крайней мере, он спокойно лег спать, спал до 10—11 часов утра следующего дня, потом пошел в управление» о чем-то там говорил с Гибшманом, потом вернулся домой, й все,— а «Советский Азербайджан» в это время продолжал в открытом море гореть, тщетно ожидая помощи, о которой в Штейнгольц и Гибшман меньше всего думали в эти трагические дни!Что говорят в свое оправдание эти «пожарные Аяксы»? Он» говорят, что были убеждены в полной гибели парохода «Советский Азербайджан», думая, что пароход потонул и что, следовательно,, всякие меры по его спасению бесцельны.Но откуда они взяли, что «Советский Азербайджан» потонул, когда в действительности он держался на поверхности, объятый-пламенем, целых четверо суток? Они говорят, что так они поняли телеграмму, извещавшую о катастрофе. Однако мы установили, что телеграмму эту они сами не читали и даже ее не видели. Между тем — и это особенно важно отметить,— в телеграмме ясно говорилось, что пароход «Советский Азербайджан» продолжает гореть.Это в конце концов вынуждены были признать и Штейнгольц и Гибшман.«Лично я радиограмм не читал,— показал обвиняемый Штейнгольц,— нам их не давали, а читал ли их Гибшман, мне неизвестно. Я полагался на начальника пожарно-технической части, так как это дело подведомственно ему. У меня оснований не доверять ему не было...»Впрочем, в тех же показаниях Штейнгольц говорил:«...В течение 30 и 31 мая Гибшман жаловался на болезненное состояние, хандрил, просил отпустить его в Астрахань к жене, и я, исходя из этого, боялся ему доверить непосредственное руководство тушением пожара...»Что же касается начальника пожарно-технической част» Гибшмана, то его участие в деле спасения парохода «Советский Азербайджан» выразилось в том, что, узнав 29 мая о катастрофе, он, вместо того, чтобы заняться своими прямыми обязанностями, утром 1 июня уехал в Астрахань.Гибшман, точно так же как и Штейнгольц, до 31 мая не знал и не пытался узнать, в каком состоянии находится горящее судно. Он показывает: «...Я не знал, что судно горит на плаву, мер к выяснению положения судна я не принял».Приведенных данных достаточно для признания вины Гибшмана.Нелишне здесь же дать и общую характеристику работы Гибшмана по организации противопожарных мероприятий в связи с перевозкой нефтедагской нефти. Послушаем, что об это» говорит сам обвиняемый Гибшман:«...Не зная об особенностях нефтедагской нефти, я специальных указаний Красноводску не давал. Об особенно неблагоприятных в пожарном отношении условиях налива на Уфре мне стало известно только в последних числах апреля, когда я побывал в Красноводске. На Уфру я не ездил, так как* не мог достать пропуска, в дивизион за пропуском не обращался, а только спросил командира отряда, и он уверил, что нельзя достать...»Вот как, с позволения сказать, «работали» эти господа из ВОХРІЯ не думаю, чтобы Гибшман был менее социально опасным, чем Штейнгольц, хотя с внешней стороны Гибшман произвел как будто бы несколько лучшее впечатление. По его объяснениям, в совершенном им преступлении сыграло роковую роль его рыцарское отношение к женщине. В действительности Гибшман — просто чиновник, отравленный ядом бюрократизма до мозга костей, отъявленный лодырь. Гибшман — не просто Гибшман, а начальник пожарной охраны — в минуту катастрофы танкера, погибающего в огне, позорно бежит в Астрахань, ипда женских утех и семейной радости... Уже одно это обстоятельство достаточно ярко характеризует этого человека, забывшего свой долг, изменившего своему долгу...Но, товарищи судьи, я хочу обратить ваше внимание еще на одну деталь. Гибшман принадлежит к категории людей, прекрасно ориентирующихся в любой обстановке. Он хорошо понял глубоко трагическое положение на суде Штейнгольца, "который был вчера в положении карася, поджариваемого на медленном огне. Положение, конечно, не из завидных. Гибшман понял, что следовать'методу самозащиты Штейнгольца опасно, что, следуя этому методу, он неизбежно и сам попадет в положение карася. И Гибшман быстро усваивает новую тактику: кое в чем он начинает, каяться, стараясь спрятаться за спину Штейнгольца, стараясь разыграть из себя честного человека, но несчастного мужа своей жены, явившейся причиной его позорного поведения. И хотя Гибшман — не Штейнгольц и в Харбин не ездил и не занимался покупкой и перепродажей харбинских товаров, но по своему моральному облику он от этого Штейнгольца недалеко ушел.Про Штейнгольца и Гибшмана можно прямо сказать: один — «светило», а другой — его спутник... Оба преступники в этом деле, кругом виноватые перед погибшими людьми и их семьями, перед всей нашей страной... В самом деле, обратимся на миг еще раз к тому, как вели себя 29, 30 и 31 мая Штейнгольц и Гибшман — лица, которым вверена пожарная и общая охрана Каспийского водного бассейна и которых в первую очередь должна была касаться задача организации помощи танкеру «Советский Азербайджан».Что делал Гибшман? Ничего. Он говорит, что позвонил по телефону Штейнгольцу; Штейнгольц это отрицает Кто-то из них лжет Это надо оставить на совести обоих, а совесть Гибш-мана и Штейнгольца — дело темное Оба они смотрят друг другу в глаза бойко, и каждый говорит про другого, что он врет. Может быть, они оба врут Проверять их приходиться фактами. А факты говорят о том, что они оба позорно бездействовали, ограничиваясь пустопорожними разговорами. Бездействовал Штейнгольц, узнавший об этом пожаре от Дудинского или Гибш-мана Бездействовал и Гибшман. Ответственные лица — начальник охраны Каспийского бассейна и начальник всей пожарной охраны Каспийского флота — не стараются установить во всех подробностях, что произошло с пароходом «Советский Азербайджан», установить действительное его положение Поставленные на столь ответственные посты, эти люди в эти трагические дни и ночи страшного бедствия, испытываемого танкером, думают каждый о своих личных, мелких, мещанских интересах. Гибшман прямо сказал, что пришел 30 мая к Штейнгольцу поговорить о поездке в Астрахань к жене, что это было главной целью его" прихода, а о пароходе «Советский Азербайджан» он затронул вопрос только попутно, между прочим. Гибшман так вчера и сказал: «По совести говоря, я думал больше всего об устройстве своего отпуска..» Ну, а как он устраивал отпуск, вы вчера видели. Непосредственное его начальство в отпуске ему отказывает. Тогда он прибегает к разным другим путям, обращается в МорУГБ НКВД Почему-то обращается к Занько. Срывается здесь, срывается там. Штейнгольц берет этого бычка на веревочку и ташит на совещание Воспользовавшись случаем при разноске чая, когда уборщица закрыла его своей спиной, Гибшман проскользнул в полуоткрытую дверь и был таков. Вот как вел себя начальник пожарной охраны Каспийского бассейна в трагические дни гибели танкера.Я прошу вас, товарищи судьи, приговорить его к такому наказанию, которое заставило бы его продолжительно поработать на каком-нибудь строительстве, которое дало бы ему возможность научиться лучшему отношению к своему долгу. Гибшман — человек неглупый, толковый, но его надо воспитать; для такого человека, как и для Штейнгольца, Устимовича, Баг-ненко и Белякова, лучшее средство воспитания — это реальное лишение= свободы, связанное с трудом в крепких, дисциплинированных условиях наших исправительно-трудовых лагерей.Позвольте теперь перейти от береговых служб Каспийского пароходства к тому, что происходило в эти дни на море. Восстановим в своей памяти картину событий на пароходе «Советский Азербайджан» и на пароходе «Совет».Как только произошел на «Советском Азербайджане» взрыв, капитан «Совета» Кривоносов выбежал на мостик, приказал рубить буксир, стал нервно дергать ручки телефона и настой-: чиво, неистово кричать: «Полный ход!» И вот несколько человек, вооружившись топорами, бросаются рубить буксир, чтобы скорее уйти от горящего факела, уйти без оглядки; 40 минут длится это постыдное бегство. Но тут в головах и сознании кое-кого из, команды начинает возникать мысль о необходимости положить предел этому стыду и позору.Трудно сказать, кто первый бросил мысль о необходимости, потребовать от капитана возврата: не то Бузулуков, не то Ми-., хель, но интересно, что Будилин, председатель судком а, оказался в хвосте, тогда как именно он должен был возглавить это движение лучшей части команды. Помполит Мигущенко, как говорит Михель, «либеральничал с капитаном», а капитан трусливо старался как можно дальше уйти от горящего «Советского Азербайджана», полагая, что на более близком расстоянии, чем 8 миль, ему оставаться опасно. Факт остается фактом. Бегство «Совета», оставление «Советского Азербайджана» без помощи — и гибель людей и гибель судна. Кто виноват в этом постыдном, позорном преступлении? В какой мере правильно или преступно действовали капитан Кривоносов, его помощник Мигущенко и старший механик «Совета» Чеботарев? Кривоносов говорит, что у него был груз, который мог взорваться под влиянием пожара на «Советском Азербайджане». Он говорит, что у него была команда, за которую он также нес ответственность. Он говорит, что он ушел не потому, что струсил и предал своих товарищей, а потому, что он считал это целесообразным с точки зрения интересов корабля и вверенных ему живых людей. Задача судебного следствия зat ключалась в том, чтобы установить, соответствуют ли эти объяснения действительности, так ли происходило в действительности, как говорят Кривоносов и его сподвижники, действительно ли они виноваты в приписываемом им преступлении. Надо сказать, что на все эти вопросы судебное следствие дало исчерпывающий ответ, не оставляющий никакого сомнения в предательском поведении Кривоносова и К°, дающий полное основание сказать о них: «Да, виновны и не заслуживают никакого снисхождения...»Но предварительно я считаю нужным остановиться на «теории» Кривоносова о собственной опасности, «теории», которая пытается предательское поведение по отношению к гибнущему судну оправдать опасностью, якобы грозившей судну, обязанному принять меры спасения.Это насквозь гнилая, лицемерная, трусливая, предательская» «теория». Мы решительно отвергаем ее, как абсолютно чуждую принципам советского строя, советского понимания долга. . . <В известных условиях, в известной обстановке риск неизбежен а обязателен. Когда речь идет о гибели наших братьев, никто не смеет уклоняться от исполнения своего долга, от обязанности прийти находящемуся в опасности на помощь, хотя бы и подвергая опасности и самого себя.Дело спасения погибающих — это не коммерческое дело, где уместно примерить, взвесить и оценить условия с точки зрения выгоды окончательных результатов.Когда речь идет о спасении гибнущих, обязанность каждого — спасать. И всякий, кто нарушит эту свою обязанность, кто долгу спасения гибнуших предпочтет спасение самого себя, тот заслуженно должен быть заклеймен и будет заклеймен как трус и предатель. Его не спасут ни в глазах нашего общества, ни перед лицом нашего советского закона никакие отговорки, никакие ссылки на опасность, якобы угрожавшую ему самому или «вверенному» его попечению судну.Капитана, который стал бы на почву такой «теории», мы будем рассматривать как шкурника, как врага нашего общества, врага, народа.Но Крйвоносов не смеет прикрываться даже такой, абсолютно преступной, «теорией», так как в действительности никакая опасность ему не угрожала, так как та опасность, которая заставила его позорно бежать от «Советского Азербайджана», была мнимая, воображаемая иллюзорная опасность.Ведь если бы Крйвоносов отошел от горевшего танкера на 20—50, наконец, на 100 метров, он был бы вне всякой опасности. Он мог бы спустить шлюпки, выбросить за борт спасательные снаряды и развернуть спасательные работы. Вместо этого он бежит за 8 миль. Вместо этого он возвращается через 2 ч. 45 м, когда на воде борются, изнемогая в последних смертельных схватках с морской стихией, два последних уцелевших матроса с «Советского Азербайджана» — Сериков и МитинМитин явился в суд и дал свои свидетельские показания.Свидетель Митин, один из двух спасшихся с этого несчастного судна, восстановил нам во всех подробностях картину катастрофы. Он рассказал нам, что сначала их спаслось семеро. С трудом спустив шлюпку, двое — он и боцман Сериков — приняли в эту шлюпку бегавших по борту горящего парохода своих товарищей и потом их последовательно потеряли. Сначала волны опрокинули шлюпку и унесли двоих из них; осталось 5, продолжавших отчаянную борьбу за жизнь, с ужасом смотревших на уходящий от них пароход «Совет». Потом новые волны снова опрокинули лодку, и эти несчастные отважные люди потеряли еще двух своих товарищей Они с громадными усилиями эту лодку перевернули, окоченевшими руками и зубами впились в эту лодку и, борясь за каждую секунду своей жизни, с ужасом продолжали видеть, как огни «Совета» уходили все дальше и дальше. Тут волны перевернули их в третий раз. Они снова выпрямили, лодку, но в лодке осталось уже двое Боцман Сериков в отчаянии кричал: -«Что же это? «Совет» уходит! Мы погибли!!!»Судебное следствие установило здесь вопиющую, возмущающую, раздирающую душу подробность катастрофы. Следствие установило, что в то время, когда на «Совете» рубили буксир, когда там 30 человек здоровых, сильных и опытных моряков старались как можно дальше уйти от «Советского Азербайджана», пом полит Мигущенко заметил бегавшего по борту горевшего парохода человека Он сказал об этом Кривоносову. Но это ни Мигущенко ни Кривоносова ни остановило. Они продолжали бежать Они это отрицают, но их уличает Бузулуков. Под влиянием этой неоспоримой улики Кривоносое вынужден был признать, что Мигущенко ему действительно говорил, что видел на борту «Советского Азербайджана» пробиравшегося сквозь огонь человека. Этот факт надо считать установленным.Надо считать установленным не только то, что «Совет» постыдно бросил «Советский Азербайджан», но и то, что на «Советском Азербайджане» люди гибли в огне на глазах Мигущенко и Кривоносова.О том, в каком состоянии было командование, которое всячески старалось спасти только свою жизнь, твердя о вторичном взрыве, и панически, возможно быстрее, с предельной быстротой удрать от места гибели «Советского Азербайджана», показывает целый ряд свидетелей, непосредственных очевидцев этой ужасной ночной катастрофы.Берковский показал: «Сразу же после отдачи буксира мы— я, Михель, Елкин и Бузулуков — стали кричать капитану, что люди гибнут, давайте спустим шлюпки и начнем спасать». Это не отрицал и Кривоносое Но Кривоносое остановил этот порыв молодых моряков. Он сказал: «Не торопитесь, не вмешивайтесь не в свое дело удалитесь с мостика. Мы сами знаем, что нам делать». Берковский показывает, что он обрушился нецензурными словами на капитана за то, что он не разрешает спускать шлюпку для спасения людей. Но Кривоносое сказал: «Меньше выражайтесь, не вмешивайтесь, не расстраивайтесь, дело не ваше» Это значило: не ваше дело спасать гибнущих людей. Так говорил Кривоносое, не желая спасать людей, потому что он трус и предатель. Он сам признал, что был в «нервном состоянии» Телеграф показывал полный ход, а он кричал: «Полный ход!». Пароход шел полным ходом, а он кричал: «Прибавьте еще!», и ушел на 8 миль от места катастрофы. Помощник капитана Михель говорит: «Виновность капитана парохода «Совет» заключается еще в том, что он своим настроением создал большую панику на судне». Правда, и Михель отчасти повинен в этой панике. Как первый помощник капитана Михель оказался не на высоте своего положения. Он не сделал того, что он должен был сделать в этом случае, о чем я буду говорить дальше. В первые минуты катастрофы он явился в известной степени пассивным созерцателем того, что происходило у него на глазах, и в этом его вина. Но сейчас мне важно отметить то состояние, в котором находился капитан Кривоносов, который, несмотря на свою панику, несмотря на свой животный страх, несмотря на свою решимость оставить «Советский Азербайджан» на волю бушующей стихии, лишь бы как можно скорее уйти отсюда, отлично понимал, что он делал, ибо он хладнокровно отводил от себя всякие указания и требования изменить свое поведение, вернуться к «Советскому Азербайджану» и оказать хотя бы самую элементарную человеческую помощь гибнущим товарищам.Обвиняемый Тренин показал: «Сразу после этого в машину вбежал механик и стал у поста управления. После этого по телеграфу последовало распоряжение дать полный ход. Механик приказал прибавить горение в форсунках и усиленно наблюдать за машиной и котлами. После этого последовало распоряжение с мостика: дать полный ход, и после этого еще несколько раз все требовали полного хода, так что пришлось сообщительный клапан от котлов на главную магистраль открыть на полный; помимо звонков, требовавших полного хода, приходил помощник капитана и говорил, чтобы дали самый полный ход, и когда уже "у нас клапаны были открыты на полную, с мостика еще звонили, требуя полного хода».Вот яркая характеристика предательского, панического поведения Кривоносова и Чеботарева.Вот что говорит об этом же обвиняемый Мхитарян: «Как только механик вышел из машины, тут же по телеграфу последовало распоряжение дать полный ход, на что мною было отве-чено: «Даю полный ход». После того к нам подошел сам механик и дал распоряжение открыть стопорный клапан, что мною было выполнено...»Вот дополнительная характеристика механика Чеботарева.Подведем первые итоги. На «Советском Азербайджане» — взрыв и пожар. Что делает командование «Совета»? Рубит буксир, дает полный ход, бросает «Советский Азербайджан» на произвол судьбы и бежит, бежит, бежит...«Полный ход» — требует капитан, «полный ход» — требует Мигущенко, «полный ход» — требует Чеботарев. Они заботятся о том, чтобы как можно скорее, полным ходом, как можно быстрее уйти от места катастрофы. Можно было бы говорить о снисхождении к этим людям, если бы действительно им угрожала какая-либо опасность, но, ознакомившись на суде со всеми обстоятельствами дела, нужно сказать, что опасности фактически у них никакой не было. Но если бы и угрожала их судну какая-либо опасность, они могли бы поступить иначе. Они могли бы, по крайней мере, спустить свои шлюпки. Но они ушли вместе с шлюпками, ушли вместе с людьми, способными оказать помощь, ушли на 8 миль, ушли с предельной быстротой, а вернулись назад, пройдя это же расстояние, в 2 ч. 45 м., т. е. потеряв 3 с лишним часа с момента катастрофы.Ведь «Совет» спустил шлюпку только после того, как увидел двух тонувших людей, махавших в изнеможении какой-то тряпкой, обессиленных от трехчасовой борьбы с волнами, почти гю-лутрупов.'Матрос Кондратьев показал на предварительном следствии, что все его требования были направлены на то, чтобы Кривоно-сов дал возможность спустить шлюпки и пойти спасать людей, но когда они взошли на мостик, капитан приказал им сойти с мостика и не мешать ему, так как он сам знает, что делать. И мы, обвиняемый Кривоносов, знаем, что с вами делать. Я требую расстрела этого предателя. (Голоса: «П р а ви ль но!» Аплодисменты).Вы слышали здесь показания свидетеля Митина. Я не сомневаюсь, что вы, так же как и я, и все присутствующие в этом зале, испытывали чувство гордости, слушая простые слова этого подлинного героя, организовавшего в невероятных условиях ночного пожара спасение своих товарищей и в течение нескольких часов бесстрашно боровшегося с морской стихией за свою жизнь и за жизнь своих близкихТаких Митиных в нашей великой стране немало. Их тысячи^ скромных, безвестных, но сильных исключительной отвагой, самоотверженностью и бесстрашием. Они беззаветно исполняют свой долг, как бы тяжелы ни были обрушившиеся на них опасности или несчастья.Это Митин вместе с боцманом Сериковым, вырвавшись из пламени и дыма горящего танкера, спустили лодку и подобрали 7 человек, оставшихся после взрыва живыми из числа команды. Дважды и трижды они с честью выходили из ужасного положения, думая не столько о себе, сколько о своих товарищах по несчастью.Это он, Митин, по пояс в воде берет к себе на плечо двена-* дцатилетнего юнгу, плачущего и дрожащего от холода и страха. Этот юнга держится омертвелыми рученками за майку Митина, отбивается от волн, захлебывается.Вы помните, как Митин говорил об этом эпизоде: «Юнга держался за мое плечо и все время фыркал на меня водой, а я все думал'— значит жив братишка, значит держится, и вдруг он перестал фыркать, я оглянулся и нет юнги...» А где в это время были вы, трусы и предатели? Вы постыдно бежали на своем корабле, как можно дальше стараясь уйти от места катастрофы!«Командного состава на «Азербайджане», — рассказывает Митин,— уже не было, и мы действовали каждый по своему.Помощник капитана Галкин, раненый, висел на какой-то веревке, кочегар надел на себя круг, взял также спасательный прибор и третий помощник капитана, тоже раненый. С кормы раздался крик: «Готовить шлюпку». Кое-как при помощи ручки спустили правую шлюпку, но она упала на воду, и все плавательные принадлежности из нее выпали вместе с веслами и уключинами. В шлюпке оставались я и боцман Сериков...«Совет» в это время быстро уходил. Наш радист кричал по направлению «Совета»: «Спасай, чего уходишь!»,— но «Совет» уходил, и под влиянием этого зрелища надежды на спасение у всех пали».Вот что происходило на море вокруг горящего «Советского Азербайджана» в эти страшные ночные часы, когда Кривоносое, Мигущенко и Чеботарев спешили увести пароход «Совет», отказываясь от спасения погибающих.Я не буду повторять всего, что произошло на море после того, как шлюпкой Митина было подобрано 7 человек. Вы знаете, что из этих 7 осталось в живых только 2. Вы знаете, что погибшие 5 человек могли быть спасены, если бы «Совет» не ушел и если бы он выполнил свой долг по отношению к погибающимЯ лишь напомню вам, что, удалившись на 8 миль от места катастрофы и взяв затем обратный курс, Кривоносое сделал все от него зависящее, чтобы возможно больше замедлить ход па* рохода.Я напомню вам о том, что на обратный путь Кривоносое затратил 2 ч. 45 м., в то время как первоначально он прошел это расстояние в 40 мин.Я вас буду только просить сопоставить эти две цифры: от «Советского Азербайджана» пройден путь в 40 мин., по направлению к «Советскому Азербайджану» — на помощь — этот же путь пройден в 2 ч. 45 м.С места катастрофы — полный ход, обратно на место катастрофы — тихий ход.Это одно уже достаточно характеризует всю глубину предательства и мерзости совершенного Кривоносовым и его соучастниками преступления.Я хочу также напомнить о том, что, возвращаясь к «Советскому Азербайджану», Кривоносое, по показаниям Мигущенко и других, дважды делал попытки вернуться опять назад. Он объяснил это мерами предосторожности. Мы знаем уже действительные мотивы такого поведения Кривоносова. Кривоносое оттягивал момент своего приближения к «Советскому Азербайджану», ожидая второго взрыва. Он делал все, что было в его силах, чтобы вдали от «Советского Азербайджана» переждать этот ожидаемый второй взрыв, чтобы вернуться к месту катастрофы тогда, когда все уже будет кончено, когда на поверхности не будет ни людей, ни парохода. И он дождался этого. Он сделал все, чтобы как можно больше погибло людей, о которых он меньше всего беспокоился, и если двое из погибавших оказались спасенными,, то это произошло вопреки тем мерам, которые принимал Кривоносое, вопреки и несмотря на его позорное поведение.Я не могу в этой связи не сказать и о преступных действиях Мигушенко. Мигущенко — помполит капитана на этом корабле. Как ведет себя Мигущенко в минуты катастрофы? Единодушные показания команды говорят о том, что Мигущенко вел себя как второй Кривоносое. Может быть, чуть-чуть совестливее, если можно в отношении этих людей говорить о совести. Мигущенко помогал Кривоносову бежать от «Советского Азербайджана». Мигушенко сам своевременно не понял всего позора этих действий. Если он и говорил капитану о том, что нужно повернуть назад, то только потому, что на него влияли низы, ибо в это время и Берковский, и Бузулуков, которые сконтактировались Михелем, и Елкин, и Рыбин, и Мхитарян начали громко требовать немедленно организовать помощь. И только под влиянием этих требований Мигущенко посоветовал капитану повернуть назад, на помощь. Но, вернувшись, он не сделал ничего, что должен был сделать, чтобы обеспечить реальное приближение «Совета» к «Советскому Азербайджану» и возможную помощь и людям и самому «Советскому Азербайджану» в борьбе с огнем и в деле спасения танкера от надвигавшейся на него опасности гибели.Для нас каждый человек представляет величайшую ценность. 27 погибших людей это в 27 раз увеличенная ценность одной человеческой жизни. Но для нас дорог и пароход, для нас дорог и «Советский Азербайджан» как одна из единиц Каспийского флота. Мы вправе требовать, чтобы не только спасали людей, что составляет первую, важнейшую и священнейшую обязанность каждого моряка, но чтобы были приняты меры и для спасения парохода, и в этом деле роль помполита представляется громадной, ибо он должен был организовать судовую общественность, он должен был поднять дело спасения корабля и людей на необходимую политическую высоту, поднимая на эту высоту и достоинство каждого моряка как человека и советского гражданина. Ведь моряки наши — это советские моряки, это граждане величайшего из государств мира, это граждане единственного в мире строящегося социалистического общества. Мы поэтому вправе требовать от каждого из них, в особенности же и в первую очередь от политического руководства на судне, чтобы каждый дело спасения гибнущих людей и гибнущего корабля принимал как свой священный долг, как дело громадной общественной важности, как общественное служение, как подвиг, не позволяющий останавливаться перед всякими отдельными формальными условиями, связанными с. полномочиями предающего корабль и команду командира.Мигушенко пытался изображать дело так, будто оказать противодействие Кривоносову означало чуть ли не поднять настоящий бунт. Мигушенко в свое оправдание сослался на единоначалие к