.

Вышинский А.Я. 1955 – Судебные речи (книга)

Язык: русский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
1 90859
Скачать документ

Вышинский А.Я. 1955 – Судебные речи

ПОПРАВКА

По вине типографии по техническим причинам на стр. 112,151. 188, 196.
197, 199. 201, 202, 203, 216, 217, 247, 249, 260, 261, 263, 264, 265,
266, 268, 269, 277, 279, 280, 281, 282, 287, 520, 551, 552, 553 выпали
некоторые знаки препинания.

ДЕЛО «ГУКОН»1

Громадное бедствие, обрушившееся на Советскую республику в 1921 году,
вызванное неурожаем в Поволжье и на Юго-Востоке, внесло полное
расстройство в хозяйственную жизнь многомиллионного крестьянства в этих
краях. При первых тревожных сведениях о бедствии на Волге
Рабоче-крестьянское правительство стало принимать необходимые меры как
по спасению людей от голода, так и по сохранению скота от неминуемой
гибели за отсутствием подножного корма в пораженном неурожаем крае. При
ВЦИК была организована Центральная Комиссия помощи голодающим (ЦК
Помгол). 26 июня 1921 г. была организована при ЦК Помгол так называемая
«Секция по спасению животноводства».

Главная задача, которую себе ставила секция, состояла в вывозе скота из
голодных губерний, примерно, в количестве 40 000 голов и распределении
его между губземотделами благополучных по урожаю губерний, а также
заготовка фуража для прокормления эвакуируемых лошадей в пути и
остающегося на месте скота. На это дело было ассигновано 132 миллиарда
рублей (в денежных знаках того времени). Выполнено было, однако, только
14% задания, вывезено всего 9% скота, а фуража заготовлено было лишь
около одного миллиона пудов.

Привлеченные к этому делу «работники», вместо того, чтобы отдать свои
силы на выполнение этой ответственной и настоятельной задачи, вместо
помощи голодающему населению и гибнущему скоту, занялись собственным
обогащением и спекуляцией. Получив вышеуказанные средства, они их
пустили в оборот в личных выгодах: скупали племенных лошадей для себя и
пускали их на бега; используя свое положение уполномоченных ВЦИК,
отбирали в совхозах лучший скот, совершали всякого рода торговые
операции в личных интересах, делали в собственную пользу незаконные
отчисления и попутно совершали фиктивные сделки, действуя путем взяток и
подкупа.

1 Главное управление коневодства Народного Комиссариата земледелия
РСФСР.

В своей деятельности часть преступников исходила из предположения, что
обрушившееся на Советскую республику бедствие, возможно, или сокрушит
советскую власть, или заставит ее восстановить частную собственность на
недвижимое имущество. Именно исходя из этого они пытались
концентрировать в захваченных ими совхозах лучший скот и даже скупать

дома и имения. Среди этих работников Топильский (управляющий делами
секции) устроил на своей квартире неофициальное собрание уполномоченных,
на котором потребовал в свою пользу соответствующих процентных
отчислений от получаемых уполномоченными отчислений на «организационные
расходы» из отпускаемых им операционных сумм.

Являясь негласным пайщиком частного предприятия — товарищества
«Оптовик»,— Топильский дал распоряжение уполномоченному Т и м а ш к
е-вичу сдать на 12 млрд. руб. на комиссионных началах принадлежащую
секции мануфактуру, за что получил вместе с Тимашкевичем с «Оптовика» 6
млрд. руб.1.

Топильский купил национализированный дом № 14 по Мясницкой ул. и другой
дом у Михайловых и в январе 1922 года национализированное имение
«Клусово» в Волоколамском уезде Московской губернии, составив при
содействии Торсуева, бывшего нотариуса, соответствующие запродажные на
произведенные им покупки, датировал их 1917 годом, т. е. совершил
преступление, предусмотренное ст. 189 УК (ред. 1922 г.)2. Кроме того, он
оклеветал председателя секции Позигуна, оговорив его и приписав ему
соучастие во всех своих преступлениях по секции.

Рождественский — помощник начальника конного фонда — содействовал
Топильскому в получении высокоплеменных лошадей и сам получил их, для
чего специально ездил в Симбирскую губернию, где дал задание
уполномоченному Теплову купить и доставить их в Москву.

За содействие Топильскому и Ширяеву в получении лошадей Рождественский
получил лошадь; в целях вымогательства взятки уничтожил выданный ранее
уполномоченному Наркомпрода мандат на Симбирскую губернию и выдал мандат
на покупку лошадей в г. Тверь, где лошадей не было.

Т е п л о в — уполномоченный секции по Симбирской губернии — выдал
Топильскому 400 млн. руб. в форме отчислений, пользуясь своим служебным
положением, присвоил государственных лошадей, пуская их на бега, злостно
оклеветал Позигуна в получении незаконных отчислений, а также
следователя ГПУ, выдал от имени секции разрешение частным контрагентам
на провоз лошадей из Симбирска в Москву, снабдив их фиктивной распиской
на право собственности на этих лошадей.

1 Везде исчисление приводится в денежных знаках 1922 года.

2 Соответствует ст. 170 ныне действующего Уголовного кодекса 1926 года.

Ширяев — уполномоченный секции по Саратовской губернии — совместно с
уполномоченным Лукьяненко заключил с Вогуленко договор на поставку 50
тыс. пудов сена по 28 тыс. руб. за пуд, платя ему в действительности по
17 тыс. руб., организовал, пользуясь своим должностным положением,
товарищество «Племскот», в состав которого ввел своего брата, и заключил
с этим товариществом с явным ущербом для государства договор на передачу
товариществу до 1 декабря 1927 г. более 5 тыс. голов скота и части
фуража, но не достиг, по независяшим от него обстоятельствам, указанной
цели н, наконец, пользуясь своим положением, приобрел на государственные
средства лошадей для себя.

Тимашкевич — уполномоченный секции,— получив задание обменять сахар на
мануфактуру, вошел в соглашение с Богородско-Щелковским трестом и за эту
операцию удержал в личную пользу 29 ящиков ниток, которые продал за 2
млрд. руб., и, наконец, получил с «Оптовика» 1381 млн. руб. за поручение
последнему произвести операции с мануфактурой.

Зверев — пайщик частного предприятия т-ва «Оптовик» — дал Топиль-скому и
Тимашкевичу взятку в размере 6 млрд. руб. за получение на комиссию
мануфактуры и других предметов, совершил мошенническую саечку в пользу
Топильского при покупке национализированных двух домов и имения.

Лаврухин — уполномоченный секции — отчислил в пользу Топильского 800
млн. руб. под фиктивную расписку на фураж.

Р у н о в — инспектор РКИ при Гуконе — получил взятку в 6 млн. руб. от
уполномоченного Наркомпрода Бендера за содействие в получении разрешения
на покупку лошадей в Симбирской губернии.

Top eye в — бывший нотариус — незаконно составил запродажную в пользу
Топильского на два дома и одно имение, которые были национализированы,
датировав ее 1917 годом.

Михайлов Алексей — в 1921 году продал Топильскому бывший свой, ныне
национализированный, дом № 14 по Мясницкой ул., составив запродажную
1917 годом

Вогуленко — составил поддельный договор с уполномоченным Шу-левым на
поставку сена по 28 тыс. руб. за пуд, хотя в действительности получал по
17 тыс. руб.

Мишель — зам. председателя Центральной контрольно-разгрузочной фронтовой
комиссии — пытался при помощи противозаконных махинаций присвоить себе
лошадей, принадлежащих государству, используя при этом также свое
служебное положение пом. начальника Гукона.

Михайлов Г. Ф.— московский домовладелец — был причастен к незаконной
продаже его братом обв А. Ф. Михайловым национализированного дома в
Москве.

Сушкин и Янковский — были привлечены к суду за соучастие в
преступлениях, совершенных обвиняемыми Руновым и Бендером.

Дело это рассматривалось 25 мая — 7 июня 1923 г. судебной коллегией
Верховного суда РСФСР.

Товарищи судьи! Перед тем, как закончить судебное следствие, Верховный
суд постановил ввиду ясности дела отказаться от допроса оставшихся
недопрошенными свидетелей. Это в значительной степени облегчает задачу
сторон и, в частности, мою как государственного обвинителя. Если дело
достаточно ясно и если суд ввиду этой ясности считает себя вправе
отказаться от допроса ряда свидетелей, то, очевидно, те многие дни,
которые нам пришлось здесь провести над изучением этого тяжелого дела,
не пропали для нас бесследно. Задача моя в силу этого значительно
облегчается.

И тем не менее задача эта достаточно тяжела, как тяжелы, а порой даже
кошмарны те воспоминания, которые возбудил в нашем сознании этот
процесс, явившийся отзвуком постигшего нашу республику два года тому
назад страшного бедствия.

Это бедствие поразило сотни тысяч крестьянских хозяйств, поставленных
под угрозу разорения, и миллионы людей, поставленных лицом к лицу с
голодной смертью. Вся страна тогда поднялась на борьбу с этим страшным
врагом — с недородом, занесшим свою костлявую руку над людьми и полями,
выжженными безжалостным солнцем. Это был страшный бой, и страна наша,
страна рабочих и крестьян, хозяев молодой республики победила. Голод был
сломлен.

Миллионы наших братьев были спасены.

Сила организованности и братской солидарности сломила силу смерти,
восторжествовала над ней. Но раны, нанесенные этим бедствием нашей
стране, кровоточили; требовалась длительная и упорная работа по
ликвидации последствий недорода, сильно пошатнувшего благосостояние
крестьянского хозяйства. Ведь убыль одних только лошадей достигла
громадных размеров. В ряде губерний считается от 60 до 70% этой гибели.
Астраханская, Самарская, Саратовская, Уральская и целый ряд других
губерний дали приблизительно тот же самый процент гибели лошадей. Для
восстановления крестьянских хозяйств только в одной Саратовской губернии
нужно 22 тысячи голов. Чтобы удовлетворить нужды пострадавших от
недорода хозяйств Татарской республики, нужно приблизительно 65 500
лошадей, а это составляет значительный процент всего конского поголовья
республики. В Челябинской губернии гибель скота достигла тех же самых
размеров.

Вот почему созданная ВЦИК комиссия помощи голодающим не могла не
поставить перед собой в качестве одной из важнейших и первоочереднейших
своих задач заботу о восстановлении конского поголовья. В этих целях при
комиссии помощи голодающим была организована секция по спасению
животноводства. Тогда же, а именно 28 июля 1921 года, была организована
и так называемая чрезвычайная комиссия по эвакуации и закупке скота в
голодающих губерниях Поволжья. Эта комиссия чрезвычайная, ей дается
исключительное задание. Я не думаю, что было бы преувеличением сказать,
что то задание, которое стояло перед чрезвычайной комиссией по закупке и
эвакуации скота из голодающих губерний Поволжья, было нисколько не менее
ответственным, чем основная задача, стоявшая перед ЦК помощи голодающим
Составлен был план вывоза в трехмесячный срок 40 тысяч голов скота,
отпущены были деньги.

Все, кто могли, должны были прийти и пришли на помощь для решения этой
задачи: НКПС, НКВод, НК.З, все сосредоточили на ней свое основное
внимание — одни вагонами, другие фуражом и зерном, но каждый стремился,
отвечая требованиям дня, помочь чрезвычайной комиссии в осуществлении
возложенной на нее великой миссии.

Нужно было собрать аппарат, нужно было организовать людей. Подсудимый
Топильский здесь говорил: «Не купцы нужны были, не торговцы нужны были,
нужны были организаторы». Этих организаторов должна была найти и нашла
чрезвычайная комиссия по спасению животноводства в наглей республике. И
был организован аппарат силами лиц, стоящих во главе этой комиссии:
подсудимым Топильским и подсудимым Позигуном организуется аппарат… Но
что это за «аппарат»? Это не советский аппарат, а слетевшееся на наживу
воронье. «Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит: ворон, где б нам
пообедать…». Вот как организовывался аппарат спасения животноводства в
республике. Вороны слетелись, и каждый думает о том, где бы пообедать…
Один за другим сюда слетаются эти черные вороны,— больше того, хищники,
стервятники.

Посмотрите, как составлялся этот аппарат, как подбирался этот аппарат.
Вот Теплов, уполномоченный по Симбирской губернии Кто он такой? В 45 лет
он записался в коммунистическую партию, а до того он был арендатором
виноградного сада, маленьким виноградным помещиком и управляющим рыбными
промыслами. Ничего общего с пролетарской средой он, конечно, не имел и,
пролезши в партию, остался таким же хозяйчиком, как был и до того. Я
вернусь потом к подробной характеристике Теплова и остальных подсудимых.
Сейчас я называю их, чтобы показать, как сколотился и из кого
составлялся этот аппарат,

Которому была поручена величайшая в истории по ответственности задача.

Вот Ширяев, эсер, максималист, прошедший тюрьму, побывавший в 1918 году
на фронте, куда он ездил якобы в целях борьбы с меньшевиками и правыми
эсерами, и кончивший лошадиным барышничеством, в котором он сам
сознался. Он из этой же вороньей породы и прилетел сюда потому, что
здесь можно было лошадку купить, можно было на людском горе заработать.
Или Тимашкевич, этот шоколадный кавалер, который, идя к следователю, не
забывал по дороге зайти к его супруге, которая его когда-то пожалела и
обедом перед арестом угостила, правда, очень скромным обедом из вареной
картошки, хотя с бокалом вина, вероятно случайно оказавшегося в буфете.
Этот «шоколадный человек», что он общего имеет с общественными задачами,
стоявшими перед комиссией, как он мог вести свою работу иначе, чем он ее
вел, окунувшись с головой в знаменитые операции с мануфактурой, в
результате которых он присвоил 29 ящиков ниток? Или Рождественский,
заместитель начальника конного фонда, которого здесь очень хорошо
аттестовали в своих показаниях другие подсудимые, ездивший, как
оказалось, в Симбирскую губернию для того, чтобы высмотреть себе
лошадку, и присмотревший прекрасную «Арагву».

Вот еще одна «общественная» фигура, тоже прошедшая перед судом. Это —
Лаврухин, человек с большим прошлым и с известным в буржуазных кругах
именем, один из тех, которые когда-то претендовали быть представителями
русского общества, будучи, в действительности, лишь представителями
кадет-ско-народнической интеллигенции. Вы видели, как вчера он
беспомощно путался в этих «лошадиных» объяснениях по поводу несчастной
расписки на 800 миллионов рублей, как маленький школьник, пойманный на
очень дурной проказе. Топильский говорил, что, подбирая аппарат, он
людей приглашал из «общества», общественных деятелей, людей, всем
известных или с солидными партийными рекомендациями. Очень может быть,
что у друзей Топильского была не одна, а даже несколько рекомендаций, но
это нисколько не меняет того безобразного, преступного положения,
которое характеризует это дело. Мы знаем, как это воронье умело
обскакать самого авторитетного человека, так обскакать и обвести вокруг
пальца, что только диву даешься. Общественные деятели, которых набирал
Топильский: Ширяев, Теплов, Тимашкевич, Рождественский, — барышники,
которые как будто совсем забыли, в какое время они работали, какие
задачи стояли перед ними, куда они были посланы. Перед ними стояли
великие и благородные задачи. Но они пришли на-это дело не во имя этих
задач, а как крестоносцы средневековья, чтобы пограбить и потешить свою
плоть.

Они пришли на это дело как стяжатели для барыша, для личных выгод. На
голоде, болезнях, смерти и разрушении они «зарабатывали», уводя в свои
конюшни из голодного Поволжья по статному жеребцу, а то и по два. Это не
общественные деятели, как их торжественно называл Топидьский, а
организованная шайка, как более метко и правильно охарактеризовал эту
компанию Бендер. Итак, аппарат организован, люди подобраны. Пойдем
дальше. Нужно установить условия работы, выработать организационные
формы. И вот начинается выработка организационных форм. Посмотрим, в чем
заключалась эта выработка организационных форм и что это были за формы.
Я прошу вас припомнить показания подсудимого Топильского, откровенно
рассказывавшего, как собирались компетентные в «сих делах» люди,
«специалисты» по взяткам, и обсуждали, как лучше и безопаснее повести
это «дело». Он вам говорил о семнадцати учреждениях, через которые
должны были проходить всякие разрешения, какая в этих учреждениях была
волокита, как нужно было преодолевать эту волокиту и добиваться
благоприятных «заключений», смазывая, ублажая, проталкивая, воздействуя,
так что никак нельзя было обойтись без «накладных расходов».

Топильский пытался нас здесь уверить, что именно он и его «общественные
деятели» решили строго-настрого на путь взяточничества не становиться,
никого не «смазывать», а вести работу честно, без этих «накладных»
расходов. Он говорил об этом так убедительно, что нельзя было бы ему не
поверить, если бы не выступил здесь подсудимый Лаврухин, испортивший всю
музыку. Лаврухин подтвердил, что «специалистов» по проталкиванию грузов
и по взяткам они вызывали и выслушивали именно для того, чтобы узнать,
как и им, подсудимым, приобщиться к этой системе, как, с какого конца
начать им свою «плодотворную» деятельность. Лаврухин подтвердил, что на
этих сборищах обсуждался вопрос, кому давать, сколько давать, как
давать.

Таким образом, основным организационным вопросом, который стоял на этих
совещаниях уполномоченных вместе с управделами Топильским, был вопрос об
организации взяточничества. Все последующие показания ряда подсудимых и
самого Топильского в течение всего предварительного следствия, за
исключением последнего, «предсмертного», письма, все говорят о том, что
основное внимание подсудимых было направлено раньше всего именно в эту
сторону, — нужно было взять с уполномоченных 15% организационных Вопрос
так и решился: установить 15% организационных отчислений в пользу так
называемого «Центра». Я не буду сейчас расшифровывать, что скрывалось
под этим «Центром», скажу лишь, что центральной фигурой в этом «Центре»
был Топильский, который организовал эти отчисления, который их получал и
который ими распоряжался так, как он хотел или считал необходимым. Я
готов допустить, что часть этих расходов действительно шла на оплату
всяких мелких услуг всякого рода мелких технических работников, но
только часть. А остальные деньги куда шли, а громадная масса этих
отчислений куда девалась, а какое влияние это оказывало вообще на всю
работу, на всех работников? Вот вопрос, от которого отвертеться никак
нельзя и который нужно разрешить со всей точностью.

Топильский показывал неоднократно, и это совпадает с показаниями ряда и
других подсудимых, что в эти отчисления вошли у него и полтора миллиарда
рублей, полученных им с уполномоченного Лукьяненко, и 800 млн. руб.,
полученных с уполномоченного Лаврухина, и 400 млн. руб., полученных с
уполномоченного Теплова, и 700 млн. руб., полученных с уполномоченного
Ширяева. Он сказал о том, о чем он никак не мог, по его словам,
умолчать, — сколько он получал и от кого. Что он скрыл и о чем он не
сказал, остается известным только ему. Но это он сказал, и я готов
поверить в этом Топильскому полностью. Лаврухинские 800 млн. рублей —
это факт.

Правда, Лукьяненко нет, и проверить через него показание Топильского мы
не можем. Но Лаврухин здесь, и он подтверждает, что 800 млн. руб. им
были, действительно, Топильскому переданы.

Хотя Лаврухин на предварительном следствии несколько раз менял свои
показания по этому вопросу, в конце концов он все же должен был
признать, что он действительно послал эти деньги в распоряжение
Топильского через Зуева. Лаврухин отчислил 800 млн. руб., Топильский
получил 800 млн. руб. Это надо считать твердо установленным. Теплов
рассказывает, что он раз отчислил в пользу «Центра» 240 млн. руб.,
другой раз отчислил 200 млн. руб. и третий раз — 400 млн. руб.
Отчисляли, перечисляли на чужой счет, а 150 млн. руб. заплатили
секретарю комиссии по спасению животноводства. Вот тетрадь № 4, о
которой сегодня шла речь. В ней сказано, что уполномоченному Ширяеву
действительно было предложено за подписями Топильского и Позигуна
перечислить 480 млн. руб. уполномоченному Лукьяненко. Характерно, что в
деле нет расписки в получении этих денег, а есть лишь справка о том, что
деньги эти якобы были выданы Дьяконовой. Возникает вопрос, действительно
ли Дьяконова их получила? В деле нет никаких решительно подтверждений
этого.

Я считаю, что запись на Дьяконову была сделана фиктивно, ибо Дьяконова
получение денег отрицает, расписки ее нет, а есть какая-то весьма
странная «справка»…

Можно считать установленным, что 610 млн. руб. от Ширяева были также
получены «Центром», т. е. Топильским.

Топильский это отрицает. Но его отрицание — простое, голое отрицание —
неубедительно и бездоказательно. Все обстоятельства дела говорят против
Топильского, говорят, что отчисления производились и Лаврухиным, и
Лукьяненко, и Тепловым, и Ширяевым.

Важно отметить, что, не надеясь на успех своей тактики отрицания,
Топильский выдвигает версию о своей психической болезни. Эта.версия
появилась 21 мая 1923 года, в тот самый день, когда обвиняемые получили
повестки с вызовом их в суд.

Тогда, товарищи судьи, впервые в судебной коллегии появилось заявление
жены подсудимого Топильского, в котором она пишет, что Топильский уже
десять лет болен страшной болезнью и что на почве этой болезни у него
произошло расстройство умственных способностей. Это заявление было
подано именно в тот момент, когда никакого иного способа оттянуть это
дело не было, когда никакого пути для того, чтобы уйти от суда, не
осталось. Вы наблюдали этого человека в течение всего процесса и вы
могли убедиться, что умственные способности у него в порядке, что он
давал объяснения по делу вполне логично. А если логика ему не помогла,
то это потому, что против него стоял враг, который страшнее всяких
врагов, против него стояла правда, и в борьбе с правдой он терпел
поражения и падал пораженным.

Возвращаюсь к существу дела.

Итак, организационный вопрос решили. Собрали людей, в достаточной
степени объяснились, обеспечили себе возможность получения денежных
средств на всякие случайные обстоятельства и деловые расходы — деловые
расходы, несомненно, у них в некоторой части были — и приступили к
работе. Но куда у них оказалась направленной главная мысль? Мысль
работала у них, по моему глубочайшему убеждению, в сторону
удовлетворения личных корыстных интересов. Их отношение к делу можно
охарактеризовать только так — стремление к наживе, к удовлетворению
личных интересов.

Вместо того чтобы спасать голодающих, спасать гибнущее хозяйство, эти
господа все свое внимание сосредоточили на одном — на наживе.

Один мечтает о приобретении для себя лошади и больше ни о чем и думать
не хочет. Другой мечтает о племенной корове и т. д. и т. п. Основная
руководящая идея у них — не спасение гибнущих, не локализация этого
ужасного бедствия, а удовлетворение личных вкусов и личных желаний —
точь-в-точь как в буржуазном обществе, где танцуют и флиртуют «в пользу
бедных», где устраиваются благотворительные вечера и маскарады в пользу
«недостаточных» студентов, спасения утопающих, погоревших,
пострадавших от землетрясения, -от чего угодно, лишь бы под этим
предлогом можно было весело и с личной выгодой для себя провести время.

Подсудимые построили всю свою «работу» на стремлении всячески
использовать в своих корыстных интересах и государственные средства,
отпущенные на борьбу с этим бедствием, и весь созданный в целях этой
борьбы аппарат.

На этой почве выросло так называемое Юго-восточное общество. Что такое
Юго-восточное общество? В Юго-восточном обществе произошло скрещение
нескольких тенденций. В Юго-восточном обществе раньше всего наметилась и
достаточно резко выявилась именно эта старая буржуазная,
частнособственническая тенденция — на почве борьбы с общественным
бедствием найти средства и за счет отпущенных для этой борьбы средств
создать частные предприятия. В Юго-восточном обществе эта тенденция
проявилась очень резко и отчетливо. Но тут имеется и другая тенденция,
не формулированная ни в одном уставе — ни Юго-восточного общества, ни
общества преступников, сидящих здесь на скамье подсудимых,— тенденция,
которая носит достаточно отчетливый политический, антисоветский,
контрреволюционный характер. Эта тенденция — от эсеровщины, которой
заражен ряд подсудимых.

Подсудимый Торсуев прекрасно вскрыл эту тенденцию, когда давал нам
объяснения о причинах, по которым Топильский занимался скупкой больших и
малых домов, принадлежащих, кстати сказать, Московскому Совету. Из этих
объяснений явствовало, что одной из сил или пружин, толкавших
Топильского на скупку домов, было убеждение, что дни советской власти
сочтены, что советская власть задыхается от голода. Разруха сожрет ее.
Она недолговечна, и если она устоит как советская власть, то во всяком
случае она должна будет сделать такие уступки частному капитализму,
которые уничтожат самую сущность советской власти как власти
рабоче-крестьянской, ликвидировавшей частную собственность на землю, на
фабрики,, на дома. И вот с этой затаенной мечтой Топильский решает с
Зверевым, а Зверев с Михайловым — начать скупку домов. Вот эта
контрреволюционная тенденция, надежда на то, что власть советская
рухнет, а они — эти новые помещики, новые домовладельцы — останутся и
будут богатыми и счастливыми, эта тенденция в очень сильной степени
проявлялась и у Топильского, и у организованного по инициативе
Топильского так называемого Юго-восточного общества.

Ведь разве не странно, что в то самое время, когда Топильский в надежде
на скорое и якобы неизбежное крушение советской власти начинает скупать
дома, он рассылает уполномоченных и дает им задания наполнять лучшие
совхозы лучшим племенным скотом, набивать склады лучшим продовольствием
и фуражом и ждать до весны, когда по расчетам Топильского и его друзей
должна рухнуть советская власть. Томительное ожидание, сладостное, но
несбыточное мечтание… Вот в этом сладостном контрреволюционном
ожидании и пребывали уполномоченные Теплов, Ширяев, Лаврухин: один в
Симбирской губернии, другой — в Саратовской, третий — в Самарской.
Подсудимый Теплов здесь рассказывал, что ему, как коммунисту, это стало
казаться подозрительным, и он решил ничего не предпринимать по плану
Топильского. Хорошо решил, что и говорить. Но это не помешало да и не
могло помешать «уполномоченным» Топильского разворачивать свою работу
вовсю, хотя кое у кого и закрадывались сомнения в том, выйдет ли
что-нибудь из этой затеи. Подсудимый Лаврухин даже пришел на одно
совещание, чтобы отказаться от участия в этом обществе. Он сказал: «Я не
верю, это одни разговорчики». Но разговорчики это или нет, а совхозы
стали передаваться секции.

Защита несколько раз подчеркивала в течение судебного следствия это
обстоятельство, стараясь доказать, что раз совхозы передавались секции,
то, следовательно, здесь нет ничего преступного. Увы! Я напомню
показания свидетеля Горового, который по аналогичному поводу справедливо
заметил: «Пути контрреволюции неисповедимы». Да, можно брать совхозы от
имени секции и передавать их секции, а потом обернуть эти совхозы против
республики. Как это делается? Контрреволюция действует самыми
разнообразными способами, порой чрезвычайно хитрыми и изощренными. В
данном случае вся задача заключалась в том, чтобы стянуть племенной скот
в совхозы, превратить их по существу в частнокапиталистические
предприятия и подготовить передачу их капиталистам тотчас же по
реставрации капитализма.

А пока что — легкая нажива на трудном деле, мелкие и крупные
жульнические делишки, стяжательство, корысть, прикрываемые высокими
словами о помощи…

Перехожу к характеристике отдельных подсудимых, и раньше всего к
характеристике подсудимого Топильского.

В своих объяснениях Топильский пытался дать собственный портрет, что,
однако, ему решительно не удалось. Он здесь хотел нас убедить, что к
этому ответственному и тяжелому делу борьбы с засухой в Поволжье и с
голодом он подошел совершенно бескорыстно. Вы помните, товарищи судьи,
как он говорил об этой бескорыстности: «Когда я увидел,— сказал он,—
какая масса препятствий стоит на моем пути, тогда я загорелся желанием
победить все эти препятствия. Позигун говорил, чтобы я не боролся, что
ничего не выйдет, а я говорю: сделаю это, преодолею эти препятствия,
налажу, нужно победить, потому что это нужно республике,
крестьянству». Топильский говорил с дрожью в голосе, со слезой, так что
можно было бы, при отсутствии достаточного опыта, впасть в ошибку и
поверить в его искренность. Эта задача ему плохо удалась.

Я бы хотел обратить ваше внимание, товарищи судьи, не на слова, не на
саморекламу, хотя и с этой стороны наш следственный материал отличается
достаточной убедительностью. Вспомним хотя бы показания Ляшока, который
говорил о том, что Топильский работал исключительно во имя личных
интересов. Топильский — подлинный эсеровский кооператор, со всеми
присущими этой категории людей привычками и особенностями. Топильский
нашел «безработного» Зверева и приспособил его для исполнения «особых
поручений». Зверева Топильский приспособил для скупки… английских
фунтов и вообще золота. Потом он поручил ему найти квартиру. Вместо
квартиры Зверев нашел целый дом, да не один, а два. При помощи этого же
Зверева Топильский нашел имение Клусово, бывшее Сипягино. Через Зверева
покупаются и продаются шедевры живописи, картины лучших мастеров
искусства.

Характерно, что, рассказывая об этих операциях, Топильский и тут стал в
позу, заявив, что он покупал картины только из- любви к искусству, что
эта страсть к искусству и погубила его.

Но пришел час допроса Зверева, этого прозаика, а не романтика, какого
здесь разыгрывал Топильский, и одним словом Зверев разбил весь романтизм
Топильского. Оказывается, покупая картины, Топильский звал экспертов,
выяснял ценность каждой картины не с точки зрения художественных
достоинств этого произведения, а лишь с точки зрения ее стоимости.
Топильский действовал как скупщик ценностей, а не как ценитель
искусства, как любитель живописи, останавливающийся в изумлении перед
полотном неизвестного, быть может, живописца, проникающего в самую душу
и сердце, захватывающего красотой красок и великолепием творческой
кисти. Нет, Топильский действовал не так. Ему не важно было, как сильно
и прекрасно блещет на полотне кисть неизвестного художника, ему важно
было, сколько стоит эта картина и за сколько эту картину можно потом
продать.

Топильский действовал не как меценат, а как настоящий маклак.

Подсудимый Зверев говорил про Топильского: «Он вообще поставил себе
задачу свои деньги превратить в реальные ценности, в. картины, в фунты
стерлингов». На сколько же он этих картин купил? На 75 тысяч рублей
золотом, и создал себе таким образом действительно реальные ценности.

Но это не единственная страсть Топильского — дома, картины, золото; есть
еще и лошади. И было бы странно, конечно, быть в секции по «спасению»
животноводства и не загореться страстью к лошадям. В этом отношении
Топильский не отстал от Теплова, Ширяева, Рождественского. Топильский
посылает Рождественского в Симбирск со специальной задачей купить 7—8
лошадей. Появляются «Кристалл», «Ушла», «Кривак», «Потоп» и еще другие.
На какие деньги покупались эти лошади? Топильский говорит — на
собственные. Мы не знаем ? происхождения этих «собственных» денег. На
предварительном следствии Топильский сказал, что эти деньги, 3 тысячи
фунтов стерлингов, привезены им из-за границы. Но он вскоре сдал свои
позиции. Живым опровержением этой его версии оказался Зверев,
показавший, что он, Зверев, покупал для Топильского фунты стерлингов и
что, таким образом, Топильский никаких фунтов стерлингов из-за границы
не привозил.

Мы не знаем сейчас, откуда Топильский брал деньги, чтобы покупать в
Симбирске лошадей, но мы зато знаем, что нам рассказывали об операциях
Топильского, с одной стороны, Рождественский, а с другой — Теплов.
Рождественский приехал и заявил Теплову, что нужно купить лошадей, и
притом лучших лошадей, а когда Теплов возражал, что у них нет на это
средств, Рождественский сказал: «Покупай, в Москве разочтемся», а потом
оказалось, что закупка была произведена на казенные деньги. Если бы даже
эта закупка была произведена и не на казенные деньги, а на так
называемые «собственные» деньги Топильского, то нет основания
сомневаться в том, что эти «собственные» деньги — тоже казенные деньги.

Товарищи судьи, очень характерно показание человека, о котором здесь
Топильский дал прекрасный отзыв,— это показание Чиглинцева. Топильский
сказал, что это — благороднейший человек, который ни одного слова
неправды сказать не может. Я готов поверить подсудимому Топильскому и с
таким же доверием отнестись к показаниям Чиглинцева, как и он. А для
того, чтобы личность Топильского, этого нового «приобретателя», этого
нового Чичикова, показать вам в наиболее ярком свете, я бы хотел
огласить несколько строк из показаний этого благороднейшего, по отзывам
Топильского, человека и его друга — Чиглинцева.

Вот что говорит Чиглинцев: «Топильский очень часто передавал мне на
время большие денежные суммы. Был случай, когда он мне передал около
трех миллиардов рублей, приблизительно в феврале месяце, и в последнее
время, до ареста Топильского, было передано до 150 млн. рублей. Звереву
по распоряжению Топильского, мною неоднократно передавались большие
денежные суммы, около десяти раз: раз около двух миллиардов и несколько
раз более мелкие суммы. Воробьеву также давал денежные суммы несколько
раз, до одного миллиарда рублей. И еще Топильский мне давал около трех
фунтов и 1 600 руб. золотыми монетами царской чеканки». И Чиглинцев
добавляет: «Из этого золота часть была передана Звереву… Затем были
монеты золотые и серебряные, которые лежали в сарае в мешках под
прилавком».

Вот что говорит Чиглинцев, этот «благороднейший человек», один из этих
«спасителей» отечества: идут спасать голодающих, а у самих в сарае, под
прилавком, мешочки какие-то, не то с золотыми, не то с серебряными
деньгами…

Характерен состав посредников, которые окружили Топиль-ского. У
Топильского был счастливый шурин Воробьев, счастливый потому, что он был
шурин Топильского. Этот шурин имел лошадь «Киенчем», которая, как и
«Психея», принадлежала То-пильскому. Как она попала от Воробьева к
Топильскому? Оказывается, Воробьев получил эту лошадь из Семеновской
артели, а Семеновская а’ртель откуда получила? Из Очаковской. А
Очаковская откуда? Из Ново-Буяновского завода. А завод этот —
государственный. А лошадь чья? Топильский говорит: «Моя, подаренная мне
Воробьевым». Интересная система с государственного завода на один
хуторочек, с одного хуторочка на другой хуторочек; оттуда к шурину, а от
шурина к себе. Вот одна из иллюстраций «работы» Топильского.

Я не буду отнимать у суда времени перечислением всех подобных фактов.
Достаточно этой иллюстрации, которая вместе с показаниями Чиглинцева,
мне кажется, полностью разоблачает Топильского. Я убежденно говорю о
Топильском как о человеке, который пошел в секцию по спасению
животноводства не для того, чтобы спасать животноводство, а для того,
чтобы обделывать свои личные делишки, чтобы склевать то, что попадало
под его клюв в это тяжелое время.

Мы не можем, конечно, забыть историю закупки лошадей для Пдавсахара.
Главсахар дал за этих лошадей 100 пудов сахара. В это время Теплов
телеграфирует из Симбирска: дайте денег. И здесь, на суде, выяснилось,
что действительно была острая нужда в деньгах.

Теплов даже признал, что если бы денежные средства были своевременно ему
присланы, он несомненно больше сделал бы для спасения скота в Поволжье,
чем он сделал на самом деле. Казалось бы, чего проще: деньги, вырученные
за сахар, перевести на заготовку фуража и бросить фураж, куда нужно.
Может быть, это и было бы выгодно для дела, но не выгодно для
То-пильских. И вот сахар обменивается на мануфактуру, а мануфактура
продается в течение полутора месяцев, время уходит, да и комбинация в
конце концов оказывается невыгодной для государства, зато очень выгодной
для тех, кто эту комбинацию проводил.

Допрошенные здесь Тимашкевич и Топильский дали по этому поводу
одинаковые показания, утверждая, что замысел был таков: мануфактуру,
которая должна была быть проданной за 18’/2 млрд. рублей, провести по
отчету проданной лишь за 14 млрд., а 4’/2 млрд. обратить в свою пользу.

Вот эта мануфактурная эпопея, как нам здесь доказывали это с книгами в
руках. Мануфактура эта была продана за 11 600 млн. рублей.

Тимашкевич заработал солидно, ибо он мимоходом и нечаянным образом
задержал в своих карманах 29 ящиков ниток, которые стоили 2 млрд.
рублей,— в те времена эта сумма была достаточная. Топильский получил без
расписки, а Зверев не провел по книгам 1800 млн. руб. наличными деньгами
— сумма тогда тоже большая — и товаром на 4 млрд. руб. Топильский сам
утверждает, что у «Оптовика» он взял 6—67г млрд. руб. Он сам помог вам
разгадать, как исчисляются эти 672 млрд. руб., рассказав, что в счет
этих 672 млрд. руб. он получил 2000 аршин по 2 млн. за аршин. Но вместе
с тем он утверждал, что дал 4 млрд., а Зверев утверждал, что он получил
1800 млн. Тут маленькое расхождение с другими показаниями. Но Кузнецов
помог установить истину: оказалось, что Тимашкевич прикарманил тайком от
Топильского, а Топильский утаил от Тимашкевича,, что он сам забрал 27г
млрд. руб.

История с мануфактурой совершенно ясна. Мануфактура бы* ла сдана
«Оптовику». Но что это за «Оптовик»? Этот «Оптовик» состоял из четырех
лиц: полумертвого старика Михайлова, Зверева, состоявшего на побегушках
у Топильского, Воробьева -+-! шурина Топильского и четвертого человечка
— Стрижева, который исполнял обязанность бухгалтера, хотя при допросе
Зверев сказал, что бухгалтерии никакой там не было. Вот и все это «об-,
щество».

Как работал этот «Оптовик»? Работал «Оптовик» на мануфак* туре, которую
дал ему Топильский. Вполне понятно, что Топильский должен был что-то за
это получить, и ему действительно была отчислена некая сумма. Это нашло
отражение и в их книгах, хотя эти книги — филькина грамота. Сам Зверев
признал, что хотя эти книги не были составлены за один присест, но они
были переписаны за один присест. Переписывались книги в спешке,
вследствие чего переписчики забыли на левой стороне написать «11 марта
1923 г.», и оказалось, что на левой стороне заприходована мануфактура в
апреле, а на правой — продана мануфактура в марте. Если допустить, что в
этой филькиной гра-» моте отразилась до некоторой степени правда,
коммерческая истина, и эти две тысячи аршин Топильского вошли в счета на
11 600 млн., то все-таки 1800 млн. остаются тем подарком» который
преподнес этот «Оптовик» инициатору и, так сказать;

2. Судебные речи. изд. 4

вдохновителю своему, своей главной опоре и кормильцу своему, тому же
самому Топильскому.

Я знаю, что защита может мне возразить: «Странное положение,— вы
говорите, что «Оптовик» это — Топильский, а, с другой стороны, обвиняете
Топильского в получении взятки, а Зверева в том, что он, как
ответственное лицо, дал Топильскому взятку, выходит, что Топильский дал
сам себе взятку».

В действительности тут противоречия нет. Зверев «работал» на деньги и
товаром Топильского и из своей доли отрывал кусочек Топильскому, чтобы
Топильский и впредь давал ему возможность так «работать». Это, конечно,
не взятка в формально-юридическом смысле этого слова, и я во
взяточничестве Топильского и не обвиняю, но это один из элементов того
метода обогащения, которым Топильский владел в достаточной степени.
Таким образом, ко всем художествам, о которых я уже говорил, добавляется
и это «художество» с мануфактурой.

Но вот еще новый момент в деятельности Топильского: это договор с
латвийской фирмой Спаде. Топильский признал на предварительном следствии
получение с фирмы Спаде 2 млрд. руб. в виде взятки. Сейчас Топильский
пробует изменить свои показания, заявляя, что это выдумано, что денег от
Спаде он не получал и что фирме Спаде давать взятку было не за что.
Действительно ли не за что было давать взятки? Топильский сослался между
прочим и на то, что договор с фирмой Спаде, по отзыву генерального
латвийского консула, оказывался даже убыточным для фирмы Спаде, о чем
генеральный консул Латвии счел нужным предупредить, так как цены,
выставленные фирмой Спаде, якобы ставят под сомнение, сможет ли эта
фирма выполнить договор. Я тоже сначала подумал: что за
предупредительность такая латвийского консула по отношению к секции по
спасению животноводства? Но, перелистав две странички того тома, в
котором находится это отношение, я понял секрет этой
предупредительности.

В самом деле, рожь и ячмень были закуплены у этой же фирмы Спаде в
Латвии по 420 руб. и по 180 руб., в то время как на рынке стояла цена по
700 руб. за пуд. Но уже через шесть дней—договор был заключен 10
февраля—16 февраля фирма Спаде ввиду изменившейся рыночной конъюнктуры
повысила эти цены в 3—5 раз. Оказывается, что низкие цены были своего
рода приманкой; Спаде нужно было лишь заключить договор, хотя бы по
заведомо убыточным ценам, а там можно и пожить… И вот этакий-то
договор и подписал Топильский, и за подписание этакого вот договора он и
получил взятку. По этому вопросу мы имеем показания Минкина, данные им
на предварительном следствии, где Минкин приподнял краешек этой
стыдливой завесы и признал, что РКИ приостановила утверждение этого
договора, требуя изменений, гарантирующих защиту интересов секции по
спасению животноводства. А Топильский самолично подписал этот самый
договор.

Ясно, конечно, что за эту самоличную подпись можно было заплатить 2
млрд. руб., тем более, что в обеспечение падающей валюты, которой мы
расплачивались с этой фирмой, от всех поступающих грузов из Латвии
отчислялось 15% натурой. То-, пильский в полной мере защитил интересы
фирмы за счет интересов нашего государства. Я полагаю, таким образом,
что этот момент является также совершенно установленным и кладущим
лишнюю гирю тяжести на чашу обвинения Топильского.

Топильский в своей деятельности характерен еще с одной стороны — как
специалист по подлогам, которые нельзя оставить неотмеченными. Каждый
шаг, который он делает, он делает, обязательно учиняя какой-нибудь
подлог, какое-нибудь надувательство. Он учиняет подлог в сделке с
Шестаковым, давая ему фиктивную расписку на продажу будто бы за один
миллион рублей лошади «Киенчем», на самом же деле он ее не продал, а
оставил за собой. Он ‘совершает подлог с лаврухинским овсом на -800 млн.
руб., он вручает Лаврухину подложную расписку, которую Лаврухин хотел
приобщить и приобщил к делу, пока не разразилась гроза.

Топильский приобретал дома на имя Зверева по фиктивным запродажным,
пользуясь при этом юридической помощью Тор-суева, комиссионерскими
услугами Зверева и, может быть, нуждой Михайлова. Наконец, у него
фиктивно бегают на Московском ипподроме лошади, т. е. бегают самым
реальным’образом л самые реальные лошади,— но опять-таки от имени
подставных лиц, хотя эти лошади и принадлежат Топильскому.

Система Топильского — система подлогов, какая-то фантастическая система
лжи и коварства. Что ни шаг, то рискуешь запутаться в этой страшной
предательской паутине. Топильский всем руководил, все подчинял своему
влиянию, но работой не интересовался и думал только о своей личной
выгоде. Вот что говорил о нем Минкин: «Я писал, взывал к практической
работе,— все-таки работа в секции не шла. Мой труд, видимо, в секции не
ценился, мои предложения выслушивались, приказы читались, но не
исполнялись».

И это верно. Мы знаем, что там вообще приказы не исполнялись. Там царило
ликвидаторское настроение. Минкин говорит: «Я неоднократно говорил ему,
что мы должны быть сплочены в работе, но Позигун соглашался и со мной и
с Топильским. И, наконец, я стал себя чувствовать чужим в секции.
Большинство работников сплотилось вокруг Топильского. С Поволжья
раздавались бесконечные крики и мольбы: дайте лошадей! Весенняя кампания
была в разгаре, и я настаивал на продолжении кампании, на продолжений
работы, но секционных работников обуревало ликвидаторское настроение, и
секция была ликвидирована»… Вы видите, что Топильский является здесь
центральной фигурой: все около него, он руководит всем решительно. Он
начал руководить и повел работу тогда, когда еще хотел работать, когда
он еще не осуществил всех своих замыслов, когда был увлечен этими
замыслами. Но вот/он почувствовал, что его замыслы будут разбиты, и он
опустил руки и все опустили руки, и секция была ликвидирована.

В секции, которая держалась главным образом на плечах Топильского,
процветала, помимо всех тех безобразий, о которых я здесь говорил, еще и
безотчетность. Вам говорили здесь в течение всего процесса: такой-то
представил отчет, такой-то представил отчет. Вам даже указали на то, что
если отчеты эти оказались непринятыми, непросмотренными, то это, в
сущности говоря, не по вине уполномоченных, не по вине тех, кто
представлял эти отчеты.

Это, конечно, совершенно необоснованная отговорка, и для того, чтобы
показать это, я приведу одну лишь маленькую справку: Лаврухин здесь
показывал, что он 1 февраля представил свой отчет, который ему вернули 9
мая, а 1 июня он был арестован. Срок, конечно, достаточный для того,
чтобы добиться приведения отчетов в необходимую ясность, чтобы не нужно
было их возвращать еще раз для всяких исправлений. Однако он не сделал
этого и с 9 мая до 1 июня не позаботился о том, чтобы эти отчеты
привести в порядок. Когда я буду говорить о Лав-рухине, я скажу
специально об этом отчете, скажу, чем он порочен и чем порочна та
«выборка», которую он представил суду..

Я сейчас указываю на этот момент лишь для того, чтобы показать, что
уполномоченные не считали себя особенно ответственными за эти отчеты.
Ответственность за эти безответственные действия я возлагаю целиком на
лиц, возглавляющих секцию, и, в первую очередь, на Позигуна, особенно
имея в виду, что он коммунист.

В самом деле, вы посмотрите, какой получается порядок вещей. 18 февраля
заседание президиума ЦК помощи голодающим. Доклад Мипкина утверждает
Позигун, а не Топильский. Пусть так. Президиум ЦК Помгола признает
цифровой материал по эвакуации племенного скота неудовлетворительным.
Ясно и четко. Это было 18 февраля, товарищи судьи. Топильский
подтвердил, что в декабре работа была уже свернута и, следовательно, был
достаточный срок для того, чтобы с момента сворачивания работы, в конце
декабря, до 18 февраля позаботиться об этих отчетах.* Ведь Позигун
прибегал даже к таким мерам воздействия, как истребование Лаврухина и
других уполномоченных чуть ли не по этапу. Лаврухину было приказано
явиться, иначе он будет доставлен в административном порядке. Приехал
Лав-рухин. Что вы сделали с ним, Позигун? Вы приняли его отчеты, вы
приняли меры к тому, чтобы Лаврухин, так скоропалительно бросивший свою
работу, свою большую и важную работу, вернулся к ней как можно скорей,
вы поинтересовались тем, чтобы он сдал отчеты? Нет, вы ограничились
резолюцией о проверке, а об исполнении никто и не думает. Представить
отчеты в недельный срок требует ЦК Помгола, требует государство,
отпустившее 132 млрд руб., собранных из отчислений по фабрикам и
заводам, по волостям и деревушкам, по казармам и лагерям красноармейцев.
А вы позаботились о том, чтобы эти 132 млрд. руб. были учтены,— я уже.не
говорю по копейке, а хотя бы по миллиону?

И вот 31 марта издается приказ №7. Я особенно обращаю ваше внимание,
товарищи судьи, на эти даты: 18 февраля требуется представить отчет в
недельный срок, а приказ № 7 появляется 31 марта. В этом приказе из трех
пунктов предлагается всем уполномоченным представить отчеты, под
руководством Топильского обработать и представить в бухгалтерию Цузема.
Обрадовались все подсудимые и кричат (и Топильский больше всех): вот
бухгалтерия Цузема, вот болото, вот трясина. Но была ли эта бухгалтерия
действительно «трясиной»? Это не доказано, это не установлено.

На суде Топильский пытался в этом вопросе принадлежит фураж, на который эти лошади куплены^
а Мишель так и не решил этого вопроса В доказательство этого прошу
обратить внимание на его объяснения на предварительном следствии,
которые содержатся в V томе и, в частности, на листе 336, например, где
он просто говорит: «Задумываясь над юридическим положением этих лошадей»
и т. д., рассказывает, что твердо не знает, кому эти лошади принадлежат,
но фактически этими лошадьми он распоряжается, как своими.

Так рисуется нам эта первая операция Мишеля: лошади эти долгое время
все-таки значатся у Мишеля, в его распоряжении. Правда, к этим лошадям
прибавляются потом новые. В одном показании Мишель говорит (том V, лист
333): «Я утверждаю, что всего у Губпродкома 13 лошадей: 9 на Малой
Бронной, 2 на конюшне Гукона. 2 на излечении,— и все принадлежат
Губпродкому». А Пахомов утверждает, что были три лошади и что он ни
одной не получил. Из этой первой операции я делаю вывод, основываясь на
всей совокупности обстоятельств, что Мишель старался присвоить себе этих
лошадей и предпринял для этого ряд мер. Вот почему, как показывает
Громан, он просил оплатить ему расходы по «Батыю», а когда ему отказали,
он просил исключить «Батыя» из инвентаря ЦКРКФ и перечислить в инвентарь
Губпродкома.

Вообще система у него была такая: Пахомову (Петрогуб-исполком) Мишель
говорил, что это лошади Всеработземлеса, а ЦКРКФ — что это лошади
Петрогубисполкома и Петрогубпрод-кома. Одни думают, что лошади
принадлежат тем, а те думают, что лошади принадлежат другим, а лошади в
это время остаются у Мишеля и обслуживают его и те учреждения, к которым
он благоволит, как, например, Гидроторф, Винторг и т. д. и т. д.

Теперь вторая операция, 1921 года. Мишель становится помощником
начальника Гукона, и опять начинается история с лошадьми. По
распоряжению Мишеля в Петрогубкоммуне берутся на случный период два коня
— «Демон» и «Булат», а вместо «Демона» и «Булата» на время случной
кампании появляются в Петрогубкоммуне «Горлинка», «Умница» и «Кристалл».
Они попадают опять-таки на Малую Бронную, 40. Интересно, что эти лошади
30 апреля неким Лившицем были получены для Петро-губкоммуны, а 2 июня
появляется уже расписка о том, что они приняты от Мишеля, а не от
Гукона.

И это не случайно. Это тоже система мишелевских операций. Когда
появляется в каком-либо учреждении новая лошадь, она регистрируется как
лошадь, принятая от Мишеля; она направляется на конюшню Мишеля; она
используется по указанию Мишеля. С ней неразрывно связывается имя
Мишеля, пока все не привыкают, наконец, к тому, что хозяин этой лошади —
Мишель и что, в сущности говоря, никто, кроме Мишеля, и не имеет на нее
никаких прав. Иногда это не выходит, операция или махинация срывается,
но иногда, и так бывает, к сожалению, в большинстве случаев, эти
махинации удаются. С «Горлинкой» и «Умницей» сорвалось” — 5 июля их у
Мишеля отобрали. Но «Кристалл» «задержался» у Мишеля, якобы для
прохождения «курса лечения».

В июле Мишель выходит из Гукона на службу в Всеработзем-лес. Тут опять
возникает вопрос о транспорте. Он обращается к секции спасения
животноводства с просьбой отпустить лошадей. Ему1 отпускают нескольких
лошадей. Лошади эти, как и прежние, попадают опять-таки на конюшню
Мишеля — Малая Бронная, 40, причем, Мишель получает от ЦК ВсеработземЛес
содержание на пять кучеров и фураж на десять лошадей, и такое положение
тянется до марта 1922 года. Затем мы видим Мишеля уже в качестве члена
правления Госсельсиндиката. Тут опять заходит речь о лошадях. Свидетель
Горов показывает, что Мишель обязался доставить четыре лошади и два
выезда; полвыезда он должен доставить за свой собственный счет, а за
остальные должен был получать вознаграждение в размере 300 млн. руб. в
месяц на фураж и на оплату всех расходов, связанных с этим делом. Сам по
себе этот факт ничего собой из ряда вон выходящего не представляет. Но
мы видим, что и здесь повторяется та же история: в результате на
мишелевской конюшне стоит несколько лошадей, и никто не может толком
установить, чьи же это лошади, а Мишель распоряжается ими, как своими, и
подготовляет на этот счет кое-какие документы. Нельзя сказать, что
Мишель этих лошадей присвоил, но несомненно, что он сделал все для того,
чтобы запутать этот вопрос в личных интересах, в целях присвоения
впоследствии, при благоприятных обстоятельствах, этого государственного
имущества.

Теплов — это человек случайный в партии, примазавшийся к партии. Он
попадает в атмосферу лжи, подлогов, взяточничества, казнокрадства,
хищений. Как он на все это реагирует? Наталкиваясь на преступление, он
предпочитает «потолковать» с Ширяе-вым\ вместо того чтобы взять
преступника за шиворот, как и полагается коммунисту, разоблачить его.
Почему он этого не делает? Потому что он не коммунист, потому что в нем
под маской коммуниста скрывается настоящий обыватель. Этот коммунист пал
до того, что держал на ипподроме беговых лошадей, используя свое
ответственное положение в личных, корыстных интересах.

Теплов сам признал ряд своих злоупотреблений, хотя и сделал затем
попытку несколько опорочить следствие указанием на якобы неправильные
действия следователя Захарова. Но мы вызвали следователя, под
руководством которого велось следствие, и утверждения Теплова были
полностью опровергнуты.

Можно считать установленным, что обвиняемый Теплов свои показания давал
– вполне свободно и что этими показаниями он достаточно изобличается в
преступлениях, предъявленных ему на суде. Его показания совпадают с
показаниями обвиняемого Топильского и обвиняемого Лаврухина; совпадают и
с тем, что показывал обвиняемый Ширяев об отчислениях, перечислениях, о
том, что все это шло в общий котел, что часть шла на действительные
расходы, а часть — на другие расходы: полулегальные, нелегальные и т. д.

Ведь нельзя же допустить, что этот человек мог сознательно затягивать
петлю на шее ни в чем не повинного своего товарища, только якобы в угоду
следователю, уступая просьбам следователя. Такой поступок мог бы
допустить только окончательно падший человек, какое-то чудовище, а не
человек, а Теплова таким чудовищем представить себе никак нельзя. По
случайности, по небрежности, по неряшливости мог прихватить в своих
показаниях другого человека, это еще можно допустить. Но сознательный
оговор… Я этого не допускаю, так как для такого допущения нет
решительно никаких оснований.

Версию Теплова, выдуманную здесь, на суде, я решительно отвергаю. Теплов
признал, что в октябре он получил аванс и сделал отчисление, что второй
аванс он получил в ноябре и тоже сделал отчисление и что в третий раз
отчислил 240 млн. руб. Теперь он это отрицает, говоря, что никаких
ордеров он не получал, что их и в природе не было и что он их вовсе не
видел. Но бросается в глаза одна странность: он назвал ту самую сумму,
что называл и Топильский, говоря о получении от Теплова денег,— те же
400 млн. руб. Как же это они называют одну сумму? Как объяснить
такое совпадение? Случайность? Нет не случайность. Одна сумма
названа потому, что один давал, а другой брал эти деньги. Теплов
«отчислил» эти 400 млн. Топильскому. Он сам говорит об этом, и т
Кузнецов это подтвердил. А т. Кузнецову мы не можем не верить. Теплов
передачу денег Топильскому объяснил тем, что его «тянули», что у него
«вымогали», что его поставили в такие условия, при которых нужно было
это? сделать, нужно было дать, отчислить, как деликатно выражались
Теплов и другие из этой теплой компании. Но давая или «отчисляя» в
пользу одних, он тотчас брал или «начислял» в свою пользу. Сам давал
взятки, сам и брал взятки. Теплов все это, в сущности говоря, признал

Обвиняемый Теплов по этому поводу совершенно откровенна здесь говорит:
когда с меня потребовали, а я не отчислил, то меня хотели убрать, а не
убрали только потому, что когда я получил 750 млн. аванса, я из них
отчислил 240 млн. руб Это совершенно совпадает с тем, что говорят и
Янковский и Топиль-ский. Важно отметить, что Янковский не связан ни с
Топильским, ни с Тепловым. Это нас еще более убеждает в том, что
обвиняемый Теплов действительно отчислил в пользу «Центра» известные
суммы. Похобственному признанию обвиняемого Теплова, он такую же систему
«отчислений» применял по отношению и к своим контрагентам, накладывая на
них суммы, уплаченные «Центру», т. е. применял систему взяточничества,
введенную обвиняемым Топильским.

Будучи членом партии, обвиняемый Теплов опозорил высокое звание
партийца. Он должен был твердо стоять на своем посту, а он со своего
поста ушел в логово врагов и мародеров и стал заниматься сам таким же
мародерством.

Что касается отчетов, то их он представлял лучше и более правильно, чем
другие, а все-таки трех миллионов рублей и у него нехватает. Покажите
эти три миллиона, положите их на стол, и суд тогда скажет: «Да, этих
денег вы, обвиняемый Теплов, не присвоили и расстрелу не подлежите, а
пока вы этого не доказали, пока вы не отчитались в трех миллионах, мы
имеем право говорить о присвоении этих сумм».

Если мы строги к людям, присваивающим государственные средства, тогда,
когда они находятся не в нашей среде, то к людям, которые стоят в наших
рядах, мы должны быть еще более строгими, мы должны быть беспощадными.

Теперь я перехожу к обвиняемому Позигуну. С самого начала и до самого
конца следствия Позигун утверждает, что он невиновен. Это утверждение
его такое настойчивое, такое твердое, оно обязывает к особой
осторожности и особой тщательности в деле проверки доказательств.
Обвинение при этих условиях должно представить неопровержимые
доказательства вины обвиняемого, противопоставить утверждениям факты и
конкретные

данные, способные выдержать самую суровую критику. Есть ли у нас эти
данные в отношении Позигуна? Я считаю, что есть.

Установлено, что Позигун — он сам не отрицает этого — бывал на
собраниях, где обсуждался вопрос о Юго-восточном обществе, и, конечно,
знал все, что там говорилось. Позигун знал о целях этого Юго-восточного
общества. Позигун знал и об отчислениях. Я должен оперировать следующими
фактами:.’о том, что отчисления были, говорят и кричат многие факты, я
их излагал суду тогда, когда говорил о Топильском, Теплове и других
обвиняемых. Если эти отчисления были и если то, что говорит об этом
Топильский, верно, а это подтверждается показаниями Лаврухина и Ширяева,
то странно, что об этих отчислениях ничего не знал Позигун. Этого быть
не могло, и этого, конечно, не было. Сам Топильский говорит об этом в
своем показании 5 октября- «Обо всех махинациях, знали я и Позигун».

Отсюда я делаю вывод, что поскольку отчисления были, а это доказано,
поскольку в этой части показаний об отчислениях Топильский говорит
правду, а это подтверждается объективными данными, поскольку он в этих
же показаниях говорит о том, что Позигун знал обо всем этом, и, судя по
тому, что он подписывает ширяевские отчисления и перечисления, он
действительно должен был знать об этих «фокусах», об этом
замаскированном виде отчислений,— из этого всего я делаю вывод, что
Позигун об этих отчислениях знал, так как был близок к Топильскому, и
это подтверждает и Минкин.

Следовательно, можно считать доказанным, что Позигун об этих отчислениях
знал Можно ли, следовательно, не сделать необходимых выводов, вспоминая,
например, о тех безобразиях, которые творились на ипподроме, о
появившихся у частных владельцев беговых лошадях, об этом расхищении
государственных лошадей, на что обратили внимание Евреинов, Нечаев и
Теодо-рович? Можно ли выбросить из памяти записку Теодоровича, в которой
говорится, что Позигун не сообщил ни разу о донесениях Евреинова, о том
безобразии, которое творилось с лошадьми? Наоборот, недели за три до
ареста, когда от него потребовали разъяснения по поводу лошадей, он
доложил, что слухи неосновательны, все это, мол, одни сплетни.

Что это такое? Чем это можно объяснить? Это объяснить можно только тем,
что та близость, которая была между Позигу-ном и Топильским, между
Позигуном и Рождественским, близость, которая его приводила на квартиру
то к одному, то к другому, близость, которая позволяла ему интимно
беседовать, несмотря на свою принадлежность к коммунистической партии, с
этими спекулянтами на тему об организации Юго-восточного общества, эта
самая близость толкала его на путь лжи, когда он сообщил Теодоровичу,
что все спокойно, в то время, когда нужно было бы кричать, так как
творившиеся у него под носом безобразия переходили всякие границы.
Евреинов говорит, что он неоднократно докладывал Позигуну о симбирских
лошадях, об этой без-I образной истории, когда этих лошадей привезли от
имени секции и разбазарили по частным рукам, расхитив, таким образом,
ценное государственное имущество и нарушив .советский закон. Евреинов
говорил, что у него создалось впечатление, что Позигун покрывает
Топильского и Рождественского. Этот факт говорит о многом, и так просто
отмахнуться от него Позигун не имеет никакого права. Из записки Нечаева
мы видим, что часво при входе его в кабинет к Позигуну, когда там были
Топильский и Рождественский, разговор смолкал, а ведь Нечаев был
ближайшим помощником Позигуна. Эти разговоры были во время ревизии
секции, и характерно, что, когда появлялся Нечаев, эти разговоры
смолкали. Этих фактов, как слов из песни, выбросить нельзя.

Или, например, показание Воробьева, политинспектора Гуко-на. Я считаю
себя вправе обратить внимание суда на эти показания. Воробьев говорит
так- «Позигун не только нечестно относился к имуществу республики, но
гораздо более того, Позигун наверное примешан к какой-нибудь
контрреволюционной организации, поставившей себе целью вредить хозяйству
республики». Воробьев упрекал Позигуна в том, что он тормозил работу;
когда политинспектор указывал ему, что идет беспощадный грабеж, Позигун
отвечал, что затерял поступивший к нему материал. Этих фактов выбросить
из памяти нельзя. Раз это так, раз говорят так и Евреинов, и Нечаев, и
Теодорович, и Воробьев, надо разобраться, в чем тут дело. На основании
имеющегося в деле объективного материала и на основании показаний ряда
свидетелей и обвиняемых я прихожу к выводу о виновности Позигуна.

Конечно, в этом позорном и печальном деле, где бессовестные мародеры
пытались наживаться и наживались на несчастье наших братьев, на
страданиях детей, на разорении народного хозяйства, первая роль
принадлежит не Позигуну. Эта роль принадлежит Топильскому. Но Позигун
был в числе мародеров и должен нести за это ответственность.

Я кончаю. Я не могу в заключение не напомнить вам, товарищи судьи, об
одном моменте судебного следствия. Это было тогда, когда перед вами
пронеслись картины гражданской войны, картины героической борьбы наших
славных красногвардейских, партизанских, пролетарских отрядов против
колчаковщины.

Перед вашим умственным взором прошла картина колчаков-ской тюрьмы, куда
белогвардейскими палачами были брошены наши братья, борцы за советскую
власть, за дело рабочего класса. В этой ужасной колчаковской тюрьме
томился в те дни и Позигун, честно боровшийся с нашими врагами, отдавая
свою жизнь за наше общее дело. Этого не вспомнить нельзя. Нельзя не

вспомнить этого сейчас, когда Позигун сидит перед вами с низко
опущенной головой, ожидая решения своей участи, сгорая от стыда и
позора. Я не сомневаюсь, что вы вспомните в совещательной комнате и эту
страницу жизни Позигуна и учтете это при определении ему меры наказания.

Пролетарская революция, беспощадная к врагам, великодушна к тем, кто
случайно встал на путь преступлений и кто способен сойти с этого пути,
кто способен вернуться к честной жизни, к благородным подвигам, к
творческому труду.

* *

1

Верховный суд приговорил: Мишеля А. по ст. 109 УК — к двум месяцам
тюремного заключения, но, принимая во внимание отсутствие корысти, на
основании ст. 28 1 УК, вынести общественное порицание. Позигуна М. по
ст. 108 УК — к двум месяцам лишения свободы, но, принимая во внимание
революционные заслуги, отсутствие корысти, от наказания освободить.
Торсуева М. и Михайлова А. на основании ст. 189 УК — к одному году
тюрьмы, и на основании амнистии к пятой годовщине Октябрьской революции
— от наказания освободить. Вогуленко П. на основании. ст.’ 116 УК — к
одному году тюремного заключения, и на основании амнистии — от наказания
освободить. Рунова Сергея на основании ч. 2 ст. 114 УК — к лишению
свободы сроком на три года со строгой изоляцией. / Лаврухина А. на
основании ст. 189 и ч. 2 ст. 113 УК лишить свободы сроком на один год
шесть месяцев, и на основании амнистии к пятой годов-.щине — от
наказания освободить. Рождественского В., Тимашке-вича А., Теилова Я.,
Ширяева П. и Зверева С. на основании ст. ПО, 2 ч. ст. 113. 2 ч. ст. 114,
ст. ст. 189, 177, 116 УК и на основании ст. 30 УК — к высшей мере
наказания — расстрелу. На основании амнистии к пятой годовщине расстрел
заменить десятью годами тюремного заключения со строгой изоляцией.
Топильского А. на основании ст. 10, 2 ч. ст. ИЗ2, 2 ч. ст. 114, ст. ст.
1773 и 189 УК — к высшей мере наказания — расстрелу без применения
амнистии.

Поразить в правах на три года Рождественского, Тимашке-вича. Теплое а,
Зверева, Ширяева, Рунова, Лаврухина, Михайлова Алексея и Торсуева.

Михайлова Г., Янковского Я.. Бендера Я. и Сушки на Верховный суд
оправдал.

Соответствует ст. 51 УК 1926 года.

Статья 112 УК 1926 года.

3 Статья 95 УК 1926 года.

^

ДЕЛО ЛЕНИНГРАДСКИХ СУДЕБНЫХ РАБОТНИКОВ

В 1923 году группа судебных работников г. Ленинграда по предварительному
между собою сговору, в нарушение своего служебного долга явно подрывая
авторитет судебной власти в видах личного обогащения вступила на путь
систематического взяточничества Эта группа, а именно следователи и
народные судьи Сенин – Менакер Кузьмин. Шаховнин, Михаилов Н. А..
Копичко. Васильев Л. В.. Михайлов А И.. Елисеев. Демидов. Флоринский и
Гладков вошли в связь с нэпманами и различными преступными элементами,
заинтересованными в прекращении своих дел, находившихся в производстве
этих судебных работников.

Сенин-Менакер С. М.. бывший следователь военного трибунала корпуса
Ленинградского военного округа, он же заместитель председателя
кооператива Ленинградского совета народных судей, использовал свои связи
в целях личной наживы, выступая постоянным посредником между нэпманами и
некоторыми судебными работниками, за взятки содействуя иез конному
прекращению судебно-следственных дел и освобождению арестованных по этим
делам.

а) в апреле—мае 1923 года, войдя в преступное соглашение с исполняющим
обязанности начальника следственного отдела Ленинградского губернского
суда Кузьминым и старшими следователями того же сула Шаховни-ным и
Михайловым Н. Д,. направил к прекращению дела Антимония и Фрид-лендера.
ранее привлеченных к уголовной ответственности, за что последние и дали
Сенину-Менакеру через посредника Александровского 39 000 руб.; б) тогда
же и там же за прекращение дела нэпмана Левензона П Б. привлеченного
губернским судом к ответственности за незаконную торговлю спиртом, и
немедленное освобождение Левензона из-под стражи получил от жены
последнего, Левензон Б. С. по ее показанию на суде. 5000 руб.. по
показанию же старшего следователя — Шаховнина.—10 000 руб.. в) тогда же
и там же при помощи старшего следователя Шаховнина направил дела
нэпманов Боришанского и Маркитанта в суд на прекращение, г) в апреле
месяце был посредником между народным следователем 7 отделения
Флоринским и купцом Набатовым. дело которого находилось в производстве у
Флоринского, в незаконном возвращении Набатову денег, задержанных у него
при аресте, за что и получил совместно с Флоринским в виде взятки
крупную сумму денег.

Кузьмин В. И., исполнявший должность начальника следственного отдела
Ленинградского губернского суда, вошел в преступную связь с
Сениным-Менакером и использовал свое право распределения дел между
следователями губернского суда в корыстных целях часть этих дел
направлял к тем следователям с которыми заранее входил в соглашение о
прекращении этих дел за взятки За прекращение дел получил через
посредника Сенина-Менакера 1000 руб. через посредника Шляхтера — 6000
руб. и через Шаховнина от Бродя некого — 2000 руб.

Ш а х о в н и н И. С. старший следователь Ленинградского губернского
суда, войдя в преступное соглашение с СенинЫм-Менакером, Кузьминым и
Михайловым Н.. принял к своему производству дело «лаборантов» с целью
?го прекращения, за прекращение дел получил от Сенина-Менакера 1000 руб.
от Кузьмина — 2000 руб. и от Бродянского — 600 руб.; за освобождение
из-под стражи нэпмана Ливензона П Б. получил от жены последнего через
Сенина-Менакера 2000 руб., в то же время принял угощение в ресторане
«Метрополь» от нэпмана Матвеева, обвинявшегося по ст. 114-а УК 1 корзину
продуктов, вино н 2000 руб., за что в целях ликвидации этого дела вырвал
из дела Матвеева заключительное постановление органов дознания.

Михайлов Н. А., старший следователь Ленинградского губернского суда,
зная о преступном замысле названных выше лиц, согласился передать из
своего производства дело «лаборантов», несмотря на прямое запрещение
прокурора Ленинградского губернского суда; уничтожил протокол допроса
нэпмана Антимония, изобличающий последнего в преступных действиях; за
ликвидацию дел нэпманов получил от Шаховнина 2000 руб. и_от
Сенина-Менакера — 1300 руб., из них 300 руб.— «на женщин».

Копичко Б. Ю.. имея в своем производстве дело сводницы-проститутки
Боннель. обвинявшейся и осужденной впоследствии по ст. 171 УК (в ред.
1922 г.) 2, пытался прекратить это дело и незаконно освободил Боннель
из-под стражи, согласился принять предложение Гольдина и Цыганкова о
ликвидации дела Боннель за взятку 4000 руб.

1 Соответствует ст. 118 УК 1926 года.

2 Соответствует ст. 155 УК 1926 года.

Васильев Л В.. следователь особой камеры по делам о выделке самогона,
был посредником между старшим следователем Копичко и Боннель по
ликвидации дела последней за что и получил от Цыганкова угощение в
ресторане «Слон» за счет Боннель; пытался через своего практиканта
Елисеева получить взятку в 30 000 руб. за прекращение дела Ольтова и
Доброва, находившегося в его производстве; за неоднократные угощения у
самогонщиков Баллод составил постановление о прекращении дела Баллода
П., также находившегося в его производстве, получил от Бородавкиной
взятку в 3000 руб. за освобождение из-под стражи ее мужа — самогонщика
Бородавкина; незаконно освободил из-под стражи самогонщицу Борисову,
дело которой находилось в его производстве, получив за это через
посредницу Лосеву взятку в размере 650 руб.; явно злоупотребляя
предоставленной ему властью, произвел незаконный обыск у Шницеровой,
возбудив против нее обвинение по ст. 171 УК без достаточных на то
оснований; желая избавиться .от своей жены Карельской, заключил ее в дом
умалишенных.

Михайлов А. И., народный следователь особой камеры по делам о выделке
самогона, получил взятку в 3000 руб. от Баллод Вероники за освобождение
ее мужа из-под стражи.

Елисеев П. Н., практикант при народном следователе, на просьбу Добровой
дать справку о состоянии дела Доброва и Ольтова, привлеченных к
ответственности за незаконную торговлю спиртом, вступил с нею в
переговоры о ликвидации этого дела за взятку. Выяснив условия
прекращения» дела, он получил согласие народного следователя Васильева
принять взятку в 30 000 руб. Взятка не была получена лишь потому, что об
этой сделке своевременно стало известно ГПУ; знал о том. что народный
следователь Михайлов А. получил взятку от самогонщицы Баллод за
освобождение ее мужа.

Демидов Н. С, практикант при народном следователе, участвовал в попойке
вместе с народными следователями Михайловым и Васильевым на квартире
Баллод; знал об освобождении Михайловым из-под стражи П. Бал-лода за
взятку в 3000 руб., способствуя выполнению этого преступления со ветами
и указаниями.

Цыбу^ьский В. С, работник прокуратуры, знал о преступной деятельности
Сенина-Менакера задолго до раскрытия настоящих преступлений судебных
работников и никому не сообщил об этом; по предварительному сговору с
Сениным-Менакером решил за взятку в 3000 руб. освободить нэпмана
Левензона; во- исполнение своего преступного замысла утром 29 мая
предложил Кузьмину и Шаховнину освободить Левензона якобы на основании
циркуляра НКЮ № 6; узнав, что против Сенина-Менакера, Кузьмина и других
возбуждено уголовное дело, он задним числом подал рапорт помощнику
прокурора с указанием, что Сенин-Менакер предлагал ему взятку за
освобождение Левензона.

Бродянский Н. С, член коллегии защитников при Ленинградском губернском
суде, под видом адвокатской деятельности посредничал между привлеченными
в качестве обвиняемых нэпманами — Боришанским, Маркитантом и Левензон Б.
С, с одной стороны, и старшим следователем губернского суда Шаховниным и
Кузьминым — с другой, по передаче последним взятки за ликвидацию дел
нэпманов; получив для указанной цели с Боришанского, Маркитанта и
Левензон Б. С. по 3500 руб., передал 6000 руб. Шаховнину, остальные
оставил себе.

Флоринский М. М., народный следователь 7 отделения г. Ленинграда,
незаконно вернул Набатову задержанные у последнего органами ГПУ деньги в
золоте и иностранной валюте; вместе с Сениным-Менакером, заранее
сговорившись, получили с Набатова взятку в размере 30 000 руб.

Иванов К. И., работавший на механическом заводе имени Юргенсона, был
посредником-инициатором в даче купцом Матвеевым взятки старшему
следователю Шаховнину.

Александровский М. Ф., владелец лаборатории «Парацелье», совместно с
Сениным-Менакером, был посредником в передаче взяток, полученных от
нэпманов «лаборантов» Антимония и Фридлендера за прекращение их дела.

Матвеев Г. М., владелец продуктового магазина, будучи привлечен
Ленинградским губернским судом к ответственности по ст. 114-а УК, в
целях ликвидации этого дела, дал взятку судебным работникам, через
посредников Иванова К. И. и Пахомова Я. Т., в размере 6100 руб.

Антимония Г. Ю., арендатор Чернышевской аптеки и владелец1 лаборатории
«Голлендер», в целях ликвидации своего дела в Ленинградском губернском
суде через посредников Александровского и Сенина-Менакера, дал первому
из них 15 000 руб. векселями, которые впоследствии были им учтены.

Фридлендер А. Г., владелец лаборатории, через посредство
Александровского дал за прекращение дела взятку старшему следователю
Ша-ховнину в размере 24 000 руб.

Маркитант И. М., владелец лаборатории «Флора»,; дал взятку через
посредника, члена коллегии защитников Бродянского, старшему следователю
Шаховнину в размере 3500 руб.

Боришанский Д. С, владелец лаборатории под фирмой «Миллер», через
посредника Бродянского с целью прекращения своего дела дал взятку
Шаховнину в размере 3500 руб.

Левензон Б. С. дала взятку следователю Шаховнину через посредника
Сенина-Менакера в размере 5000 руб. с целью прекратить дело своего мужа,
Левензона П. Б., привлеченного к ответственности за подлог и незаконную
торговлю спиртом.

Боннель-Андрэ Ю. В. дала взятку старшему следователю Копичко в форме
угощения его в ресторане «Слон» за прекращение дела о ней; с той же
целью обещала Копичко через посредников дать взятку в 4000 руб.

Гольдин Д. А. принимал активное участие в посредничестве между Боннель и
старшим следователем Копичко, в производстве которого находилось дело
Боннель, вел с Копичко переговоры о ликвидации этого дела.

Добржинский-Славский С. В. обратился к Михайлову А. И., в качестве
ходатая, с предложением освободить Баллода из-под стражи; с той же целью
неоднократно бывал с народным следователем Михайловым А. И. на квартире
Баллод, участвовал в попойках и систематически брал от нее деньги за
хлопоты по освобождению ее мужа, Петра Баллода, дело которого находилось
в производстве Михайлова; за освобождение Петра Баллода дал народному
следователю Михайлову взятку в размере 3000 руб. ‘

Шляхтер Ш. Д. был посредником между врид. начальника следственного
отдела Ленинградского губернского суда Кузьминым и старшим следователем
того же суда Шаховниным, с одной стороны, и нэпманом Гозиос-ским — с
другой; дал якобы от имени Гозиосского взятку названным судебным
работникам за прекращение дела Гозиосского, находившегося в их
производстве.

Гольдина Е. Р. знала о хлопотах Цыганкова об освобождении Боннель и
Гольдина за взятку; получила от Матеди 1000 руб! на предварительные 4.
Судебные речи, изд. 4.

расходы по ликвидации дел вышеназванных лиц; знала о согласии Копичко
ликвидировать дело Боннель за 4000 руб.

Гладков Н. Г., старший следователь трибунала стрелкового корпуса
Ленинградского военного округа, будучи в дружеских отношениях с
Сени-ным-Менакером, а через него и со следователями губернского суда
Кузьминым и Шаховниным, неоднократно бывал с ними в ресторанах, а когда
вся группа ставших на путь преступлений следователей узнала о начавшихся
арестах (был арестован Копичко), собрал их по просьбе Сенина-Менакера в
кафе и сам принял участие в обсуждении вопроса о том, как держаться на
допросах в случае ареста.

П а х о м о в М. В., народный судья 3 отделения, Т е в е л е в М. Г.,
народный судья 2 отделения, принимая к своему производству направляемые
к ним следователями губернского суда дела «лаборантов», не могли не
обратить внимания на то, что все эти дела квалифицировались по ст. 114-а
УК и по существу обвинения являлись неподсудными народному суду, тем не
менее приняли их к своему производству и прекратили в явно незаконном
порядке.

Б ал л од В. А. передала через Добржинского-Славского взятку в сумме 24
ООО руб. народному следователю Михайлову за освобождение из-под стражи и
прекращение дела своего мужа Петра Баллода, с той же целью угощала
ужином того же народного следователя Михайлова и его практиканта
Демидова.

Бал л од’П. П., будучи привлечен в качестве обвиняемого по ст. 140 УК!,
с целью прекращения указанного дела дал взятку народному следователю
Васильеву и его практиканту Елисееву в виде угощения на своей квартире.

Бородавкина А. Н. передала народному следователю Васильеву взятку в
сумме 3000 руб. за освобождение своего мужа Бородавкина.

Борисова М. И., находясь под следствием по ст. 140 УК, с целью своего
освобождения из-под стражи передала в разное время народному следователю
Васильеву через посредницу Лосеву 650 руб.

Лосева А. В. была посредницей между народным следователем Васильевым и
самогонщицей Борисовой.

Масинзон А В., член коллегии защитников Ленинградского губернского суда,
и Лондон 3. М. в целях ликвидации дела «лаборантов» в марте— апреле
.1923 года вели переговоры с Антимония. Маркитантом и Фрид-лендером,
предлагая им ликвидировать все дело за взятку.

П а х о м о в Я. Т. по предложению Иванова К. И. был посредником при
передаче взятки нэпманом Матвеевым следователям Шаховнину и Михайлову Н.
А. за ликвидацию дела Матвеева, находившегося в производстве губернского
суда; при передаче взятки сам получил 1400 руб. и 900 руб.

1 Соответствует сг. 101 УК 1926 года.

ГозиосскийМ. И., будучи вместе с другими «лаборантами» заинтересован в
незаконном прекращении их дела, вел переговоры с различными лицами по
этому делу, в том числе и со Шляхтером.

Леве н зон П. Б., владелец лаборатории под фирмой «Девис», дал взятку
Шаховнину.

Лондон и Матеди С. Л. обвинялись в посредничестве при даче взяток.

Цыганков М. Г. был посредником между Боннель и старшим следователем
Копичко по ликвидации дела Боннель, находившегося в производстве
Копичко.

Набатов А. Л. в целях получения из ГПУ арестованных у него денег в
размере 900 руб. золотом и 210 американских долларов дал взятку
народному следователю Флоринекому, в произволе!ве которого находилось
дело; через Сенина Менакера и следователя Флоринского, за взятку в 30
000 руб., добился прекращении дела и получил обратно деньги.

Проку ров Ф. О., добавочный народный судья особой камеры по делам о
самогоне по предварительному сговору с народным следователем той же
камеры Васильевым, в личных интересах последнего, произвел незаконный
арест жены Васильева, Карельской, и заключил ее в психиатрический
институт.

Все указанные выше липа были привлечены к уголовной ответственности по
ст. ст. 114, 114-а. 105. 111 112 и 179 УК РСФСР в ред. 1922 г.1 и
преданы суду.

1 Соответствуют ст. ст. 117. 118, 109, 114, 115, 95 УК 1926 года.

Дело это слушалось в г. Ленинграде выездной сессией Верховного суда
РСФСР 12—23 мая 1924 г.

\

Товарищи судьи, члены Верховного суда! Мы не впервые рассматриваем дело,
имеющее чрезвычайное, исключительное значение, и не только для одного
какого-нибудь района нашего государства, но для всей республики, для
всего Союза республик в целом; едва ли я ошибусь, сказав, что дела
такого исключительного значения, как это, наша республика еще в своих
летописях не записывала.

Это дело имеет исключительное значение, так как здесь мы судим судей —
тех, кто призваны быть первыми помощниками в деле государственного
строительства, ибо без суда нет государства, ибо без суда нет
государственного строительства, ибо только в том случае государство
может рассчитывать на свою жизненность, если крепки его устои, если
крепки его органы, если судьба этих органов находится в руках надежных
людей, если призванные защищать интересы государства — действительно
достойные его защитники, какими являются и должны быть раньше всего наши
судьи.

Вот почему это дело представляет такую исключительную важность. Мы,
стороны, обязаны в процессе быть наиболее осторожными, мы обязаны быть
наиболее объективными, мы не должны забывать того, что наша роль есть
роль помощников ваших, помощников судей, которые в этом деле держат в
своих руках судьбу 42 человеческих жизней. С этой точки зрения подходя к
своей задаче,.я должен сказать, что первое требование, которое я сам,
как государственный обвинитель, ставлю себе,— это полное спокойствие,
полная объективность, беспристрастность, но не бесстрастность. Я должен
заранее сказать, я должен заранее перед вами, тбварищи судьи,
повиниться,— бесстрастным в этом деле быть нельзя, невозможно.

Всякий суд должен найти истину. Результатом всякого процесса должна быть
установленная судом истина. Мы добросовестно эту истину искали здесь в
течение восьми дней.

В борьбе за истину мы и защита встретимся еще в схватках. Мы еще
поборемся, и истина восторжествует. Восторжествует, несмотря на то, что
в этом зале в течение всех этих^ восьми дней мы слышали столько лжи,
мы-видели столько гнусных преступлений, столько безобразных и
отвратительных картин человеческих пороков. Путь к истине в этом деле
особенно тяжел и труден. Путь к этой истине лежит через дебри
преступлений. Но

государство дало нам в руки средство преодолеть эти дебри. Это средство
— наш могучий меч пролетарского правосудия. При *го помощи мы проложим
себе путь через дебри, через дремучий лес совершенных подсудимыми
преступлений, мы выйдем на вольный воздух, на светлую* дорогу, ведущую к
истине… И как бы ни тяжела была наша задача и наша обязанность
государственного обвинителя, эту задачу мы разрешили, эту обязанность
выполним, ибо этого требует благо революции, благо народа — наш высший
закон.

Сорок два человека сидят здесь перед нами. Здесь три группы людей:
получатели взяток, взяткодатели и посредники. О каждой из этих групп
придется говорить в отдельности, о каждом входящем в отдельную группу
придется также говорить в отдельности. Но все они, в сущности говоря, с
точки зрения причиненного государству вреда, с точки зрения опасности
для государства, одинаковы, и мы вправе были бы потребовать для них и
одинакового наказания.

Вот первая группа преступников — получатели взяток: Сенин, Кузьмин,
Шаховнин, Михайлов, Копичко, Васильев, другой Михайлов, Пахомов,
Тевелев, Цыбульский, Елисеев, Демидов, Фло-ринский, Прокуров, Гладков —
15 судебных работников, и среди них есть коммунисты.

Вторая группа — посредники: Бродянский, Пахомов, Иваноз,
Александровский, Цыганков, Матеди, Шляхтер, Гольдин, Голь-дина,
Добржинский-Славский — 10 человек, и средии них есть тоже, коммунисты.
Получают «коммунисты», посредничают «коммунисты». Конечно, коммунисты в
кавычках. Дают же взятки нэпманы. Они и составляют третью категорию. Это
— Антимония, Фридлендер, Боришанский, Маркитант, Левензон, Гозиосский,
Матвеев, Набатов, Боннель-Андрэ и мелкота — Бородавкина, Лосева,
Борисова. Всего 12 человек. Двух лиц я выделяю особо — Масинзона и
Лондона, и о них также буду говорить особо.

Я позволю себе просить вашего, товарищи судьи, разрешения, излагая свои
соображения по данному делу, придерживаться той системы, по которой было
построено и само обвинительное заключение, и в таком случае раньше всего
перейти к эпизоду, который мы все время называли «эпизодом Матвеева».
Фабула этого эпизода весьма несложная, и, чтобы изобразить ее, красок
никаких не нужно. Но эта фабула так же проста, как и грязна, и
заключается она в том, что преступник, настигаемый правосудием, умел
находить себе из числа служителей правосудия помощника и защитника: он
покупал этого «служителя правосудия» и оставался безнаказанным.

Таков «эпизод Матвеева». Эпизод этот заключается в том, что 17 апреля
1923 года в губернский суд для производства расследования поступило дело
за № 25, как это значилось на обложке.

Сейчас же нашлись приятели, товарищи, посредники, ходатаи, и дело начало
затираться. В данном деле двумя крайними точками являются Матвеев,
купец, имеющий уже за собою судимость по аналогичному делу,
квалифицированному той же самой ст. 114-а УК, и старший следователь
Ленинградского губернского суда Шаховнин. Между этими двумя точками
размещается вся эта небольшая, но теплая компания- Пахомов, Иванов и
Михайлов. Через них и, в частности, через Михайлова Матвеев прокладывает
себе дорожку к Шаховнину. Завязываются непосредственные деловые
сношения, которые и кончаются к обоюдному удовольствию всех
заинтересованных лиц. Сделка сделана, «правосудие» куплено, правосудие
загажено, оскорблено!..

Посмотрим, в чем заключалась роль каждого из участников этой сделки.
Здесь, на суде, Матвеев признал себя виновным и, казалось бы, нам
незачем на нем и останавливаться. Он признал себя виновным на суде, и
это указывает на якобы проснувшееся в нем раскаяние, на пробуждение в
нем сожаления по поводу совершенного. Но это требует проверки, ибо,
может быть, это раскаяние только внешнее, ибо по существу, может быть,
этот преступник личего не сделал для того, чтобы вскрыть преступление,
когда в этом мы нуждались больше всего, и, может быть, свое сознание
принес к судебному столу только тогда, когда был уже пойман и притащен
сюда страшной петлей, уже затянувшейся у него на шее. К сожалению, с
Матвеевым дело обстоит именно так. Посмотрите все его показания на
предварительном следствии.

Сначала он пытался все отрицать: «Я у следователя Шахов-нина на квартире
никогда не был». «Я со следователем Шахов-ниным никогда и нигде не
встречался». «Общих знакомых с ним не имел». «Для меня никто не
справлялся, я никого не просил». Словом — я не я и лошадь не моя.
«Ничего решительно не знаю»… Полное запирательство. В это время
Матвеев усиленно заметает следы. Что делает Матвеев? — «Не знаю, не был,
не просил, не давал». Полное отрицание, полное запирательство. Так он
начинает и так долго, долго продолжает. Правда, через некоторое время он
не выдерживает своей роли и начинает проговариваться о том, что Иванов
обещал похлопотать, что Иванов требовал денег, но не как взятку, а как
будто в долг,— берет в долг, хотя, впрочем, потом и не отдает.’ Очень
характерный штрих — полупризнание, облеченное в форму отрицания. Иванов
берет в долг. Матвеев — купец, почему купцу не дать в долг? Могли же
быть у них и коммерческие отношения? Но проходит время, и под давлением
улик, которые падают на голову Матвеева, он начинает сдавать, он
начинает признаваться, он уже признается в том, что с Шаховниным у него
устанавливается «контакт» и что дело, как он выражается в одном из своих
показаний, шло не худо: Хлопоты действительно дают уже некоторые
результаты; но это все же’стоит денег. И вот мы здесь» на суде,
подсчитали, каких это стоило денег.

Можно считать установленными цифры, зафиксированные на судебном
следствии. Мы видели из признаний Матвеева, Иванова и Пахомова, что они,
Иванов и Пахомов, деньги получали и, в частности,— те суммы, которые
установлены в обвинительном заключении. Как это подтверждено
расследованием, произведенным здесь, на судебном следствии, Иванов
получил 2200 руб., Пахомов получил 1400 руб. и 1200 руб., но для них это
мелочи. Вот благодаря этим деньгам Матвеев получает возможность,
оплачивая услуги Пахомова и Иванова, сблизиться с Шаховниным и остаться
благодаря Шаховнину безнаказанным. Дальше мы встречаем Матвеева уже в
другой фазе этого процесса,— как известно, всякий такой процесс проходит
несколько фаз и стадий.

Одна из стадий заключалась в том, что эти господа сначала занимались
угощениями за счет своих доверителей, если позволите так выразиться,
садились с ними за стол и клали ноги на стол. Вот эта стадия была и в
деле Матвеева, когда следователь Шаховнин влез к Матвееву и положил ему
на стол свои судейские ноги. Я говорю о знаменитой попойке у Пахомова,
когда Пахомов приглашает Матвеева и Шаховнина, и здесь, так сказать,
венчается дело. Напомню происшедший на этой попойке характерный
разговор. Шаховнин вел разговор с Матвеевым относительно своих худых
подметок и отсутствия у него летнего пальто. Высчитали, что нужно 2500
руб., и тут же дается 2000 руб. Взятка дана, Шаховнин в руках у
Матвеева, а теперь они оба в руках у нас.

Тут один момент чрезвычайно важен. Была попытка в течение судебного
следствия так осветить этот разговор между Матвеевым, Шаховниным и
Пахомовым об этих подметках и пальто, что, дескать, это свидетельствует
о честности Шаховнина, ибо он говорил даже: «Знаю я ваше «поблагодарю».
Если бы я брал ваши «благодарности», то у меня не было бы таких худых
подметок и было бы пальто». Здесь передернута самая подкладка этого
дела. Ничего подобного не было, и дело обстояло как раз наоборот. Когда
Шаховнину пообещали «благодарность», он сказал: «Да, обещать-то вы
охочи, вы все обещаете, а когда до дела доходит, так, чтобы дать, то у
меня остаются только худые подметки. А потому (если позволите выразиться
языком Сенина, человека, как он сам себя называл, реального) — дайте мне
хотя что-нибудь реальное». И вот в виде реального подносятся Матвеевым
2000 руб. Матвеев дает взятку деньгами, вином, угощениями в «Москве» или
«Слоне», где они были и где Иванов и Пахомов оплачивают за счет Матвеева
эти расходы и счета представляют тому же Матвееву. Дело действительно
шло, как выразился сам Матвеев, не худо. Этого всего совершенно
достаточно для того, чтобы признать доказанной здесь взятку, для того,
чтобы роль и сущность совершенного Матвеевым преступления были оценены
вами, товарищи судьи, так, как этого требует ваша судейская совесть, как
этого требует наш советский закон.

Я также считаю установленным, что в этом эпизоде роль передатчика,
посредника играют Пахомов и Иванов. Но ведь это не простые посредники.
Ведь это бывшие члены Российской коммунистической партии. Один из них,
Иванов, являлся даже организатором партийного коллектива, т. е. являлся
лицом, уже поднявшимся над массой рядовых коммунистов. Он это сам
отлично сознавал. Вокруг него был известный начальнический ореол. Мы
знаем теперь, что благодаря этому ореолу Пахомова сравнивали не с кем
иным, как с господином исправником…

Вот эти два коммуниста на словах, эти строители будущего на словах, эти
люди, ниспровергающие старый мир и возводящие основы нового мира, тоже
на словах, а на деле — маленькие, грязненькие, развратные обыватели,
поскользнувшиеся на маленькой нэпмановской корочке, брошенной им под
ноги Матвеевым, и покатившиеся по наклонной плоскости, увлекая за собой
всех, кто с ними соприкасался. Пахомов играл в этих делах роль
губпродкома или упродкома, во всяком случае какого-то хозяйственного
организатора для Шаховнина. Шаховнин говорит: «Просил Пахомова принести
мне продукты».— «Почему Пахомова?» — «Да ведь Пахомов служил в ЛЕПО Я
хотел, чтобы он по своей цене принес». Но, оказывается, Пахомов идет к
Матвееву и берет у него в лавке продукты, приносит Шахов-нину, и, таким
образом, продовольственная потребность Шаховнина удовлетворяется. Это
рассказывал нам здесь сам Пахомов. И, конечно, для нас, знающих дело и
прослушавших все судебное следствие, не секрет, что и Пахомов, как и
Матвеев, отрицавший все то, что здесь было доказано, пытался отрицать
свое знакомство с Матвеевым. Нам, впрочем, известно, что если он мало
знает Матвеева, то много за него хлопочет перед Шахов-ниным.

Мы помним, как он здесь отпирался и как, только будучи припертым к
стене, признался в том, в чем он не мог не признаться. И тогда мы
узнали, что он был и в «Италии» и в «Метрополе»,— вот названия тех
кабаков, где Матвеев спаивал следователей, где следователи пропивали
свою судейскую совесть за счет Матвеева. В «Италии» мы встречаем
Пахомова, Иванова и Шаховнина, в «Метрополе» встречаем Пахомова,
Иванова,

Ленинградское единое потребительское общество.

Шаховнина и Михайлова,— Михайлова не в качестве благородного свидетеля,
а в качестве одного из тех, которые «сводили» этих господ.

Вы помните, товарищи судьи, как у них в этот памятный день нехватило
денег, как Пахомов решил пойти за деньгами к Матвееву. Он не постеснялся
глухой ночью постучать в дом к Матвееву. И.что же? Открылась дверь, и он
получил необходимую сумму, и они продолжали свое «дело». Характерная
подробность — просили тогда деньги не на нужду и даже не просто на
пьянство, а на женщин, к которым должны были поехать. Михайлов очень
упорно пытался отрицать это. Он даже раз на суде отказался отвечать на
вопрос, куда они собирались ехать и кто это «девочка Надя», которая
оказалась потом Поповой, кстати сказать, той самой проституткой Поповой,
с которою познакомил Михайлова не кто иной, как обвиняемый Сенин, этот
бывший следователь стрелкового корпуса, военный следователь. Михайлов
пробовал это все отрицать, но был уличен и изобличен фактами.

Пахомов не сознается в совершенном им преступлении: по его словам, он
получил только 500 руб. Это отягчает участь Пахомова.

Иванов остается некоторой загадкой. В самом деле, как же это так? Этот
Иванов поднялся в партийной работе до организатора партийного
коллектива. Но Иванов, несмотря на все свои попытки изобразить из себя
чуть ли не потомственною, пролетария, был изобличен как бывший торговец,
как бывший владелец посудного магазина. Этот Иванов тоже отпирается,
потом начинает сдавать, подтверждает «Италию», подтверждает «Метрополь»,
но опять запирается в отношении сумм, которые он получил от Матвеева. Уж
здесь Матвееву надо поверить. Купеческая душа знает хорошо счет тем
деньгам, на которые она покупает чужие души Матвеев точно подсчитал —
заплатил 2200 руб.; Иванов говорит — 750 руб. получил на угощение, 200
руб. получил на пиво, деньгами получил 1000 руб., но получил «в доЛг».

Иванов запирается, лжет, юлит. Это лишний раз характеризует этого
человека, который когда-то осмеливался называть себя коммунистом. Его
роль не маленькая в этом деле, товарищи судьи, хотя он представляется
очень маленьким человечком Это он познакомил Пахомова с Матвеевым. Это
он ездил в губернский суд с Михайловым, это он принимал живое участие во
всех этих безобразных преступлениях. Таким образом, я считаю, что в этом
эпизоде с Матвеевым Михайлов, Пахомов и Иванов, отчасти собственными
показаниями, отчасти показаниями друг на друга, а также другими данными,
собранными следственными органами, изобличаются полностью в
преступлениях, предусмотренных ст. 114 УК, с санкцией по ч. 2 этой
статьи. Взятка сама ш> себе — гнуснейшее орудие разврата, но она
становится чудовищной, когда дается следователю или вообще
работнику-юстиции. Ведь едва ли можно вообразить что-либо ужаснее судей,
прокуроров или следователей, торгующих правосудием.

Суд — один из величайших устоев государственного строительства.
Разложение судебно-прокурорских работников, разложение суда — величайшая
опасность для государства!.. Говоря об Иванове, я должен обратить
внимание еще на одно обстоятельство: Иванов прибегал к таким приемам,
которые никак нельзя назвать иначе, как вымогательством. Он пугал
Матвеева, говоря: «Гриша, крышка, парить будут», или что-то еще в этом
духе на своем воровском жаргоне. Это человек, который с точки зрения
социальной опасности представляет собою явление достаточно
примечательное, и я вправе просить суд на Иванова, Пахомова и Михайлова
обратить свое особое внимание. В этом же эпизоде появляется и Шаховнин;
это первая ласточка, хотя и не первая скрипка. Это щебечущая о взятке
судейская птица. Шаховнин — это своего- рода пионер взяточнической
эпопеи. Даже когда он спит, скажи ему: «Сеня, взятка»,— он ответит:
«Готов, всегда готов». Шаховнин берет вином, продуктами, деньгами, берет
подметками и пальто, берет «Метрополем», берет «Таней» и «Катей».
Человек широкого размаха. С ним операция производится по делу Матвеева
очень оригинально и с соблюдением установившихся в этой среде правил
взяточнического кодекса. Первое правило — по возможности избежать
вызова, к следователю на допрос. Согласно этому правилу, вызванный на
допрос Матвеев в действительности на допрос не является: его приятели,
Пахомов и Иванов, по соглашению с Шаховниным, устраивают ему отсрочку,
освобождая его от допроса. Второе правило — так как бесконечно нельзя не
являться на допрос, в особенности, когда грозит арест, то нужно
застраховать себя от ареста. Эта «страховка» осуществляется также весьма
искусно.

«Я признаюсь,— говорил Шаховнин на предварительном следствии,— что
Матвеев после угощения просил меня не арестовывать его до решения суда и
не привлекать его в качестве обвиняемого, за что Матвеев обещал меня
отблагодарить. Его слова о благодарности я не отверг. Но я даю слово и
клянусь своей честью, что взятки от Матвеева я не получал». Прочтя это
показание обвиняемого Шаховнина, я готов был ему поверить. Но я
перевернул страницу и — увы! — здесь увидел чистосердечное признание
того же Шаховнина в том, что он получил две тысячи рублей в качестве
взятки. Я вспомнил о его честном слове, о его совести, которой он
клялся, невольно поставил вопрос: как же так? Но ответа я не получил и,
вероятно, ответа и не получу. Шаховнин пропил совесть, пропил честь,
продал за «угощение» все, что было доброго в душе этого человека…

В этом эпизоде, товарищи судьи, собран достаточно сильный материал
против обвиняемых, но я не стану злоупотреблять вашим вниманием для
более детального ознакомления с ним. Сказанного, мне кажется,
достаточно.

Теперь я перехожу к Михайлову. Роль Михайлова в этом эпизоде, так
сказать, эпизодическая. Виновным себя во взяточничестве, конечно, он не
признал, *но очень бойко при первом допросе заявил, что признает себя
виновным в дискредитировании власти. Он разбирается в Уголовном кодексе
и знает, что такое ст. 109 и что такое ст. 114, знает, чем «звезда от
звезды разнствует», знает, что к ст. 109 не присоединяется та формула,
которая может привести к смертной санкции по ч. 2 ст. 114. Поэтому он
охотно признает себя виновным в дискредитировании власти, лишь бы уйти
от ответственности по ч. 2 ст. 114 УК! Но какова же его роль в этом
эпизоде? По его собственному показанию, это он познакомил Пахомова с
Шаховниным, это он был с Шаховниным в «Италии» и в «Метрополе», причем
сначала угощались за счет Пахомова в общем зале, а потом перешли в
кабинет. Собственным признанием он уличил себя — он за •Матвеева просил
Шаховнина, хотя и добавил, что делал это «без всякого корыстного
побуждения». Оценка того побуждения, которое руководило Михайловым,
будет, впрочем, принадлежать нам, а потом, окончательно — суду. Но то,
что х>н себя признал виновным в выпивках за счет Матвеева и в просьбах
за Матвеева перед Шаховниным,— это одно дает право говорить, что в этом
преступлении он повинен не меньше, чем Шаховнин. Михайлов пробовал
запираться, но на очной ставке был уличен Шаховниным. Вот весь этот
эпизод. Тут пять лиц: Матвеев, Пахомов, Михайлов, Щаховнин и Иванов. Все
виновны, вина их, конечно, не одинакова, хотя и одного рода. Я позволю
себе просить вашего разрешения вопросу о наказании для обвиняемых
отвести особое место по окончании всего изложения.

Второй эпизод — самый большой, потому что в нем участвует много лиц. Это
так называемое знаменитое «дело лаборантов». Оно в сущности одно, но оно
многолико, ибо дело лаборантов распадается на несколько дел. Жило-было
дело, называлось «дело лаборантов» за № 2504. Жило-было — и его не
стало. Есть «дело» — и нет «дела». Правда, его не съела свинья, как у
Гоголя, но его съели свиньи, по предварительному между собой соглашению
на общей для всех них платформе. Итак, это дело было, и его не стало.
Что же с ним стало? Есть здесь Кузьмин, такой молодчик, который даже
исполнял обязанности начальника следственного отдела, этот самый
молодчик, кстати сказать, имел за своими плечами две судимости за кражу
еще до революции, но сумел- оказаться руководителем ^сего следственного
аппарата. Этот Кузьмин имел в своей голове «хорошие» идеи. Вы помните,
как он не без гордости заявил здесь, что расшивка дела — это его «идея».
Этот «идейный» человек представляет для нас особый интерес. Когда
явилась возможность заработать на грязном деле, но была опасность, как
бы не просчитаться, а просчитаться было очень легко, тогда у Кузьмина
блеснула эта «блестящая» мысль — расшить дело. Было одно дело — будет
восемь, и пойдут они по восьми направлениям, и ищи тогда ветра в поле.
Одно пошло в один суд, другое пошло в другой суд. Впрочем, шли они
только в два определенных, заранее обусловленных суда, где сидели их
соучастники. Это была «блестящая» идея Кузьмина, и нужно отдать ему
справедливость — задумана она была почти гениально. Но выполнение ее
было такое, что этот Левензон, вернувшись домой из тюрьмы, сказал своей
жене: «Это или провокация, или работа пьяных мужиков». Задумано
правильно, а исполнено было — как будто не в Ленинграде, а в
каком-нибудь Суздале: такая топорная, суздальская стряпня… Но это
оказалось нам на пользу, так как эта «стряпня» и обусловила провал
преступления.

Дело лаборантов обстоит не так, что дана взятка, получена взятка — и
прекращено дело. Нет, это построено архитектурно, так что, я думаю,
здесь главная роль принадлежит не Кузьмину, а какому-либо инженеру вроде
Фридлендера. Хотя он и инженер путей сообщения, но, оказывается, он в
известной степени мастер и этой строго продуманной системы, этой
осторожно возведенной постройки, где были предусмотрены все последствия,
где нужно было пройги ряд ступеней упорно, шаг за шагом, не стесняясь
никакими препятствиями, не смущаясь никакими остановками, проходить,
проходить, пока не придешь к цели И риску было бы немного, если
бы^впрочем, работали не «пьяные мужики».* Это сговор, товарищи судьи,
редкий даже в нашей практике борьбы со взяточничеством. Целый заговор
взяточников против государства,— заговор, в котором спаяны отдельные
части в одно целое, где все связаны одним преступным замыслом. В этой —
настоящей планетной — системе есть несколько «солнц» и около каждого
«солнца» вращаются свои спутники.

Дело лаборантов — это не отдельные эпизоды, не отдельные дела. Это
организованный заговор преступников, знающих друг друга, чуть не
родственников, кумовьев, которые собираются, совещаются, имеют на откупу
у себя защитников-юристов, следователей, судей и обделывают свои
грязные, позорные дела, подрывая самые устои нашего государства, метя в
самое наше сердце. Товарищи судьи, к этому эпизоду мы должны отнес-‘
тись с особой строгостью. Мы должны им показать, что умеем поражать их
сердца раньше, чем они доберутся до нашего сердца. Этот заговор страшнее
многих других. Мы имеем показания Шаховнина по этому делу. В этом
показании Шаховнин говорит о том, как развивалась эта деятельность и по
каким направлениям она шла. Я должен напомнить это показание: «Перед
праздником пасхи,— показал Шаховнин,— когда дело лаборантов было в
производстве старшего следователя Михайлова, мне Кузьмин предложил войти
в их компанию по получению взяток, и я согласился». Вот первое
доказательство того, что я не был голословен. Почему это так случилось,
что побудило Шаховнина, Михайлова и Кузьмина вступить на этот путь
преступления? Шаховнин ссылался в свое оправдание на тяжелое
материальное положение.

Совершенно очевидно, что никакое самое тяжелое материальное положение не
может оправдать такое гнусное преступление, как взяточничество. Но
ссылка на тяжесть материального положения ложна. Мы знаем, что никакого
тяжелого материального положения у обвиняемых не было, так как они были
обеспечены не -хуже, а лучше многих других. Здесь нам была представлена
справка, из которой видно, что в то время, когда следователи ГПУ
получали не больше полутора тысяч рублей, подсудимые получали от трех до
восьми тысяч рублей. Почему же они пошли на это преступление? Из нужды?
Нет! Они пошли на него потому, что, как говорил Шаховнин, «наступал
праздник пасхи и нам хотелось встретить его по-хорошему»!.. Он говорил:
«Вот в последний день перед праздником мы сошлись в”ресторане «Москва»,
Михайлов и я, и получили от Сенина по одной тысяче рублей». Коммунисты
берут взятку, чтобы встретить светлое христово воскресение. Умилительная
картина!

Мы потом от Шаховнина узнали, как у Кузьмина мелькнула, мысдь о взятке,
как он склонил других и как они получили от Сенина деньги, как вокруг
этого Сенина все завертелись, как они — Михайлов, “Кузьмин, Сенин и
Шаховнин — начали посещать этот самый знаменитый ресторан «Москва». Роль
Шаховнина, однако, технически была очень скромна. Может быть, он не
такой «гениальный» человек, как Сенин и Кузьмин; может быть, это
объясняется другими его душевными качествами, но роль его была
технически очень проста и несложна. Ему было предоставлено немного —
оформлять «дела» при помощи разных постановлений по указаниям Кузьмина
или по просьбе Сенина и направлять дела именно в те народные суды, где
можно было рассчитывать на содействие и соучастие судей в этой
взяточнической эпопее. После того, как Михайлова вызвал губернский
прокурор, он почувствовал, очевидно, что над его головой собираются
грозовые тучи и что может грянуть гром. Тогда он сделал попытку выйти из
«игры»: он попробовал передать это дело

Шаховнину, вопреки прямому запрещению губернского прокурора. Это тоже
весьма характерно.

Я уже имел честь докладывать Верховному суду, что Шахов-нин действовал
по предварительному соглашению с рядом посредников и, конечно, за
денежное вознаграждение, в чем он здесь сознался, в чем он сознался и на
предварительном следствии. Если вы пожелаете проследить роль Шаховнина в
деле Фридлендер — Антимония, то она сводится к следующему. Во-первых,
Шаховнин по уговору с Кузьминым принял от Михайлова это дело с целью
отвлечь от Михайлова подозрение, возникшее у губернского прокурора.
Во-вторых, он дал этому Михайлову специальное поручение передопросить
Антимония для того, чтобы оправдать постановление о прекращении этого
дела, вынесенное уже в это время, ибо в первом протоколе Антимония
признавал себя виновным и дело, следовательно, при таком положении вещей
прекратить было бы нельзя; нужно было изъять этот протокол и заменить
его другим, в котором вина Антимония смягчалась бы. Это и сделал
Михайлов по просьбе Шаховнина. Наконец, он получил вознаграждение за это
от Сенина в размере одной тысячи рублей и получил еще вино.

Странно только то, что Сенин дает взятки вином. Ведь Се-нин здесь в
течение процесса неоднократно подскакивал и говорил, что он вина не
пьет, и мы знаем, что, действительно, он пьет не вино, а лимонад. Так
почему же он давал Шаховнину вино? Тут перед нами вскрывается новая
картина — мы видим те тайные пружины, при помощи которых действовал
Сенин, мы видим тот таинственный механизм, который держал в своих руках
Сенин. Это нам рассказал на суде и еще раньше, на предварительном
следствии, Михайлов. Он рассказал, что Сенин был человеком, который умел
затягивать товарища в преступление. Он затягивал, спаивал, обволакивал
или, как говорил тот же Кузьмин, обхаживал «приятеля» и, когда тот
оказывался в его руках, он получал от него то, что ему было необходимо.

Не надо забывать, однако, что всего Сенин сделать не мог. ибо он был
лишь следователем стрелкового корпуса, а эти дела были в губернском
суде, следовательно, нужно было привлечь к участию в этих «делах»
кого-либо из губернского суда.

Вот роль Шаховнина и Сенина — достаточно отчетливая и, я бы сказал,
ответственная в полном смысле этого слова. А роль Кузьмина? Кузьмин на
предварительном следствии решительно отпирался от всего того, что ему
предъявляется: он ничего не делал, ничего не знает. Но с 1 декабря под
тяжестью улик он сдает и рассказывает то, что нам уже раньше рассказал
Шаховнин. Здесь он говорит о себе, как о человеке с «идеей». У него
возникла «идея», и он поделился ею со своими товарищами, а потом делился
с этими товарищами и теми деньгами, которые он получал от нэпманов. Роль
Кузьмина в деле Антимония — Фридлендер сводится еще и к содействию,
которое он оказал Михайлову.

Дело обстояло таким образом: Антимония вызывается на допрос, и в то
время, когда Михайлов допрашивает Антимония, является Кузьмин и говорит
с важным видом: «У тебя дело Антимония? Там, наверху, прокуратура
интересуется». Антимония говорит: «Я струсил. Ого! Уже прокурор…
Пожалуй потребует к себе да еще посадит».

Свою роль разыгрывает Кузьмин довольно успешно и именно после того, как
у него на совете — на «военном совете» преступников — выясняется, что
Антимония не дает денег.

Теперь нам ясно, почему Антимония говорил на суде: «Я на этот счет
тугой, я два месяца думал — дать или не дать. Говорил — дам, а на самом
деле думал — не дам. А пускай пройдет Фридлендер, который заплатит, а я
петушком за ним бесплатно пройду». «Вы говорите — денежки, но дайте
что-нибудь реальное, докажите, что вы делаете, а то деньги брать — вас
много таких». И чтобы его припугнуть, чтобы сказать: «Ты торопись
думать»,— устраивается фиктивный допрос Антимония Михайловым, влетает
Кузьмин и с начальническим видом заявляет о том, что делом Антимония
интересуется сам губернский прокурор. Кузьмин г— мастер своего дела, он
разыгрывает свою роль, как по нотам. Недаром один из подсудимых сказал
здесь: «Первой скрипкой был Кузьмин». Тут, в этой оценке, только в одном
ошибка: первых скрипачей здесь много, но это «персимфанс» — оркестр,
играющий без дирижера. Все попадают в ту ноту, которая должна в данную
минуту звучать. Это действительно квалифицированный «оркестр», и все
участники — высокие мастера своего дела.

Иногда бывали у них и юридические разговоры. Например, Михайлов спорит с
Кузьминым, можно или нельзя прекращать это дело на полном, так сказать,
юридическом основании. Михайлов говорил — нельзя, другой говорит — дело
пустяшное, какая-то мелочная взятка — коробка хлороформа и прочее.
Спорили. Сговаривались, что если, мол, пустяк, то надо прекратить, и все
будет по-хорошему, или, как Матвеев говорил, дела пойдут не худо. И
действительно, дела шли не худо, но дельцы малость просчитались. Ничего
не поделаешь. Без риска никто не работает.

Я особенно прошу помнить, товарищи судьи, что идея расшивки дела
родилась в голове Кузьмина, хотя я вовсе не хочу сказать, что
ответственность Михайлова, Шаховнина или Сенина по данному делу должна
быть меньше. Но во всяком случае для правильной перспективы нужно иметь
в виду, что возникла эта «идея» в голове у Кузьмина, который своей же
головой и должен отвечать за эти преступления раньше, чем кто-либо
другой.

Роль Михайлова. Во-первых, он признал себя виновным в том, что он
выпивал вместе с Сениным (как будто его в этом кто-нибудь обвинял). Ну,
а затем он признал, что взял деньги у Сенина. Потом признал, что выпивал
с Шаховниным в ресторане «Слон», но утверждал, что о получении взяток по
делу лаборантов ему решительно ничего не известно. Впрочем, тогда же он
признал, что Сенин деньги брал на женщин, причем он «чувствовал, что
Сенин чего-то хочет от него добиться», обхаживает его, как Кузьмин и
Шаховнин.

Таким образом Михайлов является страдательным лицом или, если позволите
привести маленькую выдержку из одного письма Сенина, является «невинной
Тамарой, которую соблазнили коварные демоны». Это — по показаниям самого
Михайлова. Правда, через некоторое время эта «невинная Тамара»
оказывается уже довольно потрепанной потаскушкой, которая сама
признается, раздевшись перед всем честным народом, в том, что продавала
свою совесть, и даже не особенно дорого: получила 300 руб. от Сенина, до
1000, руб. за «ликвидацию» дела. Это тот самый Михайлов, про которого
возмущенно здесь заявил Сенин: «Когда мы разыгрывали заключительный
аккорд этой нашей симфонии, Михайлов трусливо бросился в кусты».
Действительно, Михайлов блудлив, как кошка, труслив, как заяц. Так его
характеризуют собственные его коллеги по скамье подсудимых.

Товарищи судьи, говоря о Михайлове, я должен еще обратить ваше внимание
на один эпизод, ибо ст. ст. 24 и 25 УК обязывают нас обращать сугубое
внимание на характеристику личности, на прошлое подсудимого, на его
облик и т. п. Я должен еще раз напомнить тот самый эпизод, который очень
ярко рассказала несчастная девушка Попова, являвшаяся усладительни-цей
этого Михайлова. «Я была в ресторане «Москва»,— рассказывала Попова,—
Михайлов пригласил меня поехать в Знаменскую гостиницу. Приехали, взяли
номер за 75 рублей, вино 8 рублей бутылка, но платить официанту деньги
он отказался. Требовал заведующего гостиницей, с которым скандалил,
показывал свой мандат следователя, называл фамилию какого-то начальника,
которому хотел звонить по телефону, но не позвонил».

Очень интересный штрих для характеристики личности этого самого
Михайлова. Впрочем, чтобы быть справедливым, я должен это показание
дополнить другим, потому что может создаться впечатление, как будто это
свойство одного Михайлова, между тем как это, так сказать, нравы ряда
бывших следователей Ленинградского губернского суда.

Вчера суд разрешил ссылаться на все материалы дела. Я хочу обратить
внимание на одно показание, имеющееся на листе 509 тома II, где
рассказывается о том, как проводили время эти так называемые
следователи, когда попадали в ресторан. Вот показание одного свидетеля:
«Я гулял в коридоре одного ресторана. Меня заинтересовало,— говорит
этот гражданин,— что , там происходило. Минут через десять какая-то из
девиц, полупьяная, выскочила из кабинета и направилась в уборную. Дверь
осталась открытой, щель небольшая, но голоса сделались слышны. Вот среди
гама голосов я слышу визгливый женский голос: «Лидка (или Нинка), ты
брось Сенина, не то дам по маске». Так как но коридору все время сновали
люди,— продолжает свидетель,— то подглядывать было неудобно, но я увидел
компанию, состоявшую из человек 8 — 9 работников губернского суда.
Безусловно утверждаю, что компания была судейская и слова разговора
самые судейские. Что касается, ресторана «Слон», то об этом я тоже
слышал неоднократно, что они там бывали с известной проституткой
Дублицкой. Компания их и вообще поведение обращали на себя внимание,
особенно же поведение Дублицкой». Bot как проводили время эти «сливки
общества», как вчера говорил “-Славский, указывая на то, что он привез
с собой какого-то владельца маслобойного завода. Жанр очень
определенный, нравы этих работников тоже достаточно яркие, так что можно
сказать, что Михайлов в этом отношении вовсе не представлял какого-то
исключения; наоборот, он был явлением ординарным и делал, очевидно, то
же, что и остальные, что, так сказать, ими делалось по положению их,
чину и званию.

Я обращаю ваше внимание на роль Михайлова в эпизоде Антимония —
Фридлендер потому, что на суде он не давал искренних объяснений, пытаясь
сваливать на других, и в этом отношении представляя собою гораздо худшее
явление, чем рядом с ним сидящие его товарищи, которые при всей своей
неправдивости были правдивее Михайлова. Например, Сенин. Он все же из
семи эпизодов признал себя виновным в трех, все-таки почти 50% правды
есть, а у Михайлова я не насчитал и 10% правды. Может быть, это сделает
защита? Пусть попробует…

В деле лаборантов, как я сказал, в сущности говоря, дирижера не было, но
это нужно понимать аллегорически, это нужно понимать в том смысле, что
их техника была настолько усовершенствована, что ими не нужно было
дирижировать. Но. здесь были такие маэстро, как Сенин, который, однако,
несмотря на всю виртуозность отдельных музыкантов, вдохновлял,
организовывал, управлял и объединял всех во всем этом коллективе. Сенина
Михайлов называл первой скрипкой. Я уже сказал, что в известном смысле
он прав. Он действительно — первая скрипка. Раньше всего позвольте
указать, что Сенин — это

5. Судебные речи, изд. 4.

закоренелый взяточник. Это не просто поскользнувшийся молодой человек,
это не просто свихнувшийся с истинного пути человек. Сенин в полном
смысле этого слова закоренелый взяточник. Корни его взяточничества
уходят далеко в прошлое.

В 1922 году мы встречаем его уже достаточно оформившимся взяточником,
свидетелями чего могут выступить те следователи губернского суда,
которые проходили на следствии и показания которых имеются в деле.
Например, Чарыхов, который указывает, как по одному делу Сенин приходил
к нему на квартиру и осмелился предлагать что-то вроде взятки, во всяком
случае настолько прозрачно, что Чарыхов на вопрос родителей, кто это,
сказал: «Это — мерзавец», о чем он сообщил затем и официально. Затем
дальше. На листе 85 тома I у нас имеются” показания т. Тиктина, где
говорится как раз о деле Набатова. Я здесь прошу, товарищи судьи, также’
обратить внимание на то, что Сенин приходил к Тиктину по делу Набатова и
ясно намекал, что если он посодействует возвращению отобранных у
Набатова денег, то он, Тиктин, может на этом заработать. Возмущенный
подобным предложением, Тиктин доложил по начальству, что и запечатлено в
рапорте. На листе 275 тома V имеются показания еще одного свидетеля —
Кирзнера, сообщившего, что он встретил после ареста Сенина т. Тиктина и
последний сообщил, что по делу лаборантов, уже находящемуся в
производстве Тиктина, Сенин предлагал ему «благодарность».

Таким образом, мы видим, что этот человек запускал свои щ’упальцы в
разных направлениях: у Чарыхова дело — пощупаем Чарыхова, у Тиктина дело
— пощупаем Тиктина, авось клюнет, авось встретим сочувствие. И он
систематически, упорно, методично работал в этом направлении, пока не
натолкнулся на Кузьмина, Шаховнина, Михайлова и, в конце концов, на…
острие нашего судейского меча. Очень характерно для Сенина, что хотя
идеи в его голове не родятся, как в голове Кузьмина, но он умело
реализует эти «идеи» и энергично осуществляет другими разработанный
план.

Если мы обратимся к преступлениям народных судей — Те-велева и Пахомова,
то увидим, что нити от этих преступлений, от этих судей идут к Сенину.
Почему нужно посылать именно к Тевелеву или Пахомову, во 2 или 3
отделение? Почему? Потому что, как это показывает целый ряд лиц, Сенин
уже договорился с ними. Когда ошибочно дело попадает не туда, куда
нужно, не к предупрежденному ^ Пахомову или Тевелеву, и есть опасение,
что может получиться недоразумение, кто улаживает это дело? Сенин. Он
говорит: «Ничего, я улажу». И улаживает. Разве это не первая скрипка?
Разве это не организатор и собиратель этого грязного «коллектива»? Разве
эта характеристика не верна? Конечно, она верна, и в этом смысле роль
Сенина приобретает

г

большое и своеобразное значение. В течение всего предварительного
следствия, которое длилось долго, Сенин упорно борется против истины. Я
не хочу ему ставить это в укор: он борется за свою жизнь. А его жизнь и
истина разошлись и идут По разным дорогам,— им по одной дороге не итти.
Сенин борется упорно. Вы помните здесь на суде его первое выступление,
этот пафос почти опереточного премьеру, на высоких нотах пытавшегося
протестовать против всего следственного материала, пытавшегося
доказывать, что это все клевета на него. Вы помните, как он потом сдал
под тяжестью улик, которые падали на него ужасными, страшными ударами, и
как потом он кончил — сипло и хрипло, подавленный, морально
уничтоженный. Вот посмотрите,— он сидит перед вами, низко опустив голову
и закрыв лицо руками. Он теперь уже сдался, сил больше для борьбы у него
не хватает. Он побежден. А как он боролся, как пытался нас обмануть,
выскочить из петли!

В эпизоде с Антимония — Фридлендер4 Сенин, как вы помните, действует
через Александровского. Он достаточно, следовательно, осторожен для
того, чтобы не действовать непосредственно. И деньги он получает через
этого Александровского. Это сочетание разных качеств — упорства,
настойчивости, осторожности, дерзости — делает из него действительно
опасного для государства человека, опасного преступника, и жизнь этого
человека, если вы придете к убеждению в его виновности, как это
доказывается обвинительным материалом,— жизнь этого человека, во имя
блага государства, должна быть прекращена.

О том, что он сделал по делу Антимония, рассказывал здесь
Александровский, тот самый Александровский, которого, кстати сказать,
Сенин считает очень порядочным человеком, прямо так и говоря в одном
показании: «Александровский на меня произвел впечатление очень
порядочного человека. Я был очарован его любезностью по отношению ко
мне». Этот очаровательный человек Александровский, этот порядочный
человек,— а кстати, Маркитант и Фридлендер тоже считали его очень
порядочным человеком,— этот человек является передаточным ремнем,
который приводил в движение всю машину засевших в Ленинградском суде
взяточников. Этот «очень порядочный человек» говорит, что Сенин
постоянно звонил к нему на квартиру, требуя денег; Сенин неоднократно
говорил по телефону, что если требование не будет исполнено, то будет
плохо,— он примет «соответствующие меры». И Александровский уступает. И
катится вниз, по наклонной плоскости, стремительно катится вслед за
Сениным!..

Роль Сенина в этом эпизоде вполне определенна: он вымогает, он угощается
за счет клиентов Александровского. Он договаривается о ликвидации дела
Антимония, он знакомит

Михайлова с Александровским и получает пять тысяч рублей от
Александровского. Он расплачивается с Кузьминым и Михайловым. Он
организует ликвидацию этих дел в суде, заботится о том, чтобы народный
судья, который был склонен им к соучастию в этом преступлении, закончил
дело так, как это было-интересно преступникам., С бывшим судьей
Тевелевым он уговаривается о технике этого дела. Антимония два месяца
раздумывал, прежде чем пойти на совершенное им преступление, и мы вправе
сказать: если ты честный человек, то ты мог, особенно после такого
долгого срока раздумья, этого преступления не совершать, а если ты его
совершил, то ты бесчестный человек. Эти два месяца — первый сильный удар
против Антимония. Он дает 15 тысяч, дает Шаховнину через
Александровского, через Се-нина. Он держит по вопросу о даче взятки
семейный совет,— он об этом сам здесь рассказал,— обсуждает вопрос о
том, как реагировать на требование взятки. Он обдумывает, как быть, и
решает действовать. Нужно обратиться… К кому обратиться?

Ведь он живет в рабоче-крестьянском государстве, в государстве, где есть
закон, где есть защита этого закона. Было бы естественно, если бы на
этом совете он решил обратиться за защитой к закону. Что ж он сделал4 на
самом деле? Он обращается к какому^ Александровскому, который ему
известен как привлекавшийся по ст. 114, как сидевший за это дело в
тюрьме,— как к человеку, который может помочь выкрутиться из этого дела,
к приятелю Сенина, Александровскому. Разве этого недостаточно, чтобы
сказать, что Антимония совершил преступление и должен отвечать за него?
Антимония долго думал, он советовался, он семь раз отмерил, пока
отрезал, но он резал по живому телу советской юстиции и Советского
государства. Этого ему простить мы не имеем никакого права.

Больше того, он и Фридлендера рекомендовал Александровскому. Фридлендер
попал в эту историю в значительной степени благодаря Антимония; об этом
говорит он сам, говорят свидетели, говорят документы. На новом
«семейном» совете Фридлендер и Антимония вырабатывают определенные
условия с Александровским, договариваясь, где, когда и при каких
условиях они будут платить. Александровский говорит: «У меня на квартире
были Фридлендер и Антимония, и мы выработали следующие условия, что ни
я, ни Фридлендер вперед не уплачиваем до полной ликвидации нашего дела,
а потом будет рассрочка платежа». Превращают государство в какую-то
зинге-ровскую швейную компанию, покупают совесть государственных
работников не случайно, но систематически, обдуманно, по соглашению,
даже в рассрочку! Много думали, совещались, договаривались, отвешивали,
отмеривали, а потом резали. Фридлендер — инженер путей сообщения,
Человек, который здесь держится так, как будто хочет сказать, что эта
грязь к нему не пристала. Он в белом, но он такой же черный, как и все.
В наше время, когда техники ценятся на вес золота, чем занимается этот
инженер? Он занимается с Александровским и Антимония разработкой плана,
как покупать оптом и в розницу советского чиновника. Так вас учили в
вашем аристократическом высшем учебном заведении? Так привыкли поступать
вы, «сливки общества», белоподкладочники? У вас один закон — «куплю». Вы
и на людей смотрите с точки зрения этого закона. Вы говорите: «Все
куплю,— сказало злато». Мы ответим: «Не позволим. Разгромим!!!»
Фридлендер здесь сознался, что он дал взятку, он рассчитывает на
снисхождение. А мог ли он не сознаться? Смел ли он не сознаться? Пример
— Сенин: не сознавался, закатил истерику, а чем кончил? Сознание
Фридлендера не искренне. Он торгует своим сознанием здесь так же, как
торговал судейской совестью в темных кабинетах Сениных и Пахомовых. Два
слова об Александровском. Это развратитель. Антимония рассказывает, что
когда он пришел к Александровскому и рассказал о своем деле, то тот
расхохотался. Чему он смеется? Так, пустое дело. Может быть, он смеется
потому, что Антимония был не виноват? Нет, он виноват. Но разве
Александровскому трудно при помощи Шаховниных прекратить любое дело?
Нисколько. И он хохочет. Он надрывается от смеха, издеваясь над нашим
правосудием… Он хохочет, но, может быть, перестанет хохотать благодаря
вашему приговору, товарищи судьи? Он рецидивист. В 20-м году он был
приговорен к тюремному заключению за взятку, и здесь он вновь предстает
перед вами как один из соучастников дачи взятки. В самом деле, после
того, как Сенин был сбит со всех позиций, он все-таки нашел в себе
мужество сказать несколько слов правды, хотя и не имеющих особенного
значения для его судьбы. Сенин клянется, что получил от Александровского
только четыре тысячи. Почему ему не поверить? Разве это может что-либо
изменить в ожидающей его судьбе? Нет. Но возникает вопрос: а остальные
15 тысяч где? У Александровского в кармане.

Корыстный, грязный, развратный человек, соучастник этого преступления,
изобличенный собственными показаниями и показаниями других,
Александровский должен понести наказание в полном объеме.

Во втором эпизоде, по делу Маркитанта, Боришанского и Левензона проходит
тот же квартет — Сенин, Шаховнин, Кузьмин и Михайлов. Здесь, как и в
каждом подобном эпизоде, три группы: дающие взятки, получающие взятки и
посредники, причем в роли посредника выступает человек, от которого мы
могли бы ждать больше порядочности,— бывший член коллегии защитников
Бродянский.

Бродянский упорно отрицает свою вину, но он полностью . уличен. Нужно
обратить внимание прежде всего на то, что Бродянский уличается
показаниями Шаховнина. Если он хочет защищаться как юрист,— а как
адвокат он этой науке обучен,— то пусть он обратит внимание на показания
Шаховнина, Маркитанта, на показания Кузьмина и Боришанского и на свои
собственные показания и, наконец, на свою книгу члена коллегии
защитников. Все эти данные одинаково сильно, а некоторые исключительно
сильно изобличают его в том, в чем он сам упорно не сознается. Обратимся
раньше всего к Шаховнйну. На очной ставке 25 ноября 1923 года Шаховнин
твердо говорит, что он весной 1923 года получил от Бродянского шесть
тысяч рублей за прекращение дела Маркитанта, Боришанского и Левензона.
Никаких не может быть разговоров, что здесь — неясность, что-то
недоговорено, что он, может быть, хотя и получил, но в долг для
каких-нибудь специальных целей, в качестве залога. Нет, тут говорится
совершенно ясно — «за прекращение дела». Кто дал? Бродянский.

Кто такой Бродянский? Член коллегии защитников. Вот как подобные люди
позорят ту коллегию, которая призвана помогать нашему пролетарскому
суду. Я не сомневаюсь, что ваш приговор вызовет всеобщее удовлетворение
среди наших советских защитников. Бродянский отрицает факты. Бродянский
признается, что давал деньги Шаховнйну, но добавляет: «Четыре тысячи
дал, но в долг». Тогда встает Шаховнин и говорит, что о долге не было и
речи. Шаховнин признает получение от Бродянского взятки за прекращение
дела в размере шести тысяч рублей. А Бродянский признает дачу ему не
шести, а четырех тысяч, и не в виде взятки, а в долг. Но можно давать
взятки и одалживая те или иные суммы денег. При обстоятельствах,
установленных по этому делу, .дать в долг — это все равно, что дать
взятку, это та же взятка.

Наша ст. 114, при всем несовершенстве нашего кодекса, формулирована так,
что дает право утверждать, что взяткой является всякое, в каком бы то ни
было виде, предоставление выгод за выполнение или невыполнение тех или
иных действий в интересах дающего. Если даже стать на точку зрения
Бродянского, что он дал эти деньги в долг, но в связи с судебным делом,—
а этого он и сам не отрицает,— то и тогда нужно признать, что это
взятка. Но тут не может быть и речи о долге, потому что Шаховнин
совершенно ясно говорит, что он получил деньги за прекращение дела и что
о долге разговора не было. Может быть, Шаховнин оговаривает Бродянского?
И здесь нет никаких сомнений. Имеются еще другие доказательства,
например, показания Маркитанта. Мы знаем, что Маркитант на
предварительном следствии показал, что он условился с Бродянским
уплатить ему за защиту З’/г тысячи, причем последнюю сумму дал по
окончании дела. Бродянский просил эти деньги раньше, но Маркитант
ответил, что когда он кончит дело, тогда он ему уплатит.

В чем же должна была заключаться помощь Бродянского? Маркитант
показывает, что хлопоты Бродянского должны были заключаться в защите его
интересов на суде. И даже больше того, когда Бродянский пытался получить
последние деньги раньше, ему возразили: «Когда дело будет кончено, тогда
и получите». Тогда возникает вопрос: если давалось обязательство платить
за защиту на суде, а суда не было, то за что же ему заплатили? Этот
вопрос был поставлен Бродянскому, и он разъяснил, что благодаря его
деятельности произошла скорая ликвидация дела. О том, в чем заключалась
деятельность Бро^ дянского, нужно спросить Шаховнина. Тогда мы узнаем,
что она заключалась в том, что он обратился к Шаховнину «за содействием»
и что дело было прекращено вследствие этого «содействия». Итак, вопрос
разрешается совершенно ясно. Почему Маркитант заплатил? Потому, что
Бродянский выполнил свое обязательство, дело было прекращено. А если бы
он не заплатил, что бы тогда было? На этот вопрос также можно получить
ответ, если слегка приподнять завесу, скрывающую от нас то, что делалось
в кабинете Шаховнина. Мы увидим тогда из показаний Маркитанта, что
Бродянский присутствует на допросе, который производит Шаховнин по этому
делу. Если принять это во внимание, то мы сумеем сделать выводы, что
между Шаховниным и Бродянским была близость, недопустимая для судебных
работников,— близость, нарушающая и процессуальные законы и обычные
правила государственной дисциплины. Ведь благодаря этой близости
Бродянскому становилось «своевременно» известным то, что по закону не
подлежало разглашению, что по закону являлось тайной!

Какой разврат вносится в работу судебных работников теми отношениями, в
каких находились Бродянский и Шаховнин! Мы знаем, однако, что отношения
между Бродянским и Шаховниным были гораздо более близкими и более
преступными. Мы знаем, что Бродянский предупреждал Шаховнина о том, что
«это» его «до добра не доведет» и что он «засыплется». Чрезвычайно’
характерное выражение для члена коллегии защитников и следователя.
Впрочем, это не член коллегии защитников и не следователь, а просто
шайка жуликов, пользующихся в сношениях между собой тюремным жаргоном.
Боришанский уличает Бродянского в получении от него 3500 руб. Кстати,
Бродянский сговорился получить с троих по 3500 руб., но тут взятки так
перепутались, что сам Сенин не распутает. Бродянский получил 10 500
руб., а уплатил семьсот руб. и таким образом «заработал». Конечно, это
делается не ради прекрасных глаз Шаховнина или Михайлова. Он посредник,
и он «работает» опять-таки с корыстными целями, с целью незаконного
обогащения, приобретения незаконных материальных выгод.

Если взять Боришанского, то окажется, что Боришанский тоже платил. Здесь
он разыгрывает из себя совершенно невинного младенца, хотя он и
рассуждает, как прожженный плут. В самом деле, у этого человека такая
психология: «Я «купил» человека. Он, этот человек, должен за мои деньги
мне сделать то, что обязался: мне нужен результат, и больше ничего. Если
я хорошо заплачу, то результат будет такой, какой мне нужен. Все можно
купить. И так как результат получается через куплю, и так как я купил,
то результат должен быть и будет»,— вот его психология. Так он и
рассуждает. Когда мы его спрашиваем: «Вы интересовались своим делом?» —
он говорит: «Нет, я не интересовался». Вы помните, он здесь вертелся,
как на шарнирах, и отвечал неуклонно одно и то же. Мы знаем, что дело
было прекращено. Его спросили: «Вы получили выписку?» — «За меня
получили выписку».— «Вы получили выписку?» — «Не знаю, не
интересовался».— Вот его ответы. Что это означает? Он пригласил адвоката
(допустим, что его версия о легальном приглашении этого адвоката верна),
он заплатил деньги, и интересоваться делом должен адвокат, который
получает за это деньги, а ему интересоваться делом нечего.

Но Боришанский должен интересоваться делом хотя бы потому, что он знает,
что адвокат на скамью подсудимых за него не сядет. Адвокат не пойдет в
суд для допроса, адвокат может быть только около него, когда он будет на
допросе. Значит, надо поинтересоваться, если дело легальное, а когда
дело нелегальное, то адвокат сделает так, что ег* и не вызовут, и не
арестуют, и не привлекут к ответственн™ти, и дело прекратят. Зачем же
тогда интересоваться^ Деньги заплачены на определенных условиях. Ну, в
конце концов, пришлют выписку. У человека, который действует легально,
должно быть постоянно ощущение возможности ответственности, возможности
расплаты, возможности тюрьмы. У человека, который действует нелегально,
должно быть отсутствие этого ощущения, должна быть уверенность, что он
не будет отвечать перед судом. При нормальном, легальном, положении дела
естественно и необходимо должны быть все эти вопросы: в каком положении
мое дело? в чем меня обвиняют? будет ли суд? когда суд? Но у человека, у
которого этих сомнений нет и, наоборот, есть даже уверенность, что его
никогда не позовут в суд по этому делу, таких вопросов быть не может. Он
знает, что он «дело» купил; такая твердая уверенность получается только
за взятку.

Почему Боришанский даже с чисто внешней стороны так безразлично
относится к судьбе своего дела? Откуда у него такая уверенность в
безнаказанности? Она оттуда же пришла — из кармана, из бумажника, вместе
с 3500 руб., которые он заплатил Бродянскому, чтобы тот потушил это
дело. А что Бро-дянский может\ потушить это дело, Боришанский прекрасно
знал. Он знал о продажности Шаховнина. И поэтому как будто непонятное
поведение Боришанского вполне объяснимо при условии, что он идет
гнусными, грязными дорогами. Тут налицо уверенность преступника, ибо он
знает — я купил, купил при „ всех обстоятельствах, и если человек продал
свое решение, то это решение против меня не будет направлено. Поэтому
все объяснения Боришанского, что он дал Бродянскому деньги, но лишь как
своему защитнику и, следовательно, совершенно легально,— сущие пустяки.
Эти объяснения, как и отсутствие интереса к своему делу,— это самая
большая улика против Боришанского. Он деньги давал не за ведение дела, а
за прекращение дела, и прав Шаховнин, когда говорит, что от Боришанского
он получил через Бродянского деньги именно за прекращение дела.

Маркитант изобличается таким же образом, хотя его психология несколько
иная. Надо обратить внимание на то, что у Маркитанта был защитник
Шимкович, тоже член коллегии защитников. Шимкович дал ему однажды
юридический совет по волновавшему его делу. Как сказал Маркитант,
Шимкович оказал ему содействие, успокоил его, помог ему. Случилось
другое несчастье. К кому пойти? Конечно, к Шимковичу. Представьте, что я
заболел, у меня воспаление легких, бросился к доктору Иванову, который
рядышком живет, и он меня вылечил. Я второй раз заболел тифом. К кому
пойти? Конечно, к доктору Иванову. Это вполне естественно и нормально.
Но подсудимый Маркитант действует совершенно иначе. Этот Маркитант идет
не к тому адвокату, который ему уже раз помог, действуя легально и
честно, как и полагается советскому защитнику, а идет к новому человеку,
зовет какого-то Бродянского. А почему не Шимковича, который помог?
Почему Бродянского? Потому, что Шимкович есть Шимкович, а Бродянский
есть Бродянский — второе я, alter ego Шаховнина, потому, что Бродянский
есть человек, который может купить приговор, решение, потому, что в
данном деле прямым путем итти опасно.

Разве это не странно? При одном живом консультанте обращаться к тому,
который как раз сейчас изобличается в посредничестве в этой взятке!
Совершенно ясно, что самый тот факт, что Маркитант обратился не к
своему, в первый раз помогшему ему, адвокату, а к какому-то другому, то,
что он обратился к Бродянскому — приятелю Шаховнина, показывает, что он
хорошо знал, что с этим «делом» нужно обращаться именно к Бродянскому.
Вы помните характерный разговор Маркитанта с Бродянским? Бродянский
сказал: «С вас, буржуев, надо драть»… Маркитант отвечает: «Дери,
голубчик». Милый разговорчик адвоката со своим клиентом! Как возможен
такой разговор? Он возможен лишь потому, что Бродянский приглашается для
того, чтобы помочь потушить дело. Бродянский знает свою силу, и потому
идет на откровенности. «Я буду драть», — говорит он, и дерет, и
Маркитант платит сразу, потому что в тюрьму никому не хочется, а раз
заплатят, чтобы Шаховнин дело прекратил, то оно и будет прекращено. И
вот этот небольшой штришок, как будто бы случайный, маленький
разговорчик, ясно говорит о том, что это был разговор нечестный, что это
был разговор двух преступников, из которых один был сильнее и потому
брал за горло и говорил: «Кошелек или свобода».

Маркитант согласен на все: лучше дери три шкуры, чем тюрьма… Он идет
на подкуп. Соглашение заключено. Преступление совершено. Маркитант
пробует уверить нас, что он заплатил 3500 руб. за «совет», что
Бродянский реально ничего не сделал по этому делу. Маркитант здесь
разыгрывает рыцаря: он ничего не получил, хотя и заплатил, потому что
обещал заплатить. Этому поверить нельзя. Рыцари давным-давно ушли в
историю. Теперь есть тоже, правда, рыцари, но это рыцари большой дороги.
Это рыцари наживы, кармана, спекуляции, нэпа, рыцари, конечно, своего
кармана больше, чем своего слова. От слова они откажутся десять раз,
перевернут его, переделают, заложат, выкупят и еще раз заложат, если это
им даст лишнюю копейку.

Объяснение нэпмана Маркитанта неправдоподобно, ибо честь, товарищи
судьи, не сделана из кусочков, как мозаика: светлое пятнышко, темное
пятнышко. Честь человеческая есть нечто целостное, монолитное, и если у
тебя есть честь, то честь до конца. Но что же сделал Бродянский? Он взял
на себя обязательство и его не выполнял? Нет, он его выполнил: дело
прекратили, за это заплатили, и он получил свою мзду. И заплатили ему не
за слово, а за прекращение дела. Вот тут Бродянский говорит о том, что
он послал за официальной справкой своего клиента. Сам не пошел, потому
что должен был уехать в Крым и, уезжая, сказал: «Вы получите официальную
справку о прекращении». Что это значит, если не то, что Бродянский уже
знал от Шаховнина, что дело пошло на прекращение?

Спросите этого следователя, почему он говорил Бродянскому о прекращении
дела. А потому, что он получил от него деньги. И тут надо так сказать:
или верьте этому следователю, который на себя надевает петлю и
затягивает ее сам собственными руками, или верьте Бродянскому, который
предпочитает затянуть эту петлю на шее у следователя, а сам хочет
выскочить из петли. Я думаю, что надо поверить Шаховнину, поверить тому
логическому и психологическому анализу, который объясняет весь этот
эпизод так, как это вытекает из обвинительного акта.

Вот Сенин взял с Левензон, Блюмы Израилевны. Сенин признался. А вот
Левензон Петр не признался. И возникает вопрос: виновен он или
невиновен? Вспомним, как он защищался, доказывая свою невинность таким
образом: «Взятка была дана тогда, когда я сидел в тюрьме». Вот что он
говорил. Верно. Как же он мог дать взятку, когда сидел в тюрьме? Но,
во-первых, установлено, что в 20-х числах мая, по его собственному
показанию, по документам дела, он, будучи препровождаем в народный суд,
вместе с конвоиром зашел к себе на квартиру.

Правда, когда он был в этом уличен на суде, он сказал, что он на
квартире никого не застал или, вернее, что он на квартире жену не
застал, а застал только маленькую девочку и, следовательно, говорить о
деле никак не мог. Но Левензон затем признался, что, уходя, он встретил
свою жену, с которой успел перекинуться несколькими словами. Но для
того, чтобы сговориться, что надо заплатить, достаточно нескольких слов*
нескольких секунд; ведь каждому известно, что и тюремные нравы и
тюремная почта дают широкие возможности сговора. В этом отношении очень
характерен эпизод с Боннель, получившей в тюрьму капот. В капоте был
карман, в карман вшивается письмо. Письмо получается и идет обратно
такой же почтой в другом капоте, который изображает почтовый баул, и
переписка осуществляется самым энергичным образом. Очевидно, у Левензона
тоже был «капот», был там карман, в который было вшито письмо. При этих
условиях подготовка могла итти путем переписки. Он приходит домой в 20-х
числах мая и здесь на секунду встречается со своей женой. И странная
вещь — 29 мая он освобождается, а 1 июня Левензон появляется на квартире
у Сенина и вручает ему 5000 рублей. Вот фактическое положение вещей. Но
встаньте на житейскую почву, прислушайтесь к голосу жизни и спросите,
как тут обстояло дело? Так ли, как рассказывал Левензон, что все сделала
жена, а он ничего не знает? ЭтЬго не может быть. Как бы он ни уверял,
что у нее собственные деньги, — это неправда. Не может быть, чтобы он не
знал, не может быть, чтобы жена ему не говорила. Он говорит очень
красноречиво, но очень неубедительно. А главное, его объяснения
совершенно расходятся с правдой: 29 мая он был на свободе, а 1 июня его
жена передала деньги Сенину. В таком случае, все данные говорят за то,
что он в этом принимал непосредственное и активное участие в своих
собственных личных целях. Вот почему я думаю, что версия Левензона
несостоятельна, против нее говорит правда жизни, и жизнь в вашем
приговоре должна будет сказать о нем свою правду.

Посмотрите, как это дело Левензона быстро и скоропалительно проходит.
Оно поступает 26-го числа в губернскую прокуратуру, 29-го поступает в
следственный отдел, а 30 мая Левензон на свободе. Произведен допрос
Левензона? Нет. Есть какие-нибудь следственные действия, произведенные
следователем? Нет. Что же случилось? Дана взятка в 5000 руб., и Левензон
на свободе. Если Шаховнин, выпуская Левензона, не произвел никаких
следственных действий, то это не значит, что он вообще никаких действий
не произвел. Все же он некоторые действия произвел, и эти действия
заключались в том, что он получил от Сенина 2000 руб. и незаконно
освободил арестанта из-под стражи. Об этом он говорит сам в своих
показаниях на листе 195 тома V.

Здесь же, в связи с этим делом, приобретает интерес роль, а вследствие
этого и сама личность Цыбульского, которого здесь именовали «камерным
прокурором», как он и сам себя называл, хотя формально он занимал будто
бы должность только секретаря. Темна вода во облацех. Но во всяком
случае факт тот, что этот самый Цыбульский проявил чрезвычайный интерес
к делу Левензона. У нас есть показания Кузьмина о том, что, придя в
следственный отдел, Цыбульский попросил дать ему дела, которые находятся
в производстве. Осмотрев их, он остановил свое внимание на деле
Левензона, сказав, что это дело нужно рассмотреть в порядке циркуляра №
6 Нарком-юста. Мы имеем далее другие показания, которые говорят о том,
что этот Цыбульский поддерживал очень близкую связь в это самое время с
Сениным, настолько близкую, что, если мне не изменяет память, 26 мая,
гуляя около «Паризианы» с Сениным, он’его предупреждал, что в ГПУ против
него имеются какие-то подозрения, и рекомендовал ему быть осторожнее. Мы
помним также объяснения самого Цыбульского, показавшего, что он имел
поручение от прокурора понаблюдать за делом Левензона. Если это так, то,
в таком случае, как объяснить то, что он предупреждает Сенина? Это можно
объяснить только тем, что Цыбульский двурушничает.

В самом деле, мы не можем забыть того разговора, о котором говорил сам
Цыбульский: еще в 1922 году Сенин предлагал ему устроить одну
«комбинацию» за взятку, затем 29 мая 1923 года Сенин вновь ему предлагал
это, но получил будто бы от него ответ: «Оставьте меня с Еашими
деньгами».

Спрашивается: как же вы, Цыбульский, после того, как этот человек дважды
предлагал вам взятку, не изменили своих отношений с Сениным, а
продолжали с ним дружить? Когда 29 мая Сенин предлагает Цибульскому
новую «комбинацию».

этот «честный советский работник» не возмутился, не донес на него. Нет!
Он этого не сделал. Позвольте, мне могут сказать: вы забываете, что
именно 29 мая Цыбульский заявил по начальству, что собирается
разыграться взяточническая эпопея, что есть его заявление, где он
указывает, что Сенин его склонял на это преступление. Грубое
заблуждение! Это он сделал не 29 мая, а 31 мая. Документу с резолюцией
губернского прокурора с датой 31 мая я больше верю, чем’ устному
показанию. А что произошло 30 мая? Что произошло 31 мая? Что случилось
накануне 1 июня, когда были арестованы следователи?

А случилось то, что об аресте уже узнали окружающие, об аресте стали
говорить, преступление было раскрыто. Вот при каких условиях появляется
заявление этого «честного советского работника», якобы «возмущенного»
взяточничеством Сенина и других. Цыбульский пускается на хитрость,
подавая заявление о том, что и без него уже стало известно. Он думает
нас обмануть, провести, надуть, разыграв «честного» гражданина. Это ему
не удалось. Он разоблачен. Я считаю роль Цыбульского достаточно
выясненной во всем этом эпизоде и я поддерживаю в полной мере обвинение
против Цыбульского по первоначальным выводам обвинительного заключения.

В дополнение к сказанному я должен обратить ваше внимание еще на два
обстоятельства. Сенин нам рассказывает о том, как ведет себя Цыбульский.
И раньше Сенин намекал на это в течение судебного следствия, и
Цыбульский от этого не„отказывался. Он и не может этого опровергнуть.
Здесь речь идет о посещениях . ими друг друга на квартире, с одной
стороны, и об освобождении многих нэпманов на основании циркуляра № б, о
кутежах Цыбульского в ресторанах, о частых посещениях им Владимирского
клуба в связи с делом Владимирского клуба,— с другой. Не нужно забывать
и того, что Цыбульский поддерживал компанию с Копичко. Приятная
компания! Ведь именно у Копичко Сенин застает нечаянно Цыбульского.
Оказалось, что у жены Сенина в подворотне дома Копичко оторвалась
нечаянно пуговица, и здесь он нечаянно натолкнулся на Цыбульского.
Странное стечение обстоятельств! Наконец, мы имеем показания Кузьмина.
Цыбульский прибежал во вторник утром к Кузьмину и просил его, а потом и
Шаховнина об освобождении лаборантов, и Кузьмин припомнил фамилию
Левензона. Вот как работал Цыбульский. Не может быть сомнений, что
Цыбульский в этом деле был заинтересован, но в последнюю минуту
испугался и 31 мая подал свое заявление.

На вопрос, почему он не подал этого заявления раньше, он сказал, что 27
мая был праздник, 28 он был болен, а 29 подал; заявление же помечено 31
мая. Но уступим ему. Пусть он подал 29 мая. Но почему он не подал ни
26-го, ни 27-го, ни 28-го, днем, ночью, по телефону? Ведь он накрывает
преступника и откладывает это на целые два дня. Он говорит, что были два
дня праздника. Что же? Может быть, из-за праздников не было ни ‘ одного
прокурора в Ленинграде? Может быть, он не мог никого найти? Это
невероятно и должно быть отброшено.

Вот обстоятельства дела, касающиеся Цыбульского. Я считаю, что он
является соучастником преступления, предусмотрен- ] ного ст. 114, что он
совершил^ это преступление при особо отягчающих обстоятельствах, что он
заслуживает особого наказания. Это человек грамотный, бывший обер-офицер
Петропавловской крепости, которому поручали в особо торжественные, дни
палить из царских пушек. Это человек, который является достаточно умным
и сильным, и то, что можно простить Проку-рову или Пахомову, если бы вы
пожелали говорить об этом, того ему во всяком случае простить нельзя.

Я хочу сказать несколько слов в этой связи о Шаховнине, Кузьмине и
Бродянском. Шаховнин от Бродянского получил взятку и предупредил
последнего, что он забыл ему сказать, что в их «деле» заинтересованы
также Михайлов и Кузьмин. Бро-дянский на это сказал: «Ясно, даром ничего
не делается». Шаховнин получил и передал Михайлову две тысячи в
ресторане, сказав, что эти деньги получены им от Бродянского за дело
Бо-ришанского, Левензона и Маркитанта. На следующий день он передал
деньгич Кузьмину, предупредив, что это — за прекращение дела
Боришанского, Маркитанта и Левензона. Он себе взял две тысячи рублей.
Таким образом, показаниями Шаховнина, Кузьмина и Михайлова
устанавливается, что один, и другой, и третий получили по две тысячи
рублей.

Я думаю, что вопрос с Шаховниным, Михайловым и Кузьминым можно считать
достаточно выясненным. В этом эпизоде интересна роль Сенина. Сенин
оказал Боришанскому содействие — узнал о положении его дела! А вы
знаете, что Сенин ничего даром не делает. Вы помните, когда Левензон
хотела его за справку поцеловать, отблагодарить поцелуем, он сказал:
«Мне нужно что-нибудь более реальное». А тут вдруг Боришанскому он будет
оказывать услуги за прекрасные глаза? Не поверю! Не по Сенину такая
шапка. Связь Сенина с Маркитантом также ясна. Вы помните показание, в
котором он говорил, что встречался с Маркитантом у Боришанского на
квартире, что Маркитант занимал у Боришанского деньги? Он помнил также,
что Боришан-ский давал деньги, вынимая их из бумажника. Тут он заявил,
что все это выдумка. Чему же верить? Конечно, тому, что более
правдоподобно. Этот Сенин вертится волчком там, где пахнет взяткой. Он
комиссионер, он покупает муку, меняет товары и т. д. И вот этот человек
не знает, что есть Маркитант, что эти два человека — компаньоны. Он
уверяет, что о знакомстве Маркитанта с Боришанским он ничего не знает.
Можно ли этому поверить?

Похоже ли на Сенина то, что он пытается здесь изобразить? Нисколько. Это
доказывает хотя бы тот факт, что дело Бори-шанского оказалось у
Пахомова, а дело Маркитанта — у Тевеле-ва, т. е. у тех судей, с которыми
Сенин находится в преступной связи и у которых его хлопоты всегда
увенчиваются полным успехом. Нам говорят: «Это случайность».
Удивительная случайность! Я не верю, в такие случайности. •

Позвольте мне еще остановиться на Сенине для того, чтобы его, так
сказать, «подчистить» и покончить с ним. Позвольте обратить ваше
внимание на другие художества этого «судебного деятеля» и, в частности,
с одной стороны, обратить внимание на набатовский эпизод, а с другой
стороны, на вейнтраубеновский эпизод, которые, кстати, не должны занять
много времени. Обратимся к Набатову. Дело чрезвычайно простое.

У Набатова арестовано 210 американских долларов н 900 рублей золотом.
Эти деньги арестованы в ГПУ и остаются целыми до конца, до тех пор, пока
дело не переходит к следователю Ленинградского губернского суда. Тут эти
деньги попадают в карманы Сенина и Флоринского, о котором мы вчера
говорили. За что дается Набатовым взятка? За то, чтобы получить го, что
может быть конфисковано. Может быть конфисковано или не может быть
конфисковано — юридический спор, но представление у Набатова —
обывателя, купца — по этому поводу такое, что конфискация неизбежна. В
этом Набатов был уверен.

Но Набатов верит в силу взятки, в силу подкупа. Закон, мол, законом, а
если «дать», то можно и «взять». И Набатов «дает». Он обращается к
посредничеству Сенина. Почему к Сенину, а не к кому-нибудь другому?
Потому что Сенин — его старый знакомый. Они давно были связаны
коммерческими связями. Это показывал вчера Набатов. У отца Сенина была
продовольственная лавка, и не то он покупал у Набатова, не то он
продавал Набатову. «Кооперативные», словом, как уверял Сенин, дела.
Связь «сть. И Набатов очень красочно и с бытовой стороны очень правдиво
рассказывает: «Прибегаю к нему,—выручай, голубчик». Сенин тогда смекнул,
что тут можно заработать и, по собственному показанию Сенина, можно
заработать хорошо. Он говорит: «Ладно, я тебя выручу, но и ты выручи
меня; как настоящий римлянин, даю, чтобы ты мне дал: do ut des». Итак,
он «му дает и требует, этот римлянин ленинградский, от Набатова помощи в
виде устройства на службу своего отца. Об этом сам Се^вин рассказывал. И
вот он отправляется к Флоринскому и склоняет того в пользу Набатова.
Деньги Набатов получает как •Зудто бы полностью, но на самом деле это не
совсем так. Но подсчитать это, конечно, очень трудно, потому что нам
никто из них правды не говорит. Все лгут, хотя и грубо.

Вы видели Набатова, вы могли убедиться, как он противоречил сам себе,
давая показания. Нам нужно в этом разобраться — нет ли тут ошибки? Здесь
есть ряд объективных и субъективных данных. Субъективные данные спорны,
объективные данные бесспорны. Я остановлюсь сейчас на субъективных. Это,
раньше всего, показания самого Набатова, которые уличают Сенина и его
самого в том, что Сенин потребовал с Набатова 30 тысяч, и он согласился
дать эти деньги. Правда, впоследствии Набатов опомнился, пробовал
отказаться от признания судебному следователю Каплану, говоря, что этот
последний заставил его сказать неправду.

Мы имеем показание Набатова от 12 или 13 января 1924 года.
Проанализируем его. У нас есть показание Комаровой, жены Набатова,
которое зарезало Набатова без ножа. Оно раскрывает тайну отказа Набатова
от показаний, уличающих и его и Сенина.

Я прошу Верховный суд обратить внимание на то, что двукратно мы слышали
от Комаровой, что Набатов в первых своих показаниях говорил правду.
Остается решить, в каких же это показаниях. Комарова говорит, что в тех,
которые были первыми. Но первыми были именно показания 25 сентября, а
никак не другие, и вовсе не те показания от 13 января, где он ссылался
на то, будто бы Каплан предупредил его, что если он повторит разговор с
Александровским, то его не арестуют. Первое показание, следовательно, не
от 13 января, не от 7 февраля, а от 25 сентября. Что же в этом показании
говорилось?

Говорилось следующее: «Сенин сказал, что это будет стоить 30 тысяч
рублей. Видя, что деньги мне не получить, я позвал Сенина и согласился
дать,— получай 30 тысяч рублей. Прошло около недели. Приблизительно
через неделю после моего согласия Сенин принес все деньги — 900 рублей
золотом и 210 долларов. Из них Сенин получил то, что по тому курсу
составляло — 30 тысяч рублей. Деньги привез Сенин мне на квартиру, а к
следователю (т. е. к Флоринскому) меня вызвали до того, как Сенин привез
деньги». «Сенину я дал расписку, где написал, что деньги получил
сполна». Но нам скажут и вчера уже говорили: «Посмотрите, тут Набатов
говорит, что написал расписку на постановлении, а на постановлении
расписки нет». Да, Набатов сказал, что написал расписку на
постановлении, которое привез к нему на квартиру Сенин, написал, что
деньги получил сполна. Но мало ли какую филькину грамоту мог привезти
Сенин. В случае с Баллод у нас уже такая филькина грамота фигурировала.
Но можно допустить, что эту расписку Набатов считал постановлением?
Почему нет? Какой такой грамотей этот Набатов, какой такой опытный
юрист? Вполне возможно, в особенности если Сениным к этому было
присоединено какое-то постановление, которое Сенин написал, а может
быть, и сказал: «Постановление есть, деньги здесь, вот распишись». И у
Набатова создалось впечатление, что он написал расписку на постановлении

Неужели от Сенина нельзя ждать таких художеств? Можно всего ждать, можно
все решительно предположить, но все же скажут, что все это
предположения, что они должны основываться на определенных данных.
Верно. Перейдем же к этим данным.

У нас есть такая лакмусовая бумага, которая даст нам нужную реакцию. Это
объективные данные, которые заключаются в экспертизе. Что говорят эти
данные? Они говорят, что постановление и расписка написаны разными
чернилами. Что это означает? Это может означать вот что: расписка и
постановление-написаны не в одном месте; расписка написана дома, а
постановление — в камере.

А что говорит нам Флоринский? Товарищи судьи, ‘Флорин-ский является
человеком, окончившим университет, юристом, квалифицированным, настоящим
старым юристом, который умеет точно выбирать выражения; он говорит:
«Постановление я написал при Набатове, причем Набатов тут же после этого
написал расписку». Вот что он говорит. Значит, по утверждению
Флоринского, расписка и постановление написаны в один день и в одном
месте. Больше того, сам Флоринский утверждает, что расписка писалась из
той же чернильницы, теми же чернилами, одной и той же ручкой Что же
дальше? А дальше то, что когда мы здесь спрашиваем по этому поводу
Флоринского. он отвечает: «Нет, я ошибся, постановление я писал дома
накануне, а расписку я получил в камере на следующий день». Это первое
яркое противоречие между показаниями, данными на предварительном
следствии и здесь. Это, он говорит уже здесь, на суде, после того, как
он ознакомился со следственным материалом и, следовательно, с
экспертизой*

Больше ничего ведь ему не остается делать! Предположить* что Флоринский
сбился с ноги, спутался, совершенно немыслимо, потому что Флоринский
достаточно опытный юрист. Однако мы и это проверим опять через
объективные данные. Писал, ли он постановление дома или нет? Обратимся к
датам. В них мы найдем, что постановление написано 23 апреля. Расписка
написана тоже 23 апреля, написана в один и тот же день. А, Флоринский
говорит: «Писал накануне, а датировал следующим, днем»… Странно!..
Выходит, что нужно верить не объективным данным, а показаниям
Флоринского, противоречащим его же показаниям, данным раньше. Вот
объективная картина.

6. Судебные речи, изд. 4.

Можно обратить внимание еще на одно весьма странное обстоятельство. Мы
имеем показания сотрудника ГПУ ‘Павлова, где находим такое место,
которое проливает некоторый свет на все это дело. Он указывает, что,
спустя недели 2—3 после передачи дела в народный суд, следователь лично
был в ГПУ и заявил, что ему необходимо в срочном порядке получить
вещественные доказательства по этому делу, хранящиеся в ГПУ. Зачем.
Флоринскому лично итти в ГПУ и просить вещественные доказательства — 210
долларов и 900 рублей золотом? Если каждый следователь по каждому делу
самолично будет ходить за вещественными доказательствами по ГПУ, то
когда же он будет работать? Разве это на что-нибудь похоже? Разве так
ведется работа? А ведь свидетель Павлов говорит, что Флоринский не
только пришел, но срочно требовал всю сумму. Почему, гражданин
Флоринский, вы были там? Сейчас он не может ответить. Но у нас этот
ответ есть и без него, и я его скажу: Флоринский ходил за вещественными
доказательствами потому, что был заинтересован, ибо купец Набатов срочно
требует, ибо купец Набатов платит, если получает, а если не получает, то
не платит. А кушать ведь надо…

Вы слышали, как здесь Шляхтер говорил: «Каждый хочет кушать кусок хлеба
с маслом». Вот объективные данные. Я считаю, что показания свидетеля —
субъективные данные, голос документов — это объективные данные. Пусть
защита разрешит этот вопрос: я требую этого… Правда или неправда то,
что говорит Павлов? И если это правда, то дайте объяснение, почему это
так было.

Но позвольте мне привести еще одно объективное соображе-яне. В каждой
камере есть книга вещественных доказательств, и, конечно, все, что
законно делается, находит законное здесь отражение. Вот и посмотрим,
значится ли в этой книге получение 210 долларов и 900 рублей. Посмотрим
и ничего не найдем, ибо такую громадную сумму, которую на столе у
Флоринского видела в виде целой золотой стопочки одна из сотрудниц, он
не счел нужным внести в книгу вещественных доказательств. Почему он не
занес? А потому, что психология всегда бывает такова: внесу в книгу, а
тут ревизия. Посмотрят, увидят, начнут копаться. Кому выдал? Набатову.
Почему? Зачем? Основания? И пошла писать губерния. А так не обратят
внимания. Расписка есть в деле. В случае чего, можно расписку показать.

Я не могу допустить ни на одну минуту мысли, чтобы Флоринский,
работавший больше трех-четырех лет в этой самой камере и представляющий
собою такого аккуратного человека, чтобы этот аккуратный человек с
высшим образованием, юрист, чтобы он такую сумму денег не занес в книгу
вещественных доказательств! Конечно, если бы всё рассчитать, то можно
было бы, пожалуй, и занести в книгу. Но если бы знать, где упадешь,
конечно, постелешь раньше. Мы на этом процессе уже’ несколько раз
убеждались, что пустячок какой-нибудь проваливает все дело.

Вот, например, состряпал Васильев письмо Карельской, где она пишет, что
выдумала все про Васильева: он, мол, человек хороший, прекрасный отец,
прекрасный муж, но что злой гений, который против него строил козни,—
это следователь Тиктин. И подписала собственноручно. Все как следует. И
что же оказывается? «Подпись Карельской заверяю. Следователь Васильев».
Он сам заверил письмо, реабилитирующее его самого, а потом сообразил,
что реабилитация-то эта белыми нитками шьется, и замазал, потому что
действительно дикость получается: заверяет письмо жены, в котором она
пишет о превосходных качествах мужа, того мужа, который эту жену
запрятал в сумасшедший дом!.. Это ведь курам на смех!..

Вы видели Васильева? Это человек, который лишнего слова не скажет. У
него все размерено: строчка в строчку, статья к статье, а как
опростоволосился на этом деле! Составил документ и удостоверил его
против себя самого! Васильев прожженный человек, но на гладком месте
поскользнулся и упал. Фло-ринский менее прожженный, но он более юркий
канцелярист, и он поскользнулся на «эфтом самом месте».

Взвесив все обстоятельства, я прихожу к выводу: Сенин уличен, Набатов,
Александровский, Флоринский уличены. Преступление совершено, взятка
дана. Преступники пойманы с поличным. Следовательно, их нужно судить по
ч. 2 ст. 114 УК.

Теперь перейду к эпизоду Вейнтраубен — Сенин. Мы имеем показания
Александровского, но я не хочу им верить. Я привел их только потому, что
они составляют одну сотую часть улик против Флоринского, Набатова,
Сенина. Если хотите, я вовсе вычеркиваю показания Александровского, хотя
Александровский дает немало материала для разоблачения Вейнтраубен —
Сенина. Я готов отбросить также показания и жены и сестры, хотя и их
показания уличают Сенина. Я готов никому не верить: ни Александровскому,
ни жене Вейнтраубена, ни показаниям Сенина. Я опираюсь только на
объективные данные. И что же я нахожу?

Возникло дело Вейнтраубена. Вейнтраубен — контрабандист, переводчик
через границу, прожженная душа, прошедший огонь и воду Он дает взятку —
250 млн. руб.— двум красноармейцам — Даларову и Волкову и переводит
через границу князя Куракина, который затем скрывается Возникает дело.
Попадает оно к Се-нину Что же делает Сенин? Он делает вот что- он пишет
постановление, в котором сообщает, что Даларову никто никаких денег не
давал, хотя у него в деле лежит показание Даларова, что 250 млн. им
получены. В результате дело сводится к простому переводу через границу
незаконным образом. Но взятки нет. Вот сущность этого дела. Сенин
извратил факты в пользу Вейнтрау-бена.

Почему он это сделал? По ошибке? Бывают, конечно, ошибки. Но тут
появляется сестра жены Вейнтраубена, уехавшая за границу, которая
говорит, что она слышала от самого Вейнтраубена, что Сенин вымогал 75
млрд. руб. и ему дали 30, а затем еще 10 млрд. Это подтверждает
Александровский. Спрашивают Се-нина. Тот лепечет в свое оправдание
какие-то бессвязные слова. Говорит по ошибке. Но Сенин не мог ошибиться
гак непростительно грубо и бескорыстно. Я говорю: нет, это слишком
дошлый и юркий человек, чтобы он в таком деле мог просто ошибиться.
Версию об ошибке можно было бы принять только в том случае, если бы не
было показаний ни Александровского, ни сестры жены Вейнтраубена, которая
говорит, чго она сама слышала от своего шурина о взятке, слышала и
вымогательства Сениным* этих денег.

Допрос, о котором говорил Александровский, продолжался Лол го Из этого
допроса ясно видно, что следователь требовал 75 млрд. аа то, что он даст
свободу заключенному. Дальше, идут показания об обыске, произведенном
следователем на квартире Вейнтраубена и о разговоре о том, что «мы
должны здесь подработать» Мы имеем налицо лживо составленное
постановление следователя о предании Вейнтраубена суду по ст. 116 УК1.
Мы имеем в -лом деле через две страницы показания Даларова, где он
говорит, что получил эти деньги от Вейнтраубена. Как можно при таких
условиях писать в исторической части, что Вейнтрау-бен не давал никому
взяток? Впрочем, позвольте прямо сказать, что если у нас будут такие
«следователи», как Сенин, и такие «прокуроры», как Цыбульский, то и не
такие постановления будут приниматься! Александровский показал, сестра
подтвердила, жена подтвердила, объективные факты подтвердили.
Преступление налицо. Взятка получена за неправосудное постановление. Ст.
114 и в этой части является в отношении Сенина полностью обоснованной.

1 Соответствует ст. 120 УК 1926 года.

Теперь я позволю себе перейти к эпизоду с Гозиосским. Здесь должна
обратить на себя особое внимание личность Шлях-тера. Эта личность не
была бы достаточно хорошо охарактеризована, если бы к нам на помощь не
пришел свидетель, .явившийся добровольно и даже не по зову суда, а по
своей собственной инициативе, и давший те объяснения, которые
действительно могут в значительной степени облегчить задачу правосудия.
Это знаменательный факт. Не часто судебный процесс так волнует и
привлекает к себе общественный интерес, как это мы имеем в данном
случае. Не часто в суд приходят добровольцы, эти представители
общественной совести, эти посланцы нашего социалистического общества,
приходят с тем, чтобы бескорыстно, движимые лишь высоким пониманием
своего гражданского долга, помочь правосудию, помочь выяснению истины.

Так случилось в данном процессе. Это свидетельствует о громадном
общественном интересе к данному процессу, свидетельствует о его
громадном общественном значении. Таким свидетелем явилась гражданка
Соловкова, пришедшая сюда, чтобы выполнить свой гражданский долг, и
прекрасно долг этот выполнившая.

Гражданка Солотшова — одна из белых рабынь, вырвавшаяся на волю из сетей
Шляхтера,— пришла сюда, чтобы разоблачить подлинное лицо этого
преступника. Она рассказала нам о подлостях этого Шляхтера, широко
применявшего свой преступны” «талант» в деле эксплуатации женщин «во
всех направлениях*, как он сам здесь цинично признавал.

Я ставлю вопрос прямо и резко.4Если здесь говорилось о пауках, вроде
Добрхкинского-Славского, то в еще большей степени следует сказать, как о
пауке, о Шляхтере. Действительно, из всех паукообразных существ,
плетущих свою паутину, шляхтеро-полобные пауки — самые ужасные. Они
запутывают в свою паутину не мух, а людей; они высасывают из них кровь,
они эксплуатируют их самым бессовестным образом, они физически и
морально уничтожают свои жертвы.

Суд не может не учесть этой характеристики Шляхтера, не может не учесть
позорного ремесла этого человека, друга и приятеля Сенина, Кузьмина,
Шаховнина и других подсудимых. Штрих чрезвычайно характерный. Все это —
одна компания, одна шайка, прошедшая уже значительную школу преступной
выучки, практики. Шаховнин и Кузьмин бывали на квартире у Шляхтера Они
получали от Шляхтера продукты. Они были целиком в его лапах. Роль
Шляхтера достаточно отчетливо выявлена и доказана его собственными
признаниями.

Анализируя его показания на предварительном следствии, можно, пожалуй, в
этих показаниях найти некоторые противоречия, но это так кажется только
с первого взгляда. Мне представляется необходимым обратиться хотя бы к
беглому рассмотрению этих кажущихся противоречий для того, чтобы
убедиться, что противоречий здесь в действительности нет.

Сущность этих «противоречий» заключается в следующем: А некоторых
показаниях Шляхтер говорит о 4000 руб., полученных им от Гозиосского для
передачи следователю, а в других показаниях говорит о 6000 руб. Вот
первое противоречие. Здесь возможно чисто логическое объяснение, которое
должно быть также приведено и имеет свое значение. Во-первых,
можно предполагать, что Шляхтер стремился уменьшить сумму взятки, желая
этим умалить и степень своего преступления У людей очень часто
складывается представление, что украсть на рубль — это одно, а на десять
рублей — это уже другое. Подобное представление не всегда основательно.
Ясное дело, что мы учитываем размер вреда, нанесенного государству, но
количественные показатели не всегда играют решающую роль. В данном
случае совершенно безразличен размер взятки: взятка в 1000 руб или в
3000 руб. не составляет большой разницы с точки зрения оценки опасности
этого преступления. Но не все это понимают.

В представлении Шляхтера и рисовалось, что если сказать 6000 руб., то
нужно сказать, кому дал, а он этого не хотел сказать, и это вполне
понятно, ибо мы знаем, что говорил Шляхтер на предварительном следствии:
если он признает все, то нужно будет еще 12 человек посалить на скамью
подсудимых Нет ничего удивительного в том, что сначала он ничего не
сказал о тех 2000 руб., которые предназначались, как потом выяснилось из
показаний Шляхтера и Кузьмина, для Пахомова. Нет ничего удивительного,
что он мог об этом сразу и не сказать. Спрашивается: сколько он дал
Шаховнину и Кузьмину^ Он им дал 4000 руб., а 2000 руб. он дал не им, а
через них Пахомову. Мы имеем перед собой твердое заявление Шляхтера о
том, что он преступление совершил, мы имеем твердое заявление о том, как
он эти 6000 руб. распределил. Мы имеем указания Кузьмина и Шахов-нина о
получении каждым из них по 2000 руб. Были переданы еще 2000 руб. для
вручения Пахомову, причем Кузьмин заявляет, что он эти 2000 руб.
получил, но не успел передать и что, следовательно, передача не
состоялась. Вот как разрешается первое так называемое противоречие.

Шаховнин в своих показаниях достаточно твердо признал, что он получил
эти суммы Кузьмин также не отрицает, что он эти деньги получил Мы должны
тогда еше проверить факт, который касается непосредственно получения
денег Пахомовым. Здесь имеются показания, данные на предварительном
следствии, с одной стороны, Шляхтером, с другой — Кузьминым Эти
показания и их анализ не оставляют сомнений в том, что Пахомов деньги
получил. Основное доказательство — показания Шляхтера и Кузьмина
сходятся в точности и полностью, хотя их сговор абсолютно исключен. Но
здесь имеются еше и другие доказательства, связанные с делом
Гозиосского. Было это дело у Пахомова? Было. Прекратил Пахомов это дело
по п. 5 ст. 4? Прекратил. Вот на этом обстоятельстве и нужно
остановиться.

Здесь ссылка на п. 5 ст. 4 совершенно необоснована и выдает преступников
с головой. В самом деле, при чем гут п. 5 ст. 4, говорящий об отсутствии
состава преступления? Пункт 5 ст. 4 к данному делу не подходит ни в коем
случае, так как здесь не может итти речи об отсутствии состава
преступления. Пункт 2 ст. 202 УПК говорит о недостаточности улик, хотя и
этот вопрос представляется настолько спорным, что прекращать дело в
данном положении было бы чрезвычайно произвольно, буквально недопустимо.
К этому надо добавить еще одно странное обстоятельство — это то, что
дело направляется туда, куда хочет Па-хомов. Вспомните, Шляхтер, связь,
существовавшую между Пахо-мовым и Сениным. Вспомните, как Сенин говорил:
«Я улажу»,— указывая, кому именно надо послать дело. Здесь перед нами
прошли показания всех этих людей, которые объясняли, что дела посылались
именно во второе и именно в третье отделения суда не случайно, а по
обдуманному заранее решению. Посылали к «своим» судьям, зная, что эти
судьи в случае чего их не подведут. Это ли не указывает на наличие
преступной связи между обвиняемыми? Судья может неправильно повести
судебное дело только или по глупости, или по преступной
заинтересованности. Я думаю, что бывший судья Тевелев не отличается
глупостью. Остается одно — преступная заинтересованность в Тевелева и
Пахомова.

Подсудимых Шляхтера, Кузьмина, Гозиосского и Шаховнина уличает и
следующий эпизод, где центральную роль играет Гозиосский. Гозиосский
первоначально показал, что он не давал Шляхтеру денег; он,
следовательно, отрицал всякое свое участие, всякую свою осведомленность
в даче взятки Шляхтеру. Но, во-первых, мы имеем объяснение Гозиосского,
здесь, на суде, показавшего, что он, Гозиосский, не хотел сначала
Шляхтеру ничего давать, но затем признавшего, что, будучи на квартире у
Шляхтера в связи с переговорами по поводу маслобойного завода, он,
Гозиосский, по прямому предложению Шляхтера дал последнему согласие на
уплату денег Кузьмину. Гозиосский признал себя виновным в том, что дал
согласие на уплату денег Кузьмину, но отрицал, что дал 6000 руб. Он
говорил, что, действительно, Шляхтер требовал от него денег или
ценностей, подозревал, что Шляхтер его шантажирует. Все это Гозиосский
признал, но утверждал, что никаких денег он не давал.

С другой стороны, остается совершенно непонятным, почему Шляхтер вообще
оказался по делу Гозиосского посредником. Как же можно ответить на этот
вопрос? Можно ответить только гак, как отвечает в своих показаниях
Шляхтер, как он отвечал раньше и отвечает здесь, перед судом. Он сказал,
что Гозиосский ему поручил это дело и что он сговорился с Шаховниным,
что деньги, которые он ему передал, он передал за Гозиосского и этим
считал свою миссию оконченной. Это подтверждает и Шаховнин, который
говорил еще 22 октября, что получил за ликвидацию дела лаборантов 2000
руб. Эти деньги, по его словам, привез Кузьмин и сказал: «Получай от
Шляхтера за Го-зиосского».

1аким образом, по словам Кузьмина, он получил пять или четыре тысячи
рублей. Шляхтер является, кроме всего остального, уполномоченным
кооператива судеоных раоотников 1.вязь осуществляется под флагом
кооперации. Вот показания Шляхтера: «Получил деньги и отнес Кузьмину и
сказал, что это но делу Гозиосского». Есть ссылка на Кузьмина. Посмотрим
теперь, что говорит Кузьмин. Он показывает: «Ь конце мая ко мне зашел
Шляхтер, спросил про дело Гозиосского. Я ответил, что он