.

Сергеич П. 1988 – Искусство речи на суде (книга)

Язык: русский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
5 46825
Скачать документ

Сергеич П. 1988 – Искусство речи на суде

ПРЕДИСЛОВИЕ

Восемьдесят лет назад, в 1908 году, в С.-Петербурге

вышла книга опытного и известного судебного деятеля

П. С. Пороховщикова (П. Сергеича) (в 1913 году она была переиздана). .

Для понимания самой сути

очень важно следующее замечание П. Сергеича: . Согла-

сны, сделать своих читателей блестящими ораторами не

под силу ни одному автору. Но читателям можно препо-

дать ряд важных и нужных советов, им можно помочь в

овладении навыками полемики, в произнесении убеди-

тельных и содержательных речей.

Научить строить речь целесообразно и логично, точно

и убедительно выражать мысли, проявлять в публичной

речи индивидуальность – этому посвящена другая книга

П. Сергеича – , появившаяся в

книжных магазинах России в 1910 году (последний раз

она переиздавалась у нас в 1960 году). К этой книге,

единственной задачей которой является исследование

условий судебного красноречия и установление его мето-

дов, мы еще вернемся. Сейчас же хочется отметить дру-

гое: и в П. Сергеич дал немало прак-

тических, основанных на многочисленных примерах на-

зиданий о том, как надо и – еще чаще – как не надо го-

ворить на суде. Вот одно из них: .

Не надо говорить лишнего. В подтверждение этого

П. Сергеич вспоминает уголовное дело о краже, по кото-

рому защитник произнес весьма пространную речь, но

только в самом конце ее догадался сказать, что гигант-

ский замок, предъявленный присяжным, не мог быть

сломан голыми руками, а между тем ни на месте престу-

пления, ни у подсудимого, схваченного у самой двери

чердака, никаких орудий взлома не оказалось. К чему

было говорить все прочее? Пустословие могло только

ослабить внимание присяжных к неопровержимому и по-

тому единственно нужному соображению. Чем сложнее

дело, тем хуже такие ошибки.

П. Сергеич припоминает и другое, очень тяжелое де-

ло. Подсудимый обвинялся в убийстве матери. Защитни-

ком был молодой помощник присяжного поверенного.

Его появление перед судом в таком деле, где от четырех

слабых косвенных улик зависела бессрочная каторга,

встревожило судей. Но когда присяжные удалились для

совещания, товарищ председателя подошел к защитнику

и, пожав ему руку, сказал: .

В чем заключались заслуги защитника? Он не сбил

ни одного свидетеля – они говорили правду; не привел

какого-нибудь остроумнейшего довода – таких и быть

не могло по несложности фактов; не блистал риториче-

скими красотами – они были бы неуместны. Но он не

задал ни одного неудачного вопроса, не привел ни одного

неверного или вымышленного соображения, и он говорил

с уверенностью в справедливости того, что утверждал:

виновность подсудимого не была доказана. Он достиг

следующего. После речи обвинителя присутствовавшие

испытали чувство подавленности перед тем, что казалось

очевидным и бесспорным; казалось, не было в зале ни од-

ного человека, который мог бы возразить против фактов.

Речь защитника показала, что это было ложное впеча-

тление. Присяжные увидели перед собой человека, кото-

рый сумел ответить на обвинение так, что все им сказан-

ное, осталось неприкосновенным и после возражения то-

варища прокурора. Он сказал: разумные сомнения воз-

можны, и это его положение оказалось неуязвимым.

Другое последствие превосходной защиты заключалось в

том, что заключительное слово председателя явилось не

опровержением, а подтверждением защиты. Председа-

тель не мог не сказать, что рассуждения защитника за-

служивали полного внимания, так. же как не мог не ука-

зать на установленные против подсудимого доказатель-

ства. Это была настоящая защита.

Нетрудно заметить, насколько органично в приводи-

мом П. Сергеичем факте общая система защиты включа-

ет в себя ораторское искусство защитника. Специально

этому вопросу посвящена глава IX ,

названная автором . Эта глава целиком включена в настоящее издание,

поскольку в ней читатель увидит целый ряд не потеряв-

ших и до сегодняшнего дня своего значения указаний,

предостерегающих начинающих защитников от ошибок и

в то же время способных придать их судебным речам со-

вершенство и изящество, точность и выразительность,

простоту и ясность, а главное – глубокий правовой и

нравственный смысл и целесообразность. . – от-

мечал П. Сергеич. Однако, как и в главном труде П. Сер-

геича о судебном красноречии – имеется в виду , книга, о которой подлинный чародей

слова и сам создатель непреходящих образцов ученой

судебной риторики и юридического анализа А. Ф. Кони в

статье писал, что это

*. – и в мы находим мудрую и тонкую оценку

практических приемов судебных ораторов.

* Кони А. Ф. Собр. соч., т. 4. М., 1967, с. 149.

!!5

Оценку, которая до сих пор может оказывать юристам большую

помощь в работе над судебной речью.

П. С. Пороховщикова (П. Сергеича) по праву счита-

ли одним из самых просвещенных юристов своего време-

ни, тонким психологом, восприимчивым и чутким наблю-

дателем, выдающимся теоретиком судебного красноре-

чия и даже… поэтом. Продолжим ту высокую, заслужен-

ную оценку, которую дал

А. Ф. Кони. , – писал он в статье, не слу-

чайно названной точно так же, как назвал свое сочине-

ние и П. Сергеич, – . Здесь

есть немало и других лестных высказываний, но приво-

дить их не будем по той простой причине, что посчитали

куда лучшим включить в публикуемый сборник эту ста-

тью А. Ф. Кони (в сокращенном виде) в качестве свое-

образного к нему послесловия. Если не потеряло своего

значения само П. Сергеича, то

остаются непревзойденными и живые, яркие заметки об

этой книге А. Ф. Кони.

История сохранила немного сведений о жизни Петра

Сергеевича Пороховщикова. Родился он в 1867 году в

Петербурге, в обеспеченной дворянской семье, сумевшей

дать ему хорошее образование. Сначала он учился в Ли-

цее цесаревича Николая, а затем поступил на юридиче-

ское отделение Московского университета. С декабря

1889 года в течение года служил по ведомству Министер-

ства юстиции кандидатом на судебные должности, а по-

том был определен на место . Несколько

лет Пороховщиков состоял на различных канцелярских

должностях – старшего помощника делопроизводителя

государственной канцелярии, младшего делопроизводи-

теля, члена хозяйственного комитета канцелярии. Пер-

вый самостоятельный пост П. С. Пороховщиков получил

в августе 1894 года, когда его назначили товарище^ про-

курора Смоленского окружного суда. Через год способ-

ного и хорошо проявившего себя на службе П. С. Поро-

ховщикова перевели товарищем прокурора Московского

окружного суда. Затем он работал прокурором Орлов-

ского окружного суда и в такой же должности в Харько-

ве. Вплоть до 1917 года П. С. Пороховщиков состоял

членом Петербургского, а затем Петроградского окруж-

ного суда, имел чин действительного статского совет-

ника.

Кроме названных выше хорошо ЯЗПРСТНЫХ и глубо-

ких в практическом и теоретическом отношениях рабо-

тах и , сле-

дует отметить и ряд статей П. С. Пороховщикова в пе-

риодической печати. Назовем прежде всего статью (Право, 1909, № 14), в которой ав-

тор с возмущением писал о недобросовестном отношении

к делу большинства защитников, работающих только за

гонорар и игнорирующих интересы своих подзащитных,

если они не обладают солидным имущественным состоя-

нием. С глубокой болью П. С. Пороховщиков писал и о

защитниках, равнодушных к участи тех, кого они защи-

щали, не пытавшихся даже вникнуть в обстановку пре-

ступления, не желавших проникнуть в душу своего кли-

ента, заглянуть в его сердце, а нередко даже не позабо-

тившихся подробно и серьезно изучить следственное де-

ло. Особенно его возмущали молодые холодные защит-

ники, только отбывавшие , являвшиеся в суд лишь для . Он счи-

тал неправильным, когда к защите допускали молодых,

только что выпущенных юристов, и прямо об этом писал

в статье (Право, 1911,

№21). П. С. Пороховщиков не раз подчеркивал, что

ошибки неизбежны во всяком начале, но их должно быть

как можно меньше во всяком деле; в уголовной защи-

те – менее, чем где-либо, ибо там каждая ошибка тяже-

ло отражается на живых людях.

Надо отметить, что П. С. Пороховщиков в своих

статьях и книгах выступал, как правило, защитником

прогрессивной судебной реформы 1864 года, которая

ввела суд присяжных, основанный на принципах гласно-

сти. Вместе с тем он высказывал и ряд серьезных крити-

ческих замечаний в отношении тех или иных институтов

судопроизводства, в частности, критиковал кассацион-

ную практику сената (Председатель и защита на су-

де. – Право, 1910, № 13; Существенные и несуществен-

ные нарушения в кассационной практике сената. – Пра-

во, 1910, №52).

Не будем забывать, что П. С. Пороховщиков занимал

весьма высокие должности в бюрократическом судеб-

но-прокурорском государственном аппарате царской

России, был награжден орденами Анны 2-й и 3-й степе-

ней и Владимира. При этом, однако, он не утрачивал не-

зависимости своих взглядов, за что дважды – в конце

прошлого и самом начале нынешнего века – даже попа-

дал под негласный надзор полиции. Привело в гнев пра-

вительство и то, что П. С. Пороховщиков перевел в

1906-1907 гг. извлечения из книги А.Шопенгауэра

. В 1908 году под названи-

ем эту книгу отпечатали, но она была объ-

явлена крамольной и запрещена (о чем, кстати, очень со-

жалел Л. Н. Толстой, назвавший книгу ). Сочинение Шопенгауэра в переводе

П. С. Пороховщикова вышло в свет лишь несколько лет

спустя.

Вернемся к суду присяжных. Положительное в целом

отношение к нему П. С. Пороховщикова нельзя не расце-

нивать как гражданский акт – для тех лет безусловно

передовой. Вспомним, что царское правительство прини-

мало активные меры к ограничению компетенции суда

присяжных, последовательно изымая из его производст-

ва различные категории дел. В. И. Ленин писал: <... iii> и открыла против него травлю, кото-

рая, к слову сказать, продолжается и по ею пору. Прави-

тельство приняло реакционную программу: победив рево-

люционное движение 70-х годов, оно беззастенчиво

объявило представителям общества, что считает их , чернью, которая не смеет вмешиваться не только

в законодательство, но и в управление государством, ко-

торая должна быть изгнана из святилища, где над рус-

скими обывателями чинят суд и расправу…>*.

П. С. Пороховщиков (П. Сергеич) был и остается

прежде всего выдающимся теоретиком судебного кра-

сноречия. Повторим вслед за А. Ф. Кони, что можно не

соглашаться с некоторыми из положений и советов авто-

ра , но нельзя не признать за

этой книгой большого значения для тех, кто интересует-

ся судебным красноречием как предметом изучения, или

как орудием своей деятельности, или, наконец, как ‘пока-

зателем общественного развития в данное время. Сила

судебной речи всегда высоко ценилась передовыми людь-

ми всех времен. Искусство красноречия – часть культу-

ры народа, судебная трибуна – средство огромного

идеологического, нравственного и правового воздей-

ствия. Именно поэтому к судебным ораторам предъявля-

ются самые высокие требования.

!!8

П. Сергеич подчеркивает, что на суде нужна прежде

всего необыкновенная, исключительная ясность. Слуша-

тели должны понимать без усилий. Оратор может

рассчитывать на их воображение, но не на их ум и про-

ницательность. А потому: не так говорите, чтобы мог по-

нять, а так, чтобы не мог не понять вас судья.

На пути к такому совершенству стоят два внешних

условия: чистота и точность слога и два внутрен-

них – знание предмета и знание языка. Как заклинание

современникам и потомкам звучит требование П. Сергеи-

ча, чтобы в отношении чистоты своей речи оратор был

неумолим. Заботясь о точности выражений, нельзя допу-

скать никакой неряшливости, в особенности недопустимо

злоупотреблять иностранными словами. Огромное

большинство этих совсем не нужны

нам, потому что есть русские слова того же значения,

простые и точные.

Неряшливость речи, продолжает П. Сергеич, доходит

до того, что образованные люди, нимало не стесняясь и

не замечая того, употребляют рядом слова, не соответ-

ствующие одно другому и даже прямо исключающие

друг друга. Так, прокурор полагает, что . Говорят:

и т.д.

П. Сергеич советует хорошо запомнить следующее:

одно неудачное выражение может извратить мысль, сде-

лать трогательное смешным, значительное лишить содер-

жания. И приводит такой пример. Разве судья не че-

ловек?

Речь должна быть коротка и содержательна, словами

оратора должен руководить здравый смысл, нельзя гово-

рить небылиц и бессмыслиц. На этот счет в памяти у

П. Сергеича отложился довольно любопытный и поучи-

тельный случай, который не мешало бы запомнить иным

судебным ораторам. Казалось бы, ни один обвинитель не

станет намеренно ослаблять поддерживаемого им обви-

нения. Однако товарищ прокурора обращается к присяж-

ным с таким заявлением: . Если при таких уликах дело называется тем-

ным, то что же можно назвать ясным?

Соблюдайте уважение к достоинству лиц, выступаю-

щих в процессе… Избегайте предположений о самом себе

и о присяжных… Не допускайте, чтобы резкость перехо-

дила в грубость, но помните и другое: ненужная вежли-

вость также может резать ухо и, хуже того, может быть

смешна… Говорите просто, но вместе с тем выразительно

и изящно… Не думайте на трибуне о словах; они должны

сами являться в нужном порядке. Помните: непринуж-

денность, свобода, даже некоторая небрежность сло-

га – его достоинства; старательность, изыскан-

ность – его недостатки… Знайте цену словам, помните,

что одно простое слово может иногда выражать все су-

щество дела с точки зрения обвинения или защиты; один

удачный эпитет иной раз стоит целой характеристики…

Уясните себе, что простота есть лучшее украшение

с лог а, но не речи. Мало говорить просто, ибо недоста-

точно, чтобы слушатели понимали речь оратора; надо,

чтобы она подчинила их себе… Не скупитесь на метафо-

ры, чем больше их, тем лучше; но надо употреблять или

настолько привычные для всех, что они уже стали неза-

метными, или новые, своеобразные, неожиданные… Не

оставляйте не выясненным до конца, до тонкостей ниче-

го значительного; уделяйте величайшее внимание разъ-

яснению фактов и разбору улик, даже самых мелких…

Учтите, неверно взятый тон может погубить целую речь

или испортить ее отдельные части…

Если этих советов, сдобренных меткими наблюдения-

ми и фактами большой доказательственной силы, иному

читателю покажется мало, то он должен иметь в виду,

что они, да и то далеко не полностью, взяты лишь из

двух первых глав книги П. Сергеича. А их всего девять.

Причем, от советов утилитарного характера автор неред-

ко переходит к вопросам более широкого, глобального

для речи в целом масштаба. Один из таких вопросов от-

носится к общему плану речи, к композиционной ее орга-

низации, обусловливающей , (не путать, предостерегает

П. Сергеич, с или ).

Логическая правильность – одна из необходимей-

ших предпосылок для овладения искусством речи. Юри-

дическая логика, конечно же, не сводится к изложению

аргументов по схеме силлогизма. В основе судебных ре-

чей лежат иные компоненты – , как их на-

зывает П. Сергеич. О соотношении формальной логики и

он пишет так: .

Задача судебного оратора состоит не в том, чтобы по-

строить силлогизм или вывести правильное заключение

из посылок, это слишком просто. Главное – обосновать,

развернуть посылки. Вот как отделяет П. Сергеич логи-

ческую схему поиска истины от логической ()

схемы изложения: .

В подтверждение сказанному П. Сергеич дает такую

иллюстрацию: .

В произведении П. Сергеича содержится ряд и других

весьма полезных для судебных ораторов, особенно начи-

нающих, рекомендаций. Они относятся и к структурной,

и к выразительной, и к стилистической организации ре-

чи. Читатель найдет в этом произведении также немало

интересных, оригинальных мыслей и теоретических по-

ложений, характеризующих правовые и нравственные

воззрения автора. Все вместе – и практические советы,

и научные размышления – составляют у П. Сергеича

единое целое, которое и придает его книге особую цен-

ность.

Великий русский ученый М. В. Ломоносов писал:

. Но одно дело – к своему

мнению в науке и другое – в суде. П. Сергеич пишет:

.

Слова, по-прежнему обязывающие юристов ко мно-

гому…Глава 1

о СЛОГЕ

Чистота слога. О точности слога. Богатство слов.

Знание предмета. Сорные мысли. О пристойности.

Простота и сила. О благозвучии

Чтобы быть настоящим обвинителем или защитником на

суде, надо уметь говорить; мы не умеем и не учимся, а

разучиваемся; в школьные годы мы говорим и пишем

правильнее, чем в зрелом возрасте. Доказательства этого

изобилуют в любом из видов современной русской речи:

в обыкновенном разговоре, в изящной словесности, в пе-

чати, в политических речах. Наши отцы и деды говорили

чистым русским языком, без грубостей и без ненужной

изысканности; в наше время, в так называемом обще-

стве, среди людей, получивших высшее образование,

точнее сказать, высший диплом, читающих толстые жур-

налы, знакомых с древними и новыми языками, мы слы-

шим такие выражения, как: позавчера, ни к чему, нипо-

чем, тринадцать душ гостей, помер вместо умер, выпи-

вал, вместо пил, занять приятелю деньги; мне приходи-

лось слышать: заманул и обманил.

Наряду с этими грубыми орфографическими ошибка-

ми разговор бывает засорен ненужными вводными пред-

ложениями и бессмысленными междометиями. Будьте

внимательны к своим собеседникам, и вы убедитесь, что

они не могут обойтись без этого. У одного только и

слышно: так сказать, как бы сказать, как говорится, в

некотором роде, все ж таки; это последнее слово, само

по себе далеко не благозвучное, произносится с ка-

ким-то змеиным пошипом; другой поминутно произно-

сит: ну-, это слово – маленький протей: ну, ну-ну, ну-те,

ну-те-с, ну-ну-ну; третий между каждыми двумя предло-

жениями восклицает: да! – хотя его никто ни о чем не

спрашивает и риторических вопросов он себе не задает.

Окончив беседу, эти русские люди садятся за работу и

пишут: я жалуюсь на нанесение мне побои’, он ничего не

помнит, что с ним произошло; дерево было треснуто’, все

положилися спать. Это – отрывки из следственных ак-

тов. В постановлении одного столичного мирового судьи

я нашел указание на обвинение некоего Чернышева . Впрочем, мировые судьи завалены работой;

им некогда заниматься стилистикой. Заглянем в недав-

ние законодательные материалы; мы найдем следующие

примечательные строки:

.

В этом отрывке встречается только одно нерусское

слово; тем не менее это настоящая китайская грамота.

Необходимо крайнее напряжение внимания и рассудка,

чтобы уразуметь мысль писавшего. В русском переводе

это можно изложить так: служебные провинности, в от-

личие от служебных преступлений, заключаются в нару-

шении обязанностей служебной подчиненности или не-

соблюдении достоинства власти вне службы; за эти про-

винности устанавливается дисциплинарная ответствен-

ность. В подлиннике 47 слов, в переложении – 26, то

есть почти вдвое меньше. Не знаю, есть ли преимущест-

ва в подлиннике, но в нем несомненно есть ошибка, за-

маскированная многословием. По прямому смыслу этих

строк различие между должностным преступлением и

проступком заключается не в свойстве деяния, а в по-

рядке преследования; это все равно, что сказать: убийст-

во отличается от обиды тем, что в одном случае обвиня-

ет прокурор, а в другом – частное лицо. Писавший, ко-

нечно, хотел сказать не это, а нечто другое.

Несколькими строками ниже читаем: . Здесь отвлеченному понятию проявление припи-

сывается способность к рассудочной деятельности.

Примером законченного законодательного творчест-

ва может служить ст. 531 уголовного уложения: .

В торжественном заседании Академии наук в честь

Льва Толстого ученый исследователь литературы гово-

рит, что предполагает . Чтобы пояснить свои основные воззрения и

быть вполне понятным для аудитории, он высказывает

несколько рассуждений о человеческом познании и,

между прочим, объясняет, что и что . Самая задача, поставленная себе оратором от-

носительно Толстого, заключается в том, чтобы . В том-то

и дело, что так нельзя выражаться.

Через месяц или два, 22 марта 1909 г., в том же вы-

соком учреждении тот же знаток родной словесности го-

ворил: . Это втрое хуже, чем сказать: всегдашний зав-

сегдатай. Слыхали вы, что существует обыкновенная,

заурядная, мелкая гениальность?

В статье проф. Н. Д. Сергеевского (Журнал Министерства Юсти-

ции, 1906 г., № 4) встречаются следующие выражения:

] ; .

Это писал поклонник чистой русской народности! И

чем больше мы будем искать, тем больше найдем таких

примеров.

Но где же причина постыдного упадка богатого язы-

ка? Ответ всегда готов: виноваты школа, классиче-

ская система, неумелое преподавание.

Пушкин ли не был воспитан на классиках? Где

учились И. Ф. Горбунов или Максим Горький?

Скажут, виноваты газеты, виновата литература: писа-

тели, критики; если так пишут творцы слога и их при-

сяжные ценители, мудрено ли, что те, кто читает их, ра-

зучились и писать, и говорить? С таким же правом

можно спросить: как не стать вором судье, который каж-

дый день судит воров? или: как не победить тому, ко-

го побеждают враги?

Нет, виноваты не только школа и литература, вино-

ват каждый грамотный человек, позволяющий себе нев-

нимание к своей разговорной и письменной речи. У нас

ли нет образцов? Но мы не хотим их знать и пом-

нить. Тургенев приводит слова Мериме: у Пушкина поэ-

зия чудным образом расцветает как бы сама собою из

самой трезвой прозы. Удивительно верное замеча-

ние, – и делает его иностранец. Перепишите стихи пуш-

кинских элегий, не разделяя их на рифмованные строки,

и учитесь по этой прозе. Таких стихов никто никогда не

напишет, но такою же хрустальной прозой обязаны пи-

сать все образованные люди. Этого требует уважение к

своему народу, к окружающим и к себе. А безупречный

слог в письме приучает к чистой разговорной речи.

ЧИСТОТА СЛОГА

В чем заключается ближайшая, непосредственная цель

всякой судебной речи? В том, чтобы ее поняли те, к

кому она обращена. Поэтому можно сказать, что яс-

ность есть первое необходимое условие хорошего слога:

Эпикур учил: не ищите ничего, кроме ясности. Аристо-

тель говорит: ясность – главное достоинство речи, ибо

очевидно, что неясные слова не делают своего дела. 2

Каждое слово оратора должно быть понимаемо слу-

шателями совершенно так, как понимает он. Бывает, что

оратор почему-либо находит нужным высказаться не-

определенно по тому или иному поводу; но ясность слога

необходима в этом случае не менее, чем во всяком дру-

гом, чтобы сохранить именно ту степень освещения

предмета, которая нужна говорящему; иначе слушатели

могут понять больше или меньше того, что он хотел ска-

зать. Красота и живость речи уместны не всегда; можно

ли щеголять изяществом слога, говоря о результатах ме-

дицинского исследования мертвого тела, или блистать

красивыми выражениями, передавая содержание граж-

данской сделки? Но быть не вполне понятным в та-

ких случаях значит говорить на воздух.

Но мало сказать: нужна ясная речь; на суде нужна

необыкновенная, исключительная ясность. Слушатели

должны понимать без усилий. Оратор может рассчиты-

вать на их воображение, но не на их ум и проницатель-

ность. Поняв его, они пойдут дальше; но поняв не впол-

не, попадут в тупик или забредут в сторону. , (^иаге поп и1 т1е111 еге роххН,

Можно ли говорить: , – , –

и т. п.? Существуют два глагола, которые ежедневно

повторяются в судебных залах: это мотивировать и фи-

гурировать. Нам заявляют с трибуны, что в письмах фи-

гурировал яд, или что мещанка Авдотья Далашкина мо-

тивировала ревностью пощечину, данную ею Дарье За-

храпкиной. Я слыхал, как блестящий обвинитель, говоря

о нравственных последствиях растления девушки, ска-

зал: .

В современном языке, преимущественно газетном,

встречаются ходячие иностранные слова, которые дей-

ствительно трудно заменить русскими, например: абсен-

теизм, лояльность, скомпрометировать. Но, конечно, в

тысячу раз лучше передать мысль в описательных выра-

жениях, чем мириться с этими нетерпимыми для русско-

го уха созвучиями. Зачем говорить: инсинуация, когда

можно сказать: недостойный, оскорбительный или тру-

сливый намек?

Не только в уездах, но и среди наших городских при-

сяжных большинство незнакомо с иностранными языка-

ми. Я хотел бы знать, что отражается у них в мозгу, ког-

да прокурор объясняет им, что подробности события

инсценированы подсудимым, а защитник, чтобы не

остаться в долгу, возражает, что преступление инсцени-

зировал прокурор. Кто поверит, что на уездных сессиях,

перед мужиками и лавочниками, раздается слово

алиби?

Иностранные фразы в судебной речи – такой же

сор, как иностранные слова. Адиае е1 161115 т1ег(Лс-

110^; аписик Р1а1о, кеД те 15 ат1са уеп1а5^ и неиз-

бежное: сЬегсЬег 1а Гетте^, к чему все это? Вы го-

ворите перед русским судом, а не перед римлянами или

западными европейцами. Щеголяйте французскими по-

говорками и латинскими цитатами в ваших книгах, в

ученых собраниях, перед светскими женщинами, но в су-

де – ни единого слова на чужом языке.

Другой обычный недостаток наших судебных речей

составляют ненужные вставные слова. Один из наших

обвинителей имеет привычку к паузам; в этом еще нет

недостатка; но в каждую остановку он вставляет слово:

. Это очень плохо. Молодой шорник обвинялся

по 1 ч. 1455^ ст. уложения; в короткой и деловитой речи

товарищ прокурора отказался от обвинения в умышлен-

ном убийстве и поддерживал обвинение по 2 ч. 1455 ст.,

указав присяжным на возможность признать убийство в

драке. Но в речи были три паузы, – и присяжные три

раза слыхали: ! Невольно думалось: человека

убили, что тут хорошего? Другой обвинитель ежеми-

нутно повторяет: . Отличительная черта

этого оратора – ясность мышления и смелая точность,

иной раз грубость языка; а он кается в неумении опреде-

ленно выражаться.

Если оратор знает, что выражаемая им мысль долж-

на показаться справедливой, он может с некоторым ли-

цемерием начать словами: я не уверен, не кажется ли

вам и т. п. Это хороший риторический прием. Нельзя

возражать и против таких оборотов, как: нет сомнения,

нам всем ясно и проч., если только не злоупотреблять

ими; в них есть доля невинного внушения. Но если гово-

рящий сам считает свой вывод не совсем твердым, всту-

пительные слова вроде: мне кажется, мне думает-

ся, – могут только повредить ему. Когда обвинитель

или защитник заявляет присяжным: , хочется сказать: не зна-

ешь, так и не говори.

Многие наши ораторы, закончив определенный пери-

од, не могут перейти к следующему иначе, как томитель-

ными, невыносимыми словами: и вот. Прислушайтесь к

созвучию гласных в этом выражении, читатель. И это

глупое выражение повторяется почти в каждом процессе

с обеих сторон: ; и т. д.

Неправильное ударение так же оскорбительно для

слуха, как неупотребительное или искаженное слово. У

нас говорят: возбудил, переведен, алкоголь, астроном,

злоба, деньгами, уменьшить, ходатайствовать, приговор

вместо приговор. Произнесение этого последнего слова

подчиняется какому-то непонятному закону: образован-

ные люди в обществе, воспитанницы женских учебных

заведений и члены сидячей магистратуры^ произносят:

приговор; так же говорят подсудимые, то есть необразо-

ванные люди, знающие звуковые законы языка по чутью;

чины прокуратуры, присяжные поверенные и их помощ-

ники, секретари судебных мест и кандидаты на судебные

должности произносят: приговор; я спросил трех воспи-

танников из старших классов реального училища, и каж-

дый порознь сказал: приговор. Различие это тем менее

понятно, что никаких сомнений о правильном произно-

шении этого слова нет!* Не буду повторять сказанного

вначале о грамматических ошибках; скажу только, что

на суде они встречаются чаще, чем в литературе и в раз-

говорном языке.

О ТОЧНОСТИ СЛОГА

Тебя я сонну застаю.

Когда свершают суд

свирепый,

Когда читают приговор,

Когда готов отцу топор.,.

Между законами забытыми в ту

пору

Жестокий был один: закон сей

изрекал

Прелюбодею смерть. Такого

приговору

В том городе никто не помнил,

не слыхал.

А наши старички’? – Как их возьмет задор.

Засудят об делах, что слово – приговор”…

Странно, казалось бы, упоминать о значении точности в

юридическом споре. Но заботятся ли о ней у нас на су-

де? Нет. Неряшливость речи доходит до того, что об-

разованные люди, ни мало не стесняясь и не замечая то-

го, употребляют рядом слова, не соответствующие одно

другому и даже прямо исключающие друг друга. Эк-

сперт-врач, ученый человек, говорит: ; прокурор

полагает, что ; защитник заявляет присяжным, что

они имеют право отвергать всякое усиливающее вину об-

стоятельство, если оно является недоказанным или по

крайней мере сомнительным. Говорят: ; . Председатель-

ствующий в своем напутствии упорно называет подсуди-

мого Матвеева Максимовым, а умершего от раны Мак-

симова Матвеевым, и в заключение предлагает им такой

вывод: . Такие речи хоть кого собьют с толку.

Точность обязательна при передаче чужих слов;

нельзя изменять данных предварительного и судебного

следствия. Всякий понимает это. Однако каждый раз,

когда свидетель дает двоякую меру чего-либо, в словах

сторон сказывается недостаток логической дисциплины.

Свидетель показал, что подсудимый растратил от восьми

до десяти тысяч; обвинитель всегда повторит: было ра-

страчено десять тысяч, защитник всегда скажет: восемь.

Следует отучиться от этого наивного приема; ибо нет

сомнения, что судья и присяжные всякий раз мысленно

поправляют оратора не к его выгоде. Надо поступать как

раз наоборот во имя рыцарской предупредительности к

противнику или повторить показание полностью; в этом

скажется уважение оратора к своим словам.

Неловко говорить, но приходится напомнить, что

оратор должен затвердить имена лиц, названия> местно-

стей, время отдельных происшествий. У нас то и дело

слышится такое обращение к присяжным: один из сви-

детелей – я сейчас не могу вспомнить его имени, но вы

без сомнения хорошо помните его слова, – удостове-

рил… Так нельзя говорить, это – 1е5^топ1ит раирег-

Ш^’Ї. Присяжным действительно приходится запоми-

нать, но обвинитель и защитник должны знать.

Остановимся теперь на точности слога в другом от-

ношении. Когда мы смешиваем несколько родовых или

несколько видовых названий, наши слова выражают не

ту мысль, которую надо сказать, а другую; мы говорим

больше или меньше, чем хотели сказать, и этим даем

противнику лишний козырь в руки. В виде общего прави-

ла можно сказать, что видовой термин лучше родового,

Д. Кемпбель в своей книге

приводит следующий пример из третьей книги Моисея:

(Исход, XV, 10); скажите: – и вы удивитесь разнице в выра-

зительности этих слов. Прислушиваясь к нашим судеб-

ным речам, можно прийти к заключению, что ораторы

хорошо знакомы с этим элементарным правилом, но

пользуются им как раз в обратном смысле. Они всегда

предпочитают сказать: … вместо:

, , , нарушение телесной неприко-

сновенности – вместо ; там, где всякий другой

сказал бы , оратор говорит: , и т. п. Судится женщина; вме-

сто того, чтобы назвать ее по имени или сказать: кресть-

янка, баба, старуха, девушка, защитник называет ее че-

ловеком и сообразно с этим произносит всю речь не о

женщине, а о мужчине; все местоимения, прилагатель-

ные, глагольные формы употребляются в мужском роде.

Не трудно представить себе, какую путаницу это вносит

в представление слушателей.

Обратная ошибка, то есть употребление названия ви-

да вместо названия рода или собственного имени вместо

видового, может иметь двоякое последствие: она привле-

кает внимание слушателей к признаку, который невыго-

ден для оратора, или, напротив, оставляет незамеченным

то, что ему нужно подчеркнуть. Защитнику всегда вы-

годнее сказать: подсудимый, Иванов, пострадавшая, чем:

грабитель, поджигатель, убитая; обвинитель уменьшает

выразительность своей речи, когда, говоря о разоренном

человеке, называет его Петровым или потерпевшим. В

обвинительной речи о враче, совершившем преступную

операцию, товарищ прокурора называл умершую девуш-

ку и ее отца, возбудившего дело, по фамилии. Это была

излишняя нерасчетливая точность; если бы он говорил:

девушка, отец, эти слова каждый раз напоминали бы

присяжным о погибшей молодой жизни и о горе стари-

ка, похоронившего любимую дочь.

Нередки и случаи смешения родового понятия с ви-

довым. Обвинители негодуют на возмутительное и нехо-

рошее поведение подсудимых. Не всякий дурной посту-

пок бывает возмутительным, но возмутительное поведе-

ние хорошим быть не может. . Разве судья не человек?

Ошибка, аналогичная указанным выше, встречается

часто в заключительных словах наших прокуроров. Они

говорят присяжным: я ходатайствую о признании подсу-

димого виновным; я прошу у вас обвинительного приго-

вора. Нищий может просить имущего о подаянии; влю-

бленный пусть униженно ищет благосклонности хоро-

шенькой женщины; но разве присяжные заседатели по

своей прихоти дарят обвинение или отказывают в

нем? Не может государственный обвинитель просить

о правосудии; он требует его.

Шопенгауэр писал Фрауенштедту: урезывайте дука-

ты и луидоры, но не урезывайте моих слов; я пишу, как

пишу я и никто иной; каждое слово имеет свое значение

и каждое необходимо, хотя бы вы и не чувствовали и не

замечали этого. Он не допускал малейшего изменения

своего предложения или хотя бы слова, слога, буквы,

знака препинания. В живой речи такая тщательность

совсем не нужна, ибо тонкости и оттенки передаются не

столько словами, сколько голосом. Но я советовал бы

всякому оратору запомнить эти слова: одно неудачное

выражение может извратить мысль, сделать трогатель-

ное смешным, значительное лишить содержания.

БОГАТСТВО СЛОВ

Чтобы хорошо говорить, надо хорошо знать свой язык;

богатство слов есть необходимое условие хорошего сло-

га. Строго говоря, образованный человек должей свобод-

но пользоваться всеми современными словами своего

языка, за исключением специальных научных или техни-

ческих терминов. Можно быть образованным человеком,

не зная кристаллографии или высшей математики; нель-

зя, – не зная психологии, истории, анатомии и родной

литературы.

Проверьте себя: отделите известные вам слова от

привычных, то есть таких, которые вы не только знаете,

но и употребляете в письмах или в разговоре; вы порази-

тесь своей бедности. Мы большей частью слишком не-

брежны к словам в разговоре и слишком заботимся о

них на кафедре. Это коренная ошибка. Старательный

подбор слов на трибуне выдает искусственность речи,

когда нужна ее непосредственность. Напротив, в обы-

кновенном разговоре изысканный слог выражает уваже-

ние к самому себе и внимание к собеседнику. В своей

тонко написанной небольшой книжке * бельгийский адвокат Де Вае15 говорит: . У великих писателей каждое отдельное

слово бывает выбрано сознательно, с определенной це-

лью; каждый отдельный оборот нарочито создан для

данной мысли; это подтверждается их черновыми руко-

писями. Если бы в первоначальном наброске о смерти

Ленского Пушкин написал:

Угас огонь на алтаре”,

я думаю, что, перечитав рукопись, он заменил бы слово

угас словом потух’, а если бы в стихотворении: было первоначально сказано:

…Любовь еще. быть может,

В душе моей потухла не совсем,

Пушкин, несомненно, вычеркнул бы это слово и на-

писал бы: угасла не совсем.

!!25

У нас многие не прочь похвалиться тем, что не любят

стихов. Если бы спросить, много ли стихов они читали,

то окажется, что они не равнодушны к поэзии, а просто

незнакомы с нею. Спросите собеседника, кто убил

Ромео, или от чего закололся Гамлет (Эта книга есть

в русском переводе). Если он давно

не был в опере, он простодушно ответит: не помню. От-

кройте наудачу Пушкина и прочтите вслух первый по-

павшийся стих в кружке знакомых: немногие узнают и

скажут все стихотворение. ,Мы, однако, обязаны знать

Пушкина наизусть; любим мы поэзию или нет, это все

равно; обязаны для того, чтобы знать родной язык во

всем его изобилии.

Если писатель или оратор подбирает несколько при-

лагательных к одному существительному, если он часто

поясняет отдельные слова дополнительными предложе-

ниями или ставит рядом несколько синонимов без посте-

пенного усилия мысли, – это плохие признаки. А если

он , ему можно поза-

видовать. В речи по делу Плотицыных’* Спасович ска-

зал: .

Червонец отдать не жаль за такое слово, как за пушкин-

ский стих.

Старайтесь богатеть ежедневно. Услыхав в разговоре

или прочтя непривычное вам русское слово, запишите

его себе в память и торопитесь освоиться с ним. Ищите

в простонародной речи. Живя в городе, мы не знаем ее;

живя в деревне, не прислушиваемся к ней; но мы не мо-

жем не чувствовать ее выразительности и красоты. Пья-

ница и вор нанялся к молодому крестьянину в работни-

ки, прослужил месяц и скрылся, украв 140 рублей. Обо-

краденный хозяин показывает: . Председатель спрашивает свидете-

ля-крестьянина: Тот отвечает: . Вот как можно говорить.

Здесь и неверное слово не засоряет, а украшает речь.

Сколько любви к природе в народных названиях ме-

сяца: новичок и ветошок! Сколько свежего юмора в сло-

ве: завеялся! Такие выражения оживляют речь и вместе

с тем придают ей непринужденный и добродушный отте-

нок. Вообще говоря, народный язык превосходит наш и

простотой, и частыми образами; но, черпая в нем, мы,

конечно, обязаны руководствоваться чувством изящного.

Если вам не приходится говорить с крестьянами, читай-

те басни Крылова.

Одним из признаков хорошего слога бывает правиль-

ное употребление синонимов. Не все равно сказать: жа-

лость, сострадание или милосердие, – обмануть, оболь-

стить или провести, – удивиться, изумиться или пора-

зиться. Кто владеет своим языком, тот бессознательно

выбирает в каждом случае наиболее подходящее из слов

однородного значения. Девочка 13 лет показала мне

свое классное сочинение; она описывала свое первое сви-

дание с незнакомой родственницей; в тексте встречались

слова: старуха, старушка, старушонка, – тетка, тетушка,

тетя. Я похвалил девочку за то, что в каждом отдельном

случае она поместила именно то из каждых трех слов,

которое соответствовало смыслу фразы. А я этого и не

замечала, сказала она. Существуют слова: змей,

змея, – выразительные, звучные слова; казалось бы, их

нечего заменять. Однако Андреевский говорит: ^. Нео-

бычная форма слова придает ему тройную силу. В устах

неразвитого или небрежного человека синонимы, напро-

тив того, служат к затемнению его мыслей. Этот недо-

статок часто встречается у нас наряду с пристрастием к

галлицизмам; русское слово употребляется рядом с ино-

странным синонимом, причем чужестранец получает

первое место. Вот два отрывка из речи ученого юриста в

Государственной думе: , – . В законе разумно

сказано: ; мы, закон-

ники, все без исключения, далеко не разумно говорим: в

запальчивости и раздражении.

Каждого из нас в школе предостерегали от тавто-

логии’^ и плеоназмов”. Однако судебный оратор го-

ворит: ; я недавно выслушал соображение: .

В одной не слишком длинной обвинительной речи о

крайне сомнительном истязании приемыша-девочки

женщиной, взявшей ее на воспитание, судьи и присяж-

ные слышали такие отрывки: .

ЗНАНИЕ ПРЕДМЕТА

Человеческая речь была бы совершенной, если бы могла

передавать мысль с такой же точностью, как зеркало от-

ражает световые лучи. Но это идеальное совершенство,

недостижимое и ненужное. Предмет, слабо освещенный,

представляется на зеркальной поверхности в таком же

неясном виде; вещь, освещенная ярко, и в зеркале отра-

зится в четких очертаниях. То же можно сказать о чело-

веческом языке: мысль, вполне сложившаяся в мозгу,

легко находит себе точное выражение в словах; неопре-

деленность выражений обыкновенно бывает признаком

неясного мышления.

Мне попался где-то один из афоризмов Гладстона:

старайтесь вполне переварить предмет и освоиться с

ним; это подскажет вам нужные выражения во время

произнесения речи. Другими словами:

Только точное знание дает точность выражения. ТГо-

слушайте, как говорит крестьянин о сельских работах,

рыбак о море, ваятель о мраморе; пусть будут это невеж-

ды во всякой другой области, но о своей работе каждый

будет говорить определенно и понятно. Наши ораторы

постоянно смешивают страховую премию со страховым

вознаграждением, кровотечение с кровоизлиянием, и не

всегда различают зачинщика от подстрекателя или край-

нюю необходимость от необходимой обороны. При та-

кой путанице в их словах может ли быть ясно в голове

присяжных?

Старым судьям хорошо знакомо мучительное недоу-

мение, появляющееся на лицах присяжных, когда им

разъясняются какие-нибудь процессуальные правила, на-

пример невозможность оглашать свидетельские показа-

ния, изложенные в неформальных актах, значение кас-

сации предыдущего приговора по тому же делу и т.п.: то

же бывает и при разъяснениях, касающихся общей ча-

сти Уложения о наказаниях. Это недоумение указывает,

что мы не обладаем способностью говорить понятно да-

же о таких вещах, которые должны бы знать очень хо-

рошо и которые вполне доступны пониманию обыкно-

венного здравомыслящего человека. Происходит это от-

части оттого, что оратор сам не слишком ясно понимает

то, что хочет разъяснить, отчасти от полного неумения

стать в положение слушателей. Этим объясняется, меж-

ду прочим, необыкновенное пристрастие к техническим

терминам. В акте вскрытия сказано: ряд кровоподтеков у

наружного угла правой глазной впадины, спускающихся

по направлению к правой ушной мочке. Присяжные слы-

шали протокол, но, конечно, ни один из них не предста-

вляет себе эти следы насилия. Оратор непременно ска-

жет про мочку и кровоподтек; а этого нельзя говорить;

надо сказать так, чтобы они видели несколько синяков

на правой щеке. Если в акте упомянуто о нарушении це-

лости правой теменной и левой височной кости, скажите,

как говорили пять минут тому назад в совещательной

комнате: череп пробит в нескольких местах. Если же

вам приходится говорить о сложных физиологических

процессах, – поройтесь в книгах и проверьте себя бесе-

дой со сведущим врачом.

СОРНЫЕ МЫСЛИ

Сорные мысли несравненно хуже сорных слов. Расплыв-

чатые выражения, вставные предложения, ненужные си-

нонимы составляют большой недостаток, но с этим легче

примириться, чем с нагромождением ненужных мыслей,

с рассуждениями о пустяках или о вещах, для каждого

понятных. Подсудимый обвиняется по ст. 9^ и 2 ч.

1455 ст. Уложения о наказаниях и признает себя винов-

ным именно в покушении на убийство в состоянии разд-

ражения. Оратор спрашивает: что такое убийство, что

такое покушение на убийство, и объясняет это самым

подробным образом, перечисляя признаки соответствую-

щих статей закона. Он говорит безупречно, но разве это

не пустословие? Ведь при самом блестящем таланте

он не в состоянии сказать присяжным ничего нового. Вы

помните монолог Меркуцио во втором акте ? По случайному замечанию товарища он

разражается очаровательной импровизацией о малень-

кой королеве Меб^. Это целый поток цветов и кружев,

это чудный поэтический отрывок, но вместе с тем это

чистая болтовня; Грациано недаром говорит о его несно-

сных словоизвержениях: Ье хреа^х ап тПп^е

Адвокат отвечает на это столь же избитым афоризмом:

. Разве это что-нибудь значит? Разве гово-

рящий не знает, что можно верить вероятному или прав-

доподобному и не следует верить несообразному и неле-

пому?

!!29

Так называемое гетрИвха^е, то есть заполнение пу-

стых мест ненужными словами, составляет извинитель-

ный и иногда неизбежный недостаток в стихотворении;

но оно недопустимо в деловой судебной речи. Можно

возразить, что слишком сжатое изложение затрудни-

тельно для непривычных слушателей и мысли лишние

сами по себе, бывают полезны для того, чтобы дать от-

дых их вниманию. Но это неверное соображение: во-пер-

вых, сознание, что оратор способен говорить ненужные

вещи, уменьшает внимание слушателей, и, во-вторых, от-

дых вниманию присяжных следует давать не бесцельны-

ми рассуждениями, а повторением существенных дово-

дов в новых риторических оборотах.

Речь должна быть коротка и содержательна. У нас

молодые защитники произносят по самым простым де-

лам очень длинные речи; говорят обо всем, что только

есть в деле, и о том, чего в нем нет. Но среди их сообра-

жений нет ни одного неожиданного для присяжных.

Шопенгауэр советует: №сЫ5, ууак йет Ьекег аисЬ хеНэй

йеп^еп ^апп. Они поступают как раз наоборот: говорят

только такие вещи, которые уже с самого начала судеб-

ного следствия были очевидны для всех. ‘И обвинители

наши не свободны от этого упрека.

Нужно ли напоминать, что словами оратора должен

руководить здравый смысл, что небылиц и бессмыслицы

говорить нельзя? Судите сами, читатель.

Казалось бы, ни один обвинитель не станет намерен-

!!30

но ослаблять поддерживаемого им обвинения. Однако

товарищ прокурора обращается к присяжным с таким

заявлением: .

Если при таких уликах дело называется темным, то что

же можно назвать ясным?

Подсудимый обвинялся по 9 и 1647^ ст. уложения;

при заключении следствия председатель, оглашая его

прежнюю судимость, прочел вопрос суда и ответ при-

сяжных по другому делу, по которому он судился за

вооруженный грабеж с насилием; в ответе было сказа-

но: да, виновен, но без насилия и вооружен не был.

Товарищ прокурора сказал присяжным, что подсуди-

мый был уже осужден за столь тяжкое преступление,

как грабеж с насилием, причем даже был вооружен.

Это слова государственного обвинителя на суде! При-

сяжный поверенный зрелых лет рассуждает о законных

признаках 2 ч. 1681 ст. уложения о наказаниях, и

присяжные услыхали следующее: *.,

Ученые цитаты, как и литературные отрывки или

ссылки на героев известных романов, – все это не к

месту в серьезной судебной речи. Кто говорит: или , тот выдает се-

бе свидетельство о бедности: он знает в истории только

то, что слышал от других, а хочет показаться ученым.

В одном громком процессе оратор, защищавший от-

ца, укрывателя убийцы-дочери, вспомнил балладу Пуш-

кина , стихотворение в прозе Тургенева

и элегию Никитина . Хозяйка грязного притона судилась за под-

жог по 1612’* Заседание 1-го отделения Санкт-Петербургского

окружного суда 13 мая 1909 г.

* ст. уложения. Один из ораторов выска-

зал, между прочим, в своей речи, что и среди рабынь

веселья,

Если и была нужна эта общая мысль, то она потеряла

силу в этих именных справках.

Берите примеры из литературы, берите их сколько

угодно, если они нужны; но никогда не говорите, что

взяли их из книги. Не называйте ни Толстого, ни До-

стоевского: говорите от себя.

Лучший пушкинский стих есть неуместная роскошь

в суровых словах прокурора, как и в полной надежд и

сомнений страстной речи защитника: нельзя мешать

жемчуг с желчью и кровью. Когда Ше д’Эст Анж молил

ослепленных присяжных открыть глаза и понять ошиб-

ку, тянувшую их к жестокому осуждению несчастного

ла Ронсьера^*, до того ли ему было, чтобы вспом-

нить Горация или Расина?

Но ведь у Кони, у Андреевского, кажется, нет ни

одной речи без стихов или, по крайней мере, без выра-

жений, взятых в стихотворениях. Да; но, во-первых, им

это можно, а нам с вами нельзя; а во-вторых, возьмите

заключение Андреевского по делу Афанасьевой^: там

упоминается старинное стихотворение о страданиях

любви; это безупречно в своем роде, но это изящная

словесность, а не судебная защита.

О ПРИСТОЙНОСТИ

По свойственному каждому из нас чувству изящного

мы бываем очень впечатлительны к различию прилично-

го и неуместного в чужих словах; было бы хорошо, ес-

ли бы мы развивали эту восприимчивость и по отноше-

нию к самим себе.

Не касайтесь религии, не ссылайтесь на божествен-

ный промысел.

Когда свидетель говорит: как перед иконой, как на

духу и т. п” это оттенок его показания ц только. Но

когда прокурор заявляет присяжным: , или защитник восклицает: , это нельзя не назвать непристойностью.

В английском суде и стороны, и судьи постоянно

упоминают о боге Сой ГогЫсП 1 ргау 1о СосП Мау Сой

Я не могу понять этого. Суд не божеское дело, а че-

ловеческое; мы творим его от имени земной власти, а не

по евангельскому учению. Насилие суда необходимо

для существования современного общественного строя,

но оно остается насилием и нарушением христианской

заповеди.

Соблюдайте уважение к достоинству лиц, выступаю-

щих в процессе.

Современные молодые ораторы без стеснения гово-

рят о свидетельницах: содержанка, любовница, прости-

тутка, забывая, что произнесение этих слов составляет

уголовный проступок и что свобода судебной речи не

есть право безнаказанного оскорбления женщины. В

прежнее время этого не было. ^. Мысль понятна без оскор-

бительных грубых слов.

Неразборчивые защитники при первой возможности

спешат назвать неприятного свидетеля . Если свидетель действительно соглядатай-

ствовал, не имея в этом надобности, и притом прибегал

к обманам и лжи, это может быть справедливым; но в

большинстве случаев это делается безо всякого разум-

ного основания, и человек, честно исполнивший свою

обязанность перед судом, подвергается незаслуженному

поруганию на глазах присяжных, нередко к явному вре-

ду для подсудимого.

!!33

Избегайте предположений о самом себе и о при-

сяжных. У нас часто говорят: если у меня раз-

громили квартиру… если я знаю, что от моего показа-

ния зависит участь человека.., и т. п. Такие выражения

просятся на язык, потому что придают речи оттенок не-

принужденности; но они переходят в привычку, которой

надо остерегаться. Не замечая этого, наши защитники и

обвинители высказывают иногда о себе самые неожи-

данные догадки, вроде следующих: . Эти предположения

иногда выражаются во втором лице: вы давно знаете

человека, доверяете ему, считаете его надежным Дру-

гом, а он пользуется вашим доверием, чтобы обкрады-

вать вас, чтобы обольстить вашу дочь и т. д. Нельзя ду-

мать, чтобы судьям было особенно приятно выслуши-

вать подобные речи; но бывает еще хуже. Я слыхал

оратора, говорившего: . Другой оратор высказался

еще смелее: . Тре-

тий рассуждает: Бедные при-

сяжные! Кажется, что они беспокойно оглядываются

направо и налево.

Слог речи должен быть строго приличным как ради

изящества ее, так и из уважения к слушателям. Резкое

выражение никогда не будет поставлено в вину искрен-

нему оратору, но резкость не должна переходить в гру-

бость. В конце одной защитительной речи мне при-

шлось слышать слова: . Так

нельзя говорить, хотя бы это и казалось справедливым.

С другой стороны, нелужчиая вежливость также может

резать ухо и, хуже того, может быть смешна. Нигде не

принято говорить: господин насильник, господин под-

жигатель. Зачем же государственному обвинителю твер-

дить на каждом шагу: о подсуди-

мом, которого он обвиняет в подкупе к убийству? А

вслед за обвинителем защитники повторяют: , – , – ;

Рапацкий – это слесарь, Киреев – булочник, напавшие

на Федорова; Лучин – приказчик Золотова, нанявший

их для расправы с убитым; – это

швейцар, указавший им на Федорова; – извозчик, умчавший их после рокового удара. В

уголовном споре, когда поставлен вопрос – преступник

или честный человек, нет места житейским условно-

стям, и несвоевременная вежливость переходит в на-

смешку. Но для одного из защитников и вежливости

!!34

оказалось мало. Надо заметить, что, за исключением

Рябинина, все подсудимые на судебном следствии приз-

нали, что Киреев и Рапацкий были подкуплены Золото-

вым и Лучиным, чтобы отколотить Федорова, а Чир-

ков – чтобы увезти их после расправы с ним. На пред-

варительном следствии Золотов, Рапацкий и Чирков

признали, что было предумышленное убийство. Киреев

ударом палки оглушил Федорова, его товарищ Рапацкий

всадил ему в грудь финский нож по самую рукоятку. В

порыве вдохновения один из защитников восклицал:

; а старший товарищ оратора

кончил свою речь таким обращением к присяжным:

, то есть среди бела

дня за несколько рублей зарезали человека; , скажите: виновных нет…

ПРОСТОТА И СИЛА

Высшее изящество слога заключается в простоте,

говорит архиепископ Уэтли, но совершенство простоты

дается нелегко*. О вещах обыкновенных мы, есте-

ственно, говорим обыкновенными словами; но под худо-

жественной простотой слога следует разуметь уменье

говорить легко и просто о вещах возвышенных и слож-

ных. , – говорит Шопенгауэр**. Можно

играть, по его выражению, золотыми шахматами или

простыми деревяшками: сила и блеск игры ничего не

потеряют от этого.

Послушаем, как говорят у нас.

Талантливый обвинитель негодует против распущен-

ности нравов, когда ; его товарищ хочет сказать: покой-

ная пила – и говорит: .

Надо говорить просто. Можно сказать: Каин с обду-

манным заранее намерением лишил жизни своего род-

ного брата Авеля^ – так пишется в наших обвини-

тельных актах; или: Каин обагрил руки неповинною

кровью своего брата Авеля – так говорят у нас многие

на трибуне; или: Каин убил Авеля – это лучше все-

го – но так у нас на суде почти не говорят. Слушая на-

ших ораторов, можно подумать, что они сознательно

изощряются говорить не просто и кратко, а длинно и

непонятно. Простое сильное слово смущает их.

, – говорит оратор и тут же, точно

встревоженный ясностью выраженной им мысли, спе-

шит прибавить: . И это не случай-

ность. На следующий день новый оратор с той же ка-

федры говорил то же самое .

Полицейский пристав давал суду показание о перво-

начальных розысках по убийству инженера Федорова; в

дознании были некоторые намеки на то, что он был

убит за неплатеж денег рабочим. Свидетель не умел вы-

разить этого просто и сказал: . Первый из говоривших ораторов обязан был заме-

нить это нелепое выражение простыми и определенны-

ми словами. Но никто об этом не подумал. Прокурор и

шестеро защитников один за другим повторяли: .

Хотелось крикнуть:

Но что может быть изящного и выразительного в

простых словах? – Судите.

В стихотворении, посвященном 19 октября 1836 г.,

Пушкин говорил:

Меж нами речь не так игриво льется,

Просторнее, грустнее мы сидим.

!!36

Что может быть проще этих слов и прекраснее мы-

сли? Или устами Дон Жуана:

Я ничего не требую, но видеть

Вас должен я. когда уже на жизнь

Я осужден.

Попробуйте сказать проще; не пытайтесь сказать

сильнее.

Оратору надо изобразить в высшей степени бесстра-

стного человека; Спасович говорит: ^. Слова бесцветные, а выражение выходит

удивительно яркое. Крестьянин Царицын обвинялся в

убийстве с целью ограбления; другие подсудимые ут-

верждали, что он был только укрывателем преступле-

ния. Его защитник, молодой человек, сказал: . Слова обыкновенные, – выражение своеобраз-

ное и убедительное.

Слово – великая сила, но надо заметить, что это со-

юзник, всегда готовый стать предателем. Недавно в за-

седании Государственной думы представитель одной по-

литической партии торжественно заявил: . Не многого дождется страна от

такой настойчивости.

Но как научиться этой изящной простоте?

Я заметил у некоторых судебных ораторов один

очень выгодный прием: они вставляют отдельные отрыв-

ки из будущей речи в свои случайные разговоры. Это

дает тройной результат: а) логическую проверку мыслей

оратора, в) приспособление их к нравственному созна-

нию обывателя, следовательно, и присяжных, и с) есте-

ственную передачу их тоном и словами на трибуне. По-

следнее объясняется тем, что в обыденной беседе мы

без труда и незаметно для себя достигаем того, что так

трудно для многих на суде, то есть говорим искренне и

просто. Высказав несколько раз одну и ту же мысль пе-

ред собеседником, оратор привыкает к ясному ее выра-

жению простыми словами и усваивает подходящий

естественный тон. Нетрудно убедиться, что этот прием

полезен не только для слога, но и для содержания бу-

дущей речи: оратор может обогатиться замечаниями

своего собеседника.

На трибуне нельзя думать о словах: они должны са-

ми являться в нужном порядке. И в этом случае 1е

пгпеих е^ Геппегт йи Ыеп. Если сорвалось неудач-

ное выражение, то при спокойном изложении следует

прервать себя и просто указать на ошибку: нет, это не

то, что я хотел сказать – это слово неверно передает

мою мысль и т. п. Оратор ничего не потеряет от случай-

ной обмолвки; напротив, остановка задержит внимание

слушателей. Но при быстрой речи в патетических ме-

стах останавливаться и поправляться нельзя. Слушате-

ли должны видеть, что оратор увлечен вихрем своих

мыслей и не может следить за отдельными выраже-

ниями…

В разъяснении фактов, в разборе улик и в нрав-

ственной оценке бывает часто необходимо величайшее

внимание и самая тщательная разработка мелочей; нич-

то значительное не должно оставаться не выясненным

до конца, до тонкостей; в слоге, напротив, не нужно

иной отделки, кроме той, которая свойственна обыкно-

венной речи оратора вне суда. Непринужденность, сво-

бода, даже некоторая небрежность слога – его досто-

инства; старательность, изысканность – его недостатки.

Буало прав, когда советует писателю:

то есть отделывайте без конца; но это было бы губи-

тельным советом для оратора. Надо следовать указанию

Фенелона: <:>

Бездарные люди не пишут, а списывают; Шопенгау-

эр сравнивает их слог с оттиском стертого шрифта. То

же можно сказать и о большинстве наших обвинителей

и защитников; какой-то бледной немочью страдают их

речи. Они говорят готовыми чужими словами, они всег-

да рады воспользоваться ходячим оборотом. В разго-

ворной речи встречается множество выражений, сло-

жившихся из привычного сочетания двух или несколь-

ких слов: , , (как будто может быть

убеждение внешнее!), и т.п.

Такие ходячие выражения не годятся для сильной речи.

Разбиралось дело о каком-то жестоком убийстве: обви-

нитель несколько раз говорил о кровавом тумане; во-

ображение дремало; защитник сказал: ,

и необычное слово задело за живое. Еще хуже, конеч-

но, затверженные присловья и общие места, вроде: , – , – и т. д. Мы каждый день слушаем эти

вещания, а их следовало бы воспретить под страхом от-

лучения от трибуны.

!!33

Надо знать цену словам. Одно простое слово может

иногда выражать все существо дела с точки зрения об-

винения или защиты; один удачный эпитет иной раз

стоит целой характеристики. Такие слова надо подме-

тить и с расчетливой небрежностью уронить их не-

сколько раз перед присяжными; они сделают свое дело.

Защитник Золотова говорил, между прочим, о том, что

дуэль, как средство восстановить супружескую честь, не

входит в нравы среды подсудимого; чтобы подчеркнуть

это присяжным, он несколько раз называл его лавочни-

ком, хотя Золотев был купец 1-й гильдии и почти мил-

лионер. Прогнанный со службы чиновник выманивал

деньги у легковерных собутыльников, выдавая себя за

гвардейского офицера в запасе; А. А. Иогансон называл

его в своем заключительном слове не иначе, как корнет

Загорецкий, гусар Загорецкий; он ни разу не сказал: об-

манщик, мошенник и, несмотря на это, много раз напо-

минал присяжным основной признак мошенничества.

Это можно было бы назвать юридической выразитель-

ностью, и это очень выгодное качество для законника.

Мне пришлось слышать подобный пример в устах сов-

сем молодого оратора. Подсудимый обвинялся в убий-

стве; его защитник сказал: . Одно простое слово яс-

но указывает на отсутствие определенного умысла у

подсудимого. Если вместо сказать ,

вся фраза теряет свое значение.

Чтобы судить о том, в какой мере выразительность

речи зависит от более или менее удачного сочетания

слов, стоит только сравнить передачу одной и той же

мысли на разных языках. Трудно перечесть, как много

выражено в словах Мирабо: 1е госвт с1е 1а пёсеха^е,

но нельзя не чувствовать их необычайной силы; по-рус-

ски звучит как бессмыслица.

Английское слово Дгеат имеет два значения: сновиде-

ние или мечта; благодаря этой случайности слова Ро-

зенкранца в явля-

ются квинтэссенцией элегической поэзи^ всех времен;

по-русски слова или

вызывают только недоумение. С другой стороны, попро-

буйте перевести слова: .

Скажите , и сила теряется.

Прислушайтесь и оцените чрезвычайную вырази-

тельность звука в одном слове стихов:

Можно сказать это слово так, что слушающие не за-

метят его; можно сосредоточить в нем все настроение

поэта.

Прочтите вслух следующий отрывок: ^. После этого толь-

ко глухой может сомневаться в том, что меланхоличе-

ское настроение выражается в плавных. и шипящих

.чуках.

Вспомните некоторые места из прелестного стихо-

гворения А. К. Толстого :

Кружась, жужжит и пляшет

Ее веретено,

Черемухою пашет

В открытое окно;

Звукоподражание в первой строке очевидно; его не

должно подчеркивать; слово пашет напоминает весеннее

тепло и пряный запах цветов; его можно и следует про-

изнести так, чтобы передать этот намек.

Стреляем зверь да птицы

По дебрям по лесным,

А ноне две куницы

Пушистые следим;

Слово пушистые заключает в себе настроение всего

стихотворения; это очень нетрудно выразить интонаци-

ей голоса и некоторой расстановкой слогов.

Я слыхал, как эти стихи читала восьмилетняя девочка:

Услыша слово это,

С Чурилой славный Дюк

От дочек ждут ответа,

Сердец их слышен стук.

В последнем стихе она произнесла слово сердец и

стук, подражая тиканью часов; получилась иллюзия

сердцебиения.

Еще большее значение, чем звукоподражание, имеет

в прозаической речи ритм. Привожу только два при-

мера:

“.

В своей речи о Пушкине А. Ф. Кони сказал о его

поэзии: . Обвинительная речь о краже банки с

вареньем мчится, громит, сокрушает, а обвинение в по-

сягательстве против женской чести или в предумышлен-

ном убийстве хромает, ищет, заикается.

Когда оратор вычисляет время, размеряет шаги, са-

жени и версты, он должен говорить отчетливо, отнюдь

не торопливо и совершенно бесстрастно, хотя бы вся

суть дела и, следовательно, участь подсудимых зависела

от его слов. Я помню такой случай. На Васильевском

острове, недалеко от Галерной гавани, была задушена и

ограблена в своей квартире молодая женщина; убийство

обнаружилось около двух часов дня, тело было еще на-

столько теплое, что прибывший врач не терял надежды

спасти несчастную искусственным дыханием; в связи со

свидетельскими показаниями это указывало, что убий-

ство было совершено около часа дня. Другие свидетели

удостоверяли, что два брата, обвинявшиеся в убийстве,

до начала второго часа дня работали на заводе на Же-

лезнодорожной улице, за Невской заставой. Защитник

предъявил суду план Петербурга и изложил в своей ре-

чи подробный расчет расстояния и времени, необходи-

мого, чтобы доехать с Железнодорожной улицы до ме-

ста преступления. Он сделал это по расчету безукориз-

ненно; но он говорил: от завода до паровика две вер-

сты – полчаса, от станции паровика до Николаевского

вокзала три перегона – сорок минут, от Николаевского

вокзала до Адмиралтейства один перегон – пятнадцать

минут, от Адмиралтейства до Николаевского моста

один перегон… и т. д.; все это он говорил с крайней то-

ропливостью, в том же возбуж-денном, страстном тоне,

в каком изобличал небрежность и промахи следователя

и предостерегал присяжных от осуждения невинных.

При этом он сделал и другую ошибку: он слишком мно-

го говорил о важном значении этого расчета. Я прове-

рил свое впечатление, спросив обоих своих товарищей,

и должен сказать, что по извращенности, столь свой-

ственной прихотливой и недоверчивой природе челове-

ка, мысль пошла не за рассуждением защитника, а сов-

сем в другом направлении: явилось сомнение в том, бы-

ли ли подсудимые на заводе в день убийства, и это сом-

нение родилось только вследствие ошибки защитника,

от чрезмерного старания говорившего: он слишком тре-

петал, слишком звенел голосом. Ошибки эти, впрочем,

не имели последствий: подсудимые были оправданы.

Остерегайтесь говорить ручейком: вода струится,

журчит, лепечет и скользит по мозгам слушателей, не

оставляя в них следа. Чтобы избежать утомительного

однообразия, надо составить речь в таком порядке, что-

бы каждый переход от одного раздела к другому требо-

вал перемены интонации.

В своей превосходной книге ^Ї английский адвокат Р. Гаррис называет модуля-

цию голоса Й1е то51 Ьеаи11?и1 о? а11 1Ье гасе5 оГ

е1оциепсе – самой прекрасной из всех прелестей кра-

сноречия. Это музыка речи, говорит он; о ней мало за-

ботятся в суде, да и где бы то ни было, кроме сцены;

но это неоценимое преимущество для оратора, и его

следовало бы развивать в себе с величайшим прилежа-

нием.

Неверно взятый тон может погубить целую речь или

испортить ее отдельные части. Помните вы этот беспо-

добный отрывок: Самые слова

указывают и силу голоса, и тон, и меру времени. Как

вы прочтете это? Так же, как , как

или так, как

Не думаю, чтобы это удалось вам. А нашим ораторам

удается вполне; сейчас увидите.

Прочтите следующие слова, подумайте минуту и по-

вторите их вслух:

А теперь догадайтесь, как были произнесены эти

слова защитником. Угадать нельзя, и я скажу вам: гро-

мовым голосом.

Обвинитель напомнил присяжным последние слова

раненого юноши: Он сказал это скороговоркой. Надо было ска-

зать так, чтобы присяжные слышали умирающего.

По замечанию Гарриса, лучшая обстановка для уп-

ражнения голоса – пустая комната. Это, действитель-

но, приучает к громкой и уверенной речи. С своей сто-

роны, я напомню то, о чем уже говорил: повторяйте за-

ранее обдуманные отрывки речи в случайных разгово-

рах; это будет незаметно наводить вас на верную инто-

нацию голоса. А затем – учитесь читать вслух.

А. Я. Пассовер говорил мне, что Евгений Онегин делает-

ся откровением, когда его читает С. А. Андреевский.

Подумайте, что это значит, и попытайтесь прочесть не-

сколько строф так, чтобы хоть кому-нибудь они показа-

лись откровением*.

Истинно художественная речь состоит в совершен-

ной гармонии душевного состояния оратора с внешним

выражением этого состояния; в уме и в сердце говоря-

щего есть известные мысли, известные чувства; если

они передаются точно и притом не только в словах, но

во всей внешности говорящего, его голосе и движениях,

он говорит как оратор.

Да это невыносимо! – скажете вы; я не Кони и не

Андреевский… Читатель! Позвольте напомнить вам то,

что я сказал с самого начала: бросьте книгу. Не броси-

ли? Так не забывайте, что искусство начинается там,

где слабые теряют уверенность в своих силах и охоту

работать.

У нас есть очень хорошая книга Д. Коровякова: .

Глава II

ЦВЕТЫ КРАСНОРЕЧИЯ

Образы. Метафоры и сравнения. Антитеза.

Сопсечяо. 8егтос1паНо.

Другие риторические обороты. Общие мысли

Красноречие есть прикладное искусство; оно преследует

практические цели; поэтому украшение речи только для

украшения не соответствует ее назначению. Если оста-

вить в стороне нравственные требования, можно было

бы сказать, что самая плохая речь лучше самой превос-

ходной, коль скоро вторая не достигла цели, а первая

имела успех. С другой стороны, всеми признается, что

главное украшение речи заключается в мыслях. Но

это – игра слов; мысли составляют содержание, а не ук-

рашение речи; нельзя смешивать жилые помещения зда-

ния с лепным орнаментом на его фасаде или фресками

на внутренних стенках. Таким образом, мы подходим к

основному вопросу: какое значение могут иметь цветы

красноречия на суде, или, лучше сказать, указываем ос-

новное положение: риторические украшения, как и про-

чие элементы судебной речи, имеют право на существо-

вание только как средства успеха,’ а не* как источник

эстетического наслаждения. Цветы красноречия – это

курсив в печати, красные чернила в рукописи.

Древние высоко ценили изящество и блеск речи; без

этого не признавалось искусства, ^ес ^огНЬиа тоДо,

5ес1 еЦат Ги^еп^Ьик аптла ргоеИаШа т саиаа 051

С1сего СотеШ, – говорит Квинтилиан. Далее, в той

же главе: . Эти слова могут вызвать возражение наших

современных обвинителей и защитников отчасти по нез-

нанию, отчасти потому, что следовать указанию древних

не так легко. Кто их читал, возражать не станет: Н;с ог-

па1и5, гере1ат етт, у1п11х, е1 Гог^з, е1 хапс^их

511; пес еГГет1па1ат 1ах11а1ет е1 Гисо етепШит со-

1огет ате1; хапните е1 у1пЬи5 пиеа1.

Пусть блещет речь мужественной, суровой красотой,

а не женской изнеженностью; пусть красит ее горячая

кровь и талант оратора.

Опытные и умелые люди любят наставлять младших,

напоминая, что надо говорить как можно проще; я ду-

маю, что это совсем не верно. Простота есть лучшее ук-

рашение слога, но не речи. Мало говорить просто, ибо

недостаточно, чтобы слушатели понимали речь оратора;

надо, чтобы она подчинила их себе. На пути к этой ко-

нечной цели лежат три задачи: пленить, доказать, убе-

дить. Всему этому служат цветы красноречия.

Что такое наши присяжные? В большинстве случаев

это малообразованные, а в уездах часто совсем невеже-

ственные люди; среди них могут быть очень умные и

очень ограниченные. Оратору всегда желательно быть

понятым всеми; для этого он должен обладать умением

приспособить свою речь к уровню средних, а может

быть, и ниже чем средних людей. Я не ошибусь, если

скажу, что и большинство так называемых образован-

ных людей нашего общества не слишком привыкли ус-

ваивать общие мысли без помощи примеров или сравне-

ний. Возьмем пример. Шопенгауэр определяет эстетиче-

ское наслаждение как состояние чистого созерцания и

безвольного познания вне течения времени и иных инди-

видуальных отношений. Эти слова имеют определенный

смысл, но мы представляем его себе крайне смутно. За

отвлеченной формулой следует пояснение: ; после этих слов мысль

становится понятной. Сравнивая повышенную восприим-

чивость и духовную неудовлетворенность нравственно

развитых людей с грубым материализмом, Д. С. Милль

говорит, что лучше быть неудовлетворенным человеком,

чем удовлетворенной свиньей. И это трудно не понять.

Известно, что образная речь, то есть пользование ме-

тафорами, свойственна не только образованным людям,

но и дикарям. Народная речь на всех ступенях культуры

и во всех странах изобилует риторическими фигурами

Фенелон говорит: .

Все это дает нам право сказать, что образная речь более

понятно человеку, чем простая.

17 января 1909 г. в С.-Петербургском суде разбира-

лось дело о Григорьеве и Козаке, обвинявшихся в разбое

(экспроприации). Оба подсудимых сознались на дозна-

нии и не сознавались на судебном следствии; защитники

утверждали, что сознание было вызвано угрозой пере-

дать дело военно-полевому суду. По времени события

это объяснение не было невероятно; по крайней мере, по

отношению к одному из подсудимых, Козаку, двое из су-

дей находили его правдоподобным. Его правдивый тон и

точные ответы в связи с категорическими показаниями о

его алиби внушали доверие; другой подсудимый несом-

ненно был участником разбоя. Защитники говорили мно-

го и для судей совершенно понятно, но для присяжных,

может быть, не вполне понятно. То, что представлялось

вероятным для людей, знакомых с обстановкой полицей-

ского расследования и со случайностями, изменяющими

подсудность при действии чрезвычайных положений,

могло казаться невозможным для простых обывателей.

Между тем можно было без труда дать им почувствовать

то, что должны были пережить подсудимые после их за-

держания. Надо было только прибавить к сказанному:

когда приходится выбирать между виселицей через 24

часа или каторгой после нескольких месяцев да еще с

возможностью оправдания, всякий, кому не надоела

жизнь, сознается в чем угодно, сознается, и в том, чего

не совершал; а эти люди уже чувствовали веревку на

шее. Подобная метафора не оставляла бы сомнения в

том, что мысль защиты вполне понятна присяжным.

Они признали виновными обоих подсудимых. Я ду-

маю, что это была ошибка; разговор с защитником Коза-

ка после приговора подтверждает это тяжелое сомнение.

Пусть вдумается начинающий судебный оратор в э

случай. Нельзя утверждать, что одно слово веревка

спасло бы человека от каторги.

ОБРАЗЫ

Речь, составленная из одних рассуждений, не может

удержаться в голове людей непривычных; она исчезает

из памяти присяжных, как только они прошли в совеща-

тельную комнату. Если в ней были эффектные картины,

этого случиться не может. С другой стороны, только

краски и образы могут создать живую речь, то есть та-

кую, которая могла бы произвести впечатление на слу-

шателей. Привожу несколько указаний из

Фенелона. Он говорит: следует не только описывать фак-

ты, но изображать их подробности так живо и образно,

чтобы слушателям казалось, что они почти видят их; вот

отчего поэт и художник имеют так много общего; поэзия

отличается от красноречия только большей смелостью и

увлечением; проза имеет свои картины, хотя более сдер-

жанные; без них обойтись нельзя; простой рассказ не

может ни привлечь внимание слушателей, ни растрогать

их; и потому поэзия, то есть живое изображение дей-

ствительности, есть душа красноречия.

Нужны образы, нужны картины

Р. Гаррис говорит то же, что писали Аристотель и

Цицерон. .

Скажите присяжным: честь женщины должна быть

охраняема законом независимо от ее общественного по-

ложения. Будут ли вас слушать профессора или реме-

сленники – все равно; эти слова не произведут на них

никакого впечатления: одни совсем не поймут, другие

пропустят их мимо ушей. Скажите, как сказал опытный

обвинитель: во всякой среде, в деревне и в городе, под

шелком и бархатом или под дерюгою, честь женщины

должна быть неприкосновенна, – и присяжные не толь-

ко поймут, но и почувствуют и запомнят вашу мысль.

Речь, украшенная образами, несравненно вырази-

тельнее простой.

Образная речь и несравненно короче. Попытайтесь

передать без образа все то, что заключается в словах:

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздои железной

Россию поднял на дыбы?”

Те, кто слышали, пусть вспомнят заключительные

слова одной речи Жуковского: . Я не знаю стихотворения,

которое с такою ясностью передавало бы пытку зато-

чения.

Чтобы говорить наглядно, то есть так, чтобы слуша-

телям казалось, что они видят то, о чем им рассказывает

говорящий, надо изображать предметы в действии. Это

правило Аристотеля.

Он приводит стихи из :

.

.

Сравните с этим:

В уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток,

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток”;

Уж побледнел закат румяный

Над усыпленною землей;

Дымятся синие туманы

И всходит месяц золотой^;

И тополи, стеснившись в ряд,

Качая тихо головою,

Как судьи, шепчут меж собою…”

Припомните приведенное выше описание пожара у

Андреевского.

Переносное выражение, риторическая фигура дают

возможность усилить не только содержание мысли, но и

внешнее ее выражение голосом, мимикой, жестом.

!!50

Виктор Гюго обращается к французским солдатам^

с восклицанием:

. Это

значит: вы не заслужите славы; это совершенно та же

мысль. Но эти слова трудно произнести с выразитель-

ностью, а те почти бессознательно сопровождаются по-

вышением голоса и жестом; при слове 1о1ге вы не-

вольно откинете назад голову и раздвинете плечи.

Я не буду перечислять те разнообразные риториче-

ские фигуры, о которых говорит Цицерон в Риторике аД

Негептит^’; остановлюсь лишь на некоторых, чтобы

показать, что эти цветы суть не роскошь, а необходимое

в судебном красноречии.

МЕТАФОРЫ И СРАВНЕНИЯ

Известно, что все мы по привычке говорим метафорами,

не замечая этого. Они так понятны для окружающих и

так оживляют разговор, что мы всегда охотно слышим

их в чужих речах. Аристотель говорит: в прозе хороши

только самые точные или самые простые слова или ме-

тафоры (КЬе1″ III, 2)”.

Не следует скупиться на метафоры. Я готов сказать:

чем больше их, тем лучше; но надо употреблять или на-

столько привычные для всех, что они уже стали неза-

метными, как например: рассудок говорит, закон требу-

ет, давление нужды, строгость наказания, и т.п.- или

новые, своеобразные, неожиданные. Не говорите: пре-

ступление совершено под покровом ночи; цепь улик

сковала подсудимого; он должен преклониться перед

мечом правосудия. Уши вянут от таких речей. А удач-

ная метафора вызывает восторг у слушателей.

Всякий писака сравнивает неудачу после успеха с

меркнущей звездой. Андреевский сказал: с весны на-

стоящего года звезда г. Лютостанского^ начала мер-

кнуть и чадить… Чувствуя старость, Цицерон однажды

выразился, что его речь начинает седеть. Ищите таких

метафор.

Сравнение, как и метафора, есть обычное украшение

живой и письменной речи. Его основное назначение за-

ключается в том, чтобы обратить внимание слушателей

на какую-нибудь одну или несколько особенностей упо-

минаемого предмета; чем больше различия в предметах

сравнения, тем неожиданнее черты сходства, тем лучше

сравнение; поэтому не следует сравнивать однородные

вещи. Такое сравнение ничего не прибавляет к основ-

ной мысли; оно нередко уменьшает впечатление. Вспом-

И день настал. Встает с одра

Мазена, сей страдалец хилый,

Сей труп живой, еще вчера

Стонавший слабо над могилой.

Теперь он мощный враг Петра.

Теперь он, бодрый, пред полками

Сверкает гордыми очами

И саблей машет..,

Образ яркий и увлекательный. Следует сравнение:

Согбенный тяжко жизнью старой,

Так оный хитрый кардинал,

Венчавшись римскою тиарой,

И прям, и здрав, и молод сталЇ*.

Это не есть художественное сравнение; это – исто-

рическая справка, ничего не усиливающая и не по-

ясняющая, напротив того, – ослабляющая впечатление.

Конечно, главным мерилом и здесь должно быть

чувство изящного, и общие правила не писаны для ге-

ния. Царские похороны в Англии и триумфальный

въезд победителя в древний Рим суть виды одного ро-

дового понятия – процессии; поэтому теоретически од-

но не годится для сравнения с другим. Тем не менее у

Шекспира, на похоронах Генриха V, герцог Глостер го-

ворит: ^.

Какая роскошь!

Вот заключительные слова Н. И. Холевы по делу ]

Максименко и Резникова^:

!!52

Сопоставьте это со стихами Шекспира. В обоих

лучаях один недостаток – большое внешнее сход-

ство. Но в первом случае недостаток исчезает: сход-

ство образов усиливает контраст мысли; во вто-

ром – к сходству внешнего действия присоединяется

тождество его внутреннего значения, и, кроме того,

самый предмет сравнения выбран неудачно: присяж-

ные заседатели в Ростове-на-Дону в наши дни и рим-

ский цезарь в первый век христианства. Воображение

недоумевает: не то – цезарь в нашей совещательной

комнате, не то – старшина присяжных в император-

ской тоге.

Чтобы не остаться незамеченным, чтобы быть инте-

ресным, сравнение, как метафора, должно быть неожи-

данным, новым; Спасович, как я уже упоминал, гово-

рит про Емельянова”, обвиняемого в убийстве жены,

про живого человека, что он – как дерево, как лед.

Но, конечно, при известном различии сравниваемого

черты, в коих проявляется сходство, должны существо-

вать на самом деле и быть характерными для обоих

предметов.

Нельзя сказать, чтобы наши молодые ораторы

соблюдали эти элементарные правила; иногда кажет-

ся, что вся фантазия их заключена между первой и

последней страницами уложения о наказаниях; их

излюбленное сравнение: убить значит похитить выс-

шее благо, данное человеку; подлог векселя есть как

бы отрава его или коварный поджог против всех

будущих его держателей… Это все равно, что срав-

нить птицу с птицей или дерево с деревом. Разве

когда-нибудь говорится: этот вяз как старый дуб…

Эта щука, как акула?.. Я недавно слыхал такие сло-

ва одного частного обвинителя: . Уподобление женской невинности цветку не

слишком ново; предметы сравнения и здесь суть ви-

ды одного общего понятия – преступления; их родо-

вые признаки неизбежно совпадают, а видо-

вые – разнствуют; в чем заключается сходство по-

следних, остается тайной оратора, и такой

красноречия, конечно, оставляет слушателей в пол-

ном недоумении.

Если в деле имеются вещественные доказательства,

можно заранее сказать, что обвинитель или защитник

назовет их бессловесными уликами или немыми свиде-

телями.

В недавнем процессе* главной уликой против

двух подсудимых была случайно обнаруженная перепи-

ска, в которой девушка требовала от влюбленного в нее В

человека яда, чтобы отравить юношу, отвернувшегося от

нее, а ее будущий сообщник писал, что он не в силах

стать убийцей; эти письма были написаны с необыкно-

венной силой; любовная страсть, ужас перед преступле-

нием, жажда мести грозили, умоляли, томились, про-

клинали в этих строках, и эти-то безумные вопли мяту-

щейся жизни, этих беспощадных обличителей убийства

коронный оратор называет мертвыми свидетелями! 3а-

щитник справедливо указал своему противнику, что если

письма мертвы, то читают их живые люди; он забылД

сказать, что и писали живые.

Простые люди легко владеют образной речью. Встре-

тив похороны, извозчик говорит: домой поехал; в дерев-

не скажут: повезли под зеленое одеяло; признаваясь

нечестном поступке, крестьяне говорят: укусил грешка.

Председатель спросил 18-летнего воришку, отчего он

убежал из полицейского участка; подсудимый вытара-

щил глаза и громко отчеканил: . Я слыхал

как вор-рецидивист назвал себя людским мусором.

Послушаем наших ораторов.

Мещанка Макарова судилась по 1477^ ст. уложени>

о наказаниях; она облила жену любовника своей дочери

серной кислотой. Товарищ прокурора начал свою реч1

так:

и для нас очевидны: Пруденская лишилась глаза…> За

щитник не уступил своему противнику в непринужден

ности; он заявил присяжным, что

представляется каким-то водевилем или фарсом>. Рас

скажите это здравомыслящему человеку, и, если пове

рит, он скажет: этим людям дали право свободно гово

рить перед судом, и они пользуются им, чтобы публичн

издеваться над изувеченной женщиной.

!!54

Девушка-работница в пьяном виде зарезала мат)

Присяжные узнают от оратора, что это произошло

один прекрасный день и в этой сфере происходит част

Два татарина задушили старого извозчика и, бросив

сани и лошадь, воспользовались рукавицами, свечным

дгарком и несколькими копейками; несчастный старик

молил их пощадить его ради пятерых детей. И среди уг-

нетенной тишины судебного зала раздаются слова обви-

нителя: .

Верное сравнение подтверждает верную мысль: оно

же изобличает ошибку.

Защитник Ольги Штейн^ выражал недоумение о

том, как возможно предание суду за подлог документа,

не имеющегося при деле; это все равно, что обвинять в

убийстве без трупа, прибавил оратор. Разбирая этот до-

– вод, председательствующий сказал присяжным: пред-

ставьте себе, что на Невской набережной на глазах не-

скольких людей один человек зарезал другого и сбросил

его в воду; волны унесли убитого в море; может быть,

совсем не вернут его на сушу, может быть, выкинут

обезображенный труп; тело будет предано земле, а

дело – воле божией. Положение очень выгодное, но

для кого? для убийцы. Если так рассуждать, всякий

подлог останется безнаказанным, коль скоро пре-

ступник, достигнув цели, уничтожит подделанный до-

кумент.

Вопреки известной французской поговорке, сравне-

ние часто бывает превосходным доказательством. В ре-

чи по делу крестьян села Люторич^ Ф. Н. Плевако го-

ворил по поводу взрыва накипевших страданий и озло-

бления со стороны нескольких десятков мужиков: .

Нужно ли прибавлять, что эти два сравнения сделали

для доказательства мысли защитника больше, чем могла

бы сделать целая вереница неоспоримых логических

рассуждений?

Всякая метафора есть, в сущности, сокращенное

сравнение; но в сравнении сходство бывает указано пря-

мо, а в метафоре подразумевается; поэтому последняя

не так заметна для слушателей и меньше напоминает об

искусственности; она вместе с тем и короче; следова-

тельно, в виде общего правила метафора предпочтитель-

нее сравнения.

!!55

АНТИТЕЗА

Антитеза есть один из самых обычных оборотов ежед-

невной речи: ни богу свечка, ни черту кочерга; отвага

мед пьет, она же и кандалы трет. Главные достоинства

этой фигуры заключаются в том, что обе части антитезы

взаимно освещают одна другую; мысль выигрывает в си-

ле; при этом мысль выражается в сжатой форме, и это

также увеличивает ее выразительность. Недаром ост-

роумный Гамильтон в своей книжке * советует читать Се-

неку, который, как Тацит, постоянно говорит антите-

зами.

Чтобы судить о яркости, придаваемой речи этой фи-

гурой, стоит вспомнить клятвы Демона Тамаре или сло-

ва Мазепы:

Без милой вольности и славы

Склоняли долго мы главы

Под покровительством Варшавы,

Под самовластием Москвы,

Но независимой державой

Украине быть уже пора:

И знамя вольности кровавой

Я подымаю на Петра”.

Насколько щедр на антитезы может быть оратор, от-

нюдь не утомляя слушателей, видно из речи Виктора

Гюго перед присяжными в 1832 году по поводу запре-

щения драмы ^. Он говорит о первой

империи: .

Пример взят из героической истории; но и сама се-

рая, будничная действительность бывает таровата на яр-

кие антитезы. . Приведенные два примера, как видит

читатель, также взаимно составляют антитезу. В речи

по делу Максименко Плевако говорил: соблазнитель де-

вушки пал и уронил, но умел встать и поднять свою

жертву. Во время речи Лабори по делу Дрейфуса^ ора-

тора часто прерывали с крайней грубостью. Он повер-

нулся к публике и крикнул: .

Чтобы находить новые мысли, надо иметь творче-

ский ум; для удачных образов нужна счастливая фанта-

зия; но живые антитезы легко доступны каждому, рас-

сыпаны повсюду; день и ночь, сытые и голодные, расчет

и страсть, статьи закона и нравственные заповеди, вче-

рашний учитель нравов – сегодняшний арестант, тор-

жественное спокойствие суда – суетливая жизнь за его

стенами и т. д., без конца; нет дела, в котором бы не пе-

стрели вечные противоречия жизни.

Пример, приведенный Цицероном в его Риторике,

наглядно показывает, как нетрудна эта игра мысли:

.

CONCESSlO

Одна из самых изящных риторических фигур

это – concessio; она заключается в том, что оратор со-

глашается с положением противника и, став на точку

зрения последнего, бьет его собственным оружием; при-

няв, как заслуженное, укорительные слова противника,

тут же придает им другое, лестное для себя значение;

или, напротив, склонившись перед его притязаниями на

заслуги, немедленно изобличает их несостоятельность.

Я не знаю лучшего примера, чем речь Ше д’Эст Анж в

заседании французской палаты депутатов в 1864 году по

поводу внесенного оппозицией проекта о подчинении

парижского городского бюджета законодательному кор-

пусу. Проект этот был вызван колоссальными затратами

Гаусмана на украшение города; один из депутатов упре-

кал его как префекта столицы в расточении городских

денег на Ненужную роскошь. Ше д’Эст Анж отвечал оп-

позиции в качестве вице-президента муниципальной ко-

миссии. Он поднял брошенный упрек, и вот что он го-

ворил:

.

.

Отступление было сделано, чтобы потом, в удобный

^.loмeнт броситься на противника с удвоенной силой.

Оратор указывает, что заботы городского управления о

бедном населении не остались без результатов.

.

Конечно, достоинство concessio, как и всякой рито-

рической фигуры, заключается не только в изяществе

оборота, но и в силе мысли. В

Гауптмана пастор говорит Генриху:

Ich bin schlichter Mann, ein Erdgeborener,

Und weiss von Uberstiegnen Dingen nichts.

Eins aber weiss ich, was ihr nicht mehr wisst:

Was Recht und Unrecht, Gut und Bose ist.

И, соглашаясь с этим, Генрих отвечает:

Auch Adam wusst’es nicht im Paradiese*.

Concessio расчищает путь для мысли, неприятной

слушателям. Нельзя сказать присяжным или судь-

ям: наказание бывает несправедливой и жестокой рас-

правой, не вызвав в них некоторого неудовольствия.

Оратор говорит: . После этого уже мож-

но смело сказать: .

Есть особый вид фигуры concessio, не имеющий ни

латинского, ни греческого названия, но который по-рус-

ски можно бы назвать капкачом. Это по преимуществу

прием политического оратора. В суде слушатели без-

молвны: в народном собрании, в представительной пала-

те резкое или красивое слово всегда вызывает или протест,

или восхищение. Искусный оратор умеет найти такую

мысль, которая вырвет ликующие или злобные возгласы

его противников, и бросит им в лицо их собственную ра-

дость или укоры.

В 1745 году перед началом войны за независимость

Северо-Американских Штатов в одном собрании пред-

ставителей штата Виргинии адвокат Патрик Генри гово-

рил об упорстве, с которым Георг IV относился к уме-

ренным домогательствам колоний. Он сказал знамени-

тую фразу: Здесь он был прерван него-

дующими возгласами приверженцев Англии: измена! из-

мена! Он остановился на минуту и внушительно произ-

нес: <...>.

Несколько лет тому назад в германском рейхстаге

обсуждалось требование правительства о дополнитель-

ном кредите на армию. Военный министр подробно до-

казывал депутатам, что для устранения некоторых на-

стоятельных опасностей необходимо определенное коли-

чество пехоты и артиллерии; при этом он имел неосто-

рожность сказать, что расчеты сделаны с величайшей

предусмотрительностью, и, дав испрашиваемое ассигно-

вание, рейхстаг будет надолго застрахован от новых тре-

бований военного министерства. Возражая министру,

Евгений Рихтер доказывал, что его домогательство не

имеет оснований, и что палата не должна доверяться его

обещаниям. Правительство не знает меры, говорит он;

оно не считается с народными средствами; сегодня вы-

дайте эту сумму, через год они потребуют новых назна-

чений; они говорят, что требуют минимум того, что необ-

ходимо; я не могу верить им, потому что из собственного

их расчета ясно, что это слишком много… Военный ми-

нистр не выдержал и перебил оратора: .

– Вот видите, – добродушно продолжал Рих-

тер, – я говорил, что через год вы опять будете про-

сить денег.

Как я сказал, это преимущественно политический

прием: оратор изобличает ошибку в словах противника,

перебившего его своим замечанием. На суде это можно

сделать только с ошибкой в уме судей. Из вопросов при-

сяжных на судебном следствии нетрудно бывает угадать,

какое соображение навязывается их вниманию. Если это

мысль неверная, скажите им, что всякий, кто знает это

дело, должен остановиться именно на этом предположе-

нии; подтвердите его лучшими доводами и когда увиди-

те, что присяжные восхищены вашей готовностью приз-

нать опасное для вас положение, разъясните их заблуж-

дение.

SERMOCINATIO^.

Есть одна риторическая фигура, которой наши рядовые

ораторы почти никогда не пользуются. Это sermocina-

tio, одна из наиболее сильных, понятных и простых.

Разговоры, просьбы, убеждения участников судебной

драмы, предшествовавшие и следовавшие за событием,

лишь в незначительной доле бывают достоянием суда.

Между тем передать вполне понятным образом чужое

чувство, чужую мысль несравненно труднее в описатель-

ных выражениях, чем в тех самых словах, в коих это

чувство или мысль выражается непосредственно. По-

следний способ выражения и точнее, и понятнее, и, глав-

ное, убедительнее для слушателей. Я говорю: любовник

указал жене на удобный случай отравить мужа. Присяж-

ные слушают и думают, что это могло быть и могло не

быть. Опытный обвинитель скажет: я не слыхал их раз-

говора, но нам нетрудно догадаться о его содержании.

Она, женщина, колеблется, он, мужчина, решился твердо

и настойчив в своем решении. . Перед вами в немногих словах передана вся

картина отравления, и, если предположение о подстрека-

гельстве уже обосновано оратором, присяжным кажется.

что они слышат не его, а самого подсудимого на месте

преступления. Этот прием незаменим, как объяснение

мотивов действия, и как дополнение характеристики, и

как выражение нравственной оценки поступков того или

другого человека. В деле крестьянина Егора Емельянова

обвинитель говорит, что убийца взял с собой на место

преступления свою любовницу, чтобы, сделав ее соучаст-

ницею, закрепить ее навсегда за собой: . В деле о

подлоге завещания штабс-капитана Седкова тот же ора-

тор говорил: и т. д. Эти

слова – не догадка о том, что было сказано Лысенко-

вым; оратор указывает именно на то, что они не были

сказаны; но всякому ясно, как они наглядно поясняют

мысль обвинителя и вместе с тем как оживляют его

речь. В речах Андреевского, князя Урусова такие разго-

воры, не подслушанные, а, так сказать, подсмотренные в

деле между строками, встречаются очень часто, и одно

это служит доказательством достоинства такого ритори-

ческого приема. Само собой разумеется, что, если значи-

тельный разговор действующих лиц передан свидетелем

или подсудимым в подлинных выражениях, их нельзя

заменять измышлением.

Давно испытанным и благодарным приемом к тому,

чтобы придать мысли яркость, служит оживление неоду-

шевленных предметов. Золото – обольститель, пе-

ро – тихий заговорщик, рукопись – лжец или неумоли-

мый обличитель и т. п. Молодой писец обвинялся в убий-

стве невесты. Он купил поломанный револьвер, отдал его

в починку, сделал несколько пробных выстрелов; револь-

вер опять сломался, и ему пришлось еще раз отдавать

его мастеру. Обвинитель сказал присяжным, что револь-

вер не хотел служить преступлению, убеждал подсуди-

мого отказаться от убийства. Это было, вероятно, созна-

тельное или бессознательное подражание словам Андре-

евского: . В приведенных двух примерах

видна разница истинного искусства и подражания. У ху-

дожника вещь подстрекает безмолвно – это восхищает

нас; у ремесленника вещь говорит, это оскорбляет здра-

вый смысл и чувство изящного. Но бывает еще несрав-

ненно хуже. Нам приходится выслушивать такие приме-

ры: ; ; за-

щитник рассказывает, как вор .

ДРУГИЕ РИТОРИЧЕСКИЕ ОБОРОТЫ

Как я уже сказал, мною приведены лишь немногие из

разнообразных риторических оборотов, употребляемых

в речи. Их трудно перечесть, и, отсылая читателя к

Риторике Цицерона и Институциям Квинтилиана, я мо-

гу только заметить, что эти обороты так свойственны

каждому из нас, что мы часто не замечаем их у себя и

у других. При чтении Демосфена кажется, что он сов-

сем не употребляет риторических фигур. Это кажется

потому, что он пользуется ими искусно, то есть неза-

метно. Вот вступление Ше д’Эст Анж по делу ла Рон-

сьера*:

Когда нам говорят о великом

преступлении, вроде того, которое

разбирается здесь; когда нам ка-

жется, что оно было направлено

против целой семьи, заранее

обдумано с какой-то дьявольской

злобой, когда жертва его – сла-

бая девушка, подвергшаяся небы-

валым оскорблениям, насилиям,

жестокостям, каждый из нас, воз-

мущенный, становится на сторону

обиженных. И чем больше в нас

благородных чувств, тем легче

создается в нас предубеждение,

тем более ослепляет нас негодо-

вание.

!!62

Эти роковые предубеждения,

создающиеся в нас при рассказе

о возмутительном преступлении и

погубившие столько невинных

людей, эти роковые предубежде-

ния, окружающие ла Ронсьера,

я сознаю, что не имею права

осуждать их. Никто не поддавался

им с большим увлечением, никто

не высказывал их так громко, как

я. Когда несчастный отец пришел

ко мне, чтобы вверить мне защиту

его сына, я позволил себе сказать

ему слова, о которых теперь вспо-

минаю с горьким сожалением; я

хотел бы надеяться, что он про-

стил их мне.

.

Да, я говорил это! Непристой-

ные, жестокие слова!

Но после долгих споров и

просьб я понял, господа присяж-

ные заседатели, что не имел права

оттолкнуть от себя человека, пре-

данного суду, не выслушав его;

что долг, долг адвоката, обязывал

меня выслушать его прежде, чем

осуждать.

Я подчинился этому долгу

и, узнав все, разобрав все и все

взвесив, теперь приступаю к

исполнению другого долга перед

вами, перед обществом.

Я защищаю человека, неспра-

ведливо преследуемого могущест-

венной семьей, несправедливо

осужденного слепыми страстями.

И я обращаюсь к вам, го-

спода.

Пусть не смущает вас ужас

преступления, пусть не утомляет

вас долгое следствие, пусть от-

странятся от вашего высокого

места те предубеждения, которые

окружали вас в среде здешнего

общества!

Нельзя сказать, чтобы риторика не была заметна в

этом отрывке; но и при чтении она бледнеет перед яркой

до болезненного главной мыслью: я жестоко ошибал-

ся __ боюсь, чтобы еще более жестоко, ужасно не оши-

блись вы. На суде, после нескольких дней напряженной

борьбы, после страстных речей прокурора и гражданско-

го истца присяжные, истомленные усталостью и продол-

жительным нервным возбуждением, и вовсе не могли за-

метить риторики; им было не до цветов.

Возьмем русский пример – речь по делу о должност-

ных преступлениях самого прозаического свойства. Ора-

тор говорит присяжным: ^ В этом отрывке аллегория,

купесДосЬе^, антитеза, сравнение и не менее тринадца-

ти метафор.

Необходимо, конечно, следить за тем, чтобы эти ри-

торические обороты соответствовали умственному разви-

тию слушателей. Что может быть проще фигуры яупес-

йосЬе (сит гек 1о1а рагуа с1е раПе со по5с11иг, аи1 Де

1о1о рагк), то есть название части вместо целого или

наоборот?

!!65

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра'”.

Однако не всякая купесДосЬе бывает понятна для

всякого слушателя. Адвокат и бывший прокурор упре-

кнул меня однажды за слова: читайте Пушкина. –

Почему не говорят нам: читайте Лермонтова?

спросил он с негодованием.

Фигуры, рождающиеся во время произнесения речи,

могут быть переданы как придется, как скажутся; непо-1

средственность мысли возместит несовершенство фор-

мы; но образ, родившийся на прогулке, за письменным

столом, в час бессонницы, должен быть отделан в совер- ;

шенстве: по содержанию – как богатая картина, где ‘

рассчитан каждый эффект освещения и красок, по фор-

ме – как образцовый стих великого поэта, где взвешены

точность и выразительность каждого слова. Небреж-

ность здесь не должна быть терпима. Подготовленные,

но не обработанные до конца и образ, и мысль бу-

дут искусственны и могут только раздражать слуша-

телей.

Следует остерегаться изысканного. Мне пришлось

участвовать в составе суда по делу Ольги Штейн, судив-

шейся за мошенничества. Не имея никаких средств, эта

женщина вела самый расточительный образ жизни и

имела знакомых в лучшем столичном обществе; она на-

нимала простодушных людей для управления несуще-

ствующими домами и имениями или в качестве прислу-

ги, отбирала от них денежные залоги и щедро тратила

их на себя и своих добрых приятелей; во время войны

она устроила у себя в доме лазарет, в котором в течение

короткого времени было помещено несколько раненых;

об этом лазарете часто вспоминали на судебном след-

ствии. Мне пришла в голову мысль: человек выиграл две-

сти тысяч рублей и жертвует сто рублей Н^а церковь; эту

мысль тотчас сменила другая: он украл двести тысяч и-

построил церковь; за нею третья – он украл икону в Ка-

занском соборе и тут же взломал кружку, в которой ока-

зались медяки; он отдал их нищему. Я кончил следую-

щим наброском:

братья говорят о сестре: . Вот сжатые, неотделан-

ные, сильные слова оратора. Они напоминают не менее

выразительные слова псалма Давидова: .

Итак, практический совет: знайте про себя, что и

скромный цветок, брошенный вами в речи, будет прия-

тен слушателям; но не удовлетворяйтесь малым. Помни-

те Цицерона: (КЬе1. 1У,4).

Не следует, однако, быть и чересчур простым. Я пом-

ню заключительные слова совсем юного оратора о под-

судимом: Как

это просто и хорошо; как достойно подражания. Увы!

Через день или два мне пришлось услыхать:

Но не создаст ли употребление риторических фигур

нестерпимую пестроту речи, не будет ли развлекать слу-

шателей, не утомит ли их? – Конечно, нет; во-пер-

вых, потому, что оратор пользуется ими с умеренностью;

во-вторых, потому, что большинство их, как уже сказа-

но, остаются незамеченными. Итак, пусть в вечера раз-

думья над будущим обвинением или защитой накопится

у вас множество мыслей и образов для украшения речи;

взойдя на трибуну, не думайте о них: пусть в речи бле-

снут немногие, только те, которые сами напомнят о себе

в нужную минуту. На суде примите за правило, что цве-

ты красноречия хороши только тогда, когда кажутся

случайными. В книге, в газете, в публичной лекции явно

подысканное сравнение имеет вполне законное право на

существование; я готов признать это допустимым и в

проповеди, и в политической речи, только не на суде. В

превосходной речи Андреевского по делу Андреева^

неожиданное крушение семейного благополучия сравни-

вается с землетрясением. Сравнение сильное, форма бе-

зупречная, но лучше было бы выпустить его. Оно сразу

отрывает слушателя от действительности; напоминает,

что перед ним не Андреев, открывающий свое горе, а его

защитник, чарующий игрою старательно отточенных

слов. Речь всегда должна казаться импровизацией, и

каждое украшение ее – неожиданным для самого ора-

тора, отнюдь не подготовленным заранее. Поэтому обра-

зы, взятые из обыденной жизни, составляют лучшее ее

украшение. Оратор как будто идет с вами по одной доро-

ге и в разговоре поясняет свою мысль то камнем, слу-

чайно поднятым под ногами, то листом, сорванным с на-

клонившейся ветки. Таковы притчи о сеятеле, о смоков-

нице, слова о птицах небесных и о лилиях” в Галилее.

ОБЩИЕ МЫСЛИ

Одним из лучших украшений речи служат общие мысли.

Байрон рассказывает, что, прочитав однажды сбор-

ник извлечений из старинных драматических произведе-

ний, он был удивлен, найдя в них много таких мыслей,

которые считал своей нераздельной собственностью; он

не подозревал, что другие до него успели сказать многое,

позднее самостоятельно высказанное им. . Гете находит, что Байрон был слишком скромен.

Он должен был сказать: .

Его драма ^, поясняет

Гете, есть продолжение моего Мефистофеля, а мой

Мефистофель поет песню из Шекспира. Почему бы и

нет? К чему было мне трудиться и сочинять свою

собственную, когда та, которую сочинил Шекспир, была

столь же уместна и выражала именно то, что мне было

нужно.

!!68

Трудно представить себе, как часто встречаются в

литературе такие заимствования, с предумышлением или

по неведению.

Знание есть монета свободного обращения, и хоро-

шая мысль, хотя бы сказанная или написанная давно, не

умирает. В гробницах египетских фараонов находят

древние сосуды с пшеницей; эту пшеницу обращали в

посев, и англичане и французы XIX столетия видели ко-

лосья, выросшие из зерен, собранных руками египетских

рабов за 3000 лет до рождества Христова.

Гете говорил то же самое:

все сказанное уже было сказано раньше, указывая отте-

нок, освящающий заимствование чужих мыслей:

В этих словах Гете – драгоценнейший совет для

оратора. Если такие повторения допустимы в чистом

искусстве, то еще более уместны они в искусстве боевом.

Судебный оратор должен твердо усвоить себе, что в этом

отношении самый наглый грабеж есть самое законное и

похвальное дело. Здесь не место самобытной посред-

ственности. Оригинальность скажется сама собою при

передаче и приспособлении чужих отрывков к своей ре-

чи. Вся неистощимая сокровищница человеческого зна-

ния и искусства в вашем распоряжении. Вам подверну-

лась подходящая мысль, красивый образ в чужой кни-

ге – не стесняйтесь присвоить их. Если вы не увлечены

делом, самая остроумная мысль, самая блестящая кар-

тина потускнеют в вашей речи, потеряют силу и красоту.

Напротив, если вы горите душою, самые простые, за-

тверженные слова оживают в ваших устах и вновь полу-

чают утраченную силу, приобретают новый блеск и но-

вые краски в вашей передаче.

С. А. Андреевский с удовольствием говорит о том,

что молодые защитники часто пользуются его мыслями.

Да как же не пользоваться? Вы защищаете убийцу,

который купил не топор, а нож, не нож, а револьвер, не

револьвер, а яд. Да вы будете преступником перед под-

судимым, если не повторите того, что сказал защитник

Зайцева о топоре подстрекателя. Сколько раз пришлось

мне слышать с прокурорской трибуны заключительные

слова обвинителя по делу Егора Емельянова]

Философские мысли, как и афоризмы практической

мудрости, не только украшают речь, но и придают ей си-

лу. Когда перед нами говорит человек остроумный и на-

читанный, его приятно послушать; когда говорит человек

образованный, много думавший и знающий жизнь, его

полезно слушать. И коронные судьи^, и присяжные за-

седатели бывают весьма склонны преувеличивать свой

ум и знание людей и пренебрежительно относятся к мо-

лодому товарищу прокурора или помощнику присяжного

поверенного; они по большей части думают, что реч

сторон – ненужная болтовня, что они сами понимают

дело лучше ораторов и знают без них, как надо решить

его. Но когда из юных уст раздаются суждения, достой-

ные зрелого мужа или седого старика, это отношение

быстро меняется. И в этом смысле именно внушительны

общие мысли, а не разбор обстоятельств дела. Это объ-

ясняется просто. Способность к обобщениям есть одно

из высших свойств нашего разума, и большинство людей

обладает ею лишь в ограниченной мере; с другой сторо-

ны, уловить связь отдельного факта с общей мыслью мо-

жет только тот, кто ясно усвоил ее, проникся ею; у дру-

гого новые факты могут скорее затемнить, чем осветить

ее; этим объясняется, почему люди малоразвитые так

боятся парадоксов.

Общие мысли привлекательны для слушателей еще и

тем, что в них сказывается личность оратора. Терсит мо-

жет говорить, но не может мыслить и чувствовать, как

Патрокл; высокий ум .

В одной из речей А. Ф. Кони в Государственном совете

!!70

есть следующее место: – так мог сказать только тот, кто

мог так подумать, а подумать мог только тот, кто испы-

тал. Много ли найдется среди нас таких, для кого самая

мысль не была вполне чуждой?

Я сказал, что общие мысли придают силу речи. Это

объясняется тем, что, взятые в целом, присяжные смо-

трят на свое служение идеально и возвышенная мысль

подчиняет их себе. Защитник сказал: . Как только присяж-

ные поймут такую мысль, она станет для них заповедью.

Чтобы обогатиться чужими афоризмами и вырабо-

тать способность самому находить их, читайте Экклези-

аста, Эпиктета, Паскаля, Ларошфуко^, Толстого.

Есть мысли общие для всех времен и всех народов;

есть такие вопросы, которые создаются условиями места

и времени; есть вечные, неразрешимые вопросы о праве

суда и наказания вообще, и есть такие, которые созда-

ются столкновением существующего порядка судопроиз-

водства с умственными и нравственными требованиями

данного общества в определенную эпоху. Привожу

несколько вопросов того и другого рода; они остают-

ся нерешенными и доныне, и с ними приходится счи-

таться.

1. В чем заключается цель наказания?

2. Можно ли оправдать подсудимого, когда срок его

предварительного заключения больше срока угрожаю-

щего ему наказания?

3. Можно ли оправдать подсудимого по соображе-

нию: на его месте я поступил бы так же, как он?

4. Может ли безупречное прошлое подсудимого слу-

жить основанием к оправданию?

5. Можно ли ставить ему в вину безнравственные

средства защиты?

6. Можно ли оправдать подсудимого, потому что его

семье грозит нищета, если он будет осужден*.

7. Можно ли осудить человека, убившего другого,

чтобы избавиться от физических или нравственных

истязаний со стороны убитого?

8. Можно ли оправдать второстепенного соучастника

на том основании, что главный виновник остался безна-

казанным вследствие небрежности или недобросовестно-

сти должностных лиц?

9. Можно ли оправдать подсудимого, когда престу-

пление было вызвано безнаказанным преступлением

должностного лица по отношению к самому подсудимо-

му, его близким или целому кругу тех или иных лиц?

Такие же вечные или болезненно современные во-

просы существуют и в области судопроизводства, на-

пример:

1. Заслуживает ли присяжное показание большего

доверия, чем показание без присяги?

2. Какое значение могут иметь для данного процесса

жестокие судебные ошибки прошлых времен и других

народов?

3. Имеют ли присяжные заседатели нравственное

право считаться с первым приговором по кассированно-

му делу, если на судебном следствии выяснилось, что

приговор был отменен неправильно, например под пред-

логом нарушения, многократно признанного сенатом за

несущественное?

4. Имеют ли присяжные нравственное право на оп-

равдательное решение вследствие пристрастного отно-

шения председательствующего к подсудимому?

5. Имеют ли они нравственное право считаться со

злонамеренным извращением порядка судопроизводства

в государстве и сопряженными с этим произвольностью

уголовного преследования и неравномерностью судебно-

го возмездия?

Все эти и им подобные общие вопросы должны быть

хорошо знакомы оратору и основательно продуманы им,

чтобы он всегда мог говорить о них не только как сведу-

щий законник, но как просвещенный сын своего време-

ни. Мы должны изучить эти вопросы раз навсегда, чтобы

пользоваться ими, смотря по обстоятельствам. В каждом

процессе может возникнуть такой общий вопрос, и то

или иное освещение его, устраняя или подтверждая ос-

новные положения оратора, может решить исход дела.

Поэтому надо заранее устранить возможность быть за-

стигнутым врасплох.

Эти общие рассуждения полезны еще и в другом от-

ношении: они выводят оратора из затруднения в минуты

нерешительности, случайной забывчивости, какой-ни-

будь неожиданности, вроде замечания со стороны пред-

седательствующего, и т. п. Перейдя на общую тему и

подвигаясь, так сказать, по давно исхоженным тропин-

кам, он может оправиться от смущения, заглянуть без

суетливости в свои заметки и незаметно вернуться к

прерванному течению мыслей.

Удачно выраженные сентенции, особенно если форма

их взята из обстоятельств дела, невольно запоминаются

слушателями; у искусных ораторов они служат как бы

заглавием или эпиграфом каждого отдела речи; запом-

нив ярлык, присяжные будут легко вспоминать и целое

рассуждение. Вот несколько таких афоризмов: ; ; ; .

* Мне пришлось обвинять одного мастерового по ст. 1489 и 2

прим. к 1496Ї’ ст. уложения за жестокое избиение его жены. На суде

и эта последняя, и ее мать всячески старались спасти подсудимого;

он, действительно, был хорошим работником и заботливым мужем и

отцом; но поступок был безобразный: пьяный, он опрокинул женщину

на сиденье пролетки извозчика, колотил ее по голове и избил жесто-

ко. Присяжные обвинили, и суд приговорил его к отдаче в исправи-

тельно-арестантское отделение. Когда председательствующий огласил

резолюцию, подсудимый остался спокойным, но обе женщины подня-

ли вопль: куда же мы-то теперь денемся с голодными ребятами?

Глава III

Поиски истины. Картины.

О непрерывной работе. Схема речи

Готовясь к обвинению или защите, судебный оратор

должен уяснить себе три вопроса:

1. Что произошло и почему произошло?

2. Что надо доказать присяжным?

3. Чем можно оказать влияние на их решение?

То, что надо доказать, есть главное положение или

главный вывод речи; то, что может иметь влияние на ре-

шение присяжных, я, не гнушаясь старым сравнением,

назову ее нервами. В теории главный вывод обвинения

всегда один: подсудимый виновен в таком-то преступле-

нии; главный вывод защиты также один: подсудимый в

этом преступлении не виновен. Поэтому теоретически

оба оратора должны доказать все условия, необходимые

для такого вывода; но на практике задача суживается, и

по большей части спорный пункт сосредоточивается

где-нибудь на полпути, в доказательстве одного или не-

скольких отдельных положений, составляющих звенья

общего логического рассуждения оратора; заключитель-

ный вывод подразумевается или указывается лишь в об-

щих чертах. Возьмем пример. Подсудимый обвиняется в

подлоге расписки на 12 тысяч рублей; подлог сделан

искусно. Теоретически главное положение обвине-

ния – подсудимый виновен в том, что подделал распи-

ску; но возможно, что обвинитель ограничит свою задачу

доказательством: а) того, что подсудимый не имел в сво-

ем распоряжении 12 тысяч рублей, которые будто бы

ссудил потерпевшему, и б) того, что, если расписка под-

ложна, никто иной, кроме подсудимого, не мог совер-

шить подлога. Главный вывод защитника в этом де-

де _ подсудимый не совершал подлога; но защитник мо-

жет ограничиться доказательством того, что расписка

могла быть подделана другим лицом и подозрение про-

тив последнего представляется более основательным,

чем против подсудимого.

Связь главного положения или вывода речи с тем,

что я называю главными нервами дела, может быть

очень близкой и более отдаленной. В упомянутом выше

деле поручика ла Ронсьера, осужденного в 1835 году за

покушение на изнасилование дочери начальника кавале-

рийского училища в Сомюре Марии Моррель, главный

нерв защиты совпадает с одним из ее отдельных положе-

ний. Это положение – Мария Моррель лжет. Главный

нерв – Мария Моррель страдает истерией и лжет не

злонамеренно, а как больная. Эта мысль примиряет за-

щитников Марии Моррель, то есть врагов подсудимого, с

его защитниками; она указывает присяжным возмож-

ность оправдать подсудимого, не оскорбляя семьи де-

вушки*. В речи Н. П. Карабчевского** по делу

Николая Кашина^, обвинявшегося в убийстве жены,

главное (неверное) положение почти совпадает с глав-

ным (верным) нервом защиты: главное положе-

ние – убийство жены было единственным средством

нравственного возрождения подсудимого, это неверно;

главный нерв – убийство было средством его нравствен-

ного возрождения, это верно. – В деле доктора Корабе-

вича (1 ч. 1462 ст. и 1463 ст. уложения о наказаниях)

главное положение обвинения – девушка умерла от

преступной операции, совершенной Корабевичем; глав-

ный нерв не в этом и даже не в том, что он вообще зани-

мался такими операциями, а в том, что он делал их ради

наживы; главный нерв целесообразной, хотя безнрав-

ственной, защиты заключался бы в том, что врачу труд-

но отказать женщине в противозаконной помощи. – В

деле о подлоге завещания от имени штабс-капитана

Седкова^ главное положение обвинения – Седков был

мертв в то время, когда писалось завещание; главный

нерв – подлог направлен против тех, кто имел и закон-

ное, и нравственное право на наследство, и в пользу той,

которая не имела ни того, ни другого.

Главное положение составляет часть формального

логического рассуждения о виновности подсудимого, это

рассуждение составляется из ряда отдельных последова-

тельных положений. Всякий может найти их чисто рас-

судочным путем, перебирая в обратном порядке части

одного или нескольких силлогизмов. В действительности

и этого не приходится делать, так как главный спорный

вопрос и условия его решения почти всегда сами броса-

ются в глаза. Не то – нервы дела; они могут быть сов-

сем в стороне от логического рассуждения; чтобы нахо-

дить их, нужен живой ум и знание людей.

Указанные выше три разветвления работы в пригото-

влении оратора к судебному состязанию тесно связаны

единством его цели. Вследствие этого, а равно и по свой-

ствам человеческого мышления, останавливаясь мыслен-

но на той или другой из этих трех задач (изучение дела,

разбор доказательств, разбор средств убеждения), ора-

тор не может вполне забыть о прочих; они сталкиваются

и переплетаются у него в голове. В этом нет беды, но,

чтобы твердо владеть оружием в предстоящем бою, ора-

тор должен ясно разделить их с самого начала.

ПОИСКИ ИСТИНЫ

Само собою разумеется, что следует начать с педантич-

ного изучения предварительного следствия. Следует

уяснить себе и твердо запомнить все обстоятельства де-

ла, не различая крупных фактов от мелочей, ибо заранее

нельзя знать, что окажется важным и что лишенным

значения. . Указания эти, конечно, в рав-

ной мере применимы и к защите.

!!76

Изучив акты следствия, узнав все то, что дано, ора-

тор должен по возможности найти ответы на все суще-

ственные недомолвки следователя, вольные и невольные.

Знать дело – вовсе не значит знать, что было. Теперь

только начинается настоящая работа. Есть по-своему

счастливые люди, для которых все сразу бывает ясно;

это люди, которых счастье служит их противнику; для

других чуть не каждая страница дела бывает полна за-

гадками. Это тоже крайность. Будьте умеренно любо-

пытны и разумно недоверчивы. Он убил и утверждает,

что убил по злобе. А что-то говорит вам, что была другая

причина; он откровенно рассказывает обо всем, но не хо-

чет сказать о двух днях за неделю до события; поче-

му? где он был? что делал? Факты дела подска-

зывают, что поджечь должен был тот; почему поджег

этот? Два свидетеля дают правдивые и согласные по-

казания; почему так резко противоречат они друг другу в

одном незначительном обстоятельстве? Такие вопро-

сы не должны оставаться без ответа. Но как найти клю-

чи к этим разнообразным загадкам?

Я не думаю, чтобы можно было научиться проница-

тельности, но полагаю, что можно приучить себя к по-

следовательности в размышлении и что это весьма важ-

ное условие успеха для нас (хотя оно и не соблюдается

большинством). Вспомним знаменитое в свое время

Раймунда Луллия, столь увлекав-

шее впоследствии удивительного Джордано Бруно. Оно

было основано на механическом сочетании различных

основных понятий, расположенных схематически на

концентрических кругах, вращавшихся независимо один

от другого. Система Луллия, как всякое искание абсо-

лютного знания, давно забыта наукой; но мне предста-

вляется, что метод может быть не

совсем бесполезным для судебного оратора.

Каким образом?

Это будет видно ниже; прежде чем искать удачного

сочетания фактов, нужно знать самые факты. Поэтому

первое правило тейЦа^ошз – размышления о ре-

чи – заключается в том, чтобы уяснить себе данные

предварительного следствия.

1. Спросите себя, что было: цшх, ^ш(1, иЫ,

ци^Ьик аихНИк, сиг, яиотоДо, циап^о? Кто, что,

где, когда, с какой целью, каким спо-

собом, с какими соучастниками? Каждое

из этих обстоятельств может осветить вам ту или иную

сторону дела. Отделите соучастников друг от друга; оп-

ределите точно, что и почему, с какой целью сделал каж-

дый из них.

В книге ^ Цицерон говорит: и т. п. Посмотрите, как много дали обвинителю в

деле о подлоге акций Тамбовско-Козловской железной

дороги размышления о том, почему сообщниками зачин-

щика Колосова явились Феликс и Александр Яроше-

вичи.

2. Отделите установленные факты от

сомнительных и от неизвестного.

По свойству всякой человеческой работы, и особенно

по условиям деятельности наших следователей, в прото-

колах предварительного следствия почти не бывает до-

стоверного. У нас есть превосходные следователи и бы-

вают предварительные следствия, в которых видны не

только выдающийся ум и настойчивая работа, но и важ-

нейшее искусство неискоренимо закреплять на бумаге

установленные обстоятельства. Таково, например, пред-

варительное следствие по второму делу доктора Корабе-

вича. Про такие дела можно сказать, что они не только

созданы следователем, но им же главным образом и про-

ведены до конца, то есть до ответа присяжных. Обвини-

телю остается только смотреть за тем, чтобы не повре-

дить делу каким-нибудь промахом, защите – играть на

случайностях в составе присяжных или коронных чле-

нов присутствия. Но таких дел у вас очень немного. Во

многих случаях предварительное следствие бывает хуже

полицейского дознания; по большей части его можно

назвать только посредственным. Если в деле есть акт ос-

мотра пожарища, несомненно, что был пожар; но если

по протоколам два свидетеля удостоверяют, что замети-

ли сильный запах керосина, не удивляйтесь, когда на су-

дебном следствии один заявит, что никакого особенного

запаха не было, а другой – что пахла тряпка, которой

кухарка вытирала жестянку для керосина. Если в деле

есть акт вскрытия женского трупа, нет сомнения, что

женщина умерла, но если трое экспертов категорически

доказали, что умершая не могла повеситься, не удивляй-

тесь тому, что трое других столь же решительно дока-

жут присяжным противное и один или двое из числа

первых согласятся с ними. В Петербурге был случай,

когда защитник взял в руку нож – подсудимый обви-

нялся в покушении на убийство – и двумя пальцами со-

гнул его пополам: следователь не заметил, что лезвие

было жестяное.

Возвращая председателю вопросный лист по делу об

убийстве Александра Мерка (1908 г.), старшина при-

сяжных спросил, может ли он от лица всего их состава

заявить, что они возмущены непозволительной небреж-

ностью предварительного следствия*. По своему со-

держанию это преступление представляло завлекатель-

нейшую задачу для добросовестного следователя; это

было одно из самых интересных дел в Петербурге за по-

следнее время; по милости судебного следователя своим

оправдательным приговором оно обратилось в издева-

тельство над правосудием и над смертью ни в чем не по-

винного юноши. Подобных дел у нас, к сожалению, бы-

вает слишком много.

Итак, общее, основное правило при изучении предва-

рительного следствия таково: достоверно только то, что

на таком-то листе дела написано то-то; в каждой строке

может оказаться ошибка. Обстоятельство это имеет

практическое значение при составлении речи: в основ-

ную схему ее могут быть введены только вполне надеж-

ные факты.

!!79

Конечно, судебное следствие может и независимо от

ошибок следователя изменить многое в предваритель-

ном. Но в каждом деле здравый смысл укажет оратору,

что можно считать достоверным и где следует допустить

возможность ошибки. Можно доказать, что пешеход

двигался быстрее всадника, что грамотный намеренно

делал ошибки в правописании, здоровый притворился

сумасшедшим; что одаренный слухом мог не слыхать,

что зрячий не мог видеть. Но нельзя доказать, что пре-

дельная скорость человека больше предельной скорости

лошади, что безграмотный человек может соблюдать ор-

фографию; что душевнобольной одновременно страдает

прирожденным идиотизмом и паранойей, что глухой

слышит или слепой увидал. Можно утверждать, что че-

ловек, одаренный хорошей памятью, забыл что-нибудь,

но нельзя доказать, что он не знал о данном факте, если

он собственноручно написал о нем другому; можно дока-

зать, что левша застрелился правой рукой, но нельзя до-

казать, что он застрелился, если у него оказалось три

раны и каждая должна была вызвать мгновенную

смерть.

3. Не удовлетворяйтесь готовыми

объяснениями фактов.

Все ошибаются: и потерпевшие, и полиция, и свиде-

тель, и следователь. В 1902 году в Англии одна женщина

была осуждена за убийство своей хозяйки. На суде было

установлено, что в доме не было никого, кроме убитой и

подсудимой, и что все окна и двери были заперты изну-

три. Однако из позднейшего признания одного из на-

стоящих двух убийц выяснилось, что они проникли

внутрь дома по доске, перекинутой через узкий переулок

из окон верхнего этажа соседнего дома в верхний этаж

дома убитой, и, совершив убийство, скрылись тем же

способом*. Как не сопоставить этого случае с делом

об убийстве генеральши Болдыревой^? Одной из не-

опровержимых улик против Александра Тальма призна-

валось то обстоятельство, что в квартиру покойной нель-

зя было проникнуть иначе, как со двора. Тальма был

присужден к каторге, а через три года Александр Карпов

на глазах у судей и присяжных без труда пролез в фор-

точку окна, выходившего из спальни Болдыревой в со-

седний переулок. По этим примерам можно судить о

том, какие грубые ошибки могут делать и опытный сле-

дователь, производящий следствие под наблюдением

прокурора окружного суда, и присяжные заседатели, ру-

ководимые осторожнейшим английским судьей. Призна-

ния людей осужденных часто открывают, что действи-

тельные подробности преступления во многом отлича-

лись от того, что казалось бесспорным на суде. В извест-

ной книге английского судьи \У. ЛУШа приведены

многие случаи судебных ошибок, поучительные для вся-

кого обвинителя и защитника*.

!!80

4. Ищите внутреннюю связь событий.

Помните, что ее объяснение заключается именно в тех

фактах, которые кажутся необъяснимыми или безраз-

личными. Иногда для этого нужна большая проница-

тельность, иногда трудность заключается в том, что

объяснение слишком просто. В известном рассказе Эдга-

ра По несколько человек,

слыхавших один и тот же звук, принимают его за во-

склицание, произнесенное на чужом языке; при этом

каждый новый свидетель называет новый язык. Эти по-

казания противоречат друг другу; противоречие кажется

необъяснимым, но оно объясняется тем, что свидетели

слыхали голос обезьяны, а не человека. Конечно, угадать

это нелегко. В том же рассказе всех сбивает с толку не-

человеческая жестокость убийства; между тем она-то и

указывает, что оно совершено не человеком; это просто.

Не торопитесь признавать факты безразличными.

Коль скоро вы говорите: подсудимый почему-то пошел

туда-то, свидетель почему-то ушел, потерпевший поче-

му-то не говорит об этом, остановитесь и постарайтесь

объяснить, почему. Подумайте, не объясняются ли все

эти сомнения одним общим ответом.

Ищите незримого виновника. В другом рассказе

* Книга эта была переведена на русский язык под заглавием

, но ее давно нет в продаже. Перевод был,

по-видимому, сокращенный; пятое английское издание (1902 г.) пред-

ставляет объемистый том в 400 страниц. Нельзя не пожелать издания

нового русского перевода.

Эдгара По – расследование пре-

ступления затрудняется тем, что убийца, чтобы навести

полицию на ложный след, печатал вымышленные сведе-

ния в газетах. Известно, что рассказ этот написан по по-

воду действительного происшествия: Эдгар По разгадал

прием убийцы и направил розыски против виновного. Но

и менее блестящие люди могут сделать не хуже того, что

сделал гениальный писатель. Зимой 1909 года в Петер-

бурге разбиралось дело крестьянина Ивана Харитонова,

обвинявшегося в убийстве крестьянина Жукова. В деле

было четыре факта: 1 ) мать зарезанного Жукова запре-

типа своему другому сыну разыскивать убийцу из опасе-

ния, чтобы не убили и его, 2) перед самым убийством

убитый ранил ножом некоего Михаила Сатану, любовни-

ца которого указала на подсудимого Харитонова как на

виновника; этот Сатана скрылся и остался неразыскан-

ным; 3) двое свидетелей давали указание на виновность

третьего, по-видимому, вымышленного лица и 4) подсу-

димый признал себя виновным при первом допросе, но

при дальнейшем производстве следствия отказался от

своего признания. Эти факты противоречили один друго-

му, и прямая улика – сознание – могла погубить под-

судимого. Защитник, молодой человек, сумел найти

скрытую связь между фактами. Он сказал присяжным:

убийца-Михаил Сатана; подсудимый взял на себя^

вину, чтобы отвлечь подозрение от влиятельного товари-

ща; свидетели знали это, но, как и мать убитого, боялись;

настоящего убийцы; а вместе с тем они знали, что поли-

ция остановилась на ложном следу; Харитонов был аре-

стован; чтобы спасти невинного, не выдавая виновного,

они назвали третье, вымышленное и потому никому не

опасное лицо.

Обсудите обстоятельства, благоприятствовавшие пре-

ступлению и затруднявшие его совершение.

того, чтобы предугадать доводы противника, а чтобы

проверить прочность своих.

* * *

6. Отделите более значительные фак-

ты дела, расположите их в последова-

тельности по времени и, остановив-

шись на каждом, посмотрите кругом,

посмотрите назад, посмотрите вперед.

Поставьте себя в положение подсудимого и взгляните

вокруг него его глазами перед преступлением, в момент

преступления, после него; сделайте то же по отношению

к каждому из соучастников, к пострадавшим, к свидете-

лям, роль которых для вас не вполне понятна. Уясните

себе вероятные поступки, встречи и переговоры преступ-

ника с жертвой или соучастников преступления между

собой в разное время; обратите внимание на то, не пере-

менились ли взаимные отношения их после престу-

пления.

Отношение участников события к отдельным фактам

в разные моменты имеет большое значение. В грубых

обманах, например, в подлогах под предлогом учета дру-

жеских векселей, в злоупотреблениях с денежными за-

логами, в обыкновенных мошенничествах и растратах

обычным доводом защиты бывает утверждение, что по-

терпевший не был обманут, а добровольно соглашался

на известные операции по небрежности или по расчету.

Это доказывается тем, что подсудимый не мог бы ре-

шиться на столь грубый обман, а потерпевший не мог бы

не заметить его. Но если перенестись к тому времени,

когда обман еще не был обнаружен, доверчивость потер-

певшего становится не только допустимой, правдоподоб-

ной, но и вероятной, а иногда и очевидной.

5. Найдите для каждого факта то осве-

щение и объяснение, которое наиболее

выгодно для вас, для вашего противника.

Цицерон учил: . Это важно не для

7. Меняйте предполагаемые условия

места и времени.

Это может открыть вам то, что заинтересованные

люди сумели скрыть от следователя. Действительность

факта определяется его совпадением в пространстве и

времени; причинная связь двух фактов, кроме того, – их

последовательностью. В 12 часов 1 января 1909 г. я мог

быть на любой улице Петербурга; но если в это время я

был на углу Морской и Невского, то ни в каком другом

месте быть не мог. Чтобы найти обман или ошибку в

толковании фактов, может быть достаточно изменить

одно из упомянутых условий или изменить последова-

тельность событий. Ольга Штейн распространяла слух

об открывшемся будто бы для нее миллионном наслед-

стве во Франции; в подтверждение этого вымысла она

составила подложную телеграмму на свое имя от имени

консульства. Подлог был сделан так грубо, ^то бросался

в глаза при первом взгляде; его нельзя было не заметить.

Судившийся вместе с Ольгой Штейн бывший присяжный

поверенный фон Д. обвинялся, между прочим, в покуше-

нии на мошенничество посредством этой телеграммы. Он

доказывал свое добросовестное заблуждение тем, что,

убедившись из разговоров с другими лицами в ее под-

ложности и поняв обман, он немедленно заявил об этом

одному из высших чиновников министерства иностран-

ных дел. На следствии было установлено, что он грозил

своей соучастнице заявить о подлоге министру юстиции

и в министерство иностранных дел прежде разговора с

людьми, убедившими его в подложности телеграммы.

Таким образом, выяснилось, что он грозил доносом, по-

тому что знал о подлоге, а не пошел с доносом вследст-

вие того, что узнал о нем.

Доктор Корабевич не отрицал противозаконной опе-

рации, от которой умерла его пациентка; факт операции

входил в его защиту; но он утверждал, что она была со-

вершена другим врачом не у него в кабинете, а в убежи-

ще акушерки Гертнер.

* * *

8. Ищите противоречий в фактах, не

согласных с вашим пониманием дела.

В деле Ольги Штейн было установлено, что фон Д. в

продолжение нескольких месяцев носил у себя в карма-

не упомянутую выше подложную телеграмму и показы-

вал ее разным лицам, выражая уверенность в том, что

наследство действительно существовало; на суде он зая-

вил, что считал телеграмму подлинной. Один из потер-

певших, Зелинский, показал, что, когда в разговоре, про-

исходившем у него на квартире, он указал фон Д. на яв-

ную несообразность уверений Ольги Штейн об этом на-

следстве, тот не поверил ему; когда же, после долгих

рассуждений свидетеля, фон Д. понял наконец, что был

обманут, он схватился за голову, стал рыдать, говорил,

что лишается чести, и, потеряв сознание, упал на диван;

чтобы вернуть ему силы, свидетель дал ему стакан кофе.

Защитник фон Д. спросил Зелинского, не было ли все

это комедией; свидетель с очевидной искренностью ска-

зал: нет; это было действительное отчаяние и настоящий

обморок. На другой день суд огласил показание неявив-

шегося свидетеля – присяжного поверенного Бентков-

ского. В этом показании значилось, что фон Д. приходил

на квартиру Бентковского и показывал ему телеграмму о

парижском наследстве; взглянув на нее, Бентковский

сразу заметил, что текст ее написан по подчищенному

месту; он сказал об этом своему посетителю; фон Д.

Сидя в кресле, фон Д. почувство-

вал себя дурно, и свидетель должен был дать ему воды.

. Нет сомнения, что если бы этого

свидетеля спросили, не комедия ли это, он, как Зелин-

ский, сказал бы решительно: нет. Оба свидетеля давали

вполне правдивые показания; оба удостоверяли факты, в

отдельности вполне правдоподобные; но сопоставление

этих фактов приводило к явному противоречию. Если

фон Д. был поражен неожиданным для него открытием

в квартире Бентковского, он не мог быть поражен тем

же открытием у Зелинского, и наоборот. Чем более есте-

ственным казался тому и другому обморок фон Д., тем

выше следует ценить его сценические способности. Он,

несомненно, лгал или тому, или другому, а другие об-

стоятельства указывали, что лгал обоим. Назовите это

психологией, назовите здравым смыслом – все равно;

это – неопровержимая улика, и, так как фон Д. выма-

нил посредством этой телеграммы деньги у своего знако-

мого после своих обмороков, одно это обстоятельство

до ка ^ ывало преступление.

* * *

9. Примите во внимание то, чего не

было.

В плохом рассказе посредственного современного

писателя обстановка происшествия заставляет предпо-

лагать преступление; на самом деле человек убит лоша-

дью. В разговоре героя с полицейским сыщиком встреча-

ется остроумное замечание:

. – . – .

Собака не лаяла, потому что не чужой человек,

свой тренер хотел увести лошадь из хозяйских конюше

и лошадь убила его.

В речи о подлоге завещания от имени штабс-капита

на Седкова обвинитель говорит:

алобы, что ей не дают есть досыта; притом эти жало-

бы^ судя по рассказу Клары Броун, повторялись лишь от

времени до времени. В деле нет никаких указаний на та-

кие жалобы или на попытку бежать, а также нет – и я

очень прошу вас запомнить это обстоятельство потому,

что оно особенно важно по отношению к заключению

врачей, – в показаниях Клары Броун нет ни слова о ка-

ких-либо жалобах г-жи Стонтон на страдания или на

болезнь и нет требования ее о том, чтобы к ней был при-

глашен врач>*.

Во второй своей речи по делу ла Ронсьера Ше

д’Эст Анж говорил: .

!!87

Нетрудно представить себе впечатление слушателей

дряхлой старухи-бабки и слепой тетки был слабый. Ее

увлекали фельетонные романы и страсть к театру; с

другой стороны, она почти никогда не отлучалась из дому

Семенов, зная, что у девушки есть приданое, решил

соблазнить ее, чтобы затем вынудить отца отдать ее за

него замуж. Красивый и умный мужчина, он воспользовал-

ся благоприятными условиями, чтобы распалить воображение

девушки рассказами о своей блестящей службе в

гвардейском полку и картинами мнимой роскоши, ожидавшей

ее после свадьбы; девушка сильно привязалась к

нему и совершенно подчинилась его влиянию. Когда ее

отец прогнал дворника за пьянство, она по первому

требованию бежала к нему из родного дома. Семенов отвел

ее в одну из подмосковных деревень и там, в ночлежном

доме, лишил ее невинности. Затем, чтобы снять с себя

ответственность за обольщение, он убедил ее в ту же

ночь написать ему длинное письмо, в котором она якобы

еще из дому умоляла его не покидать ее и взять с собою.

Письмо это было переполнено самыми ласковыми обращениями

и излияниями любви: и т. д.

Обвинитель прочел целиком все это письмо, оттеняя

полной искренностью все нежные выражения, как бы

забыв о назначении этих вымышленных признаний. При

сяжные насторожились, один из членов суда Ветреженно

закачал головою; казалось, что товарищ прокур

намеренно губит дело. Он окончил чтение и, слегка

понизив тон, заговорил голосом, отражавшим более

глубокое волнение: .

Весь драматизм этого дела выражен этой яркой бы-

товой картиной и тонким психологическим штрихом.

Итак, и отдельные образы, и общие картины найдут-

ся без труда. Как рисовать их? На тысячу ладов!

Примерьте несколько раз, и без труда найдется нужный

прием.

Если свидетель, бывший очевидцем известного про-

исшествия, передает о нем в живом рассказе, то его по-

казание следует оставить неприкосновенным. В исклю-

чительном случае оратор может повторить его дословно;

но отнюдь нельзя пересказывать такого показания, как

постоянно делают у нас; в этом пересказе описание уже

теряет свою яркость.

Два подростка, 12и 14 лет, обвинялись в поджоге

магазина с застрахованным товаром по подстрекательст-

ву владельца; оба сознались на судебном следствии, и

один из них передал разговор их между собой, когда они

остались на ночь в пустой лавке для исполнения хозяй-

ского поручения.

Васька!

Что?

Хозяин велел поджечь товар…

Что ты врешь?

Чего вру? Велел…

Страшно…

И мне страшно. Велел… и т. д.

Мальчик говорил отрывистым, испуганным шепотом,

не глядя на присяжных. Он, видимо, переживал вновь

свое состояние перед поджогом; казалось, и тут его ко-

лотила лихорадка. Обвинителю, конечно, оставалось

только повторить это признание слово в слово. Если бы

присяжные собственными глазами видели, как мальчики

разложили тряпки, стружки, разлили керосин и подло-

жили огонь, они не испытали бы того волнения, какое

вызвал в них рассказ жалкого ребенка.

!!87

В большинстве случаев, однако, свидетели дают от-

рывочные и бесцветные объяснения, неудачные ответы, а

не картины. Не всякому дано и не всякий обязан быть

искусным рассказчиком; оратор обязан обладать этим

нехитрым уменьем. Когда факты картинны сами по себе,

их надо передать с полной непосредственностью, как

можно проще; если в событии недостает красок, оратор

должен найти их.

В маленькой усадьбе, на краю города, жила старуха

девушкой-прислугой и дворником. К ним пришел ноче-

вать знакомый мужик; его поместили в дворницкой.

Ночью он убил дворника и стал ломиться к женщинам;

старуха в испуге металась по сеням, девушка ухватилась за

расшатанную дверь и прижалась к косяку, чтобы удержать

ее на запоре. Убийца разбил стеклянный верх двери,

просунул руку в отверстие и, поймав несчастную за

волосы, тянулся к ней с топором в другой руке. Обвинитель

говорил это присяжным так, как написано здесь;

только понизил голос и под влиянием волнения говорит

с расстановкой; но в зале прошел холод ужаса. Всякий

искусственный прием мог бы только ослабить впечатление.

В этих простых описаниях сильных сцен следует

иметь в виду одно: чтобы произвести впечатление, они не

должны быть слишком кратки. Но подробностей не надо;

они уже известны слушателям, и картина, которую вы

рисуете, сложится в их воображении по двум-трем чертам.

Если событие яркое, но обыкновенное, описаний

должно быть заменено быстрым наброском.

Возьмем одно из тех многочисленных дел, где истина

остается недоступной ни суду, ни прокурору, ни присяжным.

Юноша Александр Мерк увлекся молоденькой мастерицей

Антоновой. Его родители сдали ей комнату у

себя в квартире. Потом он охладел к ней, а его дядя по

матери, Никифоров, страстно влюбился в нее. Девушка

дошла до такой ненависти к Мерку, что требовала от

Никифорова яда для отравы, и кончила тем, что ценой

своей любви выманила у него револьвер. Ночью 31 декабря

1906 г. они втроем встречали Новый год; в два часа

ночи Антонова прибежала в дворницкую и заявила

что Никифоров в ссоре застрелил Мерка. Следствие

было установлено, что во время убийства у Никифорова

и Антоновой было два револьвера; один из них исчез

Никифоров утверждал, что убийство было совершено

без соучастия Антоновой; но они были преданы суду по

13 и 1452’Ї’ ст. уложения. Как передаст обринитель

сцену преступления? Конечно, без затруднения. Чти

там было? – спросит он; если бы кто из нас был слу-

чайным свидетелем смерти Александра Мерка, что увидал

бы он? Двух мужчин и девушку за ужином в известной

вам домашней обстановке. Принужденная весе-

лость разговора, смутная тревога юноши, может быть,

предчувствующего конец, неподвижность другого полу-

пьяного собеседника; раз-другой – злобный огонек не-

терпения в глазах девушки, и вдруг – у нее в руке ре-

вольвер. Выстрел, другой, и раненый юноша хватается за

голову- Представим себе, что у обвинителя твердо сло-

жилось убеждение, что стреляли оба: и Никифоров, и

Антонова. Это подтверждалось пропажей второго ре-

вольвера; скрыть его можно было только с целью утаить,

что из него также был произведен выстрел. Вместо слов:

у нее, обвинитель сказал бы: у обоих, и в приведенных

выше трех строках также было бы сказано все, что нуж-

но. Ибо надо только указать направление и дать толчок

воображению слушателей; остальное – их дело. В обоих

случаях убийство рисуется перед глазами быстро, живо,

отчетливо; воображение не стеснено навязчивой точно-

стью описания и потому работает свободно и легко. Не-

сомненно, что каждый из присяжных увидал бы сцену

не так, как все прочие. Но каждое из четырнадцати изо-

бражений, отличаясь в мелочах, своими существенными

чертами вполне будет соответствовать словам прокурора.

Этого мало. Присяжные знают, что обвинитель не может

сказать им, кто попал, кто промахнулся. Но обвинитель

убежден, что нравственной виновницей была женщина;

тогда ранее отмеченные им факты и соображения сами

собою подскажут воображению присяжных, что она

стреляла спокойно, наведя дуло на ненавистного юношу,

стреляла, чтобы убить, а пьяный сообщник ее стрелял

наудачу, стрелял, не зная, для чего. Возьмем ту же сцену

с точки зрения защиты. Вы знаете, господа присяжные

заседатели, что на столе закуска и водка; все пьют, чока-

ются, поздравляют один другого с наступающим Новым

годом; совершенно издерганный нравственно Никифоров

пьет много; Мерк раздражителен и также не вполне

трезв; Антонова болезненно возбуждена. Одно какое-ни-

будь случайное слово, резкий ответ, может быть, вызы-

вающий смех Антоновой, и вдруг – удар ей в лицо.

Мгновение, и за ударом выстрел, и… пьяный Никифоров

До сих пор не в силах отдать себе отчет о том, как вы-

хватил револьвер, как нажал на спуск.

Опытные ораторы всегда, когда можно, избегают

точных описаний в драматических местах. Если же это-

го требует дело, то есть когда фактические подробности

являются доказательством или подтверждением извест-

ного положения обвинения или защиты, описание боле

походит на медицинский акт, чем на картину. Так, ко

нечно, и должно быть, ибо в этих случаях оратор обра

щается не к фантазии, а к рассудку слушателей. Образ

цом этого является описание последней сцены в реча.

обвинителя и защитника по делу об убийстве статскоп

советника Чихачова.О НЕПРЕРЫВНОЙ РАБОТЕ

Заметьте, читатель, что вся указанная выше работа

должна быть сделана на ногах, когда вы бродите по ули

цам или шагаете из угла в угол по своей комнате.

А теперь надо взяться за перо. Напишите каждое основное

положение на отдельном листе бумаги в виде заглавия;

затем записывайте под ним то, что может служить еще

доказательством, развитием или украшением. Через день

или два или через неделю, как придется, в свободную

минуту пересмотрите эти листы, перечтите записанное

прибавьте еще несколько строк. Вложите каждый

главный лист в особую обложку и вкладывайте туда

хорошие наброски, которые будут являться у вас

каждому отдельному тезису.

Те речи, которые кажутся нам сказанными так легко

и просто, на самом деле составляют плод широкого

общего образования, давнишних частых дум о сущности

вещей, долгого опыта и, кроме всего этого, –

напряряженной работы над каждым отдельным делом.

Конечно, прирожденный талант не под

чиняется этим условиям; но для обыкновенных смертных

иного верного пути к преуспеянию в искусстве нет.

Не только в пылу судебных прений, но и при спокойном

чтении образцовых речей трудно составить себе верное

представление о предварительной работе, скрытой в

изящной форме; в них больше содержания и больше

искусства, чем кажется. Читая классиков на школьной

скамье, мы с иронией относились к восхищению старого

преподавателя, находившего в гекзаметрах такие тонксти

сти, о которых, казалось, и не подозревали Гомер и

Вергилий; однако правы были не мы. Такие же не всяком

заметные и понятные красоты и тонкости рассыпаны без

счета и в современных речах настоящих судебных ораторов.

Если хотите проверить это, проследите, какими

именами, эпитетами и описательными выражения

обозначается убитая женщина в речи Андреевского по

делу Андреева*; вы убедитесь, что в каждом месте

взято с искусным расчетом наиболее выгодное для ора-

тора выражение. Откройте сборник А. Ф. Кони и пере-

чтите со вниманием любой отрывок. Вы изумитесь оби-

лию частностей, внесенных в изложение одной общей

мысли. В каждой строке то удачное выражение свидете-

ля, то неожиданный афоризм, то образ, то остроумное

соображение. Все эти частности сливаются в несколько

основных положений, которые в свою очередь смыкают-

ся клином в направлении главного вывода. Это всесокру-

шающая македонская фаланга'”^. Она действует как

один человек; но сколько отдельных людей, щитов, ме-

чей и копий в этом единстве, чего стоило военачальнику

достигнуть его!

!!94

Я думаю, что многие из наших современных обвини-

телей и защитников могли бы говорить речи не менее со-

держательные. Но, конечно, ценою еще большего труда.

Работайте, не жалея времени, работайте как можно

больше, и вы введете в бой крепкие ряды гоплитов.

Мы привыкли работать как можно меньше; неудивитель-

но, что вместо сплоченного войска тянутся слабосиль-

ные, отсталые и раненые.

Не расставайтесь мысленно с делом.

В одной из своих римских элегий Гете говорит'”^:

ОГ(та18 ЬаЬЧсЬ аисЬ 5сЬоп т Ятгеп Агтеп ц,ейкМе1

ипД Де> Нехате1ег5 Маю 1е15е пи1 Рш^ет йег НапД

1Ьг аи{ йет КисЬеп еегаЬИ**.

Будьте немножко, как Гете.

Не смейтесь. Если вы понимаете нравственную от-

ветственность государственного обвинения и уголовной

защиты, поймете и это.

Не гнушайтесь чужими мыслями, но пусть усиленно

работает и ваш собственный мозг. Следите за собою; как

только мысль почему-либо набрела на страницу из ваше-

го дела, надо гнать ее вперед и спешить за ней, горячить

ее и прислушиваться к ней.

* См. ниже, с. 133 и ел.

** Лежа у ней на груди, уже не раз и стихи

сочинял я

И на упругом плече осторожным движением

пальцев

Слоги стихов втихомолку отсчитывал,

95

Чем дольше вы будете размышлять над делом, те

лучше; оно должно раствориться в вашем мозгу и пропитать

его на долгие недели. Возвращайтесь к нему при

всяком удобном случае; будьте всегда настороже и к

самому себе, и к тому, что приходит к вам извне;

прислушивайтесь к новым разговорам, будьте чутки к старым

книгам. Таким должен быть оратор по отношению к своей подготовительной

рааботе; этого мало, мне надо еще; это хорошо, но для меня

не годится и т. д. Надо трудиться, не щадя себя; без

этого лучшие правила не принесут никакой пользы; и

Цицерон с особенной убежденностью говорит это слова>

Антония в своем диалоге.

Скажут: некогда; мы живем слишком нервной

разносторонней жизнью для таких бесконечных размышлений,

да и дело в большинстве случаев попадает в руки

товарищу прокурора или защитнику чуть не накануне

заседания. Возражение, неопровержимое в устах людей

не умеющих работать. Но вы не имеете на него права,

читатель. Каждое не совсем заурядное преступление

судится у нас через несколько месяцев, часто спустя год поеле

его совершения. Товарищ прокурора наблюдает за

предварительным следствием и имеет возможность ознакомиться

лично с каждым интересным свидетелем, уяснит

себе его отношение к подсудимому, отметить все, им не

договоренное, чтобы в более торжественной обстановке

судебного заседания, после присяги, поставить ребро

щекотливый вопрос. С первого акта предварительного

следствия участковый товарищ прокурора, кроме совместной

работы со следователем по собиранию и проверк

доказательств, ведет, если хочет, свою собственную работу,

идет к своей конечной задаче – к обвинительной речи.

С другой стороны, предусмотрительный прокурор окружного суда п> каждому
выдающемуся делу назначает

обвинителя задолго до судебного заседания. “Защитник

бывает в менее благоприятных условиях. Акты следова-

теля открываются для него только по заключению след-

ствия, а предложение со стороны обвиняемого или пору-

чение защиты судом часто бывают действительно близки

ко дню заседания суда. Что делать? Напряженность

работы должна возместить недостаток времени. Гете со-

рок лет носил в себе небольшое стихотворение ,

а огромную драму сочинил в

шесть недель; Пушкин написал в две недели;

Ше д’Эст Анж приготовил свою бессмертную речь по де-

лу ла Ронсьера в несколько дней.

!!96

СХЕМА РЕЧИ

Изучив предварительное следствие указанным образом,

то есть уяснив себе факты, насколько возможно, и вни-

мательно обдумав их с разных точек зрения, всякий убе-

дится, что общее содержание речи уже определилось.

Выяснилось главное положение и те, из которых оно

должно быть выведено; выяснилась и логическая схема

обвинения или защиты и боевая схема речи’, чтобы точно

установить последнюю, стоит только сократить первую,

исключив из нее те положения, которые не требуют ни

доказательства, ни развития; те, которые останутся, об-

разуют настоящий план речи.

Предположим, что подсудимый обвиняется в ложном

доносе. Логическая схема обвинения такова:

1 ) донос был обращен к подлежащей власти,

2) в нем заключалось указание на определенное пре-

ступление,

3) это указание было ложно,

4) донос был сделан подсудимым,

5) он был сделан с целью навлечь подозрение на по-

терпевшего.

Если каждое из этих положений допускает спор, все

они войдут в боевую схему обвинения и каждое положе-

ние составит предмет особого раздела речи. Если состав

преступления установлен бесспорно и в деле нет других

существенных сомнений, например предположения о за-

конной причине невменяемости, вся речь может быть ог-

раничена одним основным положением: донос сделан

подсудимым. Если защитник признает, что каждое из

положений логической схемы обвинения хотя и не дока-

зано вполне, но подтверждается серьезными уликами, он

должен опровергнуть каждое из них, то есть доказа1

столько же противоположных положений, и каждое

них войдет в боевую схему речи; в противном

случае – только те, которые допускают спор.

!!97

Подсудимый обвиняется по 1612 ст. уложения о на

казаниях. Главное положение прокурора: поджог совер

шен подсудимым; чтобы доказать это, он доказывает

четыре других положения:

1) пожар не мог произойти от случайной причини

2) пожар был выгоден для подсудимого,

3) поджог не мог быть совершен никем другим, к{

ме подсудимого,

4) подсудимый принял известные меры к тому, что

доказать, что он не был на месте пожара при его начал.

Если одно, два или три из этих четырех положений

ясны с первого взгляда, задача, естественно, сосредочится

на трех, двух или одном сомнительном положении;

но это бывает редко; в большинстве случаев обе

стороны находят несколько таких отдельных положении;

из них слагаются отдельные части главного раздела

речи, которая у древних называлась ргоЬа^о – доказывание.

Но в чем же должны заключаться эти основные положения?

Когда говорят: само дело укажет, вы сам

увидите, разве это ответ? Перед нами самый существенный

из вопросов судебного красноречия – о чем

надо говорить, и вместо определенных и ясных указанй

нам отвечают: это так просто, что не требует пояснений!

Это насмешка, а не ответ. Такое возражение может сделать

только совершенно несведущий и неопытный человек.

Кто хоть один раз был обвинителем или защитником

на суде, тот знает, что общего указания быть не может,

ибо содержание речи зависит в каждом отдельном

процессе от обстоятельств данного дела.

Обратившись к отдельным процессам, вы

убедитесь в справедливости сказанного.

В речи Цицерона за Секста Росция главное поло-

жение защитм – подсудимый не совершал убийства; ос-

новные положения:

1) у него не было мотива к отцеубийству,

2) он не мог совершить его ни лично, ни через другие

лица

3) Тит Росций имел мотив к убийству – стремлений

захватить имущество убитого,

4) факты изобличают Тита Росция.

98

Могли ли эти соображения остаться не замеченными

ддя того, кто старательно обдумал дело? В речи Ше

я’Эст Анж по делу ла Ронсьера главное положе-

дце _ подсудимый не совершал приписываемого ему по-

кушения; основные положения:

1 ) письма, написанные от лица подсудимого и изо-

бличающие его, написаны не им,

2) попытки к изнасилованию Марии Моррель не

было.

3) Мария Моррель страдает истерией,

4) письма написаны Марией Моррель.

В речи Андреевского по делу Михаила Андреева, об-

винявшегося в убийстве жены*, главное положе-

ние – подсудимый не ответствен нравственно за совер-

шенное им преступление; основные тезисы:

1) Андреев страстно любил жену, и ее любовь была

счастьем его жизни,

2) Зинаида Андреева была существом, совершенно

лишенным нравственного чувства,

3) убийство было роковым последствием безрассуд-

ных поступков жены.

Разве это не были открытые тайны для человека,

изучавшего дело с целью защиты, так же как и основные

положения в защите ла Ронсьера?

Чем меньше отдельных тезисов, тем лучше. Чтобы

построить куб, нужны только три линии, а куб есть фи-

гура, совершенная по форме и по содержанию. Чем

больше отдельных положений, тем легче могут присяж-

ные забыть некоторые из них. Но каждое из них должно

быть диат р1ипЬи5 геЬик тз^гисТит – должно быть

подтверждено множеством доказательств.

Глава IV

О ПСИХОЛОГИИ В РЕЧИ

Характеристика.

Житейская психология. О мотиве

В современной литературе, особенно немецкой

итальянской, есть много интересных материалов и

исследований по уголовной психологии. Но это почти

исключительно психология преступника, то есть изучение

поведения и душевного состояния виновного во время

преступления. В этой литературе есть много полезных

указаний для судебного следователя и для прокурс

ра, наблюдающего за следствием. Но для обвинителя

защитника имеет значение более всего психология челе

века, то есть исследование того, что перечувствовал

передумал подсудимый прежде, чем сделаться преступ-

ником. В этом отношении специальная иностранная ли-

тература, кажется, не дает ничего или дает очень немно-

го: но в сборниках наших судебных ораторов и в общей

литературе есть множество образцов этого рода психо-

логии; она составляет одно из лучших украшений рус-

ской литературы. Мы должны знать эти образцы не ху-

же, чем знаем кассационную практику.

Психология преступления заключается в объяснении

факта согласно личным свойствам и душевным побуж-

дениям преступника; обвинитель утверждает, что ука-

занные им побуждения привели подсудимого согласно

его характеру к совершению преступления; защитник

доказывает, что этого не было или потому, что не было

этих побуждений, или потому, что подсудимый по свое-

му характеру не мог бы совершить преступления, хотя

бы и при наличности таких побуждений, или что он

совершил его под давлением случайных обстоятельств.

Просмотрите наши сборники; вы увидите, что при

всем разнообразии схемы, при вполне безразличном и

при самом страстном отношении оратора к существу

дела в судебной речи по уголовному делу всегда есть

характеристика действующих лиц и объяснение их

проступков. Факты дела и отзывы свидетелей выясня-

ют личные свойства участников драмы, а из этих

свойств вытекает преступная развязка. Это естествен-

ный прием психологического разбора, и мне кажется,

при обыкновенных условиях всякий оратор пойдет

именно этим путем в объяснении дела, хотя в по-

строении речи он по особым соображениям, может

быть, изберет иную искусственную схему. Таким обра-

зом, наша психология распадается на два отдела:

а) характеристика подсудимого и Ь) его душевные по-

буждения.

ХАРАКТЕРИСТИКА

Характеристика должна быть беспристрастная в речи

прокурора, сдержанная в речи защитника.

В одной из своих повестей Апухтин справедливо за-

мечает, что наши суждения о людях находятся в зави-

симости от нашего отношения к ним. Любовь к деньгам

у человека, к которому мы расположены, мы называем

бережливостью, говорит он; если мы равнодушны к это-

му человеку, мы называем его скупым, если он неприя-

тен нам, – скрягою. Прокурор всегда склонен считать

подсудимого худшим, защитник – лучшим, чем он есть

на самом деле; к потерпевшему, к его друзьям у них бы-

вает обратное отношение. Эта ошибка бывает тем силь-

нее, что в большинстве наших поступков, и добрых, и

злых, бывает известная доля бессознательных побужде-

ний. И величие в подвиге, и низость в преступлении

идут дальше намеренных действий человека, уносят его

к облакам или толкают в грязь. Люди обыкновенных

способностей как будто не знают этого. Одни видят

признаки сугубого злодейства, другие – высокой добро-

детели в этих внешних влияниях. Судебные ораторы

ошибаются, как всякие другие; но слушатели – судьи и

присяжные – бывают прозорливее по отношению к

прокурорам и защитникам, чем те – к действующим ли-

цам судебной драмы. Ораторам следовало бы иметь

в виду, чтобы не терять доверия слушателей.

Изучая участников события для их характеристики,

оратор должен отрешиться от всяких предвзятых взглядов.

До поры до времени его единственная задача – понять

человека. Пусть не думает он о возможных выводах

из того, что поймет подсудимого так, а не иначе

Конечно, один и тот же человек, преступник или жертва,

укрыватель или зачинщик, в большинстве случай

будет представляться неодинаковым, смотря по тому,

вглядывается ли в него обвинитель или защитник. Это

естественно и неизбежно, но это не должно быть намеренным.

Не следует подгонять характеристику к обвинению или к

защите; она должна сама родиться из данны

дела. Когда характеристика готова и у оратора состави

лось прочное представление об изучаемых им людя:

тогда следует искать дальше: что может произойти при

столкновении их между собой в данных условиях.

Скажут, можно ошибиться в понимании этих людей

Да, это не возбраняется; но при искренности, вниманн

и осторожности можно не ошибаться. От нас не требуется

химической точности; нам нет нужды вычислять

сколько десятых честности, сколько сотых злобы, сколько

тысячных бескорыстия подарила природа тому или

другому человеку; достаточно сказать: уступчив,

мстительный, щедрый, алчный, добродушный, жестокий.

В характеристике, составленной без предвзятой мысли

из таких признаков, ошибки не будет, и оратор может

положиться на нее. Искусственная характеристика выдаст

его. Спасович – даже Спасович! – говорит за

Егора Емельянова: . Ноэто на

самом деле не так, и чувствуется, что оратору не достает

убежденности, что правда на стороне его противника.

Но, может быть, искусная характеристика – это

очень трудная вещь? Нет. В ежедневных разговора

в дружеской переписке мы свободно выражаем свои

суждения об окружающих нас людях и верно определяем

их характер в немногих чертах; наши судебные сборники

изобилуют мастерскими характеристиками; люд и

действительно оживают в них. Но в этом нет ни колдовства,

ни недосягаемого искусства. Правда, есть у нас не

мало ораторов, способных обесцветить, обезличить

самые своеобразные фигуры; по какому-то злому року

от них ускользает всегда все значительное, интересное в

человеке. Это те самые, которые всегда говорят: вместо

добряк – очень добрый человек, вместо тунеядец – че-

ловек, упорно не желающий трудиться, вместо ры-

царь – человек высоко благородных побуждений и т. д.

То же делают они и в подробных характеристиках, как

бы намеренно сметая краски, сглаживая каждую нео-

бычную черту. Таких злополучных людей ничему нау-

чить нельзя. Впрочем, они бывают и мало склонны

учиться.

Обстоятельства дела сами собой рисуют каждого из

участников судебной драмы. Этот образ слагается из его

поступков, речей, писаний и отзывов о нем других лю-

дей. Надо только помнить, что мелочи часто бывают ха-

рактернее, чем крупные черты.

Душевные свойства человека отражаются в его нез-

начительных поступках. Поищем примеров.

Муж, бедный учитель пения, убеждает больную жену

работать по ночам, чтобы накопить денег ей на платье

для концерта, в котором она будет петь; когда ценою

долгих часов, проведенных за иглой, она набрала двад-

цать или тридцать рублей, он требует их себе на новое

пальто.

Гамлет, только что узнавший об убийстве его отца,

прерывает свои проклятия, чтобы занести в записную

книжку:

Уличный мальчишка украл яблоко с лотка старой

торговки; она остановила его, сказала, что красть нехо-

рошо, и дала еще яблоко.

Врач обвинялся по 1462 и 1463 ст.ст. уложения о на-

казаниях, от его противозаконной операции умерла мо-

лодая девушка. У постели над ее телом он обнимает и

целует ее жениха, а отцу предлагает открытый бумаж-

ник; когда было возбуждено следствие, он подговаривал

нескольких женщин удостоверить, что операция была

произведена не им, а другим врачом.

В каждом из приведенных выше примеров, взятка

за исключением стихов Шекспира, из действительности,

незначительный факт дает безошибочное указание на

определенную черту характера в человеке.

Заметим по поводу приведенного выше возгласа Гамлета

преимущество оратора перед писателем. Только ли-

ний мог осмелиться сочинить, выдумать такие слова.

Простому смертному не поверят, если он расскажет неч-

то подобное. Обвинитель и защитник не страшатся этого

недоверия: не они сочиняют, а жизнь дает им характери-

стику людей.

Не менее выразительны бывают и разговоры, общие

суждения, иногда простые восклицания человека.

Муж, знающий об изменах жены, возвращается до-

мой с работы и спрашивает своего жильца: Немного погодя, он повторяет вопрос

Егор Емельянов стучит в

окно и кричит покорной и верной Лукерье: Тот и другой убили жену; но по про-

стым этим словам можно сказать, что это разные люди.

Молодой человек пришел к своему соучастнику по

сбыту поддельных акций и высказал предположение убить

другого сообщника, чтобы предупредить его донос

. Эти слова, по замечаний

А. Ф. Кони, как живого, рисуют Никитина. – это вполне определенная характеристика, но до-

стоверность ее зависит от степени доверия, внушаемого

свидетелем. Но когда свидетель – босяк, осужденный за

грабеж и приведенный под конвоем, заявляет, что подсу-

димый накануне убийства пришел к нему и сказал: ,-то прокурору нет нужды

доказывать, что убийство готовилось , среди

бывших людей; этим самым уже сделана и характери-

стика обоих собеседников.

Перед судом старик ксендз, прелат с мальтийским

крестом’ ^ на сутане. Защитник спрашивает его мне-

ние о подсудимом; свидетель объясняет: .

Никто не усомнится в правдивости этого показания, но

всякий поймет, что врач, живущий противозаконным

производством выкидышей, не станет рассказывать об

этом хотя бы духовному лицу. Высоконравственный в

глазах свидетеля подсудимый перед судом оказывается

не только преступником, но и лицемером.

Душевные свойства человека отражаются на его

письменном языке, на слоге. Это давно известно. Можно

прибавить, что в тщательном литературном слоге лич-

ность писателя стирается, его случайные настроения

сглаживаются. Напротив, в торопливых, небрежных,

иногда тревожных строках письма, короткой записки,

когда люди пишут не для того, чтобы писать, а чтобы со-

общить то, что важно, необходимо, выгодно или опасно,

и пишут не для следователя и присяжных, бывает иное.

И постоянные свойства, и временные настроения пишу-

щего невольно выражаются в его строках, даже тогда,

когда он хочет скрыть их или сам не понимает себя.

Слог – это умственный почерк, говорит Ганс Гросс; в

нем отражаются не только воспитание, образование и

умственное развитие человека, но и самые разнообраз-

ные свойства его характера. Указание, которое Гросс да-

ет по этому поводу следователю, очень полезно и для

оратора: вчитываясь в изучаемую рукопись, надо искать,

не проскальзывает ли в общем изложении, в отдельных

оборотах, в связи отдельных мыслей то или иное нрав-

ственное свойство, соответствующее предполагаемому

душевному складу писавшего. Гросс утверждает, что

внимательное изучение слога, возвращение к рукописи

по каждому новому указанию следствия все с тем же во-

просом почти всегда приводит к определенному и ценно-

му результату. Человек, которого мы стремимся понять,

говорит он, вдруг встает перед нами с тем самым выра-

жением на лице, которого мы ищем. Чтобы судить вооб-

ще о значении переписки для характеристики, стоит

!!106

прочесть переписку Никитина и Феликса Ярошевича по

делу Колосова и других и речь обвинителя по этому де-

лу. Но спрашивается, насколько справедливо приведен-

ное выше указание Гросса?

Крупный землевладелец, екатеринославский коло-

нист, запутанный недобросовестными кредиторами, ищет

случая продать имение или занять денег. Судьба стол-

кнула его с поселянином г. Бердичева Кояновичем. При-

вожу только два письма из их обширной переписки.

.

Вы видите доброе, простоватое лицо пишущего. Друг

и помощник в нужде отвечает:

.

Мерещится то беспокойная ласковость взгляда, то

плотно сжатые челюсти. Действительно, , но и подгоняя вовремя, Степан

Иванович сумел так своего приятеля, что, не

имея ни копейки в кармане, выманил у него два нотари-

альных векселя на 30 тысяч рублей. Умный, хитрый и

чрезвычайно сдержанный еврей писал не для того, чтобы

открыть глаза человеку, которого обманывал. А между

тем в этом письме самым ясным образом выражена та

черта его характера, которая наиболее интересна для об-

винителя – его деловитая осторожность в преступле-

нии: он не торопится, чтобы идти наверняка.

Девушка 16 лет, воспитанница среднего учебного за-

ведения, пишет соблазнившему ее негодяю:

Прочитав эти строки, как не сказать, во-первых, что их

писала девушка, нравственно чистая, несмотря на свое

падение, а во-вторых, девушка необыкновенно прав-

дивая?

По поводу этого письма нельзя не сделать мимохо-

дом еще одного замечания: нельзя не удивиться его вы-

разительности, простым и задушевным словам этой де-

вочки, как она справедливо себя называет. Тургенев не

написал бы лучше. Откуда у нее это? Да из, сердца.

Она глубоко чувствует и искренно пишет, и оттого ее

слог – образец для лучших писателей.

Как может оратор воспользоваться такими человече-

скими документами? Как найдет лучше. Но верный

способ заключается в том, чтобы выбросить из подлин-

ного текста лишние места и обработать новый сокра-

щенный текст как литературный отрывок для художе-

ственного чтения, то есть старательно обдумав логиче-

ские ударения, интонацию голоса, паузы. В соответ-

ствующем месте речи прочтите его так, чтобы в каждом

предложении, в каждом слове звучало все, что кипело в

сердце писавшего или мелькало в его воображении. Пос-

ле этого несколько указаний в развитие главной мысли

сами собою придут вам в голову, если только вы не наш-

ли нужным заранее подготовить несколько сильных слов

или яркий образ.

Не следует, однако, преувеличивать значение харак-

теристики, хотя бы и самой верной. . И как ошибается мудрец! Басманов был

верен царю Борису, изменил царю Федору и умер, защи-

щая царя Лжедимитрия. Бухгалтер юго-западных же-

лезных дорог Паникаровский отвез из Петербурга в Бер-

лин 50 миллионов золотом, не утаив ни полушки, а спу-

стя несколько месяцев проиграл в карты и, может быть,

частью присвоил около 200 тысяч рублей. Кто скажет,

когда он был самим собою и когда изменил себе? Ба-

сманов и Паникаровский – одно и то же; про каждого

можно сказать: не злодей и не Катон; обыкновенные лю-

ди; следовательно, нетвердые люди.

Если быть откровенным, надо признать, что боль-

шинство окружающих нас только исправляет должность

человека, и притом делает это далеко не удовлетвори-

тельно. В нравственном отношении они представляют не

золотую середину, а малоценную посредственность: не

очень добрые и не слишком злые, не слишком честные и

не совсем мошенники; умственные способности у боль-

шинства бывают ниже среднего. Но и более развитые,

цельные и твердые люди часто изменяют себе. В рукопи-

сях того же Шопенгауэра сохранился отрывок с не-

сколькими короткими замечаниями по этому поводу; они

очень интересны для судебного оратора. Он пишет: .

На первых шагах прокурорской службы мне пришлось

обвинять одну глубоко несчастную женщину. После две-

надцати лет зверских истязаний, перенесенных ею и ее

детьми на глазах безучастиого крестьянского мира, она

задушила изверга-мужа. Мне до сих пор тяжело вспом-

нить свое участие в этом деле, несмотря на оправдатель-

ный приговор. Если присяжные обвинили бы эту изму-

ченную женщину, она была бы присуждена к каторге.

Спросим себя по человечеству, было ли бы это справед-

ливо, и поищем ответа у других людей, отличающихся от

нас языком, историей и нравами.

В 1874 году на сессии в Честере разбиралось дело о

женщине, убившей деспота-мужа. Он пришел домой

пьяный и стал бить ее; она бросила в него отточенным

ножом, и он тут же умер от раны. Присяжные признали

ее виновной. Судья Брет, впоследствии лорд Эшер, ска-

зал. что ему редко приходилось слыхать о таком звер-

ском поведении, каким отличался убитый. *.

Недавно петербургские присяжные оправдали деву-

ку-работницу, которая зарезала также без умысла Пья-

ницу и расточительницу мать. Все знали заранее, и обви-

нитель лучше всех, что обвинения быть не могло.

Но бывают и такие преступления по страсти или под

предлогом страсти, когда оправдание – издевательства

над убитым и над правосудием. Это – убийство невесты

за отказ выйти замуж, убийство тунеядцем-мужем тру-

женицы-жены, ушедшей работать в люди, убийство мужа

развратницей женой, тяготящейся его надзоре>

и т. п. В этих крайних случаях, по моему убеждению, хо-

рошую речь может сказать только тот из противников

на стороне которого предопределенная победа. Мне ка-

жется, что это подтверждается сравнением речей обвви-

нения и защиты по делу об убийстве статского советни-

ка Чихачова и по делу Емельянова. Но между этим

крайностями встречаются и такие дела, где много вино-

ваты оба: и преступник, и жертва и вместе с тем оба до-

стойны сочувствия; всякий скажет про убийцу: я на его

месте сделал бы то же самое – и прибавит: но, убив –

ждал бы от суда справедливого возмездия. В таких де-

лах у обоих ораторов благодарная задача, и таких дел

бывает немало.

О МОТИВЕ

Каждое преступление, как и всякое сложное явление

жизни общества, есть уравнение со многими неизвестные

ми: оно допускает несколько верных решений; эти реше-

ния не исключают друг друга, хотя и несогласны между

собою: каждое отвечает по-своему.

Прочтите речи талантливого обвинителя и талантли-

вого защитника по делу, не предрешенному заранее

своем исходе. Вы часто будете в недоумении, кто прав,

кто ошибается. И чем внимательнее вы будете читать,

тем яснее будет, что оба правы, каждый по-своему. Ху-

дожник, который изобразил бы свою картину вверх но-

гами, создал бы нечто нелепое; но, бродя в горах, он мог

бы рисовать одну и ту же цепь вершин с разных сторон,

и хотя ни один рисунок не был бы похож на другой,

каждый из них был бы вполне верен природе. Не сходя с

места, он мог бы писать один и тот же пейзаж в разное

время дня, и утренние туманы на его картине были бы

так же прекрасны и правдивы, как сияние полдня или

румянец вечерней зари на снежных высотах. Так, в уго-

ловном процессе обвинитель и защитник могут быть оба

правы, потому что и преступник, и окружавшие его люди

подчинялись в своих поступках не одному и не двум, а

множеству разнообразных побуждений, и никто, и сами

они не знают, с которым дольше боролся человек; еще и

потому, что один говорит о зле преступления, дру-

гой – о несчастий преступника. . Но, зная жизнь, мы не только допуска-

ем возможность противоречивых движений в душе чело-

века, но и уверенно говорим о них, предсказываем, стро-

им на них свои расчеты, предполагая и то, и другое. А

он? Он, может быть, меньше нашего понимает себя;

еще менее знает, что сделает.

По каким побуждениям убил свою жену Поздны-

шев? Что сделало его убийцей: ревность, ненависть,

оскорбленное самолюбие? То, или другое, или тре-

тье? Едва ли; и то, и другое, и третье. Понял он себя

только после суда.

Каждый день мы слышим от наших обвинителей: мо-

тив есть душа, так сказать, апшшв преступления; через

день слышим от защитников: не было мотива – нет пре-

ступника. Пусть так; но я все-таки скажу: не распро-

страняйтесь о мотивах. Если вы дали присяжным вер-

ную характеристику подсудимого, простое сопоставле-

ние ее с обстоятельствами дела обнаружит и основной

мотив: месть, нужду, половую страсть и второстепенные

побуждения, увлекавшие человека в том же направле-

нии. Пусть это – не теряйте на них лишнего времени. Нельзя, ко-

нечно, ограничиться только одним словом. Надо указать,

из чего создался мотив, ибо во внешних причинах этих

простых чувств бывает не менее разнообразия, чем в по-

следующих преступных действиях человека. Прочтите

несколько хороших речей и обратите внимание на то, в

какой формуле предложен судьям или присяжным …

тив преступления. Здесь волей-неволей приходится огра-

ничиться общим указанием, ибо в каждом отдельном

случае в эту формулу входят особенности данного дела

и, чтобы исчерпать предмет в пределах прошлого опыта

я был бы вынужден привести соответствующие места

каждой речи каждого сборника. Это дело читателя. Во

избежание неясности я укажу только один пример, кото-

рый мне кажется превосходным; беру его в одной из за-

щитительных речей по известному делу об убийстве Пет-

ра Коновалова’^. В этом убийстве обвинялись: жена

покойного Анна, подруга последней Павлова, жившая за

ее счет, мать ее и их родственник Телегин. Надо было

развязаться с мужем, который не хотел выдать жене от-

дельного паспорта. Была сделана последняя попытка:

его щедро напоили, он обещал, и жена повела его в уча-

сток. Защитник Телегина говорил:

.

Мотив, который оратор приписывает Павловой, назы-

вается обыкновенным словом – корысть, но опытный

оратор не ограничился этим словом, а точно выразит

присяжным, что именно заключало в себе это чувство

Павловой.

Бывают дела, в которых никакие старания не могуче

нааружить мотива преступления. В таких случаях надо

уяснить себе два вопроса: а) или мотива вовсе не было; в

таком случае подсудимый и не совершал преступления

иди совершил его в невменяемом состоянии; б) или он

есть, но те, кто знает его, не хотят выдать тайны. В этом

последнем случае длинные рассуждения могут быть

только пустословием. Двое рабочих поссорились из-за

какого-то пустяка; немного спустя один сказал другому:

пойдем-ка сюда на расправу! – и всадил ему нож в

сердце. Встретившись со мною через несколько дней по

окончании сессии, один из присяжных жестоко упрекал

и следователя, и судей. . Присяж-

ные были по-своему правы,

их собственные вопросы были так же безуспешны, как

и незаметные для них попытки следователя разъяснить

дело. В таких случаях прокурор может только сказать,

что, скрывая настоящую причину преступления, винов-

ный берет на себя всю ответственность за то, что сделал.

Что касается двух первых случаев – предположение о

невменяемости и сомнение в личности, то там спор идет

уже не о мотиве преступления, а о фактах; длина или

краткость рассуждений зависит не от оратора, а от об-

стоятельств дела.

От первой преступной мысли, мелькнувшей в голове,

до рокового поступка проходят иногда долгие дни, неде-

ли, месяцы. Как проследить за помыслами и чувствами

человека, скрывающего их, не договаривающего, часто

неспособного даже вспомнить их, тем менее – верно

рассказать о них следователю или защитнику? Все

тем же путем. Его расчеты, надежды, страдания сквозят

в его словах и поступках; кроме того, мы изучили его ха-

рактер и знаем, чем он кончил; мы можем читать в его

душе. Между первой мыслью и последним актом мы зна-

ем ряд отдельных значительных событий или мелких

происшествий; нам нетрудно отличить те, которые долж-

ны были отразиться на его душевной борьбе. Злой намек

искусителя, неосторожное слово соперника, мелькнув-

шая возможность достигнуть цели помимо преступле-

ния. заманчивый случай мнимой безопасности его – все

эти эпизоды оратор отметит себе и, как неразлучный

двойник, передумает, перечувствует их с обреченным

на преступление человеком. Обращение подсудимого

совету друга, мысль о самоубийстве, несколько слов в

письме откроют ищущему новый уголок в его сердце,

опять оратор без труда проследит за усиленным биени-

ем этого сердца. С. А. Андреевский как-то сказал,

д