.

Шумский Н.Г., Калюжная Н.Б., Ювенский И.В. 2004 – Женщины-убийцы (книга)

Язык: русский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
1 41501
Скачать документ

Шумский Н.Г., Калюжная Н.Б., Ювенский И.В. 2004 – Женщины-убийцы

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 3

ОБЗОР ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПО ПСИХИАТРИИ О ЖЕНЩИНАХ-УБИЙЦАХ 5

УБИЙСТВА ЛИЦ БЛИЖАЙШЕГО ОКРУЖЕНИЯ 12

Убийства мужей и сожителей, совершенные

в состоянии аффекта 12

Клинические особенности обследуемых, совершивших

убийства в состоянии аффекта 49

Роль психологического исследования при проведении

АСПЭК женщин-убийц, находившихся в состоянии

аффекта 60

Убийства мужей и сожителей,

совершенные вне состояния аффекта 69

Роль психологического исследования при проведении

АСПЭК женщин-убийц, не находившихся

в состоянии аффекта 78

Клинические особенности обследуемых, совершивших

убийства вне состояния аффекта 80

Убийство мужа наемником 84

Неоднозначная оценка психологами

аффективного состояния обследуемых

в момент совершения ими правонарушений 88

Убийства, совершенные обследуемыми после смерти

мужей-истязателей или развода с ними 97

УБИЙСТВА КРОВНЫХ РОДСТВЕННИКОВ 109

Детоубийства и убийства матерями своих

взрослых детей 109

Отцеубийства 129

Убийства матерей 158

Убийства других кровных родственников 183

УБИЙСТВА ПОСТОРОННИХ ЛИЦ 190

Убийство случайное (по случаю) 190

Убийства из мести 195

Убийства корыстные 204

Убийства собутыльников 211

УБИЙСТВА, СОВЕРШЕННЫЕ ПСИХИЧЕСКИ

БОЛЬНЫМИ 221

СОПОСТАВЛЕНИЕ ДВУХ ГРУПП ЖЕНЩИН-УБИЙЦ, ОБСЛЕДОВАННЫХ П. Н. ТАРНОВСКОЙ В
КОНЦЕ

XIX в. И СПУСТЯ 100 ЛЕТ 234

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 241

ВВЕДЕНИЕ

«Ужя в третью: мужик! что ты бабу бьешь?»

Н. А. Некрасов

«Однажды я спросил его: — А каков будет конец „Кому на Руси жить
хорошо”? — А вы как думаете? Н. А. улыбался и ждал… — Так кому же? —
пере-спросиля. И тогда Н. А., вновь улыбнувшись, произнес с
расстановкой: — Пья-но-му! »

Г. Успенский

«Современный исследователь в области криминальной психологии, поскольку
он занимается не одним лишь преступлением и его статистикой, не одним
лишь преступным деянием и его условиями, а в действительности изучает
психологию преступника, хочет познать преступника как личность, вряд ли
может выполнить это желание… не имея возможности собрать собственный
материал».

Груле, Вецель1

«В последние годы тревогу вызывают утверждения, что доля женщин в
преступлениях увеличивается быстрее, чем таковая у мужчин и рост этот
происходит особенно быстро в таких нетипичных для женщин правонарушениях
как грабеж и насильственные правонарушения».

1 Аккерман В. И. Женщины-убийцы: Сборник. М., 1928. С. 87.

2 Антонян Ю. М. Преступность среди женщин. М., 1992. С. 4.

Имеющиеся в распоряжении СПЭ Костромской областной психиатрической
больницы данные согласуются с подобным выводом. Начиная с 1993 г. число
женщин, совершивших тяжкие правонарушения против личности (чаще
убийства, реже — нанесение опасных для жизни телесных повреждений),
значительно увеличилось. За предшествующие 8 лет (1985 — 1992 гг.)
подобные правонарушения в практике СПЭ больницы составляли 5—7 случаев в
год. Начиная с 1993 г. число подобных правонарушений начало
увеличивается и в 1996 г. достигло 222. В дальнейшем, вплоть до 2000 г.
включительно (времени окончания сбора наблюдений), число правонарушений
по годам несколько уменьшилось, но по-прежнему

значительно превосходило те цифры, которые наблюдались в 1985-1992 гг.

Из всех 119 обследованных женщин, совершивших тяжкие правонарушения
против личности и прошедших СПЭ в течение 8 лет, 96 обвинялись в
убийствах, в 23 — в нанесении тяжких телесных повреждений. Почти во всех
наблюдениях проводилась АСПЭК. Отдельным обследуемым (наблюдения № 4, 34
и др.), экспертное заключение было вынесено после стационарной СПЭ.
Повторное, уже ретроспективное, изучение тех же актов и результатов
психологического исследования показало, что ошибочные экспертные
заключения были исключительно редки. Вместе с тем в ряде случаев можно
было обнаружить недоучет отдельных фактов. Такие детали в целом не
меняли экспертного решения. Однако, при ретроспективном дополнении
экспертного заключения новыми фактами, оно лишь выигрывало в своей
доказательности.

Все обследуемые были разделены на две основные группы — тех, кто убивал
лиц ближайшего окружения и тех, кто убивал по-стронних лиц. Последующее
разделение двух основных групп основано на том, кто являлся
пострадавшим. При этом появлялась возможность не только точнее выяснить
личностные особенности убийц и их жертв, но и уточнить условия жизни, в
которых те и другие проживали. Такое разделение не ново. «В прошлом
таким путем изучались случаи расширенных самоубийств (Введенский),
убийств в случаях тоски по родине (Яс-перс), убийств одного из супругов
(Фосс), убийств влюбленных (Груле и Вецель), корыстных убийств (Лобас),
убийств по страсти (Гольц, Проаль), отцеубийц (Ковалевский, Асселен),
детоубийц и т. д.»3.

Тексты актов АСПЭК не подвергались обычно какому-либо сокращению.
Последнее сделано лишь в единичных случаях и касалось только анамнеза.
Акт, приведенный таким, как он есть, отражает слабые и сильные стороны
эксперта.

Среди обследованных оказалось большое число психопатических личностей.
Их оценка производилась на основании классификации, предложенной в 1933
г. П. Б. Ганнушкиным.

3 Аккерман В. И. Индивидуальные характеристики убийц // Сб. Убийства и
убийцы. М., 1928. С. 89.

Авторы благодарят за оказанную помощь психиаторов Л. А. Рогозину, Н. С.
Шулькину, психологов Е. В. Колесову, Е. В. Маршилову И. С. Черноус, Т.
Л. Смирнову.

ОБЗОР ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ПСИХИАТРИИ О ЖЕНЩИНАХ-УБИЙЦАХ

Отечественная психиатрическая литература в изучении женщин-убийц
невелика.

В 1901 г. опубликована монография П. Н. Тарновской4. Автор —
криминалист-антрополог исследовала антропометрическим методом 160
женщин-убийц и 150 женщин, убийств не совершивших и провела
сравнительный анализ этих двух групп. Все исследованные 310 женщин
происходили из крестьян. По мысли автора крестьянский быт по своим
жизненным условиям является еще очень первобытным. Убийства, совершаемые
горожанами, очень отличались от убийств, совершаемых крестьянками. Все
женщины-убийцы и 150 женщин из контрольной группы были выходцами из
средних губерний России.

В наследственном отягощении убийц в восходящем поколении чаще всего
встречался алкоголизм — 71%. В контрольной группе алкоголизм был выявлен
в 16%. Психические расстройства, эпилепсия, истерия, а также сифилис и
туберкулез были выявлены в восходящем поколении у женщин-убийц в 42%. На
самом деле этот процент выше (трудность в проведении исследования).
Деторождение в восходящем поколении женщин-убийц — 631, а у самих — 275.
У неприступных крестьянок — 528 деторождении. Бесплодие у женщин-убийц
составило 21%. По мнению автора приведенные цифры свидетельствуют о
тенденции к прекращению рода в группе женщин-убийц.

4 Тарновская П. Н. Женщины-убийцы. СПб., 1901. 510 с. (Библиография.)

По своему физическому облику женщины-убийцы отличались крайней
моложавостью и иногда всю жизнь оставались на уровне детского развития.
Рост и все части тела у них были уменьшены. Все они росли «крайне»
медленно. Т. о. для них был характерен физический инфантилизм. При
описании своих наблюдений автор в некоторых случаях приводит отдельные
черты характера, свойственны лицам с психическим инфантилизмом. У всех
обследованных убийц отмечалось либо рано наступавшие месячные (10—11
лет), либо позднее их появление (20—21 год).

В монографии приводится классификация убийств. В ее основе большое
место занимает психологический критерий: убийство по страсти, по
материнской любви, по половой любви, убийство на почве притупления
нравственного чувства, убийство на почве половых отношений. По этой
причине одни и те же убийства, например, мужей — самое частое из них,
детоубийство (в ряде отдельных случаев), могут встречаться в разных
группах, разделенных по психологическому критерию. В меньшей степени
используется критерий агрессивной направленности (детоубийство) или его
мотив (корыстные убийства, убийства из мести). Если брать в расчет
направленность убийств на конкретных лиц и его мотивы, то можно вместе с
автором выделить следующие виды убийств: мужеубийство, детоубийство,
убийства корыстные, из мести, случайные, убийства нервно и
душевнобольных.

На основании приведенного исследования сделан вывод о важной роли
биологического фактора, как причины убийств, совершенных женщинами.

В сборнике «Убийства и убийцы» (М., 1928) разбирались самые различные
вопросы, связанные с убийствами: психологические и психопатологические
аспекты убийств (Е. К. Краснуш-кин), личностные особенности убийц и их
влияние на характер совершаемого ими преступления (В. И. Аккерман),
детоубийство (Б. С. Маньковский, А. О. Эделыптейн), женщины-убийцы (В.
А. Внуков), душевнобольные убийцы. (А. Н. Бунеев).

Выявлена наибольшая частота причин некоторых видов убийств: «семейные
ссоры и пьянство» дающие «огромный процент»; ревность, на которую
приходится 1/3 убийств. Особое место занимали по частоте детоубийства,
которые к середине 20-х гг. составляли 22% от общего числа убийств и
«росло ежедневно»» (Б. Я. Арсеньев). Отмечен рост преступлений,
совершаемых женщинами в то время, по сравнению с 1911—1913 гг. (В. Д.
Меныпагин).

Собственно женщинам-убийцам в сборнике посвящены 3 статьи.

Манковский Б. С. изучал детоубийство. Подчеркивалась его актуальность в
связи с непрерывным ростом на протяжении всех двадцатых годов. В деревне
совершалось 66,9%, а в городе 33,1% детоубийств. По половому составу на
долю женщин приходится 88,9%, а надолго мужчин — 11,1%.

Эделыптейн А. О. исследовал в первую очередь психопатологические основы
детоубийств. Им отмечено, что судебные учреждения задолго до того, как
детоубийством начали заниматься психиатры, принимали во внимание
психическое состояние обвиняемых. Главными причинами детоубийств
являлись послеродовое истощение и эмоциональные нарушения.

Исследования В. А. Внуковым 67 женщин-убийц позволило автору сделать ряд
выводов. Убийство, совершаемое женщиной, является стенической реакцией.
Оно представляет собой или примитивную реакцию или рекцию личности. В
первом случае происходит нарастание таких черт характера как
взрывчатость, злобность, мстительность, а во втором убийство идет
обходными путями, отколовшимися от личности кусками, в основе которых
лежат комплексы5 или же убийство осуществляется путем мгновенной
двигательной разрядки. Между этими двумя типами существуют промежуточные
реакции в которых имеется различное соотношение «низших и высших»
этажей. У женщин стеническая реакция в форме убийства имеет значительную
напряженность. Однако «размах такой реакции ничтожен». Этим объясняется
тот факт, что реакция часто носит характер «защиты, а не нападения». У
женщин роль патологического развития личности гораздо чаще, чем у
мужчин. Сверхценные аффективные образования, комплексы, типичны для
механизмов их стенической реакции. У женщин наблюдаются наиболее
глу-биные реакции личности, возникающие во время паники или при
определенных формах убийств — детоубийств, в случаях «тоски по родине».

Для женщин существует особая склонность к образованию сверхценных идей и
комплексов. Женщины хуже мужчин ориентируются в «социальном
пространстве». Социальный пресс оказывает на них большее влияние, чем на
мужчину. Поэтому «социология гонит женщину в биологию». Отсюда эта
острота и напряженность в стенических реакциях женщин. Попадание под
власть сверх-компенсационных обстоятельств, узость круга самой
стенической реакции обуславливают известную ограниченность в выборе
раздражителей у женщин. Известный афоризм Шиллера — «для мужчины его дом
— весь мир, для женщины — весь мир в ее доме» своего рода — «расширенный
аутизм» (Се-рейский). В его кругу женщина до сих пор изживает свои
интимные личные интересы.

В начале 70-х гг. сотрудники ГНЦ социальной и судебной психиатрии им. В.
П. Сербского начали публиковать исследования, посвященные тяжким
противоправным поступкам женщин, направленным против детей (Доброгаева
М. С, 1972; Мартыненко В. П., 1974; Щукина Е. Я., 1981).

5 Комплекс — существующие длительно эмоционально окрашенные мысли,
подавленные желания, вытесненные в подсознание, но оказывающие
существенное влияние на установки и поведение человека. «Когда комплекс
выходит из подсознания, он может трансформироваться в сверхценную идею»
(Э. Кречмер, 1995).

В этих исследованиях были описаны психозы, связанные с родами и
инволюционным периодом. Их отличал полиморфизм психических расстройств и
частое наличие в психозах сложных по своей структуре депрессивных
состояний.

М. А. Качаева (1983) описала острые депрессивные реакции психотической и
непсихотической, невротической структуры, в период которых совершались
убийства близких. У всех этих женщин правонарушению предшествовала
длительная психогения, связанная с событиями узкого семейного круга.

В психотической группе убийства совершались в большинстве случаев после
родов или в климактерическом периоде. Правонарушения возникали на высоте
развития сложных депрессий, сопровождаемых тоской, тревогой, страхом,
бредом самообвинения, ажитацией. Убийства отличались жестокостью и
«отчетливо альтруистической направленностью». Нередко это были
расширенные убийства: убийства и последующие самоубийства. У этих
обследуемых преморбиде отмечались психастенические и тормозимые
личностные черты.

В непсихотической группе преморбидные особенности женщин
характеризовались истерическими чертами характера. Пред-шествовавшая
правонарушению психогения была лишена «остроты, драматизма, шокового
характера», свойственным обследуемым психотической группы. В картине
депрессий отмечались «ситуационная подавленность» с «элементами»
тревоги. Суицидальные намерения больше рекламировались, нередко имели
шантажный, демонстративный характер. На всем своем протяжении депрессия
протекала на невротическом уровне.

6 Калюжная Н. Б., Маршилова Е. В., Рогозина Л. А., Ювенский И. В.,
Шумский Н. Г. Независимый психиатрический журнал. № 2, 1997. С. 38—42.

В статье «Типология женщин, совершивших тяжкие общественные деяния»6,
была выделена группа лиц, чаще совершавших убийства и реже нанесение
телесных повреждений, опасных для жизни. Среди обследованных преобладали
лица с сенситивно-шизоидными, а также психастеническими чертами
характера; с узким кругом интересов, в которых преобладали повседневный
быт и работа. Они слыли трудолюбивыми, исполнительными и надежными
людьми, избегавшими как дома, так и на работе споров, ссор, стремясь
держаться особняком. Все они состояли в браке — первом или повторном.
Для их мужей постоянными чертами характера были нетерпеливость,
раздражительность, возбудимость — вплоть до вспышек ярости, т. е. черты
характера, присущие эпилептоидным личностям. Почти все мужья еще до
вступления в брак пили и продолжали пить в нарастающей степени и после
женитьбы. В их отношениях к женам постоянно существовало агрессивное
поведение, особенно выраженное в состояниях опьянения. Поведение женщин
в моменты агрессии мужей отличалось отуплением или (и) пассивностью. Они
могли убежать, плакать, увертываться от ударов. Каких-либо протест-ных
действий, в том числе обращений в учреждения правопорядка, или ответной
агрессии у них не было. Они, как правило, прощали мужей, верили в
возможность в будущем улучшения семейной обстановки. Со временем у
обследуемых возникали субдепрессивные состояния, сперва эпизодические, в
последующем, особенно в последние годы перед совершением правонарушения,
— постоянные. Нередко эти субдепрессии сопровождались вегетативными
симптомами и тогда можно было говорить об их соматизации. Совершение
обследуемыми правонарушения происходило всегда внезапно, во время
очередного агрессивного поведения мужей.

Психологическое обследование устанавливало у всех наличие в этот момент
физиологического аффекта, агрессивные действия возникали по механизму
реакции «короткого замыкания». Все обследуемые были признаны вменяемыми.

В 1998 г. И. В. Ювенский опубликовал статью «Умышленные убийства и
умышленные тяжкие телесные повреждения, совершенные женщинами
Костромской области»7.

Характеру обследуемых чаще всего были свойственны уже с детского или
подросткового возраста раздражительность, нетерпеливость, упрямство,
злопамятность. В возрасте 16—22 лет они вступали в непродолжительные
браки (1—5 лет), распадавшиеся в связи с пьянством мужей и их
агрессивным поведением. При повторных браках (2—3-х) с мужьями возникали
прежние взаимоотношения.

Большинство обследуемых еще до замужества употребляли алкоголь. С годами
их пьянство нарастало и обычно приводило к отрицательным социальным
последствиям. К моменту АСПЭК у 5 из 20 обследованных отмечался
алкоголизм второй, а у 10 первой стадии. Обычно обследуемые пили вместе
с мужьями. В состоянии опьянения между ними возникали драки, во время
которых эти женщины часто не уступали мужьям в проявлениях
агрессивности.

В момент правонарушения обследуемые и их мужья всегда находились в
состоянии выраженного опьянения. Иногда после совершения убийства
женщинами предпринимались попытки скрыть содеянное. Все обследуемые были
признаны вменяемыми. Психологическое обследование лишь в одном случае
убийства выявило наличие физиологического аффекта.

7 Вестник Новгородской психиатрической ассоциации. № 1, 1998. С. 13—16.

В 1998 г. вышла в свет монография «Криминальная агрессия женщин с
психическими расстройствами». Ее авторы — Т. В. Дмитриева, К. Л.
Иммерман, М. А. Качаева, Л. В. Ромасен-ко привели подробный обзор
зарубежной литературы, посвященный теоретическим направлениям в изучении
агрессивных действий женщин и современное состояние проблемы. Их
собственные клинические наблюдения касались детоубийств, гоми-цидных
правонарушений при депрессивных реакциях, а также аг-рессивных действий
женщин при некоторых психических расстройствах (шизофрении, психопатии),
патологической ревности в рамках инволюционных психозов, шизофрении и
патологического развития личности.

В третьей главе монографии рассматриваются психогенные депрессивные
реакции, относящиеся к периоду совершения агрессивных действий. Выделено
три группы таких депрессий.

В первую группу вошли наблюдения агрессивных действий женщин в виде
расширенных самоубийств. Здесь часто встречались психопатические
личности тормозного круга с преобладанием астенических психастенических
черт характера. Под влиянием психогений, чаще всего узкого семейного
круга, у них первоначально возникала депрессия невротического уровня с
волнообразным течением. При ней был резко выражен астенический синдром.
При дополнительном воздействии соматогенных факторов, в первую очередь
генеративных, происходило углубление депрессии витальной тоской,
тревогой, страхом, идеями «неминуемой гибели», безнадежности.
Агрессивные действия были направлены на близких (убийства детей,
внуков). Здесь отчетливо выявлялась «патологическая альтруистическая»
мотивация агрессивных действий. После деликта наблюдалось дальнейшее
углубление депрессии. Возникали «истинные» суицидальные попытки.
Депрессии принимали затяжное течение.

Во второй группе депрессивных реакций, агрессивные действия совершались
по механизму «короткого замыкания». Он мог возникнуть и при
психотических, и при невротических депрессиях.

Преморбидные особенности таких женщин определялись тормозимыми и
астеническими чертами характера. В этой группе часто отмечались
остаточные явления после полученных в результате избиений мужьями
черепно-мозговых травм. Психогении, предшествующие правонарушению,
отличались «особым драматизмом». Агрессивные действия женщин всегда были
направлены непосредственно против обидчиков. Депрессивные реакции имели
те же закономерности развития, что были присущи депрессиям женщин
предыдущей группы: этап невротический (в ряде случаев по типу
невротического развития), острый психотический этап, во время которого
совершалось правонарушение, и последующий затяжной этап.

Вслед за острой психической травмой («последней каплей»), возникал
депрессивный психоз, определявшийся тревожно-тоскливым настроением,
тревогой, страхом, чувством безысходности. Механизм разряда такой
депрессии происходил в форме взрыва агрессивных действий. Он
сопровождался нарушением сознания, двигательными автоматизмами,
импульсивными действиями, ощущением «двойной силы», полной или частичной
амнезией периода правонарушения. Далее возникала физическая и
психическая расслабленность. На последнем — третьем этапе появлялась
реакция на содеянное в форме тоски, самообвинения, суицидальных мыслей.

Задача разграничения в данной группе психотических и непсихотических
депрессий трудна и до последнего времени дает повод к резким
расхождениям в диагностике состояний периода агрессивных действий.

В третью группу депрессивных реакций входили женщины с истерическими
чертами характера и истерической психопатией. Одной из главных черт их
характера являлась «эмоционально-заряженная» «жажда признания». У них в
момент совершения правонарушения депрессивная реакция не достигала
психотического уровня и не исключала вменяемости в момент содеянного.
Предшествующие правонарушению психогении узкого семейного круга не были
объективно тяжелыми, не обнаруживали «остроты, драматизма, шокового
характера», свойственных острым психотическим депрессиям. Совершаемые
здесь тяжкие противоправные действия касались убийства и попытки
убийства детей, а также женщин, подозреваемых в связи с мужем.
Психотические симптомы в период криминала здесь отсутствовали.
Возникавшие у них депрессивные реакции определялись невротическим
уровнем. На фоне «ситуационной подавленности» возникало заострение
характерологических черт и появлялись истерические формы реагирования:
демонстративность, эгоцентризм, раздражительность, театральность
поведения. Расстройства эти имели волнообразный характер и были связаны
с ситуационными моментами. Мотивами правонарушений являлись желание
«досадить» или намерение избавиться от ребенка.

8 Дмитриева Т. Б., Иммерман К. Л., Качаева М. А., Ромасенко Л. В.
Криминальная агрессия женщин с психическими расстройствами. М., 1998. С.
119.

Авторы считают, что клинические особенности расширенных самоубийств и
агрессивных действий, совершаемых по механизму «короткого замыкания»,
осуществляемые на высоте депрессивного состояния психотического и
невротического уровня, вполне определенны. Они являются результатом
внутрисемейной домашней жестокости — избиваемая жена сама становится
источником агрессии. Здесь налицо психогенная причина преступлений и
криминологическое значение конфликтной ситуации. Описанные женские
преступления отличает личная эмоциональная сфера драматизма, а порой и
глубоко трагическая окраска. «Так личная трагедия превращается в
социальную драму»8.

УБИЙСТВА ЛИЦ БЛИЖАЙШЕГО ОКРУЖЕНИЯ

Убийства мужей и сожителей, совершенные в состоянии аффекта

Наблюдение № 1

С. — 43-х лет, обвиняется в убийстве. АСПЭК Костромской области
психиатрической больницы от 28 января 1997 г. Акт № 53.

Из материалов уголовного дела, со слов испытуемой известно:
наследственность психическими заболеваниями не отягощена. Родители
отличались спокойным, покладистым характером. Испытуемая родилась от
нормальной беременности, родов, 4-м ребенком. В детстве росла и
развивалась правильно. Формировалась тихой, послушной, добросовестной.
Всегда ответственно относилась к любым поручениям. Тяжелые соматические
заболевания не переносила. В школу пошла своевременно, училась «без
троек». Была застенчивой. Сама инициативы не проявляла, к лидерству не
стремилась. Замечания в свой адрес переживала болезненно, снижалось
настроение, выискивала в себе недостатки. Долгое время не могла прийти
«в норму». В период полового созревания каких-либо расстройств
психической деятельности у нее не наблюдалось. Месячные начались с 14-ти
лет, установились сразу. По характеру не менялась. Окончила 10 классов,
кооперативный техникум, работала экономистом. С 20-летнего возраста
проживала одна. Из-за стеснительности, робости не могла познакомиться с
молодыми людьми. Инициативы никогда не проявляла. В 20 лет вышла замуж,
спустя год родила ребенка. Роды протекали нормально, ребенок родился
здоровым. Муж практически с самого начала семейной жизни стал
злоупотреблять спиртными напитками, работал сантехником. Приработок
тратил на спиртное. Когда приходил домой пьяный, ничем не занимался,
ложился спать. В последующем с усилением пьянства становился все более
раздражительным, придирчивым, конфликтным. С 1990 г. стал пить
практически каждый день, стал проявлять агрессию по отношению к жене,
дрался, бил кулаками и различными предметами по телу, голове, выгонял из
дома. К этому времени семейные отношения были очень плохими. Со слов
испытуемой жила в основном ради ребенка. На работе характеризовалась
положительно. В характеристике указано, что проявила себя как грамотный
работник, знающий свое дело. Замечаний не было. Соседями
характеризовалась вежливой, положительной. Отмечено, что вела трезвый
образ жизни, была заботливой матерью. В 1991 г. 9-летняя дочь испытуемой
была сбита машиной и погибла. Потерю дочери перенесла крайне тяжело.
Смерть ребенка восприняла, как «крушение всей жизни», не могла поверить,
что такое случилось. Первое время практически ничего не могла делать,
сидела в одной позе, плохо воспринимала слова окружающих, не понимала,
что происходит. Спустя несколько дней после гибели дочери появились
слезы, оставался стойко сниженный фон настроения, не могла ни о чем
думать, кроме как о ребенке, ежедневно ходила на кладбище, осунулась,
постарела. Считала и тогда, и в последующие годы, что муж виновен в
смерти дочери. Муж все время, несмотря на трагедию, продолжал
пьянствовать. Два года испытуемая не могла забеременеть, хотя страстно
хотела иметь ребенка. В 1994 г. родила второго ребенка, воспитывала в
условиях гиперопеки. Постоянно переживала о том, что с ребенком может
что-то случиться. Мужа как человека уже не воспринимала. Побои, пьянство
сносила безропотно, попыток к разводу не предпринимала, так как, по ее
слова, квартиру разменять было невозможно, а без этого разводиться
смысла не было. В последнее время с работы испытуемая приходила поздно,
муж забирал ребенка из детского сада ежедневно. Из материалов уголовного
дела известно, что 28 апреля 1996 г. С. в своей квартире причинила
своему мужу черепно-мозговую травму, от которой он в больнице скончался.
В ходе следствия испытуемая показала, что придя домой, в тот день она
увидела двери квартиры распахнутыми. Муж сидел на полу, был сильно пьян.
Она растолкала его, спросила «где дочь?», он ответил, что забрал ее из
садика, но ее, т. е. дочери, нигде не было. Что случилось потом, она не
помнит, отключилась. Возникло сильное волнение, перед глазами все
потемнело. Чем била мужа, сказать не могла, но полагала, что била
табуретом. Помнит, что выскочила из квартиры, побежала в садик. Найдя
дочь, вернулась домой. Увидела мужа на полу, не предполагала что с ним,
подумала, что он валяется пьяный, а когда услышала, что он хрипит,
вызвала «скорую» и милицию. Из показаний сестры испытуемой, С. говорила
ей, что когда не обнаружила дочери в квартире — «психанула». Что сделала
— не помнит. Помнит, что побежала в садик проверять ребенка, вернулась,
удивилась, что Николай хрипит, вызвала скорую помощь. Виноватой себя
совсем не чувствовала.

При амбулаторном обследовании в настоящее время (спустя 9 месяцев после
совершения правонарушения) установлено следующее: Физическое состояние
удовлетворительное. Нервная система: без знаков очагового поражения.

Психическое состояние: настроение снижено, несколько заторможена
идеаторно. Жалуется на чувство пустоты в душе, слабость, плохой сон с
кошмарными сновидениями. Говорит, что ей тяжело все делать, работает
машинально, просыпается рано. В то же время отмечает, что в настоящее
время состояние ее несколько улучшилось и с течением времени становится
лучше. Тягостные воспоминания постепенно уходят, переживания ослабевают.
Остается тревога, беспокойство, т. к. не знает, что с ней будет дальше,
а с ее судьбой впрямую связана судьба ребенка. Описывает себя человеком
спокойным. Говорит, что ей никогда не были свойственны агрессивные формы
поведения, она всегда уступала. В школе никогда не была лидером и в
последующем старается не выделяться особо. Главным приоритетом в жизни
являлась семья, а в семье — ребенок. Причем ребенок стал высшей
ценностью для нее не сразу а тогда, когда пришло окончательное
понимание, что жизнь с мужем и не наладится, человек он пропащий, чувств
к нему больше не было. Не могла уйти от него, т. к. по своей сути была
не способна к активным действиям, хотя пьянство мужа и нанесение ей
побоев переносила тяжело. Говорит, что уже к 90-м годам стала замечать у
себя не свойственную ей раздражительность, утомляемость, пониженное
настроение. После смерти дочери с ней случилось что-то «страшное», она
как бы обездвижила, не могла двигаться, думать, плакать. Слезы появились
в последующем, и стало как будто легче, но подавленность и тревога не
проходила. Когда родился второй ребенок, все ее мысли были сосредоточены
только на нем, беспокоилась, что сама не могла брать дочь из садика, но
в этом плане доверяла мужу, т. к. в любом случае, даже в самом пьяном
состоянии, всегда приводил ребенка. Когда в день правонарушения она
вернулась домой и увидела пьяного мужа на полу без малыша, внутри
«словно что-то оборвалось». Помнит, как подбежала к мужу, стала трясти
его, спрашивать, где дочь. Отчетливо помнит, что он сказал ей: «Девочку
брал». После этих слов мужа у нее возникло такое состояние, будто она
«провалилась куда-то». В голове калейдоскопом одна за другой
прокрутились несколько картин о том, что второй ребенок сбит машиной,
что он в морге, что его хоронят. Как действовала дальше, не помнит. Чем
била мужа не знает, но допускает, что била табуретом. Воспоминания
сохранились относительно того периода, когда выскочила в коридор,
побежала в детский сад, встретила дочь. В этот момент напряжение резко
спало. Появилась непреодолимая слабость, еле доплелась до подъезда.
Когда зашла в квартиру и увидела лежащего мужа, не подумала, что с ним
что-то случилось, тем более не было мысли, что она что-то сделала с ним.
Его неестественный хрип ее очень удивил. Она побежала вызывать милицию и
«скорую». Во время беседы испытуемая подчеркивает, что смерть мужа
перенесла словно автоматом, словно не с ней все происходило: когда его
увезли, когда он умер, своей вины не чувствовала. Позднее в связи с
возбуждением уголовного дела, после беседы со следователем, когда более
или менее представила то, что могло происходить между ними, возникли
страх и чувство жалости к мужу, но без чувства вины. При обследовании
отмечаются явления истощаемо-сти психической деятельности испытуемой,
трудности сосредоточения, неустойчивость внимания, общее замедление и
обеднение психической деятельности. Психопродуктивных расстройств
(бреда, галлюцинаций) во время осмотра не определяется.

Из акта экспериментально-психологического исследования. На
психотравмирующей ситуации в семье, которую С. воспринимала, как
тупиковую, на фоне пониженного настроения, существовавшего длительное
время, переживаний и мыслей, что в гибели первой дочери виноват муж, в
момент непосредственной предшествовавший правонарушению, у С. развился
аффект страха потери второго ребенка по тем же причинам, что и первого.
Вслед за ним возникла острая аффективная реакция с разрядкой
накопившихся аффективных переживаний. Сознание С. было изменено,
двигательная разрядка была мощной, сопровождалась стереотипными
действиями большой силы. После сброса части напряжения на фоне
аффективно измененного сознания у С. стали проявляться другие уровни
реагирования, связанные с ее материнской ролью — она побежала искать
ребенка. Найдя его, испытала состояние постаффективной разрядки. Налицо
были все признаки, характеризующие аффект. Осознание противоправных
действий у С. определенное время отсутствовало. Вернувшись домой, была
удивлена состоянием мужа, отмечались признаки отчужденности — смерть
мужа пережила «как автомат». Полное осознание содеянного и эмоциональная
реакция в виде страха, жалость к мужу, но без чувства вины, возникли
лишь в кабинете следователя при восстановлении с его помощью картины
случившегося. Противоправные действия С. противоречат
социально-положительной направленности ее личности. Об этом
свидетельствует также глубина ее реакции на правонарушение — у С. на
момент обследования отмечалось пониженное настроение с заторможенностью,
чувством опустошенности в душе.

На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что в настоящее
время С. обнаруживает признаки протрагиро-ванной депрессии, связанной по
времени с гибелью первой дочери. На это указывают депрессивный фон
настроения испытуемой, идеаторная и моторная заторможенность,
истощаемость психической деятельности, психогенное содержание
высказываний. В момент совершения противоправных действий С. находилась
во временном болезненном расстройстве психической деятельности в форме
«реакции короткого замыкания». На это указывает возникновение на фоне
длительной психотравмирую-щей ситуации в результате длительного
интенсивного аффективного напряжения, сопровождающегося тревожными
опасениями, внезапно возникшего эпизода помраченного сознания с
нарушением ориентировки, напряженным аффектом, стереотипными действиями,
амнезией и последующим истощением. Болезненные расстройства психики,
обусловленные реакцией «короткого замыкания» у С. в момент совершения
инкриминируемого ей деяния были столь выраженными, что лишали ее
возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. В
отношении инкриминируемого ей деяния С, как совершившая правонарушение в
состоянии временного болезненного расстройства психической деятельности,
следует считать НЕВМЕНЯЕМОЙ. По своему психическому состоянию С. в
настоящее время социальной опасности не представляет. В принудительных
мерах медицинского характера не нуждается. Может быть передана под
надзор органов здравоохранения для лечения в психиатрической больнице с
обычным наблюдением на общих основаниях.

Ретроспективное дополнение к экспертному заключению.

Характеру С. свойственны отчетливые психастенические черты и реактивная
лабильность с явным преобладанием субдепрессивного настроения, часто
сочетающегося с тревожными опасениями. Такие характерологические
особенности С, как аккуратность, добросовестность (сверхаккуратность?),
ответственность за семью и профессиональные обязанности позволяют
отнести ее к ригидным личностям. Эти две отмеченные у С. черты характера
обычны для лиц конституционально-депрепрессивно-го типа. У таких людей
часто встречается склонность к образованию сверхценных идей узкого
семейного круга и к определенному жизненному стереотипу. Для С. было
характерно сверхценное отношение к дочери — «жизнь в основном ради
ребенка».

Внезапная трагическая смерть первой дочери, воспринятая, как «крушение
всей жизни» (резкий, психогенно обусловленный слом привычного жизненного
стереотипа) повлекла за собой кратковременную «сухую» депрессию по типу
реакции шока. Она сопровождалась растерянностью с аффектом недоумения:
«Не понимала, что происходит». При облегчении психического состояния у
С. возникла более легкая депрессия — появилась слезливость и выявилось
психогенное содержание этой депрессии. Она, в частности, определялась и
появлением сверхценных идей. Они представляли собой культ погибшей
(ежедневное посещение кладбища) и сопровождались убежденностью в
виновности мужа в гибели ребенка.

Со временем сверхценная идея, связанная с культом ослабела, в то время,
как сверхценная идея виновности мужа продолжала оставаться. С этого
времени появилась новая сверхценная идея: дальнейший смысл жизни
связывался с рождением другого ребенка, С. «страстно желала иметь
ребенка». Ради этой овладевшей С. идеи, она по-прежнему терпела
агрессивное поведение мужа. Можно сказать, что вслед за психической
травмой у С. через короткое время возникло сверхценное мировоззрение
узкого семейного круга.

Об этом же говорит и тот факт, что С. испытывала постоянную тревогу за
состояние и судьбу своей новой дочери. Данное явление свидетельствует
так же и о наличии субдепрессивного настроения без симптомов
идеомоторного торможения, т. е. у С. в течение пяти лет отмечалось
смешанное состояние, существовавшее на амбулаторном уровне.

Следует отметить еще одну черту в характере С. Несмотря на усиливающееся
пьянство мужа, на постоянную тревогу за дочь, С. доверяла пьянице
«ежедневно» брать ребенка из детского сада. Такое поведение
свидетельствует о наличии в ее характере психического инфантилизма.

Правонарушение было совершено в вечерние часы (С. «поздно приходила
домой с работы»), т. е. возможно, на фоне временно появившейся астении;
ведь экономисты типа С. всегда работают с отчетливой интеллектуальной
нагрузкой. ООД возникло в момент, когда С. внезапно предположила, что с
дочерью случилось несчастье, в котором, как и в предыдущем, был виновен
муж. Одновременно возник псевдогаллюцинаторный эпизод, отражавший
содержание внезапной психической травмы: «В голове калейдоскопом одна за
другой прокрутилось несколько картин»… и т. д. Обращает на себя
внимание большое число ударов табуретом потерпевшему. По мнению
Балабановой Л. М. (1998 г.) множественные удары нанесенные в состоянии
аффекта, свидетельствуют о наличии большей степени нарушения ясности
сознания.

Через 9 месяцев после правонарушения, во время АСПЭК, у С. отмечалась
субдепрессия с витальным компонентом («пустота в душе») и с психогенным
содержанием (судебно-следственная ситуация, мысли о правонарушении), но
без чувства своей вины.

Диагноз: протрагированное депрессивное состояние со сверхценными идеями
по типу сверхценного мировоззрения у тимпопати-ческой личности
(патологическое развитие по П. Б. Ганнушкину). В момент правонарушения
С. находилась в состоянии аффекта.

Наблюдение № 2

К. — 47 лет, обвиняется в умышленных тяжких телесных повреждениях,
повлекших смерть потерпевшего. АСПЭК Костромской областной
психиатрической больницы от 22 февраля 1994 г. Акт № 213.

Со слов испытуемой, из материалов уголовного дела известно: в детстве
росла и развивалась нормально, не отставала в развитии от сверстников,
окончила 8 классов. Вышла замуж. С 1966 по 1973 гг. работала в
Костромской областной психиатрической больнице санитаркой. В 1973 г.
закончила курсы обучения на младшую медсестру, в дальнейшем работала по
специальности. В производственной характеристике указано, что за
длительный период работы в отделении зарекомендовала себя только
положительно, была исполнительной, дисциплинированной, не злоупотребляла
алкоголем, всегда вежливой с больными. За хорошую работу имеет ряд
благодарностей, неоднократно награждалась денежными премиями. За 28 лет
работы в отделении с ее стороны не было ни одного пропуска без
уважительной причины. В то же время семейная жизнь не сложилась. Муж
злоупотреблял алкоголем, дебоширил, избивал испытуемую, выгонял из дома
на мороз. Ей приходилось ночевать на чердаке, у соседей. В 1978 г.
оформили развод, но продолжали жить вместе. В последние годы муж
систематически избивал испытуемую, неоднократно она приходила на работу
в слезах, с кровоподтеками на лице и теле. Принимала успокаивающие
таблетки, микстуры. На учете у психиатра и нарколога не состояла. Из
материалов уголовного дела известно, что 12 декабря 1993 г. во время
скандала, который учинил ее муж, испытуемая ударила его молотком по
голове, причинив ему открытую черепно-мозговую травму, в результате чего
последний скончался. В ходе следствия испытуемая показала, что
потерпевший систематически истязал ее, угрожал убийством, пьянствовал. В
день правонарушения он угрожал ей топором, пинал ногами, и она точно не
помнит, как взяла молоток, как наносила удары мужу. При амбулаторном
обследовании в настоящее время установлено.

Физическое состояние: правильного телосложения, умеренного питания.
Кожные покровы и видимые слизистые чистые, обычной окраски и влажности.
В легких дыхание везикулярное. Тоны сердца ясные, ритмичные. АД 130/80
мм рт. ст. Живот мягкий, безболезненный во всех отделах. Печень и
селезенка не увеличены. Нервная система: без знаков органического
поражения.

Психическое состояние: ориентировка всех видов сохранена. Настроение
ситуационно снижено. Фиксирована на сложившейся судебно-следственной
ситуации, на смерти мужа. Подробно и обстоятельно рассказывает о своей
тяжелой жизни с ним. Он был постоянно пьяным, избивал ее, унижал.
Говорит, что в последние годы она жила в постоянном напряжении, стрессе.
Идти домой для нее было мукой, общение с мужем сопровождалось страхом.
Он никогда не называл ее по имени, только по кличке или матом, «не
считал за человека». Поведение свое в день правонарушения считает
закономерным. Говорит, что выхода из той ситуации не было. Подчеркивает,
что плохо помнит последовательность событий с того момента, как схватила
молоток. Окружающий мир как бы «сузился», она не может назвать число
ударов, которые нанесла. Не может сказать, куда наносила удары: «Лучше
стала соображать, когда встретилась с дочерью и на ее вопрос «Что
случилось?», ответила, что теперь он не будет надо мной издеваться».
Испытывала слабость, разбитость. На момент осмотра психических
расстройств не обнаруживает. Выявляется легкое снижение памяти на
текущие события. В целом, к ситуации критична. По данным
психологического обследования: К. в детстве боялась пьющего отца. Дети
постоянно защищали от него мать. Росла подвижной, часто падала: «Лезла
куда не надо». О будущем мало задумывалась. Учиться не хотелось. Из-за
того, что отец часто выгонял из дома, нередко ходила с не выученными
уроками. Не поступила в медучилище. Стала работать санитаркой. Замуж
вышла в 20 лет, не по любви — муж уговорил («видно тому быть»). Много
раз он уходил из семьи, а потом возвращался. Хуже себя стал вести после
рождения сына. Несмотря на это, родила дочь, т. к. «поверила ему».
Развод в 1978 г. мало что изменил, т. к. испытуемая продолжала жить в
одном доме с мужем — «дом выстроили, а счастья в нем нет», т. к. не было
возможности разъехаться. Муж постоянно ревновал ее, оправдываясь тем,
что «ревнует тот, кто безумно любит». Три года назад (1991 г.) заболела
мать К. (рак желудка), 2 года назад — муж К. (рак горла). Много сил
испытуемая отдавала уходу за матерью. Муж, узнав о своей болезни, стал
еще хуже, чем раньше относиться к К. Он стал агрессивнее, требовал денег
на водку, угрожал убить или покалечить, издеваясь, говорил, что приведет
в дом другую женщину. К. жалела его, как больного, брала таблетки у
онколога. Он ее обижал, пил постоянно, «кидался». Редко бывал трезвым —
«передышек не было». Боялась его «как зверя». Была убеждена, что муж
хочет ее смерти, т. к. он часто высказывал подобные намерения.
Пребывание мужа в ЛТП, жалобы на него участковому инспектору, ничего не
меняли. Даже судебное разбирательство в 1993 г. (за год до
правонарушения) не решило проблемы: К. просила, чтобы мужа изолировали,
но ему дали штраф за нанесение телесных повреждений. Страх, что муж ее
убьет ни сегодня, так завтра, постоянно присутствовал в жизни К.

12 декабря 1993 г., когда К. пришла с работы (суточное ночное дежурство
— Н. Ш., 2001 г.), муж сразу стал избивать ее, угрожая за то, что не
оставила денег на водку. К. отдала водку и выпив, муж уснул. Сама К.
тоже прилегла на другую кровать и задремала. Услышала голос мужа. Он
оскорблял ее, угрожал, затем сбросил ее с кровати и стал пинать ногами
по разным частям тела. К. «как-то вывернулась, пнув его между ног» и
выхватила у него из рук молоток, которым «он хотел ударить меня».

Дальше я плохо помню, что случилось», т. к. была в сильном возбуждении,
перепугана и как будто без памяти, ничего не понимала и не осознавала».
«Не хотела его убивать, а защищалась от его ударов». «Не помню, как
ударила мужа». «Молоток машинально положила на окно».

После убийства К. осознала, что произошло, когда в комнату вошла дочь и
спросила, почему у них такой шум. К. испытывала после этого слабость и
разбитость.

По смыслу, совершенные К. действия противоречили основным ценностным
ориентациям и установкам личности.

На поставленные перед психологической частью экспертизы вопрос, отвечаю
следующее: «В момент нанесения мужу ударов молотком, К. находилась в
состоянии физиологического аффекта».

На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что К. в
настоящее время каким-либо хроническим психическим заболеванием не
страдает, как и не страдала им в момент совершения правонарушения.
Психически здорова. Как видно из материалов уголовного дела в момент
совершения правонарушения К. в каком-либо временном болезненном
расстройстве психической деятельности не находилась, она не была
дезориентирована в окружающем, действия ее носили целенаправленный
характер, были спровоцированы конфликтной ситуацией, поведение не
обнаруживало признаков каких-либо психотических расстройств. По своему
психическому состоянию в момент совершения противоправных действий и в
настоящее время К. могла и может отдавать себе отчет в своих действиях и
руководить ими. В отношенииинкри-минируемого ей деяния К. следует
считать ВМЕНЯЕМОЙ. В настоящее время К. по своему психическому состоянию
может правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела и
давать о них правильные показания.

Катамнез от 16.11.2001 г.

К. сразу же пришла по вызову. Была взволнована. Неоднократно в начале
беседы повторяла: «Я ведь не дура». Дочь мне сказала: «Вот пойдешь,
поставят тебя на учет». Говорит много, быстро. Охотно сообщила о том,
как работает и живет. Летом следующего года исполнится 30 лет, как она
работает в одном и том же отделении. Привыкла к сотрудникам, в т. ч. к
заведующей отделением. Работа с людьми ей нравиться. Умеет подойти к
каждому больному (что подтвердила и заведующая), знает состояние своих
подопечных. С недавнего времени в связи с получением пенсии, работает
лишь на одну ставку, а раньше всегда работала на полторы. Дома у нее
много дел. На ее руках внучка, хозяйство. Приусадебный участок — 20
соток — требует большого труда. Ей помогают сын и дочь, но все же
основное по уходу за огородом и садом делает она сама.

Сказала, что климакс начался у нее 2 года назад (в 53 года), но месячные
еще появляются. Физически чувствует себя хорошо. В последнее время у нее
появляются мысли устроить свою личную жизнь. Возможности к тому есть.
Правда, дочь против, т. к. ей придется взять на себя свою малолетнюю
дочь. Кроме того, сама она колеблется еще и потому, что боится
повторения прошлой замужней своей жизни: «Ведь сейчас все мужчины пьют».
В ее собственной семье пили отец, родной брат, ее сын — «кругом в семье
алкоголики».

С мужем ей жилось тяжело из-за его пьянства. Когда он был пьяным, то
всякое обращение к ней начинал словом «педерастка», а затем следовала
матерная брань. Вспоминает, как он гонялся за ней вокруг дома то с
кирпичом, то с железным прутом. Неоднократно заталкивал ее в подпол и
оставлял в темноте. Бил кулаками и ногами. Постоянно (в последние годы)
угрожал убить. Она убегала из дома, пряталась у соседей, на чердаке, в
сарае. Она же слабохарактерная, всегда прощала мужа: «жалела его и
тогда, и теперь». Не понимает, как «это» случилось. Не думала, что
«такое» произойдет — «ведь замуж — это же навсегда». Еще и теперь, когда
она одна, «часто вспоминается; «это» не забывается, «осадокиз груди не
вынешь». Вот на работе ей лучше: «Общаешься… при людях легче».

Рассказывая о прошлом, К. все больше начинает жестикулировать, спокойно
не сидит, речь убыстряется, на глазах появляются слезы. При смене темы
беседы, успокаивается.

Себя характеризует подвижной, быстрой, общительной. Без дела находиться
не может. К концу беседы успокоилась, но при расставании спросила: «А на
учет меня не поставят?». Сказала, что вечером (в темноте, после беседы)
идти одна не боится, хотя в поселке много хулиганов и случались даже
убийства.

Ретроспективное дополнение к экспертному заключению.

В характере К. отчетливо выражены циклоидные черты: общительность,
доброжелательность, сочувствие к окружающим, особенно ктем, кто поручен
ее заботам. К. отличается также большой работоспособностью,
подвижностью, покладистостью. Судя по контексту медицинских сведений, К.
доверчива, внушаема, плохо прогнозирует будущее, т. е. в ее характере
существовали черты психического инфантилизма.

В течение ряда лет К. проживала в условиях психотравмирую-щей ситуации,
связанной с агрессивным поведением мужа. Попытки как-то изменить
создавшееся положение, вынужденный развод, обращение в суд — не имели
никаких положительных последствий для изменения семейной обстановки.

Последние два года перед правонарушением отмечено явное изменение в
психическом состоянии К. — появление, усиление и, наконец, существование
постоянного страха за свою жизнь, т. е. возникновение отчетливого
эмоционального напряжения.

Правонарушение было совершено внезапно и совершенно неожиданно для самой
К. Ему предшествовал астенизирующий фактор (К. возвратилась с дежурства)
и внезапное разбуживание, сопровождаемое насильственными действиями с
конкретной угрозой жизни. В момент убийства К. испытала резкий страх,
сочетавшийся с остро возникшей растерянностью: «ничего не понимала и не
сознавала». Вслед за правонарушением у нее возникла астения.

К моменту АСПЭК диагноз К. мог быть сформулирован так: протрагированное
психогенное состояние с преобладанием страха, субдепрессии и тревоги
(патологическое развитие по П. Б. Ган-нушкину) у личности с циклоидным
характером. Правонарушение было совершено в состоянии физиологического
аффекта по механизму реакции «короткого замыкания».

Данные катамнеза свидетельствуют о том, что прежняя психогенная ситуация
еще сохраняет в некоторой мере свою актуальность вплоть до настоящего
времени.

Наблюдение № 3

К. — 33 года, обвиняемая в умышленном убийстве. АСПЭК Костромской
областной психиатрической больницы от 28 февраля 1997 г. Акт № 140.

Со слов испытуемой, из материалов уголовного дела известно:
наследственность отягощена алкоголизмом отца, который лечился в
Костромской областной психиатрической больнице по поводу хронического
алкоголизма, при этом по характеру был спокойным, терпеливым. Мать
напротив, отличалась возбудимыми чертами характера, наказывала детей
физически, била ремнем. Умерла несколько лет назад от рака. Испытуемая
родилась первым ребенком из 2-х детей. В психофизическом развитии от
сверстников не отставала. Детство, с ее слов, проходило в трудных
материальных условиях. Семейная обстановка была напряженной. Родители
часто ссорились, бывало дрались, эти конфликты она переживала очень
тяжело. Формировалась ранимой, тревожной, впечатлительной. Несколько
раз, когда родители ссорились, выбегала на улицу с криком: «Помогите»,
затем плакала, мать ее наказывала. Показывала различным врачам, которые
отмечали, что ребенок очень впечатлительный. В школу пошла своевременно,
училась хорошо, была прилежной, всегда старалась выполнить домашнее
задание. Были периоды, когда успеваемость снижалась, происходило это во
время неблагополучия в семье. Приблизительно с 12-летнего возраста стала
отмечать у себя головные боли, тогда же, когда родители подрались, у нее
на короткое время пропал слух и зрение, отмечались и обморочные
состояния. Когда родители разошлись, стала чувствовать себя намного
лучше, стала спокойнее, улучшилась успеваемость. Окончила 8 классов и 3
класса в вечерней школе, училась в торговом техникуме, который не
окончила, т. к. повредила сухожилие на руке и не смогла защитить диплом.
Месячные у нее начались с 16-летнего возраста, сопровождались болями
внизу живота, снижением настроения, слабостью. В течение 15-ти лет
работала в магазине. Согласно характеристике, в 1981 г. поступила на
работу, ученицей продавца. В процессе работы повышала свою квалификацию,
показала себя с положительной стороны. Трудовые обязанности выполняла
добросовестно, неоднократно поощрялась. За весь период работы нарушение
трудовой дисциплины не допускала. Принимала участие в общественной жизни
коллектива. До брака в интимные отношения с мужчинами не вступала. Вышла
замуж в возрасте 21 года после краткосрочного знакомства. Практически с
первых месяцев после замужества семейная жизнь не складывалась: муж
отличался возбудимыми чертами характера, которые усиливались в состоянии
алкогольного опьянения; был ленивым, ни к чему не стремился. С первых
дней совместной жизни стал часто выпивать, позднее — встречаться с
женщинами. Когда приходил домой пьяный, цинично оскорблял испытуемую,
придирался, высказывал идеи ревности, хотя поводов для этого она никогда
не давала. Сама она пыталась поговорить с мужем, уговаривала его не
пить, однако, все было безрезультатно. С течением времени пьянство мужа
нарастало, в опьянении он становился все более придирчивым. Три года
испытуемая не могла забеременеть, затем родила «двойню». Во время
беременности и родов муж проявлял равнодушие. Затем унес и пропил
детские вещи. Стал уносить и пропивать другие предметы обихода, продал
сервизы, ее любимое платье. Одновременно с этим в алкогольном опьянении
стал бить испытуемую; если сначала ограничивался одним-двумя ударами по
телу, то затем мог избить сильно, ударить головой в лоб. Во время
избиения она практически никогда не защищалась, старалась вывернуться,
спрятаться где-нибудь, закрывала лицо, чтобы не было синяков, плакала.
Так как муж практически не работал, жили только на ее зарплату и очень
нуждались. Согласно производственной характеристики на ее мужа, у него
были случаи появления на работе в нетрезвом виде, за что ему
неоднократно делали замечания. Когда по причине пьянки он длительное
время не выходил на работу, был уволен. На протяжении последних лет
испытуемая стала замечать, что становится более рассеянной, стало
повышаться артериальное давление, ощущала перебои в сердце. Состояние
ухудшалось в периоды запоев мужа, тогда чувствовала себя очень плохо.
Настроение было сниженным, раздражалась из-за мелочей, беспокоило
удушье, были боли в сердце, неоднократно вызывала скорую помощь, врачи
говорили, что у нее «расстройство на нервной почве». Мысли о разводе с
мужем возникали, но никаких шагов в этом направлении она не
предпринимала. По ее словам, ей некуда было идти, жалела мужа несмотря
на то, что жили впроголодь, несмотря на побои надеялась, что жизнь у них
наладится. В 1996 г., со слов испытуемой, состояние ее здоровья стало
очень плохим, она уже ничего не хотела, только плакала. Возникало
чувство отчаяния, безысходности, практически не могла спать. Очень
болела, обращалась к соседке, которая делала уколы. Хотела отравиться,
приняла горсть каких-то таблеток, однако, отлежалась дома, в больницу не
поступала. В 1996 г. во время очередной ссоры муж стал сильно избивать
ее, глаза него «налились кровью, почувствовала страх, доходящий до
ужаса», ударила его первым попавшимся предметом, это оказалась вилка.
Согласно показаниям свидетелей, последнее время К. действительно сильно
избивал испытуемую, придирался к ней из-за пустяков, она же по характеру
слабовольная, податливая, не могла противостоять ему. Сама же
алкогольными напитками не злоупотребляла, выпивала не часто, в небольших
дозах, запоев не было, не опохмелялась. В 1995 г. она была уволена с
работы по собственному желанию, а фактически сокращена. Средств к
существованию практически не было. Пьянство мужа продолжалось. Из
материалов уголовного дела известно, что 16 января 1997 г. испытуемая в
алкогольном опьянении ударила ножом своего мужа, от полученного
повреждения потерпевший скончался. В ходе следствия испытуемая показала,
что в тот день она выпила немного, пришла к себе домой, легла спать.
Проснулась от того, что ее стали бить, увидела пьяного мужа, в голове
снова прокрутились воспоминания всей жизни, все происходило очень
быстро, она схватила нож, ударила им. Что было потом, помнит смутно.
Была в шоке. Согласно показаниям Ю., она пришла в квартиру К. после
убийства. По ее мнению, испытуемая была не пьяная, но словно в шоке, она
вообще плохо понимала, что происходит, открывала зачем-то шкафчики и
словно не понимала, что делает. Сказала, что сейчас пойдет и повесится.

При амбулаторном обследовании установлено следующее: Физическое
состояние — удовлетворительное. Нервная система — без знаков
органического поражения. Психическое состояние: настроение снижено, лицо
опухшее, все время плачет, не может сосредоточиться, суетится, делает
много лишних движений, рассеянная, боится сделать что-то не так,
переспрашивает задаваемые вопросы. Жалуется на выраженную усталость,
«неспособность думать», плохой сон с частыми пробуждениями, навязчивые
мысли о случившемся. Говорит, что не может отвлечься от факта смерти
мужа, любая мелочь, любое слово напоминает о нем, вызывает слезы и
подавленность. Подчеркивает, что бывают минуты настоящего отчаяния,
когда хочется наложить на-себя руки. Были мысли пойти на кладбище и
откопать его. Несколько раз повторяет: «Лучше бы он убил меня».
Отмечается значительное снижение продуктивности психической
деятельности, истощаемость. О своей прошлой жизни говорит достаточно
подробно. Неурядицы, пьянство мужа объясняет тем, что он не любил ее, с
первых дней совместной жизни стал алкоголизиро-ваться, гулять, нигде не
работал. По ее словам, она всегда его жалела. Казалось, что он обделен
больше всех, подкладывала ему лучшие куски, называла его «папулечкой»
(из второго акта психологического обследования). Периоды злости и
раздражения к мужу сменялись периодами жалости и отчаяния. В 1996 г. она
сломалась совсем. В день правонарушения подавленное психическое
состояние усилилось болезненными месячными; кроме того, в тот день в
городе ввели проезд в общественном транспорте с кондуктором, а денег на
проезд у нее не было, на биржу труда и обратно ей пришлось идти пешком.
Пассивно согласилась зайти к знакомой и выпила, по ее словам, три
небольшие стопки браги, хотя до этого брагу никогда не пила и вообще
крайне редко употребляла спиртное. Так как фактически была голодной,
после выпитого почувствовала сильную слабость, захотелось спать. Пошла
домой, где и уснула. Проснулась от ударов. Сначала не могла понять, что
происходит, четко помнит лишь свою мысль: «Мне и так плохо, а ты меня
еще и бьешь. Когда же это кончится?». Увидела рядом мужа, в этот момент
возникла такая обида, отчаяние, что ее словно «захлестнуло». По ее
словам, видела его фигуру, видела его глаза «красные, как у зверя»,
увидела, что он падает. Как брала нож, как наносила удар, в памяти не
сохранилось, после чего сразу побежала к свекрови; дальнейшее также
помнит фрагментарно. Очнулась в милицейской машине, опять стало плохо,
словно поплыло все, в голове крутилась фраза: «Я мужа убила… Я мужа
убила…». Слышала, как ей говорили: «У тебя давление, сейчас укол
сделаем». В последующие дни детали происшедшего так и не могла
восстановить в памяти, была заторможенной, думала только о муже,
постоянно плакала.

Дважды обследована психологом. При первом психологическом обследовании
по данным личностных методик: на фоне выраженного снижения
эмоционального фона с фиксацией на ситуации, постоянными самокопанием и
самобичеванием выступили явления дезорганизации психической
деятельности, ис-тощаемости у личности эмоционально чувствительно,
ранимой, не склонной к агрессивным действиям. Из заключения второго
психолога: в последнее время у испытуемой появились опасения за детей,
которые должны были дома «на цыпочках ходить, чтобы не тревожить мужа».
Разрядка накопившегося эмоционального напряжения произошла неожиданно,
внезапно, носила характер импульсивной реакции, возникшей в ответ на
агрессивные действия мужа с запамятыванием того, что происходило внутри
и вовне. Сознание испытуемой было аффективно суженным, восприятие —
фрагментарным, отмечались явления деперсонализации (ничего не
чувствовала) и дереализации (пустота вокруг). В показаниях испытуемой
обращает на себя внимание скудность описаний и их безличный характер,
как будто ситуация разворачивалась без участия испытуемой, не
воспринимала себя как часть ситуации. В период постаффективной разрядки
у испытуемой отмечались проявления заторможенности психической
деятельности (стояла «как истукан», ничего не говорила, даже не плакала,
не понимала, что делает, когда искала нож) с фрагментарностью
восприятия. Осознание случившегося произошло не сразу, сопровождалось
элементами отчужденности (слышала свой голос: «Я убила мужа…»). Через
полтора месяца после совершения ООД у испытуемой сохраняется пониженное
настроение: «груз на душе, чувство вины», она не понимает, как жить.

Таким образом, в момент совершения противоправных действий К. перенесла
острую аффективную реакцию, более глубокую, чем физиологический аффект.
Аффективная реакция возникла на фоне длительной психотравмирующей
ситуации, которая воспринималась как безвыходная личностью незрелой,
впечатлительной, пассивно подчиняемой, неспособной брать на себя
ответственность за решение своих проблем. Ситуация усугублялась тем, что
испытуемая по отношению к мужу испытывала смешанные чувства: защищала
его как мать и была жертвой его агрессии. Кумуляции аффективных
переживаний способствовала внешняя ситуация (потеря работы испытуемой),
физическое состояние (недоедание, физическая усталость, плохой сон),
психическое состояние (пониженное настроение, сниженная самооценка,
пассивное отношение к своему положению. Дополнительным фактором,
астенизирующим и усиливающим напряжение, были месячные. О глубине
аффективной реакции свидетельствуют признаки измененного состояния
сознания с явлениями дереализации, деперсонализации, явления
психического торможения в фазе постаффективной разрядки с признаками
дезорганизации психической деятельности, отсроченное осознание
случившегося, затяжной характер переживаний, связанных с содеянным, с
фиксацией на чувстве вины.

На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что К.
обнаруживает признаки затяжной реактивной невротической депрессии,
которая возникла у нее за несколько лет до совершения правонарушения и
сохраняется до настоящего времени. На это указывает появление у нее в
условиях длительной психотравмирующей ситуации соматовегетативных,
депрессивных расстройств, а также выявленные при настоящем обследовании
низкая продуктивность и дезорганизация психической деятельности,
истощаемость, депрессивный фон настроения с фиксацией на случившемся.
Однако, указанные расстройства психической деятельности в момент
совершения инкриминируемого ей деяния у К. не являлись столь
выраженными, чтобы лишать ее возможности понимать фактический характер и
общественную опасность своих действий и руководить ими. В отношении
инкриминируемого ей деяния К. следует считать вменяемой. В каком-либо
временном болезненном расстройстве психической деятельности
психотического уровня, в том числе и в состоянии патологического аффекта
в момент совершения правонарушения К. не находилась. В момент совершения
правонарушения К. находилась в состоянии физиологического аффекта с
нетипичным протеканием эмоционального процесса (сглаженность
аффективного взрыва при сохранении трехфазности динами его развития). Об
этом свидетельствует длительное, с усилением интенсивности в последнее
время, эмоциональное напряжение испытуемой с преобладанием чувства
обиды, ощущением субъективной безвыходности из сложившейся ситуации,
внезапное возникновение аффективной разрядки в условиях очередной угрозы
своему физическому и психическому благополучию со снижением контроля за
своими действиями, дезорганизацией психической деятельности после
содеянного, астенией, чувством вины, которые приобрели затяжной
характер. Признаков хронического алкоголизма у К. при настоящем
обследовании не выявлено, в принудительном противоалкогольном лечении
она не нуждается.

Ретроспективное дополнение к экспертному заключению.

В характере К. главной чертой является реактивная лабильность. До
препубертатного периода она проявлялась периодическими
тревожно-субдепрессивными эпизодами. С препубертатного возраста (12 лет)
реактивная лабильность К. усложнялась. Унее начали психогенно возникать
истерические эпизоды (потеря зрения, слуха, обморочные состояния), а
также головные боли — симптом очень частый при субдепрессиях. Такой
симптом может свидетельствовать об усилении субдепрессивных расстройств.
При установлении месячных им начали сопутствовать субдепрессивные
эпизоды, т. е. расширился диапазон причин, вызывающих появление
субдепрессий. Со времени замужества у К. выявилась еще одна черта
характера, ставшая со временем постоянной — склонность к образованию
сверхценных идей узкого семейного круга. В наибольшей степени она
проявилась в патернализме по отношению к мужу. Т. о. К. является
тимопатической личностью со склонностью к образованию сверхценных идей.
Кроме того, ей был свойствен психический инфантилизм, выявленный
клинически и подтвержденный психологическим обследованием.

После замужества на протяжении 12 лет К. проживала в условиях неуклонно
нарастающей в своей интенсивности психотрав-мирующей ситуации, связанной
с пьянством мужа и его агрессивностью (вначале в основном словесной). К
пониженному настроению К. присоединились тревожные опасения, вплоть до
эпизодов страха.

Примерно с 29—30 лет (в последние годы перед настоящим правонарушением)
К. начала подвергаться избиениям. Тогда же у нее возникает стойкое
пониженное настроение, сопровождаемое сосудисто-вегетативными
расстройствами — колебаниями цифр артериального давления, состояниями
удушья, расстройствами сна, болями в области сердца. Т. е. возникла
соматизированная субдепрессия. После правонарушения у К. продолжала
оставаться растерянность: «Она была не пьяная… вообще плохо понимала,
что происходит… словно не понимала, что делает». Во время АСПЭК
психическое состояние К. определялось слезливой депрессией с психогенным
содержанием и симптомами витализации: «через 11/ 2 месяца после
правонарушения К. испытывала тяжесть на душе, чувство вины, не знала,
как быть».

Весной 2001 г. акт К. был доложен на больничной врачебной конференции.
Эксперты согласились с мнением остальных психиатров в том, что до суда
К. было необходимо провести лечение антидепрессантами и
транквилизаторами.

При ретроспективном анализе акта АСПЭК было обращено внимание на
заключение второго психолога, обследовавшего К., о том, что К. совершила
правонарушение «в состоянии более глубоком, чем физиологический аффект».

Сопоставляя бывшие у нее в препубертатном периоде истерические реакции,
возникавшие в момент психогений, с психическим состоянием К. сразу после
правонарушения, можно предположить, что у К. отмечалось истерическое
сумеречное помрачение сознания. У К. возникло отмеченное свидетелями,
находившимися в милицейской машине, состояние сознания, которое можно
назвать ундулирующим. Она позже вспоминала отдельные слова и фразы,
обращенные к ней, и в тоже время не могла восстановить в памяти
целостную картину всего происходящего. Именно фрагментарность
воспоминаний позволяет думать о наличии у К. в тот период состояния
помраченного сознания.

Диагноз: протрагированное субдепрессивное состояние у ти-мопатической
личности депрессивное патологическое развитие по П. Б. Ганнушкину (со
скрытым истерическим радикалом).

Правонарушение было совершено в состоянии физиологического аффекта по
механизму реакции «короткого замыкания», с последующим возникновением
истерического сумеречного помрачения сознания.

Наблюдение № 4

X. — 50 лет. Обвиняется в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью.
Стационарная СПЭ Костромской областной психиатрической больницы. Акт №
231.

Из материалов уголовного дела, со слов испытуемой известно: мать дважды
лечилась в Костромской областной психиатрической больнице, умерла в 1985
г. (и/б в архиве не найдена). Отец страдает сосудистым заболеванием.
Испытуемая в детстве страдала головными болями, которые усиливались при
перемене погоды, не переносила жару, духоту. Со школьных лет стали
отмечаться состояния, во время которых возникали головокружение,
тошнота, падала, теряла сознание. В периоды месячных подобные
расстройства учащались. В школе училась удовлетворительно, формировалась
тихой, стеснительной. За себя постоять не могла. С трудом адаптировалась
в новом коллективе. На уроках была послушной, в то же время были
трудности при усвоении нового материала. Отмечала у себя плохую память.
Когда менялась погодав осеннее время, чувствовала ухудшение состояния:
начинала кружиться голова, темнело в глазах, закладывало уши. Иногда
наблюдались тошнота и рвота, снижалась продуктивность работы. После
школы выучилась на воспитателя, работала в детском саду. В возрасте 21
года вышла замуж, родила двоих детей. У сына стали отмечаться судорожные
пароксизмы с развитием в последующем правостороннего гемипареза. Жизнь с
мужем складывалась неблагополучно. Он отличался вспыльчивым,
раздражительным характером. С первых лет совместной жизни стал
злоупотреблять алкогольными напитками. В алкогольном опьянении
становился придирчивым, злобным, неоднократно избивал потерпевшую,
ревновал, хотя причины для этого не было. Сама испытуемая агрессией на
агрессивное поведение мужа не отвечала. Скрывала следы побоев от
окружающих, опасалась развода с мужем, т. к. полагала, что одной детей
ей не поднять. Последнее время работала уборщицей. Согласно
представленной характеристике: к работе относилась добросовестно.

Отношения с мужем продолжали ухудшаться, он все чаще приходил домой
пьяный. Не приносил заработанные деньги. Налетал драться. Два года назад
испытуемая ушла от мужа. Проживала с отцом, за которым ухаживала.
Однако, приходила и к мужу, готовила ему, стирала. Из материалов
уголовного дела известно, что 10 апреля 1997 г. в г. N. был обнаружен
труп гражданина X. При вскрытии трупа, на нем были обнаружены
множественные телесные повреждения, а именно: субдуральная гематома,
суба-рахноидальное кровоизлияние в мягкую мозговую оболочку мозжечка,
раны, кровоподтеки на голове, перелом подъязычной кости справа, переломы
с 3 по 11 ребер справа и с 3 по 10 ребер слева; разрыв пристеночной
плевры, множественные разрывы брыжейки тонкого отдела кишечника, разрыв
печени, кровоизлияния в мягкие ткани в области головки поджелудочной
железы, кровоподтеки и кровоизлияния в переднюю брюшную стенку; рана,
ссадины и кровоподтеки на левой руке. В ходе следствия испытуемая давала
различные показания. Сначала она вообще отрицала нанесение каких-либо
повреждений мужу. Говорила, что, когда пришла домой, он был сильно пьян,
весь исцарапан, в синяках. Она вызывала скорую помощь. В дальнейшем
испытуемая стала говорить, что, когда она в тот день пришла домой,
пьяный муж спал на диване, рядом стояла бутылка. Тут же спал и
собутыльник, которого она выгнала. Муж проснулся. Стал ругаться. Она
оттолкнула его. Он встал. Тогда она пнула его несколько раз сильно.
Увидев, что мужу стало плохо, начала ему делать искусственное дыхание,
вызвала скорую помощь. Свидетели, видевшие испытуемую в тот день
отметили, что после правонарушения она была напугана, переживала.

При амбулаторном обследовании в Костромской областной психиатрической
больнице жаловалась на головные боли, головокружения, утомляемость,
плохое настроение. С трудом могла сосредоточится. О правонарушении
рассказала мало информативно.

При стационарном обследовании в настоящее время установлено.
Соматическое состояние: правильного телосложения, умеренного питания.
Кожные покровы и слизистые чистые, обычной окраски и влажности. Дыхание
в легких везикулярное. Тоны сердца ясные, ритмичные. АД 150—90 мм рт.
ст. Живот мягкий, безболезненный во всех отделах. Клинические анализы
мочи и крови без патологии. Заключение окулиста: миопический конус.
Диски бледно-розовые, сосуды сетчатки умеренно изменены. На ЭЭГ
зарегистрированы значительные изменения регуля-торного характера за счет
резкой дисфункции в деятельности структур лимбико-ретикулярного
комплекса. На РЭГ зарегистрировано легкое снижение кровенаполнения в
обеих гемисфе-рах, венозная дистония. Заключение невропатолога: признаки
органического поражения центральной нервной системы неясного генеза.
Рентгеноскопия грудной клетки без особенностей.

Психическое состояние: при поступлении и на протяжении всего периода
пребывания в отделении правильно ориентирована в месте, времени и
собственной личности. Верно понимает цель проводимого обследования.
Настроение снижено. Голос тихий. Жалуется на частые головные боли,
слабость, вялость, плохое настроение, расстройство сна. С чем-либо
связать перечисленные жалобы не может. Однако отмечает, что состояние ее
здоровья ухудшилось после правонарушения. О содеянном говорит не очень
охотно. По ее словам, в последние годы она измучилась из-за пьянок мужа.
Уходила от него. В тот день собиралась мириться. Муж обещал не пить. Она
ему поверила, что жизнь может наладиться. Когда пришла к нему и увидела
пьяного мужа с собутыльником, в ней словно что-то надломилось. Возникла
злость, обида. В этом состоянии толкнула мужа, затем толкнула еще раз.
Тогда он стал к ней приставать. Когда он стал говорить ей какие-то
гадости, стала пинать его. Обида, возмущение, злость ее словно
переполняли. Не может сказать, сколько это продолжалось по времени.
Лишь, когда увидела какое-то неестественное положение мужа, стала
оказывать ему помощь, нажимала на грудную клетку, вызвала врачей.
Говорит, что не думала и не предполагала, что муж может умереть. Жалеет
его, несмотря на то, что жизнь их была неудачной. Обращает на себя
внимание обстоятельность мышления испытуемой, склонность к накоплению
отрицательно окрашенных переживаний, застревает на них.
Психопродуктивных расстройств, бредовой трактовки событий не
прослеживается. Наблюдаются явления истощаемости психической
деятельности, сужение объема внимания. Критические способности
сохранены. В отделении поведение упорядочное, предъявляет жалобы
церебрастенического характера. Какой-либо динамики психического
состояния не наблюдается.

Осмотр психолога. Испытуемая была фиксирована на случившемся, сама
начала говорить о чувстве вины, о своих внутренних переживаниях, о том,
что постоянно тянет на кладбище. Выглядела рассеянной, заторможенной. О
себе рассказывает откровенно, не пытаясь приукрасить себя. Считала себя
несчастливой, т. к. жизнь сложилась неудачно: сама рано заболела, муж —
пьяница, сына — парализовало в 15 лет, дочь расходилась с мужем.
Обеспокоенности своей судьбой не проявляла, относилась к этому
безучастно. Характеризовала себя человеком спокойным, покорным,
нерешительным, замкнутым, не очень разговорчивым: «Я свое в себе
переживаю с другим мне трудно делиться, и зачем? У других свои проблемы.
Когда муж обижал, слова в ответ не скажу, в себе обиду держу. Потом сама
первая мириться подхожу». Мужа описывала человеком вспыльчивым, плохо
отходчивым, неблагодарным.

В профиле личности испытуемой пик находился на шкале депрессии, что
свидетельствовало о пониженном настроении, которое сглаживает проявление
личностных особенностей. В профиле отразились такие особенности, как
тревожность, аффективная ригидность, замкнутость. В эксперименте
испытуемая пассивно подчинялась инструкциям, и, хотя работала
старательно, продуктивность ее деятельности была низкой из-за ее
состояния. Интеллектуальные способности испытуемой достаточно сохранны.
Для ее ответов была характерна обстоятельность, склонность к
детализации.

Анализ ситуации правонарушения: Испытуемая свою жизнь с мужем считала
неудачной с самого начала. Он сразу стал пить. В пьяном виде был грубым,
ко всему «привязывался». Бил посуду, если что-то не так. Мог ударить
испытуемую за то, что она не купила ему сигарет. Заставлял «бегат» за
вином. С ее состоянием, чувствами не считался. Когда у испытуемой болела
голова (что было нередко), дразнил перед детьми: «Вот, мать напилась».
По молодости терпела, не обращала внимания, «нерешительная была»,
«считала, что не хуже других живем». С годами неудовлетворенность
нарастала. Муж уже пил запоями. Заботы по хозяйству, по дому, о детях,
один из которых был инвалидом, легли на ее плечи. При этом муж оставался
недовольным, придирался без повода, ревновал, стал обвинять в том, что
дети не его. В последнее время перед случившимся, не было никакого
настроения, никакой радости. Разрывалась между больным отцом и своим
домом, где был сын-инвалид с отцом-алкоголиком. Кроме того, у дочери в
семье были неприятности. Терпение кончилось, «убил он все во мне».
Испытуемая стала замечать, что стала более раздражительной, могла
ответить на оскорбления мужа. Сам муж говорил: «Ты стала какая-то
неласковая, недобрая». До 10 апреля 1997 г. муж обвиняемой уже несколько
дней был в запое: «Я уже не могла видеть его пьяным. Он все время
бубнил, кричал, придирался, выгонял меня. Только приберусь, прихожу,
дома — грязь, одни бутылки». 10 апреля видела мужа выпившим днем. Решила
поговорить с ним окончательно. Он клятвенно обещал отоспаться и больше
не пить. Поэтому вечером, когда возвращалась домой, настроение было
нормальным, не ожидала увидеть мужа опять пьяным: «Ведь поверила в
который раз». Зайдя домой, увидела не только пьяного мужа, но и его
собутыльника — БОМЖа, который лежал на Андрейкиной кровати. Почему-то
сильно возмутило, что тот спит на чистой постели сына. Возмущенная,
выгнала его из дома. Ощущала ненависть, зло, обиду «за свою жизнь». Мужа
возмутил ее поступок. Стал разъяренным, схватил за волосы. «Внутри все
замерло», потом «какая-то внутренняя сила появилась». Толкнула его,
началась истерика, кричала, визжала. Когда он встал снова толкнула его:
«Со мной такого раньше не было». Потом пошла в ванную мыться: «Я за этим
и пришла». Машинально помыла голову, нужно было надеть халат, которого
радом не оказалось. Вышла из ванной, муж стоял страшный, с ненормальными
глазами. Появился испуг, но мысли убежать не было. Толкнула его и пнула
не сильно 2 раза. Остановилась, когда увидела странный взгляд мужа.
Поняла, что ему плохо, стала спасать, потом побежала за «скорой». Было
тяжело, сильно устала. Когда врач сказал, что муж умер, «не верила, что
убила его». Всю ночь просидела, проплакала, казалось, что он еще дышит.
Не знает, почему сразу не созналась в убийстве, но отметила, что после
признания ей стало легче. Без признания «на душе чувствовала тяжесть».

Анализ эмоционального состояния испытуемой в момент совершения
правонарушения. Длительное время испытуемая находилась в
психотравмирующей, для нее, ситуации (пьянство мужа, болезнь сына,
неприятности у дочери). Переживания, связанные с этим, она, будучи
личностью замкнутой и ригидной, носила в себе, ни с кем не делилась, что
привело к накоплению эмоционального напряжения. К 10 апреля 1997 г.
терпение подошло к концу, напряжение достигло максимума. Решила
разрешить конфликт социально одобряемым способом: поговорила, поверили
обещаниям. И, когда вечером, 10 апреля, увидела, что все осталось
по-прежнему, произошел эмоциональный взрыв, вылилась «обида за всю
жизнь», «появилась какая-то внутренняя сила». О том, что эмоциональное
возбуждение было велико в момент нанесения ударов, свидетельствует
двигательная разрядка, сила ударов была очень большая (заключение
судмедэкспертизы), истерика. Кроме того, в момент совершения
противоправных действий было искажено восприятие испытуемой, что также
свидетельствует о силе эмоционального возбуждения. Муж ей казался
странным, глаза его ненормальными, сила ударов слабая. В момент, когда
испытуемая мылась в ванной, поведение ее так же было недостаточно
осознанным. Она действовала машинально по, ранее задуманной, программе
(раз пришла помыться — надо помыться). Возбуждение в тот момент не
спало, так как, выйдя из ванной и, увидев мужа, опять смогла толкнуть
его, после этого пинать, хотя угрозы для нее он уже не представлял.
Пришла в себя, видев «странные глаза мужа». Стала приводить его в
чувство, вызвала «скорую». Все это время испытывала тяжесть, сильную
усталость.

Таким образом, налицо все три ситуации, характерные для физиологического
аффекта: длительного эмоционального напряжения, возникшего на фоне
психотравмирующей ситуации в семье обвиняемой, аффективного взрыва с
искажением восприятия, множественностью ударов и истощения после
интенсивной траты энергии. Кроме того, это было нетипичное для
испытуемой поведение, которую свидетели характеризуют положительно, и
при настоящем обследовании черт агрессивности, аффективной
неустойчивости выявлено не было. Это тоже свидетельствует в пользу
физиологического аффекта.

Исходя из вышеизложенного, на поставленный перед психологической
экспертизой вопрос отвечаю следующее: X. в момент совершения
преступления находилась в состоянии физиологического аффекта. На
основании изложенного комиссия приходит к заключению, что X.
обнаруживает признаки психического расстройства в форме раннего
органического поражения центральной нервной системы неясного генеза с
редкими вегето-сосудистыми пароксизмами, нерезко выраженными
церебра-стеническими расстройствами. В пользу указанного диагноза
свидетельствуют данные анамнеза о появлении у нее с раннего детства
церебрастенической симптоматики, вегетососудистых пароксизмов. Об этом
свидетельствуют выявленные при настоящем обследовании характерные жалобы
испытуемой в сочетании с невысокой продуктивностью, истощаемостью
психической деятельности, обстоятельностью мышления, вязкостью
аффективных реакций, изменениями на электроэнцефалограмме,
неврологической симптоматикой. Однако, указанные особенности психической
деятельности у X. в момент совершения инкриминируемого ей деяния и в
настоящее время не являлись и не являются столь выраженными, чтобы
лишать ее возможности осознавать фактический характер и общественную
опасность своих действий и руководить ими. В каком-либо временном
болезненном расстройстве психической деятельности в момент совершения
правонарушения X. не находилась. Она верно ориентировалась в окружающей
обстановке, сохраняла воспоминание, поведение ее признаков каких-либо
психотических расстройств не обнаруживало. В отношении инкриминируемого
ей деяния X. следует считать ВМЕНЯЕМОЙ. По своему психическому состоянию
X. в принудительных мерах медицинского характера не нуждается.

Ретроспективное дополнение к экспертному заключению.

С детства и в течение последующих лет у X. отмечались различные
церебрально-органические жалобы и «редкие вегетосо-судистые пароксизмы».
Наличие последних, выявленные при психологическом обследовании
обстоятельность мышления и склонность к детализации, позволяют говорить
о наличии у X. мягко протекающего эпилептического процесса с
дефензивны-ми личностными изменениями — тихая, замкнутая, жалостливая,
ласковая и всепрощающая по отношению жестокого мужа: «первая мириться
подхожу». Рано начавшаяся болезнь сопровождалась выраженным психическим
инфантилизмом: наивной верой, что живет не хуже других, верой в
исправление мужа и др.

УХ. можно диагностировать диэнцефальную эпилепсию, при которой
преобладает подкорковая локализация процесса. Данные ЭЭГ не противоречат
такому диагнозу. О наличии у X. эпилепсии так же свидетельствуют и
генеологические данные: рано возникшие припадочные состояния у сына, с
последующим развитием у него гемипареза.

В течение 30 лет X. проживала в условиях психотравмирую-щей домашней
ситуации. За два года до правонарушения X. ушла от мужа. Перед
случившимся «уже не было никакого настроения»; «убил он все во мне». Так
поступают и особенно говорят только люди, находящиеся в состоянии
стойкого понижения настроения — депрессии.

Правонарушению предшествовали астенизирующие факторы: работа на
производстве, дополнилась работой на два дома, при которой X. выполняла
не только хозяйственные обязанности, но и осуществляла уход за больным —
«разрывалась между больным отцом и своей квартирой».

Непосредственно перед правонарушением в семье X усилилась, бывшая и
ранее, аффектогенная ситуация. Именно в день убийства рухнула надежда X.
на изменение поведения мужа — он в очередной раз нарушил «клятвенное
обещание не пить».

Правонарушение было совершено вечером, т. е. в период, когда улиц с
«органическим поражением ЦНС», в том числе и при эпилепсии, обычно
усиливается астения.

Диагноз: мягко протекающая, без явных нарушений интеллекта,
диэнцефальная эпилепсия (дефензивный тип личности).

В момент правонарушения X. находилась в состоянии физиологического
аффекта.

Помимо диагностической оценки, в данном наблюдении необходимо
остановиться на двух моментах.

Оценка психического состояния и диагностическое заключение были
установлены X. 30 сентября. При проведении психологического обследования
1 октября приведены клинические данные и психологическая оценка
настроения X., которые свидетельствуют о наличии у нее субдепрессивного
состояния с иде-аторной и двигательной заторможенностью, а так же с
самоупреками в связи с правонарушением, т. е. выявлены элементы
витализации субдепрессии с психогенными компонентами. Можно считать, что
такое состояние продолжается у X. уже около 7 месяцев после совершения
правонарушения. Субдепрессия не исчезла и после лечения X. в стационаре.

Поэтому к диагнозу X. можно добавить: «затяжная (протраги-рованная)
субдепрессия с тенденцией к витализации». Может быть, стоило продлить
лечение X. в стационаре и уже после действительной нормализации ее
настроения, направить акт в суд.

При судебно-медицинском обследовании трупа пострадавшего были обнаружены
множественные травматические повреждения, которые, возможно, были
нанесены в результате затаптывания пострадавшего. Может быть
физиологический аффект, диагностированный у X., сопровождался не
суженным, а более глубоким изменением сознания, чем то, которое
считается обычным для этого состояния?

Наблюдение № 5

М. — 47 лет. Обвиняется в умышленном убийстве. АСПЭК Костромской
областной психиатрической больницы от 9 февраля 1996 г. Акт № 90.

Из материалов уголовного дела, со слов испытуемой известно:
наследственность психическими заболеваниями не отягощена. Родители
спокойные, тихие по характеру. Отец в прошлом офицер, участник В. О. В.,
мать — главный бухгалтер. Испытуемая роилась от нормальных беременности
и родов. Знает со слов матери, что в детстве росла спокойной, здоровой,
практически не болела. В школу пошла своевременно, с 1 идо последнего
класса была отличницей. Формировалась общительной, коммуникабельной,
всегда стремилась быть лидером, нравилось находится в центре внимания,
организовывала различные мероприятия. Легко увлекалась, занималась
музыкой, настольным теннисом, хореографией, была секретарем
комсомольской организации в школе. Месячные начались в 13-летнем
возрасте, установились сразу, протекали без каких-либо неприятных
явлений. После окончания школы из Приморского края, где проживала семья
в то время, поехала в Москву с решением поступить в Менделеевский
институт. Однако, испугалась большого конкурса, уехала в г. Кострому к
родственнице и поступила в Костромской технологический институт в 1967
г., где училась хорошо, хотя отличницей уже не была. Оставалась
общительной, охотно бралась за различные поручения, была командиром
строительного отряда. На 4 курсе института в 1972 г. в возрасте 22-х лет
вступила в брак. Муж также был студентом. Относился он к ней заботливо.
В 1974 г. родила дочь. Беременность и роды у испытуемой протекали
нормально. В 1978 г. муж уехал в Якутию на заработки, откуда вскоре ей
пришло письмо, что он встретил другую женщину и расстается с ней. В 1979
г. оформили развод. Переживала все это болезненно, стала
раздражительной, плохо спала, ничего не хотелось делать. Однако, в
последующем смирилась со случившимся, чувство к мужу сохранилось. С 1973
г. стала работать на электромеханическом заводе в должностях — инженера,
старшего инженера, руководителя группы, начальника технического бюро,
начальника ОТК. Согласно характеристики, показала себя грамотным
специалистом. В основе ее работы лежали претензи-онно-рекламационные
вопросы, в решении которых проявляла профессиональную гибкость,
оперативность. В общении с людьми была коммуникабельной,
доброжелательной. Но предпочитала быть лидером. К чужим советам была
нетерпима, активно бралась за общественную работу, добросовестно
исполняла ее вначале, затем, однако, наступал период снижения
активности. В такие периоды начала употреблять спиртное, в основном
вино. Запоев не было. Переносила небольшие дозы спиртного, не более 200
г водки. В 1982 г. познакомилась с М., который работал водителем, возил
руководителей различных уровней. С первых дней знакомства оказывал ей
много внимания, встречал после работы на машине с цветами, вел себя
корректно, красиво ухаживал. Со слов свидетелей, тогда они производили
впечатление «красивой пары». В 1987 г. расписались. С этого времени
стала замечать, что муж не такой, каким он ей казался во время кратких
свиданий. Многие свидетельствовали, что он крайне жестокий, некоторые
даже считали его садистом. После вступления в брак начал издеваться над
испытуемой постоянно, избивал ее до крови, без видимых на это внешних
причин, выкручивал руки, ноги, чтобы соседи не слышали ее криков —
накрывал лицо подушкой, запирал в подвале, травил собакой, бил дубинкой
и топором по телу, синяки у нее не проходили. Нижняя губа последнее
время у нее постоянно была разбита, не заживала. Его жестокость
проявлялась и к окружающим. Ему доставляло удовольствие забивать
домашний скот, тут же мог попробовать свежей крови умирающего животного.
Перебил всех котов, не только своих, но и соседских. Муж ее полностью
поработил, разговаривал с ней только в повелительном наклонении:
«Сидеть… стоять… пошла…». Из показаний свидетелей, он не лучше
разговаривал и с окружающими, никогда не смотрел человеку в глаза и
производил впечатление «ненормального». Испытуемая ненавидела его и
боялась, и уходить тоже боялась. Говорила соседям, что он ее все равно
найдет. Побои от окружающих скрывала. Жалела его, в милицию не
обращалась. Со слов испытуемой, в 1992 г. она была сокращена на работе в
связи с ликвидацией производства. Некоторые говорили, что к этому
времени она стала чаще употреблять алкоголь, что раньше за ней не
замечали. Некоторое время работала в маркетинге, затем около 3-х месяцев
— вахтером, стыдилась этого, пряталась от знакомых. Ушла с работы. Муж
последнее время также не работал, да и не стремился. Жили за счет сдачи
квартиры в городе. Переехали в деревню. Согласно показаний соседа по
деревне Д., оба они опустились, в квартире было грязно, муж часто
избивал испытуемую. Со слов М., совместно жить с мужем последнее время
стало практически невозможно: к побоям он стал добавлять различные
унижения, обращался с ней как с скотиной. Когда испытуемая разговаривала
с соседями (что муж считал недопустимым), то он захватывал полотенцем ее
язык и тянул на себя, выкручивал. После такого она по несколько дней не
могла разговаривать. Выкручивал уши, пальцы, заставлял стоять на
коленях. Особенно ее угнетали сексуальные издевательства: заставлял ее
голую онанировать баночкой из-под специй, при этом сам онанировал,
наблюдая за ее действиями. Причем ему требовалось, чтобы она получала от
этого удовольствие или создавала правдоподобную видимость удовольствия.
В противном случае истязал, загонял под кровать, где она могла просидеть
всю ночь, резал ножом кожу на животе. Последние 2 месяца она жаловалась
на головные боли, у нее повышалось артериальное давление, ходила
подавленной, стала невнимательной, рассеянной, появились мысли о
самоубийстве, как способе избавления от страданий. В декабре 1995 г., со
слов испытуемой, наступил предел. Возникла мысль убить мужа, другого
способа избавиться от него она не находила, обдумывала различные
способы, но никаких конкретных планов не возникало. Появилось равнодушие
ко всему. Все думали, что она заболела, спрашивали, что с ней. За
медицинской помощью не обращалась. На учтете у психиатра и нарколога не
состояла. Из материалов уголовного дела известно, что в ночь с 2 на 3
декабря 1995 г. в своем доме в деревне К. Костромского района М., в
состоянии алкогольного опьянения нанесла несколько ударов топором своему
мужу. От полученных повреждений он скончался. Затем она разрубила труп и
частично сожгла. В ходе следствия испытуемая своей вины не отрицала,
давала подробные показания, детально описывала свои действия в момент
совершения правонарушения и в последующем. Показала, что накануне все
продукты в их доме кончились, сварила постные щи. В тот день они не
ругались. Помылись в бане. Она предложила выпить. Распили бутылку водки
на двоих, затем муж уснул. Она ходила по комнате, злоба на мужа не
проходила. Подумала: «Сейчас я тебя пришибу». Взяла веревку, но
испугалась, что удушить не хватит сил. Взяла полено, но представила, что
после ее удара он встанет и, что он тогда с ней сделает? Выбежала в
«летник», схватила топор и бегом побежала обратно, ударила мужа в правый
висок, затем еще раз. Муж продолжал храпеть. Тогда она еще больше
разозлилась: «Какой живучий». Перевернула топор и лезвием ударила его 3
раза в различные места, после чего он храпеть перестал, пошла кровь.
Было 2 часа ночи. Вышла на улицу, обошла всю деревню, но все спали,
будить никого не стала. Вернулась домой, поняла, что наделала, стало
страшно. Пыталась уснуть, но не смогла. Положила рядом с собой собаку.
Проснувшись в 6 часов утра, почувствовала себя вдруг легко, стало
радостно оттого, что мужа больше не будет рядом. Решила выполнить его
просьбу: не раз просил сжечь его после смерти. Сначала стащила труп с
кровати на пол и стала отрубать голову, подложила доску — подставку для
горячего — (жалко было пол портить), кожа не поддавалась, отрезала
ножом, бросила голову в печь, туда же полетели и подушки. Затем отрубила
левую руку по локоть и бросила в печь. После этого пошла к соседям П. и
сказала, что убила мужа и теперь сжигает. Из показаний П.: 3 декабря
1995 г. к ним в дом пришла М., попросила сигарет, сказала, что зарубила
мужа и сжигает, от нее пахло спиртным, сосед не поверил, пришел к ней в
дом, увидел расчлененный труп, испугался и ушел. Оставшись одна, М.
отрубила у мужа и вторую руку по локоть, две ноги по колено, засунула
все это в печь и пошла к соседям С. Сказала им: «Идите, посмотрите, что
я наделала». Привела их к себе, где женщинам стало плохо. Свидетельница
С. показала, что от испытуемой пахло алкоголем, а когда она спросила ее
«Что она наделала?», та ответила: «Сколько можно терпеть
издевательства». По ней было видно, что она не в себе, не просто
выпившая, а было что-то другое: улыбалась, глаза неестественно блестели,
отвечала как-то невнятно: «Я сама себе праздник сделала на всю жизнь».
Когда приехала милиция, спросила: «А вы зачем тут. Вас разве звали?»
Показаний других соседей о ее психическом состоянии на тот момент нет. В
12 час. 15 мин. проведено медицинское освидетельствование испытуемой,
установлено алкогольное опьянение. В материалах дела имеется справка
участкового инспектора, в которой указано, что М. в последние полгода
часто появлялась в селе в нетрезвом состоянии, ходила неопрятной,
полураздетой даже в холодное время года. Постоянного места работы не
имела. Акта о вскрытии останков трупа М. в материалах уголовного дела
нет.

При освидетельствовании на СПЭ 12 января 1996 г. испытуемая была в
пониженном настроении, жаловалась на головную боль, плохой сон,
навязчивые мысли о содеянном. При обсуждении темы произошедшего плакала,
моторной заторможенности не выявлялось. В беседе была активной. Подробно
и детально описывала взаимоотношения с мужем, а также ситуацию
правонарушения, не ссылаясь на запамятывание событий. Причиной убийства
считала бесконечные издевательства со стороны мужа, сказала, что
последние годы кроме злобы к мужу ничего не испытывала, «он меня
полностью сломал». Мысль о его убийстве созревала постепенно. Обдумывала
и способы убийства. Испытывала подавленность, ни о чем не могла больше
думать. Мысли о своем самоубийстве также были, но подумала о детях, как
будет выглядеть покойницей и от этого отказалась. Свое состояние в
момент убийства называет «исступлением». Когда наносила мужу удары
топором, повторяла: «Это тебе за то… это тебе за это…». После не
спала, был страх, лежала с собакой. Полагала, что в тот момент пьяной
она не была, выпивали они вечером, а убийство произошло около 2-х часов
ночи, она посмотрела на часы. Причину сожжения мужа объяснила тем, что
муж при жизни просил кремировать его, она привыкла беспрекословно
выполнять все его просьбы, поступила так и в этот раз. Во время беседы с
испытуемой не прослеживалось каких-либо защитных тенденций с ее стороны.
Говорила подробно, открытым текстом в соответствии с показаниями в ходе
следствия. Отмечала, что, несмотря на случившееся, испытывает
облегчение, в душе довольна, что смогла решиться на такое. Бродовой
трактовки событий не прослеживалось. Не обнаруживала снижение памяти,
интеллектуальных функций. Считала себя психически здоровой. Экспертные
вопросы 12 января 1996 г. решены не были.

При амбулаторном обследовании в настоящее время установлено следующее.
Физическое состояние: невысокого роста, правильного телосложения. Кожные
покровы и видимые слизистые чистые, обычной окраски. В легких дыхание
везикулярное. Тоны сердца ясные, ритмичные. АД 140/80 мм рт. ст. Живот
мягкий, безболезненный. Нервная система: зрачки равномерные, реакция на
свет живая. Подвижность яблок в полном объеме. Сухожильные рефлексы
живые, равномерные. Чувствительно-двигательных расстройств нет.
Координация не нарушена.

Психическое состояние: ориентирована правильно. Настроение не снижено.
Жалоб на психическое здоровье не предъявляет. Во время беседы активна,
говорит много, обстоятельно, детально описывает свои взаимоотношения с
мужем, также обстоятельно с массой малозначимых фактов, сведений
рассказывает о своей работе, об отношениях с окружающими, особенностях
своего характера. По ее словам, до встречи с М. она всегда имела успех,
была лидером — окружающие группировались вокруг нее, продвигалась по
службе, неплохо зарабатывала. После женитьбы муж стал избивать ее, а
позже — издеваться, она не могла пожаловаться в милицию, т. к. отчасти
жалела его, отчасти боялась еще больших избиений. Не могла пожаловаться
родителям, было стыдно из-за потери успеха. Полагает, что часть
характера у нее от матери — она такая же веселая, заводная, подвижная, а
часть от отца — он размеренный, педантичный. Обращает на себя внимание
инфантилизм высказываний испытуемой, ориентированность на внешнее
окружение, а также обстоятельность мышления в сочетании со своеобразием
оценок, пространными рассуждениями при обсуждении тех или иных ситуаций
жизни. Тема отношений к ней мужа остается для нее болезненной, плачет.
Разговор об убийстве мужа вызывает меньший эмоциональный резонанс.
Отмечает, что остается чувство жалости к нему, но чувства вины нет. С ее
слов, последние месяцы перед правонарушением она была «сломлена»,
настроение было сниженным, ходила растерянной, все «валилось из рук».
Обдумывала, как можно разрешить ситуацию, однако, ничего разумного не
приходило в голову, это ее раздражало, наступала апатия. Мысль об
убийстве мужа созревала, но на убийство решилась неожиданно для самой
себя, в тот день злоба переполняла ее. Когда убивала была в исступлении,
но, тем не менее, действия свои помнит. Удивляется своему хладнокровию
при расчленении трупа и сжигании, но отмечает, что он категорически
запретил ей хоронить его, приказал сжечь. Правонарушение она не
скрывала, ходила к соседям, разговаривала с ними. В дальнейшем после
ареста испытывала подавленность, казалось, что это сделала не она, а
кто-то другой, постепенно пришло успокоение, стала лучше спать, прошли
головные боли. Понимает противоправность своих действий, понимает
социальную и юридическую значимости содеянного. Бредовой трактовке
событий не прослеживается. Не обнаруживает снижение памяти,
интеллектуальных функций. Критические способности в целом сохранены. 9
февраля 1996 г. консультирована доктором медицинских наук сотрудником
Государственного Научного Центра социальной и судебной психиатрии им. В.
П. Сербского — Шумским Н. Г. Заключение: общественно опасное деяние
совершено психопатической личностью на фоне хронической психогении. В
личности испытуемой обращает внимание постоянно повышенный фон
настроения и по анамнезу и по беседе с испытуемой. Можно с уверенностью
сказать, что ей свойственен психический инфантилизм. Среди других
характерологических черт — истеро-эпилептоидный радикал. Само ООД было
совершено в состоянии легкого алкогольного опьянения. Совершено не
только убийство, но требующее координации движений и силы, расчленение
трупа. Такое поведение может быть объяснено состоянием аффективного
напряжения: «била мужа неистово». В статусе обращает на себя внимание
монолог, необычная многословность, напоминающая таковую при эпилепсии.
До сих пор сохраняется чувство отчужденности и опустошенности, есть
чувство жалости кжертве, но нет чувства вины.

На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что М. в
настоящее время каким-либо хроническим психическим заболеванием не
страдает, как и не страдала им в период времени, относящийся к
совершению инкриминируемого ей деяния. Обнаруживает признаки психопатии
мозаичного типа. Об этом свидетельствуют истерические, эпилептоидные
черты в ее характере в сочетании с явлениями психического инфантилизма,
что прослеживается по анамнезу испытуемой, нашло свое подтверждение и
при настоящем обследовании. В момент совершения инкриминируемого ей
деяния М. обнаруживала признаки временного болезненного расстройства
психической деятельности в форме реактивной депрессии непсихотического
уровня. На это указывает появление у нее на фоне длительной
психотрав-мирующей ситуации, стойкого депрессивного фона настроения со
снижением продуктивности в работе, истощаемости психических процессов,
вегетативными проявлениями, суицидальными мыслями. Однако, указанные
особенности психики испытуемой и расстройства, обусловленные реактивной
депрессией в момент совершения инкриминируемого ей деяния и в настоящее
время не являлись и не являются столь выраженными, чтобы лишать ее
возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Как
видно из материалов уголовного дела, испытуемая в момент совершения
правонарушения верно ориентировалась в окружающей обстановке, сохранила
воспоминание, действия ее строились с учетом конкретно складывающейся
ситуации, поведение не обнаруживало признаков каких-либо психотических
расстройств. В отношении инкриминируемого ей деяния М. следует считать
ВМЕНЯЕМОЙ. Признаков хронического алкоголизма у М. при настоящем
обследовании не выявлено. В принудительном противоалкогольном лечении
она не нуждается.

Дополнение к акту № 90. Психологическая часть комплексной
психолого-психиатрической экспертизы проведена 19 февраля 1996 г.

Через 2,5 месяца после правонарушения при психологическом исследовании
выявлены признаки дезорганизации психической деятельности, связанные с
особенностями состояния М. Отмечались проявления регрессивного
поведения, повышенной от-кликаемости, недостаточной целенаправленности
психической деятельности и ее неравномерности. Снижена была
прогностическая и регуляторная функции мышления. Судя по отдельным
решениям, интеллектуальные возможности М. были относительно сохранны.
Способность к самоанализу снижена. Отдельные недостатки познавательной
деятельности М. замечала, но не могла исправить. Отмечались черты
незрелости личности, снижение критических способностей, например, М.
верила, что муж обладает «гипнозом», не могла сказать ему «нет», хотя
всегда легко командовала другими людьми. Из беседы с М. выяснилось, что
с 1992 г. она стала чаще употреблять спиртные напитки, но влечения к
алкоголю не испытывала. С лета 1995 г. М. стала выпивать больше, так как
казалось, что алкоголь поможет выйти из того тягостного душевного
состояния, в котором она находилась. Алкоголь помогал заснуть. В это
время она испытывала опустошенность, не слышала людей, не запоминала
телевизионные передачи, стала тупой, безразличной, не было желания
что-то делать. 2 октября состояние М. было настолько невыносимым, что
она решила повеситься, но передумала, так как стало жаль мать, дочь.
Потерпевший, узнав об этой попытке, избил М. 16 ноября после замечания в
адрес потерпевшего он стал «выдергивать М. язык, крутил пальцы, синяков
старался не оставлять». Со слов М. «это был предел», «внутри как будто
что-то лопнуло», «не знала что сделаю конкретно, но бред сидел в голове
туманом». Постоянно плакала, появилась злоба, ненависть, мысль убить
мужа не покидала. М. считала ситуацию безвыходной. Развестись не могла,
так как боялась угроз мужа, к матери не могла вернуться, так как
скрывала реальные обстоятельства своей жизни.

2 декабря 1995 г. М. «окончательно решила, что сегодня она мужа убьет».
Вместе с тем, она продолжала заниматься повседневными делами. Надеялась,
что мысль убить мужа «уйдет». В этот же вечер во время ужина выпили
бутылку водки. Около 23 часов потерпевший заснул. В это время «со мной
что-то случилось, возникла злоба на мужа», появилось желание избавиться
от него, «с места меня сорвала какая-то сила», «казалось, что все
произошло молниеносно, в одну секунду», «тела своего не чувствовала»,
«казалось, что кто-то понес меня». Я подумала: «Сейчас я тебя пришибу».
«Прошла под веревкой — возникла мысль придушить, тодчас представила, что
веревка скользит и сил не хватит», «бросила взгляд на поленья, взяла
полено, замахнулась, но обуял страх, что потерпевший встанет и что-то с
ней сделает», «выбежала в летник — в глаза бросился топор». Схватила
его, бегом побежала в комнату и «неистово» стала наносить удары,
приговаривая: «это тебе зато…, это за это…». Конкретно о чем шла
речь, вспомнить не могла. Помнит, что ударила потерпевшего обухом по
правому виску. Крови не было. Потерпевший продолжал храпеть. Удивилась,
что он такой живучий, перевернула топор и лезвием нанесла несколько
ударов в различные места. Предполагает, что нанесла не менее 8—10
ударов. Обошла всю деревню. Когда вернулась домой, увидела то, что
наделала, стало страшно. Рыдала навзрыд, была «истерика», пыталась
выпить, но рвало после каждой стопки. «Часть головы казалось, чужой,
мыслей не было, была чернота и ужас». В руках и ногах была слабость.
Тело как будто «съехало вниз». «Тело воспринималось как контур».
Состояние было неестественным, боролось много чувств: «счастье, радость,
что больше никто не увидит насколько я унижена, горе, что потеряла
любимого человека, обида, что столько лет потрачено напрасно». Сон был
больше похож на забытье, «сознание продолжало работать». В 6 утра М.
встала с чувством облегчения, прошло состояние физической слабости.
Вспомнила слова мужа: «Если не сожжешь меня, буду приходить к тебе и
смотреть, что ты делаешь». До сих пор у М. остается чувство недоумения
почему она, расчленяя труп мужа, не испытывала никаких чувств, «пол в
доме пожалела, а его нет». Понимала, что о случившемся надо сообщить.
Соседи, к которым М. приходила и сообщала, что убила мужа, а теперь
сжигает его, отмечали, что она выглядела необычно, иначе, чем в
состоянии опьянения, «она улыбалась, неестественно блестели глаза, на
вопросы отвечала невнятно, удивилась, когда приехала милиция». При
проведении психологической экспертизы у М. сохранялось чувство
отчужденности и опустошение по отношению к содеянному. Ей казалось, что
видит все со стороны как фильм, было чувство жалости к потерпевшему, но
не было чувства вины.

Анализ вышеизложенного показывает, что длительное время М. находилась в
условиях психотравмирующей ситуации, нарастающей по интенсивности. Из
создавшегося положения М. выхода не находила в силу особенности
характера, в т. ч. и своей незрелости. За два месяца до правонарушения у
нее возникли мысли о самоубийстве и почти одновременно появились мысли
об убийстве мужа. Перед самим правонарушением состояние М. неожиданно
для нее изменилось. Возникло резкое эмоциональное напряжение. Оно
сопровождалось колебаниями: совершить убийство или не делать этого.
Иступленное нанесение ударов сопровождалось словами, отражавшими прошлую
психогению. Эти явления могли свидетельствовать о наличии аффективной
реакции. Постаффективная разрядка произошла постепенно. Частичная
разрядка произошла, когда увидела то, что наделала, испытывала страх,
сопровождаемый вегетативными расстройствами, истерическими симптомами. О
том, что полной разрядки не было, говорит наличие страха, о том же могут
свидетельствовать особенности последующего ночного сна: сон был похож на
забытье. Разрядка, сопровождавшаяся чувством легкости и счастья,
возникла в утренние часы. Обращал на себя внимание внешний облик М. —
она улыбалась, глаза блестели.

В момент совершения правонарушения М. находилась в состоянии аффекта
(психолог К-я).

Катамнез: суд приговорил М. к 6 годам лишения свободы. После этого члены
АСПЭК и психолог направили в судебные инстанции письмо, в котором был
сделан акцент, что М. совершила правонарушение в состоянии аффекта и
обосновали свой вывод. При повторном рассмотрении суд приговорил М. к 3
годам лишения свободы.

Весной 2002 г. акт № 90 (от 9.02.96 г.) АСПЭК и дополнение нему (от
19.02.96 г.) были представлены экспертам и психологам больницы. Ниже
приводятся ретроспективные анализы психологов.

Ретроспективное заключение психолога К-а. В первую очередь, обращает на
себя внимание, что когда М. описывают до второго замужества и после, то
говорят как бы о двух разных людях. Если сначала это лидер, социально
активный человек, непримиримый, нетерпимый к чужому мнению, хороший
организатор, человек с разносторонними интересами, любящий быть в центре
внимания, то в конце — это слабое, забитое существо, зависимое,
находящееся в постоянном страхе, как бы не имеющее собственных
потребностей, деградирующее социально, живущее вразрез со своими
прежними установками. В личности у М., сочетаются демонстративность и
ригидность. Интеллектуально она многих выше, а эмоционально очень
незрела. Интересно, что на рациональном уровне М. понимала свое
положение. Еще 6 лет назад осознала, что муж «ненормальный». Четко
описывала, почему сделала такой вывод: «делал мне больно, видел это, но
не реагировал. С наслаждением убивал скот, был жесток с животными». И
выход из ситуации М. искала на рациональном уровне, надеялась изменить
мужа в лучшую сторону. Создается впечатление, что с осознанием
собственных переживаний у нее были проблемы. Даже при психологическом
исследовании (непонятно, какое у нее в тот момент было состояние) она
очень много решений давала двойственных: «логических, правильных» и
эмоциональных, «какмне хочется». По ходу делала замечания о том, что в
ней всегда присутствует раздвоенность: «изменяя себе, поступаю
логически, а в мыслях иное — жили по эмоциям». Часто говорит о ненависти
к мужу, но в реальной жизни это никак не проявляла и находила
рациональные объяснения тому, что остается рядом с ним (как будто ее
переживаниям не хватало глубины, чтобы пересилить эти логические
доводы). Ее решение убить мужа также было рассудочным, вынашивала его
месяц, даже, казалось бы, импульсивно приняв решение об осуществлении
намерения, успела по ходу отвергнуть другие варианты, которые могли
привести к неуспеху. Совершал преступление стеничный, ригидный,
рациональный радикал ее личности, а реагировала на содеянное другой
своей стороной — инфантильной, незрелой. То есть в личности обращает на
себя внимание раздвоенность на рациональную, которая двигает по жизни, и
незрелую эмоциональную часть. Думаю, что в момент деяния вступила в силу
ее рациональная часть. На мой взгляд, в момент экспертизы М. была в
остром состоянии, так как по результатам выполнения психологических
методик выражена нецеленоправленность мышления, некритичность и
непродуктивность.

Таким образом, если отсутствует решение о невменяемости испытуемой в
момент содеянного по клиническим критериям, то ее действия, на мой
взгляд, определялись существенным влиянием индивидуально-психологических
особенностей: дисгармоничность с наличием одновременно эмоциональной
незрелости и рационалистичности, которые на фоне длительной
психотрав-мирующей ситуации и легкого алкогольного опьянения достигли
степени эмоциональной неадекватности и снижали способность М. в полной
мере осознавать свои действия и руководить ими. Однако, это не состояние
аффекта.

Ретроспективное заключение психолога М. Совершению правонарушения
предшествовала длительная кумуляция конфликта, ставшего хроническим.
Накопление неотреагированых внутренних переживаний привело к росту
эмоционального напряжения, что способствовало возникновению аффективного
взрыва. Аффективный взрыв имел свою специфику. Он был отсрочен во
времени и произошел под влиянием непроизвольных представлений от
перенесенного ранее насилия. В момент правонарушения сознание
подэкспертной было изменено. Доминировали аффективно насыщенные
переживания. Поведение подэкспертной в этот момент было необычным для
нее, отсутствовала эмоциональная адекватность ситуации даже после
правонарушения. Свидетели описывают внешний вид М. на тот момент так:
глаза блестели, на вопросы отвечала невнятно, удивлялась, что приехала
милиция. Присутствовали элементы дереализации — казалось, что это было
не с ней, как в кино. Последующее за содеянном чувство опустошенности
говорит о наступившем истощении.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что в момент совершения
правонарушения М. находилась в выраженном аффективном состоянии. Точнее
квалифицировать в каком, в настоящий момент затрудняюсь.

Ретроспективное заключение психолога С. На первый план при анализе
личности М. выступает ее незрелость. При этом проявляется она
(незрелость), противоречиво, двойственно, даже прямо противоположно, в
зависимости от внешних обстоятельств. Так, до встречи с М. испытуемая
была активна, уверена в себе (во всяком случае внешне), стремилась быть
на виду, не боялась лидировать в общении, способна была к принятию
самостоятельных решений относительно себя и окружающих. Любила себя,
хотела нравиться, стремилась устроить свою женскую судьбу, не
останавливалась перед достаточно эгоцентричными действиями (мало
занималась воспитанием дочери, переложила ответственность за ребенка на
свою мать) В союзе с М. стала другой. То, что раньше было свойственно
быстро перешло в другую свою крайность: стала проявляться как пассивная,
безвольная, крайне забитая, несамостоятельная, несчастная, но не
желающая признать свое положение, ищущая что-то светлое в безвыходной
ситуации. Пыталась забыться с помощью вина, неосознанно жила иллюзией
прошлых положительных воспоминаний. Личность испытуемой словно бы
исчезла, стала тенью. Все привычные роли и связи ослабли: испытуемая
жила словно бы один на один со своим мучителем, практически отстранилась
от близких людей: не выполняла обязанности дочери по отношению к пожилой
матери, слабо поддерживала свою материнскую роль. Дезадаптировалась в
более широком социальном смысле: потеряла работу, социальные связи и
статус. Вместо всего этого возникла всепоглощающая зависимость в
отношениях с одним человеком. М. еще могла понимать смысл происходящего,
но уже не способна была принять самостоятельное решение перевести
намерение в действие. Была в «оцепенении» от страха, постоянного
насилия, ощущения безвыходности.

В ситуации правонарушения находилась в выраженном эмоциональном
состоянии, характеризующемся растянутостью состояния во времени;
элементами дереализации, деперсонализации; эмоциональной изменчивостью
(обращала внимание на мелочи, словно бы не замечала главного — боялась
повредить пол при расчленении); стереотипностью и нецеленаправленностью
действий (ходила по деревне, все спали, затем ходила ко всем, чтобы
рассказать о своих действиях); фиксацией не на реальных действиях, а на
субъективных представлениях, страхах, связанных с убитым (вспомнила, что
он требовал сжечь его после смерти, боялась, что она окончательно не
избавиться от него; длительным состоянием последействия не вполне
адекватным сложившейся ситуации (на обследовании была в приподнятом
настроении, легко все излагала, эйфорично оценивала исход своих
действий, продолжала находиться в зависимости от убитого, так как больше
думала о том, что его нет, чем о собственной участи).

Принимая во внимание измененность и тяжесть состояния, а также иную, чем
при аффекте феноменологию, можно предположить, что состояние М. более
глубокое, чем аффект.

Ретроспективное заключение психолога Ч. В личности М., прежде всего,
обращает на себя внимание выраженная личностная незрелость и зависимость
ее поведения, образа жизни от внешних обстоятельств, непосредственного
окружения. В ней нет личностного стержня, стремления формировать события
своей жизни, она «плывет по течению». Так, в старших классах школы она
была на хорошем счету, отлично училась, была секретарем комсомольской
организации, на этом фоне поехала поступать в ВУЗ в Москву. Но в Москве,
оказавшись среди многих абитуриентов, видимо не получая непосредственной
поддержки от родственников, испугалась, отказалась от своих намерений,
поехала к тете в провинцию, где поступила в ВУЗ. Далее в различных
жизненных ситуациях она легко регрессировала, отказывалась от взрослых
ролей, например, передала материнскую роль своей матери. Была зависимой
от мужей. Так, одной фразы первого мужа при разводе («Ты холодная как
рыба») было достаточно для формирования комплекса у нее о своей
сексуальной неполноценности. Мужа не выбирала сама (по крайней мере,
второго, как сформировалась пара в ее первом браке, мы не знаем), а он
выбрал ее, познакомился, активно ухаживал, очень быстро «закабалил,
поработил», лишил общения с подругами, контролировал общение с соседями,
а она «не могла сказать нет». Зависимость М. от мужа проявлялась и после
совершения ею правонарушения, она стала сжигать его труп, выполняя его
волю и боясь, что иначе не избавится от него окончательно. Обращают на
себя внимание выраженные аффективные колебания у М. После правонарушения
длительно пониженное настроение сменилось отчетливо повышенным (по
данным тестов психологического обследования и по данным наблюдений за
ней).

Такое состояние как у М. в момент правонарушения я, как правило,
расцениваю как аффект, учитывая юридическое значение этого вопроса, но
добавляю, что многие феномены в состоянии больной в момент
правонарушения свидетельствуют о более выраженном изменении состояния
сознания, чем при физиологическом аффекте. Для меня об этом
свидетельствуют: выраженная откликаемость М. на вещи, попадавшие в ее
поле зрения в момент возникновения побуждения на реализацию убийства и
интерпретация этих вещей как возможных орудий убийства; ощущение М., что
наблюдала за всем со стороны, что «как фильм смотрела»; эмоциональная
глухота, хладнокровие (другим женщинам стало плохо от увиденного в ее
доме, а она не реагировала); инверсия ценностей при совершении
правонарушения («пол пожалела повредить, дощечку подложила, а его —
нет»); нарушения восприятии тела (тело воспринималось как контур, как
будто съехало вниз, часть головы казалось чужой); непоследовательность,
не полная понятность ее речи для соседки, видевшей ее в день после
правонарушения («Что же ты наделала такая. Сама себе праздник
устроила»); не осознание значения содеянного на следующий день после
правонарушения (по-детски приглашала соседок посмотреть, что она
совершила, удивилась, зачем приехала милиция).

Ретроспективное дополнение к экспертному заключению.

М. в прошлом была веселой, жизнерадостной, общительной, энергичной, т.
е. у нее отмечались циклоидные черты характера. Слова «однако затем
наступал период снижения активности» свидетельствует о возникновении у
М. периодов сниженного настроения. Это подтверждает мнение об отнесении
М. к циклоидным личностям. Вместе с тем ей были свойственные
астенические реакции: поведение при неудачном поступлении в Московский
ВУЗ, непротивление родителям, забравшим у нее после развода дочь,
чувство сексуальной неполноценности». Мысль о «гипнозе», которым обладал
муж, отражала ее выраженную подчиняе-мость, связанную с инфантилизмом.

Отнесение М. к истеро-эпилептоидным личностям неверно. Такое заключение
было сделано на том основании, что у М. был отмечен монолог, ошибочно
расцененный, как проявление обстоятельности мышления. Позже и эксперты,
и психолог согласились с тем, что М., говоря много, не «увязала» в
деталях, а лишь монотонно, обычно в одних и тех же выражениях
рассказывала о случившемся. О том, что в характере М. не было отчетливых
истерических и эпилептоидных черт свидетельствует ее покорность
садистически-агрессивным поступкам мужа9.

За весь многолетний период семейной психогении во время второго брака, у
М. не разу не возникло протестной реакции. В последнее время она
реагировала на ситуацию лишь постепенным учащением употребления алкоголя
и бытовым регрессом (обстановка в доме, внешний облик М.).

9 О том, как ведут себя в подобных ситуациях лица с
истеро-эпилептическими чертами характера — см. наблюдения №%об и 7.

Такие высказываниям., как «тупая, безразличная, опустошенная»,
вегетативные симптомы — колебания цифр АД, ухудшение сна, головные боли,
суицидальные мысли — свидетельствуют о развитии у нее субдепрессии.
Появление поздней осенью 1992 г. суицидальных и гомицидных мыслей,
равнодушия — свидетельство усиления подавленного настроения.

Правонарушение было совершено ночью (в 23 часа). Внезапно, вскоре после
приема примерно 200 мл алкоголя. У М. возникла злоба и гомицидные мысли.
Столь же внезапно появились симптомы деперсонализации: «С места сорвала
какая-то сила, кто-то понес меня, казалось, что все произошло
молниеносно». Слова «тела своего не чувствовала» могут означать
возникновение сомато-психической деперсонализации, но могут быть
расценены и по-другому, т. к. вслед за ними возникли иные симптомы:
«Часть головы казалась чужой, тело съехало вниз, тело воспринималось как
контур», т. е. возникло расстройство схемы тела (аутометаморфопсия). Так
как она касалась не только части, но и всего тела, то ее можно
определить как тотальную аутомета-морфопсию; одновременно существовали
проявления психической («мыслей в голове не было») и аффективной («была
чернота и ужас») Деперсонализации. К последней можно отнести и слова М.
о наличии «счастья и радости», т. е. у нее одновременно существовал
смешанный аффект в форме «страха-счастья». Такому состоянию обычно
сопутствует аффект недоумения (растерянность). Действительно, на утро
уже после убийства, М. «по виду была как бы не в себе, отвечала как-то
невнятно, не понимала, почему приехала милиция». Этот симптом
(растерянность) сопровождался экстатическим настроением.

Нозологическая оценка состояния М. во многом зависит от точки зрения
психиатра. Можно допустить, что в момент совершения правонарушения М.
находилась в состоянии шизоаф-фективного психоза. Его остаточные
симптомы были выявлены и при АСПЭК.

Клинические особенности обследуемых, совершивших убийства в состоянии
аффекта

Группу составили 25обследуемых. Кмоменту АСПЭ наибольшее число — 15
человек (3/5) — было в возрасте 30—47 лет; по 5 человек— в возрасте
22—29 и 50—57 лет, т. е., большинство находилось в зрелом возрасте.

Наследственность. В семьях 18 обследуемых среди кровных родственников
был выявлен алкоголизм: отцы — 11 семей, отцы и матери — 2 семьи, родные
братья — 6 семей, в одной семье — сын и дядя; всего 23 человека. В
семьях двух обследуемых у кровных родственников были выявлены по одному
случаю хронических психозов, требовавших неоднократного стационирования;
в двух семьях сыновья страдали эпилепсией; в одной семье два родных
брата покончили жизнь самоубийством и еще в одной семье обследуемой
страдал олигофренией.

Все пьющие отцы — 13 человек отличались возбудимым, злым, жестоким
характером. Две матери (страдающие алкоголизмом) были злые и жестокие.

Условия жизни в детстве и пубертате выявлены в 22 семьях:
удовлетворительные — в 13 и плохие, главным образом в связи с пьянством
отцов, — в 9 семьях.

У 24 обследованных пубертатный период прошел без особенностей; одна в
этот период привлекалась к уголовной ответственности за участие в
избиении школьной подруги.

15 обследуемых имели среднее, а 9 — неполное среднее образование. Лишь
одна осталась малограмотной. В последующем двое получили высшее
образование и работали экономистом и начальником ОТК. Остальные учились
или закончили техникумы, ПТУ и другие средние учебные заведения. Позже
они работали бухгалтерами, с/хоз. рабочими, продавцами, воспитателями в
яслях и детских садах, поварами, официантками, малярами-штукатурами.
Многие в последующем повышали свой уровень квалификации или их просто
продвигали по работе, которую они меняли неохотно и чаще по независящим
от них причинам. В общении с сослуживцами чаще были
избирательно-общительными или же малообщительными и даже замкнутыми.
Сотрудниками считались добросовестными, надежными.

Большая часть обследуемых были физически здоровы. У четырех в анамнезе
отмечены легкие ЧМТ, еще у трех в детстве были церебрально-органические
жалобы, позже прошедшие. У двух — в зрелом возрасте возникла
гипертоническая болезнь, у одной она сопровождалась инсультом; у одной
диагностировали атеросклероз сосудов головного мозга.

В характере подавляющего числа обследуемых встречался ти-мопатический
радикал. Он мог явиться преобладающей чертой характера. В этих случаях
встречались циклоидные, реактивно-лабильные и изредка
конституционально-депрессивные личности. У сенситивных шизоидов и
психастеников тимопатический радикал так же встречался с постоянством.

В течение жизни у обследованных аутохтонно или после психогений
возникали субдепрессивные состояния. В случаях серьезных психических
травм (смерть ребенка, развод с мужем) субдепрессии принимали
протрагированный характер.

Во время АСПЭК психологи обнаружили у 16 обследуемых психический
инфантилизм; клинически он был выявлен почти у всех. В наиболее заметной
форме инфантилизм проявился в период супружеской жизни.

Нередко психологи выявляли у обследуемых отчетливую психическую
ригидность.

Обследуемые вступали в брак в 20—22 года, реже раньше или несколько
позже. До брака большинство из них не вступало в интимные отношения.
Выходили замуж по любви или потому что «так принято». Многие считали
замужество залогом счастливой и крепкой семьи, которую хотели создать. У
некоторых отношения с мужьями (хотя они их и любили) отступали на второй
план, даже если могли быть сексуально зависимы от них. Первое место
занимали дети и семья. Бывшие ранее в годы учебы интересы, нередко
разнообразные, в период замужества быстро гасли. Мужьям обследуемые
сохраняли верность. С годами круг их интересов все более ограничивался
семьей и работой.

В быту обследуемые проявляли себя хорошими хозяйками, трудолюбивыми,
аккуратными, заботливыми в отношении членов семьи. К детям, а иногда и к
внукам, относились внимательно, интересовались их учебой; могли быть
строгими, иногда контролировали их поведение, но без явной
раздражительности и излишней суровости. Интересы семьи стояли у них на
первом плане.

Продолжительность первого брака колебалась от года до 25 лет, в
последних случаях браки продолжались вплоть до правонарушения. В случаях
развода при первом браке инициаторами были чаще обследуемые. Причина
развода всегда — пьянство мужа. Развод возник у 16 человек, которые
достаточно скоро вновь выходили замуж или же имели сожителей.
Продолжительность новой семейной жизни составляла 2—3 года (редко), а
обычно — 5— 8 лет. Во все годы супружеской жизни обследуемые всегда
проявляли терпение и покорность.

Почти все обследуемые имели к моменту правонарушения детей, чаще
малолеток или подростков, реже взрослых, живших отдельно.

У всех обследуемых и первые, и последующие мужья и сожители отличались
сходными чертами характера, среди которых главными являлись
раздражительность, взрывчатость, нетерпение, а временами они становились
злобными и даже впадали в ярость. Они не были отходчивыми, и поэтому
возникшие у них аффективные реакции на какое-то время могли «застрять»,
т. е. их аффектам была свойственна вязкость. Обычно они были о себе
высокого мнения, легко вступали в споры, были несговорчивы и упрямы.
Такие качества характера вспыльчивость и гневливость проявлялись прежде
всего в семье, а чувство своего превосходства и любовь к спорам — вне
дома. На людях они обычно были способны контролировать свою
эксплозивность. Семейные дела занимали их мало. Заботы по дому они
стремились переложить нажен. Дети их мало интересовали. Из мужей и
сожителей у 10 человек существовали отчетливо выраженные идеи ревности.

В профессиональном отношении мужья и сожители были обычно ниже своих
жен. Среди них преобладали неквалифицированные строительные рабочие,
грузчики, подсобные рабочие, изредка встречались шоферы. Стремления к
повышению своей квалификации у них не было. Пять мужей и сожителей
привлекались к уголовной ответственности за кражу; четверо были
приговорены к лишению свободы. Многие подвергались различным
административным взысканиям за хулиганство и появление в пьяном виде в
общественных местах.

Таким образом, по особенностям своих личностных черт и жизненным
установкам, обследуемые во всем являлись антиподами мужей. Это различие
сохранялось вплоть до правонарушения.

Первое замужество первоначально в ряде случаев казалось удачным:
«Вначале жили хорошо». Однако затем через месяцы, самое большее через
год, «муж начинал алкоголизироваться». Все новые мужья и сожители пили
уже давно и много.

К моменту своей смерти более 2/3 мужей и сожителей страдали алкоголизмом
второй, а иногда второй-третьей стадии; у остальных существовал
алкоголизм первой-второй стадии.

Среди обследованных, 18 человек после замужества начали употреблять
алкоголь. Выпивки происходили среди знакомых, в значимые дни, в части
случаев вместе с мужьями, в том числе и для того, чтобы уменьшить дозу
спиртного, употребляемого мужем. Разовые дозы алкоголя у обследуемых
составляли 100—150, реже 200—250 мл водки. В состояниях опьянения они
вели себя спокойно. Можно сказать, что большинство из них были почти или
полными абстинентами.

К моменту совершения убийства у 19 обследуемых сохранялась хорошая
социальная адаптация; у пяти она была снижена по независящим от них
социальным причинам, а также по болезни. Лишь у одной обследуемой
(наблюдение № 5 ) социальная адаптация была утрачена.

Материальное положение обследуемых к моменту правонарушения определялось
бедностью (16 человек) или нищетой (9 человек).

К этому времени у большинства мужей и сожителей была выявлена полная
социальная дезадаптация; у остальных — резкое ее снижение. В основном
они вели паразитический образ жизни по отношению к работающим женам и
жили за их счет. Они уносили из дома вещи, продукты, в том числе
жизненно необходимые семьям на данный момент; продавали домашнюю птицу,
пытались резать для продажи мелкий скот (коз). Для большинства мужей и
сожителей были применены такие частично или полностью слова, сказанные
обследуемой: «Пил, бил, воровал, сел».

Начавшееся, а в основном уже существующее пьянство мужей в последующем
лишь усложнялось во всех свойственных алкоголизму характеристиках.
Особенно часто встречались измененные формы алкогольного опьянения. В
них всегда доминировали черты, свойственные мужьям в трезвом состоянии,
но резко усиливающиеся в состоянии опьянения. Если замужество было
повторным, то перечисленные особенности опьянения у мужей и сожителей
были выражены в большей степени.

Первоначально агрессивность мужей проявлялась недовольством, грубостью,
бранью, циничными и оскорбительными словами. Затем начинались избиения.
В ход шли не только кулаки и ноги, но и подворачивающиеся под руку
предметы: ножки от стула, скалки, ручки от щеток. Одну обследуемую муж
избивал цепью. Кулаками били по лицу и голове; подручными предметами и
ногами — в первую очередь по корпусу, особенно когда обследуемых сбивали
с ног. Избиения могли сопровождаться унизительными для обследуемых
поступками или требованиями: им плевали в лицо, заставляли вставать
раздетыми на колени и просить прощения, выгоняли на улицу полураздетых в
любое время года, заставляли спать у порога. Могли намотать волосы на
руку и бить головой о стену. Били в одно и то же место, чтобы было
больнее. Заставляли в присутствии детей и без вступать в извращенные и
унизительные формы половых отношений. Могли, приходя пьяными ночью,
сбросить сонную с кровати и начать бить. При избиениях могли угрожать
ножом, топором, тяжелыми металлическими предметами, говорить об
убийстве. Часто при экзекуциях присутствовали дети. Они плакали,
кричали, орали. На них мужья не обращали внимания. Особой жестокостью
отличались ревнивые мужья и сожители.

Обследуемые пытались уклониться от ударов, хватали детей и убегали из
дома. Прятались в сарае. Нередко забивались в угол, с особым
постоянством на кухне, где нередко и происходило избиение. Обычно они не
кричали, а молчали или плакали.

Избиения чаще совершались по вечерам и ближе к ночи, иногда же в начале
ночи. Именно тогда пьяные мужья обычно приходили домой. Дневные избиения
первоначально встречались редко. По мере углубления алкоголизма мужей,
при появлении похмельных состояний и измененных форм опьянения избиения
могли начаться и в первую половину дня. Поводом в этих случаях являлся
отказ дать денег на опохмеление, просто их отсутствие, защита
обследуемыми сохранности продуктов и имущества. Избиения в это время
могли стать неоднократными — в первую половину дня в связи с похмельем,
к вечеру — в связи с опьянением.

В первое время избиения возникали эпизодически. Протрезвев, мужья могли
просить прощения, давали обещания больше не пить и не драться. Им, как
правило, верили, уговаривали больше не пить. Обследуемые в своем
подавляющем большинстве надеялись, что их мужья перестанут пить,
избиения прекратятся, жизнь наладится. У многих эта вера наперекор всему
сохранялась годы. О том, что их бьют, обследуемые не говорили
сотрудникам по работе. Если их спрашивали о причине синяков на лице —
отмалчивались или ограничивались случайными отговорками. Лишь трое из
них обращались в милицию с жалобами, оставленными без последствий.

Желая как-то оградить себя от побоев, обследуемые нередко выпивали с
мужьями, надеясь тем самым уменьшить глубину их опьянения, хотя
употребление алкоголя их тяготило. Доза спиртного, принятого женщиной,
как об этом говорилось выше, была невелика. К урежению последующих
побоев совместные выпивки не приводили. Скорее происходило обратное. У
мужей постоянно возникал во время выпивок повод к чему-нибудь
придраться, а затем могло последовать и избиение.

Со временем у обследованных появлялись мысли о разводе. Некоторые из них
добивались расторжения первого брака, после чего вступали во второй. С
новыми мужьями и сожителями все оставалось по-прежнему, повторялось
сразу или же вскоре после начала совместной жизни. С новыми брачными
партнерами отношения складывались так же, но на тот раз разводы не
совершались.

Агрессивное поведение мужей и сожителей и в первом, и в последующем
браке усиливалось за год-два, нередко за больший срок до их убийства.
Именно в этот период времени у обследуемых появлялись стойкие изменения
настроения и самочувствия. Возникало подавленное настроение, в том числе
и с ретроспективной оценкой прошлой супружеской жизни: «да жилось
тоскливо»; «за 20 лет едва ли наберется неделя благополучной жизни»; «13
лет была хуже половой тряпки»; «со скотиной так не обращаются»; «сколько
было унижений»; «относился хуже, чем к собаке» и т. д. Подобного рода
признания часто встречались в протоколах обследования психологов. Дело в
том, что у них всегда имелось больше времени для бесед с обследуемыми,
чем экспертов, да и происходили эти беседы с глазу на глаз.

Подавленное настроение сопровождалось рассеянностью, забывчивостью,
нередко трудностью сосредоточения. Начинали допускать ошибки в работе.
Возникала несвойственная ранее раздражительность. Все это напоминало
астению. Следует, однако, заметить, что большинство обследуемых вплоть
до правонарушения выполняло не только профессиональные обязанности, в
том числе и в форме подработок. На их плечах было хозяйство, дети,
работа на приусадебных участках, помощь престарелым родителям, уход за
внуками и т. п.

Обследуемые нередко говорили, что физическая работа, в частности
движение, улучшают, а не ухудшают, их состояние. При них ослабевают и
даже могут исчезнуть на какое-то время подавленность и чувство
тягостного ожидания беды. В отдельных случаях находили себе просто
какое-то занятие, т. к. оно приносило облегчение.

Соматические жалобы чаще всего были обусловлены вегетативными
расстройствами: различные формы нарушения сна, потливость, зябкость,
тахикардия, колебания уровня артериального давления. Могли возникать
парэстензии, неприятные ощущения в различных участках тела. При
обращении к терапевтам чаще всего диагностировали вегетососудистую
дистонию или неврастению.

За различные сроки до правонарушения продолжительностью в недели-месяцы
пониженное настроение с тревогой усиливалось и могло сопровождаться
периодически возникающими страхами за собственную жизнь или (и) жизнь
детей.

Обычно убийству, совершенному обследуемыми, предшествовали
дополнительные вредности. У11 человек это было алкогольное опьянение.
Чаще выпивка происходила, как это бывало и раньше, в компании с мужем
или сожителем. Дозы выпитого обследуемыми были обычно невелики — 2—3
стопки (100—150 мл) водки, реже несколько более. Во время выпивки
обследуемые вставали, хлопотали на кухне. Нарушений координации движений
у них не было. Этот факт мог быть отмечен и в материалах дела. Позже, во
время АСПЭКмногие говорили, что чувство опьянения было легким и его даже
могло не быть. Убийство всегда совершалось в одиночку. Если и были
свидетели, то ими являлись лишь дети или подростки. Но чаще совершалось
спустя некоторое время после принятия обследуемыми спиртного.

У части обследуемых перед приемом алкоголя или без него существовали
временно астенизирующие факторы: вечернее время, утомление на работе или
по другой причине: недосыпание, охлаждение, могли угореть в бане.
Встречались случаи внезапного насильственного пробуждения от сна,
которому до этого предшествовало утомление. У одной обследуемой за три
месяца до правонарушения возник инсульт с последующей астенией.

В большинстве случаев убийство совершалось вечером, к ночи, иногда около
полуночи. Убийства в другое время суток, например днем, встречались
много реже. Поводом для убийства всегда являлось агрессивное поведение
пьяных мужей и сожителей, очень часто сопровождаемое угрозами убийства.
Таким образом, почти во всех случаях убийству предшествовала
стереотипная аффектогенная ситуация.

Нередко агрессия мужей проявлялась внезапно, совершенно неожиданно для
обследуемых: «Я даже подпрыгнула от неожиданности и страха», — говорила
позже одна из них.

Обычно в связи с агрессивным поведением пьяных мужей менялось и
психическое состояние обследуемых. Аффективным нарушением,
предшествующим правонарушению, обычно был страх. Возникнув, он очень
быстро резко усиливался. В случае внезапной агрессии он мог сразу же
быть крайне интенсивным.

Это был страх смерти или увечья, к нему мог присоединиться страх за
детей. Иногда испытывали нечто более сильное, чем страх: «Внутри даже не
страх, а что-то более сильное», испытывала сверхстрах». В какой-то
момент обследуемые внезапно из жертв превращались в нападающих. Они
обычно помнили, как это происходило. Позже, во время АСПЭК они могли
рассказать о начале собственной агрессии: «Бил, угрожал, прижал спиной и
краю столешницы, я завела руку назад, чтобы защитить спину от боли, в
руку попал нож…»; «муж выстрелил в стену, затем в пол прямо у моих
ног, навел на меня винтовку, находился в метре, я винтовку вырвала…»;
«размахивал перед лицом сапожной лапой и все метил в голову…»;
«повалил на пол и начал избивать ногами, я вывернулась и сбила его с
ног…».

У ряда обследуемых за какие-то моменты перед совершением убийства могло
возникнуть ощущение, которого раньше никогда не было: «словно какая-то
волна захватила»; «случилось нечто необычное»; «сорвалась с места»;
«внутри все замерло, потом какая-то сила появилась»; «острое чувство
безысходности»; «чувствовала прилив необыкновенной силы» и т. д.
Говорили о том, что в этот момент ничего не слышали, хотя в материалах
дела могли встречаться указания на крики или плач детей. Не видели
окружающих предметов, натыкались на них. Окружающее воспринималось
неотчетливо. Могло возникнуть ощущение резкого ускорения, остановки и
даже исчезновения времени. Некоторые говорили, что ничего тогда не
понимали в происходящем. Могли не чувствовать силы удара. Испытывали
ощущение скованности, особенно в руках и ногах. Возникало ощущение, что
пол уходит из под ног или просто исчезал. Мужья могли восприниматься
необычно. Помнили их изменившиеся лица и руки; иногда возникало
ощущение, что они отдаляются и приближаются: «лицо мужа расплывалось, то
приближаясь, то удаляясь».

Перечисленные симптомы представляли собой деперсонализацию,
дереализацию, психосенсорные расстройства, аффект недоумения
(растерянность), иллюзорное восприятие агрессора.

Внезапно мог возникнуть и мгновенно пронестись в голове поток мыслей,
содержание которых касались тягостных событий прошлой жизни. Возможно,
что это были пароксизмы ментиз-ма. В некоторых случаях остро возникали
образные, обычные сценоподобные представления. Их содержание касалось
обычно своих детей: «перед глазами стоял ребенок», «сразу представила
детей в детском доме, казалось, что они погибли», «увидела убегающего в
темноту сына». Оценить данное расстройство можно попытаться по аналогии.
Ж. Сегля (1895) и С. А. Суханов (1905) описали существование при
навязчивых влечениях, сопровождаемых страхом осуществить их, следующее:
одновременно с влечением на высоте его развития, возникала яркая картина
последствий его осуществления. Авторы обозначали это явление термином
«галлюцинаторные обсессии» и отнесли его к «псевдогаллюцинациям
Кандинского». Может быть, и в данных случаях возникало аналогичное
нарушение?

Таким образом, помимо выраженного страха, появляющегося перед убийством
и особенно выраженного в момент его совершения, могли возникать острые,
кратковременные и полиморфные психопатологические симптомы. Их
содержание обычно прямо или косвенно отражало психотравмирующую
ситуацию.

Все перечисленные симптомы, в том числе страх, позволяют диагностировать
у обследуемых перед и в момент правонарушения ухудшение ясности
сознания. Судя по отдельным сведениям, убийство совершалось мгновенно
или за 1—3 минуты. Сразу же после него большинство женщин испытывало
слабость, разбитость, дрожь, особенно в ногах, трудно думать или просто
не было мыслей. Некоторые, несмотря на эти расстройства, пытались сами
оказать мужьям посильную помощь или же обращались к соседям, прося
вызвать врача. У некоторых возникал резкий упадок сил и чувство
безразличия. Они какое-то время сидели неподвижно. У двух обследуемых
подобное состояние бессилия неожиданно возникло через несколько дней —
неделю после совершенного убийства. До этого они продолжали испытывать
чувство резкого напряжения.

Вскоре после наступления постаффективной разрядки у многих обследованных
возникало чувство морального облегчения. Исчезли бывшие ранее
напряжение, тревога, страх за свою жизнь и жизнь детей.

В 16 наблюдениях орудием убийства являлся кухонный нож — избиения
происходили чаще всего на кухне. Обычно наносился один удар, попадавший
в область груди (т. к. нападающий и его жертва находились рядом и могли
соприкасаться телами). Реже наносили 2, а еще реже 3—4 удара. Иногда в
ход шел топор — 3—5 ударов. При использовании утюга или табуретки
наносились множество ударов. В одном случае пьяный муж был застрелен из
винтовки, из которой он предварительно сам стрелял. Единственный
смертельный выстрел был произведен с расстояния менее метра. В двух
случаях пьяные мужья были сбиты с ног и затоптаны. В одном случае муж
был задушен спящим.

В последующем у большинства обследованных, несмотря на чувство
облегчения на недели — многие месяцы продолжало оставаться пониженное
настроение. В ряде случаев наблюдались образные воспоминания содеянного.

Во время проведения АСПЭК у большинства обследуемых существовало
отчетливо пониженное настроение. Они сожалели о случившемся. Некоторые
при этом плакали. Обычно убитыхжалели, но часто добавляли «как
человека». Нередко из контекста разговора можно было сделать вывод о
том, что чувств к убитому, как к мужу, теперь нет. Иногда об этом
говорили прямо: «Убил он все во мне». Как правило совершенное убийство
вызывало недоумение: «Так ведь никогда не было, всегда терпела и вдруг
случилось такое». Могло существовать чувство вины, но всегда с
оговоркой, что иначе было нельзя.

Отдельные обследованные не испытывали подавленного настроения и не
жаловались на него при задаваемых вопросах. Они не жалели убитых и не
сожалели о содеянном. Им было свойственно отчетливое чувство облегчения.
Даже могли сказать, что тюрьма была бы для них легче, чем их прежняя
жизнь. Себя виноватыми не считали. Надеялись на смягчение обвинения и
приговора.

Все обследуемые хорошо говорили о событиях, предшествующих убийству. О
моменте самого убийства говорили хуже, могли ссылаться на запамятывание
отдельных событий. Иногда сообщаемые ими сведения расходились с теми,
которые они сообщали следователю. По сообщаемым фактам можно было
схематически представить себе случившееся. Обычно соглашались с тем, что
было написано в материалах дела. Некоторые говорили, что вспомнить о
случившемся им помогли сотрудники милиции или соседи. Запирательств при
рассказах о содеянном не было.

При психологическим обследовании у 14 человек в момент правонарушения
был выявлен физиологический аффект. В двух случаях он был оценен как
атипичный, а еще в двух, как «более глубокий, чем физиологический
аффект»; у 6 обследованных был выявлен просто аффект.

В. А. Внуков считал, что убийство представляет собой стени-ческую
реакцию С таким высказыванием можно не согласиться. И. Н. Введенский
(М., 1950), обсуждая вопрос о «реакции короткого замыкания» высказал
мнение о том, что клинические проявления отражают астенические черты
личности: недостаточную активность, пассивную подчиняемость
обстоятельствам, малую, а чаще полную неспособность противостоять
психотравмирую-щим условиям жизни. Поэтому «преступный акт, несмотря на
его внешне тяжелый и агрессивный характер… является скорее выражением
отчаяния, непреодолимого гнева, скорее безнадежности, чем активной
защиты, скорее ухода от истомившей ситуации, чем стремлением
восторжествовать над ней».

Правомерно сделать предположение, что убийства, совершенные
наблюдавшимися женщинами, в зависимости от ряда обстоятельств, главным
из которых является их личность, могут относиться то к астеническому
типу убийства (обследуемые аффективной группы), то к стеническому типу
убийства (обследуемые, совершившие убийство вне состояний аффекта).

По заключению комплексной психолого-психиатрической АСПЭК у четырех
обследуемых были диагностированы отдельные психопатические черты
характера (1) и психопатии; у четырех — депрессивные состояния на фоне
легкой остаточной органической симптоматики (ЧМТ, инфекционные болезни);
у двух — органическое поражение ЦНС сосудистого генеза (гипертоническая
болезнь и атеросклероз сосудов головного мозга) с церебрастеническими
расстройстрвами; у двух — олигофрения степени легкой дебильности; у
одной — остаточные явления органического поражения ЦНС с редкими
вегетативно-сосудистыми пароксизмами; у одной — «реакция короткого
замыкания». 11 обследованных были признаны психически здоровы. 24
обследованных были признаны вменяемыми. У двух, кроме того, было дано
заключение (после 1998 года) о том, что к ним применена статья 22 УК РФ.
Одна обследованная диагнозом «реакция короткого замыкания» была признана
невменяемой.

Привлеченные диагностические заключения вызывают ряд вопросов.

В психическом статусе во время АСПЭК у 20 обследованных была отмечена
субдепрессия, в то время как при диагностике о ней упоминалось лишь в
четырех случаях.

У всех обследованных и клиницистами, и психологами была отмечена
длительная, нередко многолетняя психическая травма, при которой в
течение самое меньшее года (редко), а обычно в течение двух-трех и даже
более лет отмечалось депрессивное состояние с соматическими жалобами,
обычно сопутствующими депрессиями. Глубина этих депрессий была невелика
и они оставались все время на «амбулаторном» (циклотимическом) уровне.
То, что они не сопровождались двигательным торможением и, как правило,
сочетались с постоянными тревожными опасениями или просто с тревогой, а
в последствии и тревогой, страхом, позволяет отнести их к смешанным
состояниям циклоти-мической глубины.

Во всех случаях был диагностирован аффект.

Эти три обстоятельства не нашли своего отражения в диагностических
заключениях АСПЭК.

Правомерно дать предположительные варианты диагностических заключений
обследованных. Предварительно следует отметить, что экспертная оценка
вменяемости-невменяемости во всех случаях остается прежней. Что касается
окончательного диагноза, то у подавляющего большинства обследованных он
мог быть сформулирован следующим образом: протрагированное
субдепрессивное состояние, обусловленное хронической психогенией
(депрессивное патологическое развитие по П. Б. Ганнушкину) у
психопатической личности или личности такого-то круга (тимо-патической,
шизоидной, психастенической и т. д.), осложненное тем-то. В момент
правонарушения обследуемая находилась в состоянии аффекта и оно было
совершено по механизму «реакции короткого замыкания».

Роль психологического исследования при проведении АСПЭК женщин-убийц,
находившихся в состоянии аффекта

Интерес вызвала именно эта группа женщин, так как диагностика
аффективных состояний сложна. Она в большей степени подвержена влиянию
«субъективных» факторов, зависит от позиции эксперта, его способности
целостно воспринимать все обстоятельства совершения правонарушения.
Такой подход близок к клиническому, ориентированному на выявление и
описание пограничных состояний психики (П. Б. Ганнушкин «Статика и
динамика психопатий», 1933). Однако он имеет свою специфику, которая
заключается в том, что диагностика аффекта требует углубленного внимания
к реакциям личности. Они исследуются как во время общения, так и с
помощью психологических методов. Причем, первый вариант зачастую
оказывается более полноценным и информативным в условиях АСПЭК. Интерес
к личности обследуемых позволял вывести на поверхность сознания детали
жизни, нюансы состояний, которые впоследствии могли дать дополнительную
информацию для клинициста. Сами обследуемые в эти моменты переживали
серьезные изменения сознания, способные в определенной степени
компенсировать изломы психики, возникшие у них до и после совершения
правонарушения. В главе приведен не только обобщенный опыт исследования,
но и поставлены вопросы, возникающие в практике проведения АСПЭК. В
порядке предположения предложен один из возможных вариантов ответа на
поставленные вопросы.

Группа состояла из 25 женщин, прошедших психологическое обследование во
время проведения АСПЭК. В беседе с ними акцент делался на внутренних
переживаниях женщин, связанных с семейной драмой. Выявлялись признаки
изменения сознания (под влиянием аффекта в момент совершения
правонарушения). Предлагался несложный набор патопсихологических методик
и тест СМОЛ. Исследовалось состояние умственной работоспособности,
особенности мышления, личности.

У всех обследуемых фон настроения был снижен. Переживания, связанные с
правонарушением, мешали включаться в ситуацию общения, поэтому
обращалось внимание на особенности поведения и реакций личности во время
проведения обследования.

Состояние умственной работоспособности у всех обследуемых можно
охарактеризовать как легкую дезорганизацию психической деятельности. У
17 женщин ведущим фактором было пониженное настроение. У пяти —
дезорганизация психических процессов отражала, прежде всего, реактивные
моменты — переживания, связанные с правонарушениями; у трех (помимо
признаков пониженного настроения и ситуационных переживаний) на первый
план выступали особенности личностного реагирования обследуемых.

Таким образом, признаки дезорганизации психической деятельности были
связаны с пониженным фоном настроения, ситуационными переживаниями,
особенностям личности обследуемых.

Представление о личностных особенностях обследуемых складывалось на
протяжении всего времени общения с ними. Обычно оно составляло 2—3, а
иногда 5—6 часов. Общими для всех обследуемых были черты незрелости
личности, которые проявлялись, несмотря на возраст, образование,
жизненный опыт.

Чаще всего наблюдались два типа реагирования — «родительский» и
«детский». Почти не было проявлений «срединной» «зрелой» части личности.

Черты незрелости личности проявлялись и в самооценке. Обследуемые лучше
осознавали только один полюс самооценки — завышенный. Их суждения о
себе, о людях, о жизни, были категоричными, по-житейски правильными,
общепринятыми. Другой полюс — заниженная самооценка — чаще всего не
осознавался, выявлялся в контексте беседы о жизни, выражался в глубоко
спрятанном чувстве беспомощности, зависимости, неспособности постоять за
себя. На клиническом уровне эти качества описаны как проявления
покорности и терпения.

С родительским типом реагирования связана ведущая ценность — желание
женщин иметь семью. Для девяти-главной была семья, для восьми — любовь и
жалость к мужу или сожителю, пяти — жили ради детей, три — ради хороших
отношений. С «родительским типом» была связана социально-положительная
направленность личности, которая наблюдалась у всех обследуемых.

«Детский» тип реагирования включал в себя блокирование всех уровней
поведения, связанных со способностью защищать себя как физически, так и
морально.

У всех женщин отмечалось снижение рефлексивных способностей. Они не
видели источник проблем в себе, не замечали своей незрелости,
неспособности жить собственной жизнью, брать за нее ответственность.
Причины неудач они связывали с обстоятельствами жизни или другими
людьми, в частности — с мужьями или сожителями.

Почти у всех обследуемых отмечено сочетание в характере нескольких
разнонаправленных радикалов на фоне проявлений ригидности психики.
Ригидность психики проявлялась по-разному, иногда она определяла склад
личности — у семи женщин. В этих случаях в структуре личности
обследуемых мы отмечали обидчивость, «вязкость» аффекта, склонность к
формированию сверхценных идей «узкого семейного круга». Часто черты
аффективной ригидности сочетались с другими радикалами: у семи с
шизоидным — ранимостью, замкнутостью, у восьми — с психастеническим —
тревожностью, неуверенностью в себе. Реже встречались сочетания с
проявлениями истерического радикала — склонностью к вытеснению значимых
переживаний — у трех женщин.

Таким образом, среди особенностей личности обследуемых на первый план
выступают черты незрелости: комплекс «детско-родительского» поведения и
реагирования, социально-положительная направленность личности, семья как
ведущая ценность, блокировка способности защищать себя, снижение
рефлексивных способностей, а также преобладание в характере нескольких,
разнонаправленных черт.

Описанные выше особенности личности обследуемых определяли их поведение
в семейной ситуации, которую можно охарактеризовать как психогенную.
Большое значение имели «изломы» психики, полученные обследуемыми в
детстве. Негативный детский опыт компенсировался путем формирования
идеальных ожидании от собственной семейной жизни. Эти ожидания
оказывались необычайно стойкими и часто сохранялись вплоть до момента
правонарушения, вопреки опыту реальных семейных отношений.

Многие обследуемые не хотели иметь мужей, «похожих на отцов», но их
реальные выборы, в том числе повторные попытки создать семью,
оказывались безуспешными. Мужья, по клиническим данным, отличались
сходными чертами характера. Среди них главными являлись
раздражительность, взрывчатость, нетерпение. Временами они становились
злобными и даже впадали в ярость. Заботы по дому они стремились
переложить на жен, дети их мало интересовали. По особенностям своих
жизненных установок и личностных черт они были антиподами своих жен.

Блокировка защитного поведения у всех обследуемых приводила к накоплению
побуждений, которые не были реализованы. Несмотря на то, что мужья
буквально истязали женщин, причиняли им физический и моральный вред,
ответной реакцией обследуемых были «покорность и терпение».
Психотравмирующие ситуации повторялись изо дня в день, длились годами,
иногда — десятилетиями, обострялись в последние год — два до момента
совершения правонарушения. По данным клинического анализа обследуемым
угрожали расправой, назывались возможные орудия убийства, наносили побои
по разным частям тела. Поведение обследуемых показывало их
беспомощность: они плакали, кричали, никогда не оказывали активного
сопротивления.

Современная психоаналитическая концепция — теория объектных отношений —
позволяет рассмотреть ролевые взаимоотношения обследуемых и их мужей с
учетом сложившегося у них опыта аффективных переживаний (О. Кернбрг,
1998). Мужчины выступали в роли родителя — агрессора, женщины — в роли
ребенка — жертвы. Связь агрессора и жертвы сильна, так как это —
дополнительные роли. В скрытом виде по этой связи идет «обмен» опытом
аффективного реагирования и поведения. Агрессор получает опыт «быть
жертвой», а жертва получает опыт латентного научения «быть агрессором».
Разомкнуть этот замкнутый круг могло бы изменение самосознания и
поведения женщин, но этого не происходило. Большинство обследуемых
вплоть до момента совершения правонарушения продолжали надеяться, что
жизнь изменится, уговаривали мужей не пить, верили их обещаниям. Попыток
изменить свою жизнь женщины не предпринимали. Идеальные ожидания от
семейной жизни в неизменном виде сохранялись у 10 обследуемых, у 8 —
мотив продолжения семейной жизни видоизменялся: «проживала вместе ради
сына», «надеялась на помощь родителей мужа», «любила истязателя, но
хотела его выселить», «не могла смириться с тем, что муж продолжает
пить». У 5 — идеальные ожидания отсутствовали. Это были женщины с
признаками легкой дебильности, у которых не было иллюзий, они просто
практически приспосабливалась к поведению мужа в пьяном виде. В двух
случаях содержание сознания обследуемых осталось неизвестным.

Ситуация в семье травмировала женщин, создавала у них дополнительные
«изломы» психики. Они не могли продолжать жить так, как жили, но и не
могли изменить свою жизнь. Их самосознание оставалось прежним.

Клинические данные показывают, что у всех обследуемых в течение
длительного времени фон настроения был пониженным. Отмечалась признаки
снижения умственной работоспособности, появлялись несвойственные ранее
черты характера, такие как раздражительность. Несмотря на это
обследуемые продолжали много работать, обеспечивая выживание семьи.
Таким образом, их внутреннее состояние становилась более тяжелым:
«родительская» часть личности не только не могла защитить «детскую», но
и побуждала ее к непрерывной истощающей деятельности — заботе о семье.

В большинстве случаев непосредственно перед правонарушением на
самочувствие обследуемых влияли временные астени-зирующие факторы. По
клиническим данным это могло быть: утомление на работе, недосыпание,
охлаждение, насильственное пробуждение, недоедание, ночное время суток.

Во время проведения АСПЭК невольно возникало желание сравнить состояние
декомпенсации перед правонарушением и после него (на момент проведения
исследования). При исследовании умственной работоспособности в состоянии
обследуемых также отмечались описанные выше признаки пониженного
настроения, переживания, связанные с реакцией на ситуацию
правонарушения, заострение черт личностного реагирования.

Мужья были носителями деструктивного опыта, в том числе опыта
саморазрушения — все они были пьющими. По клиническим данным пьянство
мужей в последующем лишь усложнялось во всех свойственных алкоголизму
характеристиках. Особенно часто встречались измененные формы
алкогольного опьянения. В них всегда доминировали черты, свойственные
мужьям и в трезвом состоянии, но резко усиливающиеся в состоянии
алкогольного опьянения. Если замужество было повторным, то перечисленные
особенности опьянения у мужей и сожителей были выражены в большей
степени.

Таким образом, в семьях обследуемых не было предпосылок, которые могли
бы предотвратить правонарушение. Сами женщины редко обращались за
помощью, а если обращались, то помощь органов милиции была временной, не
могла как-либо повлиять на семейную ситуацию.

Правонарушение являлось кульминацией семейной драмы. В этот момент
сходились все «нити» внешнего и внутреннего реагирования, свойственные
как агрессору, так и жертве. Встречались две личности с прямо
противоположной направленностью. Муж был направлен на разрушение себя и
семьи, жена — подавляемая и истязаемая — на ее сохранение.

Побуждения, которые не нашли своего выхода, заблокированная способность
к самозащите сочетались у женщин с латентно усвоенным опытом
агрессивного поведения. В момент совершения правонарушения ситуация
разрешалась патологически — не на уровне взаимодействия личностей, а на
уровне столкновения «комплексов» — разрушительного у мужей и
подавленного защитного у женщин.

Ситуация правонарушения разворачивалась для женщин как критическая,
связанная с прямой угрозой жизни. Она задевала уязвимые стороны
личности, в том числе, комплекс накопившихся переживаний и побуждений.

10 Термин «глубинная личность» принадлежит Е. К Краснушкину (Цит. по: П.
Б. Ганнушкину. Избранные труды. 1964. С. 208.)

Аффективный взрыв свидетельствовал о включении глубинных10 механизмов
выживания, неподконтрольных личности и сознанию. Во всех случаях ему
предшествовал страх. Страх смерти своей, или ребенка, если и он был
рядом, сиротства детей и т. д.

У девяти — это был страх собственной смерти. У пяти — страх был связан с
внезапностью пробуждения в результате агрессивных действий мужа. У трех
— страх был длительным, истощающим в результате многочасовых ссор. У
остальных восьми женщин это были: страх быть сильно избитой,
оскорбленной, обида, наступивший предел терпению, страх за ребенка.

Чаще встречались астенические варианты «запуска» аффекта. Страх был
настолько выраженным, что смена астенической реакции на стеническую
женщинами воспринималась как внезапная. На высоте аффекта появлялись не
наблюдавшиеся ранее стенические реакции с однократными, или, наоборот,
множественными ударами. Заблокированные прежде побуждения сливались
воедино, существенно изменяя состояние сознания. Сознание аффективно
изменялось, становилось суженным. Восприятие — фрагментарным.
Происходившие события и собственные действия частично забывались.

Аффект захватывал все стороны психической деятельности. Активизировалась
сфера наглядно-образных представлений: оживали травмирующие картины
прошлого, настоящего или будущего. Феномены суженного аффектом сознания
были, в той или иной степени, связаны с содержанием психотравмирующей
ситуации. Проявлялись реакции личности, которые не наблюдались в
обыденной жизни.

Полностью восстановить картину аффекта не всегда было возможно. Поэтому
оценка состояния аффекта носила обобщенный характер. Она основывалась на
тщательном описании и учете отдельных звеньев этого психического
процесса, который развертывался внезапно у определенной личности в
определенной жизненной ситуации.

Мы уже упоминали, что в структуре аффекта отмечалось два компонента —
астенический и стенический. Оба они проявлялись в разных сочетаниях и в
период разрядки после аффекта.

«Классические формы» разрядки встречались крайне редко. Чаще мы
наблюдали смешанные или отставленные формы реагирования. Реакция
истощения могла возникать не сразу, а спустя некоторое время после
совершения правонарушения. Обычно отсутствовало чувство вины. Нередко к
потерпевшему обследуемые испытывали чувство жалости, в единичных случаях
— любви. Чаще они сожалели о том, что случилось, реже — полагали, что
по-другому ситуация не могла бы разрешиться.

Таким образом, все составляющие психологического исследования, описанные
в начале этой главы, взаимосвязаны и образуют систему диагностических
оценок состояния аффекта с акцентом на индивидуальные характеристики
конкретного случая. Это признаки дезорганизации психической
деятельности, особенности личности, особенности переживания психогенной
ситуации и поведения в ней, особенности протекания аффективного
реагирования в момент совершения правонарушения, особенности разрядки
аффекта.

Практика показывает, что «классические» варианты протекания аффективных
состояний встречаются редко, в случаях, когда обследуемых можно было
отнести к числу здоровых людей. В экспертной практике таких случаев
немного. Чаще мы наблюдали как присущие всем людям, механизмы
аффективного реагирования трансформировались, преломляясь сквозь
«измененную почву».

Эмоциональное состояние обследуемых в момент совершения правонарушения в
6 случаях не оценивалось как аффективное. Ретроспективный анализ этих
случаев в настоящее время позволяет сделать вывод об аффективных формах
реагирования. Приведем несколько вариантов заключительной части
психологического исследования из числа этих случаев.

«В момент совершения правонарушения Ч. находилась в состоянии аффекта,
который возник на фоне пониженного настроения, связанного с длительной
психотравмирующей ситуацией. Попытки справиться с ней были безуспешными.
Обследуемая недооценивала тяжесть алкогольных проблем мужа, отличалась
неглубоким уровнем самосознания, чертами аффективной ригидности. Аффект
возник в момент «потери терпения», сопровождался страхом. Противоправное
действие носило импульсивный характер. Отмечалась фрагментарность
восприятия, снижение способности осознавать содеянное. Аффективная
разрядка была отставленной».

«Г. находилась в состоянии аффекта, который возник на фоне длительно
существовавшей психотравмирующей ситуации у личности незрелой, с
положительной социальной направленностью, признаками
интеллектуально-мнестического снижения. Г. свыклась с тем, что ситуация
безнадежна и изменить ее она не может. Она научилась не столько жить,
сколько выживать в семье. Аффективная реакция возникла в ответ на
агрессивные действия мужа, была неожиданной для самой Г., носила
редуцированный характер. Г. нанесла один удар, убежала, спряталась. У
окружающих было впечатление, что Г. не совсем понимала, что произошло.
Аффект разрядился скупо, минуя личностные структуры. Глубина реакции на
содеянное может свидетельствовать о том, что содеянное противоречило
нравственным основам личности Г.».

«В момент совершения противоправных действий М. находилась в состоянии
аффекта, который возник на фоне длительной психотравмирующей ситуации,
связанной с неправомерными действиями потерпевшего, в результате которых
в преждевременных родах погибали дети М.. Сама она терпела пьянство,
побои, измены мужа, т. к. продолжала его любить. Поводом для разрядки
переживаний послужила ситуация, в которой ожил страх за свою жизнь и
жизнь ребенка. Кульминацией аффективной разрядки был момент, когда муж
поранил М. ножом. М. не помнила, как перехватила нож. От боли
пошатнулась, ударила мужа ножом. Почувствовала, что он слабеет,
освободилась и выбежала на улицу. Страх сохранялся. Во время
психологического исследования у М. отмечались признаки реактивного
депрессивного состояния, что может свидетельствовать о реакции глубинной
личности на правонарушение».

«В момент совершения правонарушения Г. находилась в состоянии аффекта,
ему предшествовал страх, связанный с реальной угрозой жизни самой Г. и
ее дочери. Отмечались признаки суженного аффектом сознания. На высоте
аффекта астенический тип реагирования сменился стеническим, с
проявлением необычной силы и ловкости, ускоренным восприятием возможных
вариантов развития ситуации. Оружие оказалось в руках Г., потерпевший
продолжал наступать, запнулся, стал падать. Г. дернулась и услышала
выстрел. Вновь ожил страх, который сменился заботой о том, чтобы
малолетняя дочь не видела следов того, что случилось. Особенностью
разрядки после аффекта было то, что она перешла в сон».

Затруднения в оценке аффективных состояний были связаны с несколькими
причинами.

Анализ случаев делался, исходя из представления о физиологическом
аффекте, как механизме аффективного реагирования, присущего всем людям.
Практика показывает, что физиологический аффект наблюдается лишь у части
обследуемых, которых можно отнести к числу здоровых людей. Клинические
данные показали, что за год — два до момента совершения правонарушения у
обследуемых возникали стойкие изменения настроения и физического
самочувствия. Соматические жалобы были обусловлены вегетативными
расстройствами.

Понятия «стресс» и «фрустрация», описывающие физиологические и
психофизиологические реакции, неправомерно использовались для оценки
ситуаций, связанных с длительными психогенными воздействиями.

Само понятие аффекта нуждается в дальнейшем развитии. Оно должно
отражать связь глубинных инстинктивных механизмов реагирования со сферой
основных влечений человека, его потребностями, эмоциями, чувствами,
духовными исканиями. Наблюдения показывают, что аффективное напряжение
может разрядиться на любом из этих уровней реагирования. Разрядка может
быть как в виде аффективной реакции, так и в виде аффекта. Встает
вопрос: «Как их различать?» Второй вопрос: «В чем специфика
аффектогенных ситуаций, почему именно в них включаются глубинные
механизмы инстинктивного, аффективного реагирования?» Третий вопрос:
«Почему двигательная разрядка протекает, не затрагивая чувственной сферы
и других более тонких уровней реагирования?»

Главный признак аффективной ситуации — та самая черта, за пределами
которой человек вынужден включать индивидуальные механизмы выживания,
связанные с самыми низкими, дремлющими до особого случая, инстинктами.
Иными словами, сторожевая область в условиях аффектогенной ситуации
автоматически переключает сознание на другой — экстремальный тип
реагирования.

Предлагаем реконструкцию состояния аффекта с учетом двух моментов —
запуска аффекта сторожевой областью сознания «сверху вниз» и разрядкой
аффекта на уровне двигательных центров.

Изменения сознания возникают до момента аффективного взрыва и
проявляются сначала на уровне процессов восприятия. Оно становится
избирательным, связанным с психотравмирующими переживаниями, которые
были в прошлом. Признаки фрагментарности восприятия указывают, что уже в
этот момент сознание теряет качество произвольности. На уровне
эмоционально-волевой регуляции снимаются блокировки и кодировки
сознания, оживают и частично осознаются психотравмирующие переживания.
Освобождаются подавленные побуждения, в том числе связанные с
сексуальной сферой. Аффективный импульс, пронизав все уровни регуляции
поведения человека, достигает областей, где проецируется энергия,
связанная с инстинктивным уровнем индивидуального выживания. Импульс,
как детонатор, освобождает лавину резервных энергетических возможностей
человека. Поднимаясь вверх, мощная аффективная волна разряжается на
уровне двигательных центров, не достигая вышележащих уровней регуляции
поведения человека, т. е. минуя личностные структуры.

Таким образом, предложенная реконструкция процесса разрядки аффекта
позволяет выделить шесть его признаков. 1. Аф-фектогенная ситуация. 2.
Запуск процесса сторожевой областью сознания. 3. Нарастающие изменения
сознания по мере движения аффективной волны, движущейся сверху вниз. 4.
Детонация аффективного взрыва на уровне инстинктивных структур с
подъемом аффективной волны вверх. 5. Разрядка аффекта &