.

Основные проблемы современной дефектологии (1/2 20в.) Л.С. Выготский

Язык: русский
Формат: реферат
Тип документа: Word Doc
3 2846
Скачать документ

10

А. С. Выготский

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ДЕФЕКТОЛОГИИ

Еще недавно вся та область теоретического знания и научно-практической
работы, которую мы условно называем общим именем «дефектология»,
считалась чем-то вроде малой педагогики, наподобие того, как медицина
выделяет малую хирургию. Все проблемы в этой области ставились и
решались как проблемы количественные. Наиболее распространенные
психологические методы исследования ненормального ребенка основываются
на чисто количественной концепции детского развития, осложненного
дефектом. При помощи этих методов определяется степень понижения
интеллекта, но не характеризуется самый дефект и внутренняя структура
личности, создаваемая им. эти методы устанавливают степень, но не род и
тип дефекта.

То же справедливо и относительно других педологических методов изучения
дефективного ребенка, методов не только психологических, но и
охватывающих другие стороны детского развития (анатомическую и
физиологическую). Считать и мерить в дефектологии начали раньше, чем
экспериментировать, наблюдать, анализировать, расчленять и обобщать,
описывать и качественно определять.

Практическая дефектология избрала тоже этот наиболее легкий путь числа и
меры и пыталась осознать себя как малую педагогику. Если в теории
проблема сводилась к количественно ограниченному, уменьшенному в
пропорциях развитию, то на практике, естественно, была выдвинута идея
сокращенного и замедленного обучения. В Германии тот же Крюнегель, а у
нас А. С. Грибоедов справедливо защищают мысль: «Необходим пересмотр и
учебных планов, и методов работы в наших вспомогательных школах», так
как «уменьшение учебного материала и удлинение времени его проработки»,
т. е. чисто количественные признаки, составляют до сих пор характерное
отличие специальной школы.

Чисто арифметическая концепция дефективности — характерная черта
отживающей, старой дефектологии. Реакция против этого количественного
подхода ко всем проблемам теории и практики составляет самую
существенную черту дефектологии современной.

Представление о дефективности как о чисто количественной ограниченности
развития, несомненно, находится в идейном родстве со своеобразной
теорией педологического преформизма, согласно которой внеутробное
развитие ребенка сводится исключительно к количественному нарастанию и
увеличению органических и психологических функций. Дефектология
проделывает сейчас идейную работу, похожую на ту, которую в свое время
проделали педагогика и детская психология, когда они защищали положение:
ребенок не есть маленький взрослый. Дефектология борется сейчас за
основной тезис, в защите которого видит единственный залог своего
существования как науки, именно тезис, гласящий: ребенок, развитие
которого осложнено дефектом, не есть просто менее развитой, чем его
нормальные сверстники, ребенок, но иначе развитой.

Мы никогда не получим по методу вычитания психологии слепого ребенка,
если из психологии зрячего вычтем зрительное восприятие и все, что с ним
связано. Точно так же и глухой ребенок не есть нормальный ребенок минус
слух и речь. Педология уже давно овладела той мыслью, что процесс
детского развития, если рассматривать его с качественной стороны, есть,
говоря словами В. Штерна, цепь метаморфоз (1922). Дефектология сейчас
овладевает сходной идеей. Как ребенок на каждой ступени развития, в
каждой его фазе представляет качественное своеобразие, специфическую
структуру организма и личности, так точно дефективный ребенок
представляет качественно отличный, своеобразный тип развития.

Есть, действительно, полное соответствие между своеобразием каждой
возрастной ступени в развитии ребенка и своеобразием различных типов
развития. Как переход от ползания к вертикальной походке и от лепета к
речи есть метаморфоза, качественное превращение одной формы в другую,
так речь глухонемого ребенка и мышление имбецила суть качественно иные
функции по сравнению с мышлением и речью нормальных детей.

Только с идеей качественного своеобразия (не исчерпываемого
количественными вариациями отдельных элементов) тех явлений и процессов,
которые изучает дефектология, она впервые приобретает твердую
методологическую основу.

Было бы, однако, величайшей ошибкой думать, что с нахождением этой идеи
методологическое оформление новой дефектологии закончено. Напротив, оно
лишь начинается. Как только определяется возможность особого вида
научного знания, так сейчас же возникает тенденция к его философскому
обоснованию.

Помимо тенденции к философскому оформлению, перед современной
дефектологией встают совершенно конкретные отдельные проблемы. Их
разрешение составляет предмет большинства дефектологических
исследований.

Дефектология имеет свой, особый объект изучения; она должна овладеть им.
Процессы детского развития, изучаемые ею, представляют огромное
многообразие форм, почти безграничное количество различных типов. Наука
должна овладеть этим своеобразием и объяснить его, установить циклы и
метаморфозы развития, его диспропорции и перемещающиеся центры, открыть
законы многообразия. Далее встают проблемы практические: как овладеть
законами этого развития?

В настоящей статье и сделана попытка критически наметить основные
проблемы современной дефектологии в их внутренней связанности и единстве
под углом зрения тех философских идей и социальных предпосылок, которые
положены в основу нашей теории и практики воспитания.

Основной факт, с которым мы встречаемся в развитии, осложненном
дефектом, есть двойственная роль органического недостатка в процессе
этого развития и формирования личности ребенка. С одной стороны, дефект
есть минус, ограничение, слабость, умаление развития; с другой — именно
потому, что он создает трудности, он стимулирует повышенное, усиленное
движение вперед. Центральное положение современной дефектологии
следующее: всякий дефект создает стимулы для выработки компенсации.
Поэтому динамическое изучение дефективного ребенка не может
ограничиваться установлением степени и тяжести недостатка, но непременно
включает учет компенсаторных — замещающих, надстраивающихся,
выравнивающих процессов в развитии и поведении ребенка.

Слабая память, например, выравнивается через выработку понимания,
которое становится на службу наблюдательности и воспоминаниям, слабость
воли и недостаточность инициативы компенсируются внушаемостью и
тенденцией к подражанию и т. д. Функции личности не монополизированы
таким образом, что при ненормально слабом развитии одного какого-либо
свойства непременно и при всех обстоятельствах страдает выполняемая им
задача; благодаря органическому единству личности другая способность
принимает на себя ее выполнение ( (В.Штерн, 1921).

Таким образом, закон компенсации одинаково приложим к нормальному и
осложненному развитию. Т. Липпс видел в этом основной закон психической
жизни: если психическое событие прерывается или тормозится, то там, где
наступает перерыв, задержка или препятствие, происходит «затопление», т.
е. повышение психической энергии; препятствие играет роль запруды. Этот
закон Липпс называл законом психической запруды (Stauung). Энергия
концентрируется в пункте, где процесс встретил задержку, и может
преодолеть задержку или пойти окольными путями. Так на месте
задержанного в развитии процесса образуются новые процессы, возникшие
благодаря запруде (Липпс Т., 1907).

А. Адлер и его школа в основу своей психологической системы кладут
учение о малоценных органах и функциях, недостаточность которых
постоянно стимулирует повышенное развитие. Ощущение дефективности
органов, по словам Адлера, является для индивида постоянным стимулом к
развитию психики. Если какой-либо орган благодаря морфологической или
функциональной неполноценности не справляется вполне со своими задачами,
тогда центральная нервная система и психический аппарат человека
принимают на себя задачу компенсировать затрудненное функционирование
органа. Они создают над малоценным органом или функцией психологическую
надстройку, стремящуюся обеспечить организм в слабом, угрожаемом пункте,
создают повышенные возможности и стимулы к компенсации и
сверхкомпенсации.

Нет, кажется, сейчас дефектолога, который отрицал бы первостепенное
значение реакции личности на дефект, компенсаторных процессов в
развитии, т. е. той чрезвычайно сложной картины положительных влияний
дефекта, обходных путей развития, сложных его зигзагов, картины, которую
мы наблюдаем у каждого ребенка с дефектом. Самое важное то, что вместе с
органическим дефектом даны силы, тенденции, стремления к его преодолению
или выравниванию. Вот этих тенденций к повышенному развитию и не
замечала прежняя дефектология. А между тем именно они придают
своеобразие развитию дефективного ребенка; они создают творческие,
бесконечно разнообразные, иногда глубоко причудливые формы развития,
равных или подобных которым мы не наблюдаем в типическом развитии
нормального ребенка. Нет надобности быть адлерианцем и разделять
принципы его школы, чтобы признать справедливость этого положения.

«Он будет хотеть все видеть, — говорит Адлер про ребенка, — если он
близорук; все слышать, если у него аномалия слуха; все будет хотеть
говорить, если у него есть налицо затруднение в речи или есть
заикание…»

Противоположность органической недостаточности и желаний, фантазий,
снов, т. е. психических стремлений к компенсации, столь всеобъемлюща,
что можно на основании ее вывести основной психологический закон о
диалектическом превращении органической неполноценности через
субъективное чувство неполноценности в психические стремления к
компенсации и сверхкомпенсации». Если есть слепота, то психическое
развитие направлено от слепоты, против слепоты и т. п.

Было бы ошибкой полагать, что процесс компенсации всегда непременно
кончается удачей, успехом, всегда приводит к формированию таланта из
дефекта. Как всякий процесс преодоления и борьбы, и компенсация может
иметь два крайних исхода — победу и поражение, между которыми
располагаются все возможные степени перехода от одного полюса к другому.

Исход зависит от многих причин, но в основном от соотношения степени
недостатка и богатства компенсаторного фонда. Но какой бы исход ни
ожидал процесс компенсации, всегда и при всех обстоятельствах развитие,
осложненное дефектом, представляет творческий процесс (органический и
психологический) созидания и пересозидания личности ребенка на основе
перестройки всех функций приспособления, образования новых —
надстраивающихся, замещающих, выравнивающих процессов, порождаемых
дефектом, и прокладывания новых, обходных путей развития. Мир новых,
бесконечно разнообразных форм и путей развития открывается перед
дефектологией.

Положительное своеобразие дефективного ребенка и создается в первую
очередь не тем, что у него выпадают те или иные функции, наблюдаемые у
нормального, но тем, что выпадение функций вызывает к жизни новые
образования, представляющие в своем единстве реакцию личности на дефект,
компенсацию в процессе развития. Если слепой или глухой ребенок
достигает в развитии того же, что и нормальный, то дети с дефектом
достигают этого иным способом, на ином пути, иными средствами, и для
педагога особенно важно знать своеобразие пути, по которому он должен
повести ребенка. Ключ к своеобразию дает закон превращения минуса
дефекта в плюс компенсации.

Своеобразие в развитии дефективного ребенка имеет пределы. На основе
нарушенного дефектом равновесия в приспособительных функциях
перестраивается на новых началах вся система приспособления, которая
стремится к новому равновесию. Компенсация, как реакция личности на
дефект, дает начало новым, обходным процессам развития, замещает,
надстраивает, выравнивает психологические функции. Многое из того, что
присуще нормальному развитию, исчезает или свертывается из-за дефекта.
Создается новый, особенный тип развития. «Параллельно, с пробуждением
моего сознания, — рассказывает о себе А. М. Щербина, — мало-помалу,
можно сказать, органически вырабатывалось своеобразие моей психики,
создавалась как бы вторая природа, и при таких условиях своего
физического недостатка непосредственно я ощущать не мог». Но
органическому своеобразию, созиданию «второй природы» положены границы
социальной средой, в которой протекает процесс развития. Прекрасно
сформулировал эту идею по отношению к психологическому развитию слепых
К. Бюрклен; в сущности, она может быть распространена и на всю
дефектологию. «У них развиваются, — говорит он про слепых, — такие
особенности, которых мы не можем заметить у зрячих, и надо полагать, что
в случае исключительного общения слепых со слепыми, без всякого сношения
со зрячими, могла бы возникнуть особая порода людей».

Мысль Бюрклена можно пояснить следующим образом. Слепота как
органическая неполноценность дает толчок процессам компенсации,
приводящим, в свою очередь, к образованию особенностей в психологии
слепого и перестраивающим все его отдельные функции под углом основной
жизненной задачи. Каждая отдельная функция нервно-психического аппарата
слепого обладает особенностями, часто очень значительными по сравнению
со зрячим. Предоставленный сам себе, этот биологический процесс
образования и накопления особенностей и уклонений от нормального типа (в
случае жизни слепого в мире слепых) с неизбежностью привел бы к созданию
особой породы людей. Под давлением же социальных требований, одинаковых
для слепых и зрячих, развитие этих особенностей складывается так, что
структура личности слепого в целом имеет тенденцию к достижению
определенного нормального социального типа.

Процессы компенсации, созидающие своеобразие личности слепого ребенка,
не текут свободно, а направлены на определенные цели. Эта социальная
обусловленность развития дефективного ребенка складывается из двух
основных факторов.

Во-первых, само действие дефекта всегда оказывается вторичным, не
непосредственным, отраженным. Как уже сказано, своего дефекта ребенок
непосредственно не ощущает. Он воспринимает те затруднения, которые
проистекают из дефекта, непосредственное следствие дефекта — снижение
социальной позиции ребенка; дефект реализуется как социальный вывих. Все
связи с людьми, все моменты, определяющие место человека в социальной
среде, его роль и судьбу как участника жизни, все функции общественного
бытия перестраиваются. Органические, врожденные причины действуют, как
подчеркивается в школе Адлера, не сами по себе, не прямо, а косвенно,
через вызываемое ими снижение социальной позиции ребенка. Все ,
наследственное и органическое должно быть еще истолковано
психологически, для того чтобы можно было учесть его истинную роль в
развитии ребенка. Малоценность органов, по Адлеру, приводящая к
компенсации, создает особую психологическую позицию для ребенка. Через
эту позицию, и только через нее, дефект влияет на развитие ребенка. Этот
психологический комплекс, возникающий на основе снижения социальной
позиции из-за дефекта, Адлер называет чувством неполноценности. В
двучленный процесс «дефект — компенсация» вносится третий, промежуточный
член: «дефект — чувство малоценности — компенсация». Дефект вызывает
компенсацию не прямо, а косвенно, через создаваемое им чувство
малоценности. Что чувство малоценности есть психологическая оценка
собственной социальной позиции, легко пояснить на примерах. В Германии
поднят вопрос о переименовании вспомогательной школы. Название
Hilfsschule кажется оскорбительным и родителям, и детям. Оно как бы
налагает на учащегося клеймо неполноценности. Ребенок не хочет идти в
«школу для дураков».

Попасть в «школу для дураков» — значит для ребенка встать на
затрудненную социальную позицию. Поэтому для Адлера и его школы первым и
основным пунктом всего воспитания является борьба с чувством
малоценности. Надо не дать ему развиться, овладеть ребенком и привести
его к болезненным формам компенсации. Основное понятие
индивидуально-психологической лечебной педагогики, говорит А. Фридман, —
это ободрение Ermutinang). Ее методы представляют технику ободрения. Ее
область охватывает все, что угрожает человеку потерей мужества
(Entmiitigung). Предположим, что органический дефект не приведет по
социальным причинам к возникновению чувства малоценности, т. е. к низкой
психологической оценке своей социальной позиции. Тогда не будет и
психологического конфликта, несмотря на наличие органического дефекта. У
некоторых народов, скажем, вследствие суеверно-мистического отношения к
слепым создается особое почитание слепого, вера в его духовную
прозорливость. Слепой там становится прорицателем, судьей, мудрецом, т.
е. занимает вследствие своего дефекта высшую социальную позицию.
Конечно, при таких условиях не может быть речи о чувстве малоценности,
дефективности и т. д. Решает судьбу личности в последнем счете не дефект
сам по себе, а его социальные последствия, его социально-психологическая
реализация. Процессы компенсации тоже направлены не на прямое
восполнение дефекта, которое большей частью невозможно, а на преодоление
затруднений, создаваемых дефектом. И развитие, и воспитание слепого
ребенка имеют дело не столько со слепотой самой по себе, сколько с
социальными последствиями слепоты.

А. Адлер рассматривает психологическое развитие личности как стремление
занять определенную позицию по отношению к «логике человеческого
общества», к требованиям социального бытия. Оно развертывается как цепь
планомерных, хотя и бессознательных действий, определяемых объективной
необходимостью социального приспособления.

Процесс развития дефективного ребенка двояким образом социально
обусловлен: социальная реализация дефекта (чувство малоценности) есть
одна сторона социальной обусловленности развития, социальная
направленность компенсации на приспособление к тем условиям среды, что
созданы и сложились в расчете на нормальный человеческий тип, составляет
ее вторую сторону. Глубокое своеобразие пути и способа развития при
общности конечных целей и форм у дефективного и нормального ребенка —
вот наиболее схематическая форма социальной обусловленности этого
процесса.

В. Штерн выдвигает положение: частные функции могут представлять
уклонение от нормы и все же личность или организм в целом могут
принадлежать к совершенно нормальному типу. Ребенок с дефектом не есть
непременно дефективный ребенок. От исхода социальной компенсации, т. е.
конечного формирования его личности в целом, зависит степень его
дефективности и нормальности. Сама по себе слепота, глухота и другие
частные дефекты не делают еще своего носителя дефективным. Замещение и
компенсация функций не только имеют место, не только достигают иногда
огромных размеров, создавая из дефектов таланты, но и непременно, как
закон, возникают в виде стремлений и тенденций там, где есть дефект.
Положение Штерна есть положение о принципиальной возможности социальной
компенсации там, где прямая компенсация невозможна, т. е. возможности
полного в принципе приближения дефективного ребенка к нормальному типу,
к завоеванию социальной полноценности.

Исключительную важность при изучении дефективного ребенка представляет
его моторная сфера. Моторная (двигательная) отсталость может в различных
степенях комбинироваться с умственной отсталостью всех видов, придавая
своеобразную картину развитию и поведению ребенка. Часто наблюдают эту
форму дефективности у слепого ребенка.

Принципиально важным и решающим является не статистический расчет, а
несомненное положение, что моторная отсталость может быть относительно
широко независима от интеллектуального дефекта; она может отсутствовать
при умственной отсталости и, наоборот, быть в наличии при отсутствии
интеллектуального дефекта. В случаях комбинированной моторной и
интеллектуальной недостаточности каждая форма имеет свою динамику и
компенсация в одной сфере может протекать в ином темпе, в ином
направлении, чем в другой, в зависимости от чего создается чрезвычайно
интересное соотношение этих сфер в развитии дефективного ребенка. Будучи
относительно самостоятельной, независимой от высших интеллектуальных
функций и легко управляемой, моторная сфера представляет часто
центральную сферу для компенсации интеллектуального дефекта и
выравнивания поведения. Поэтому при изучении ребенка мы должны требовать
не только двойной характеристики (моторной и интеллектуальной), но и
установления отношения между той и другой сферой развития. Очень часто
это отношение бывает результатом компенсации.

Во многих случаях, по мысли К. Бирнбаума, даже настоящие, заложенные в
конституциональных особенностях дефекты интеллектуального поведения в
известных пределах могут быть компенсированы тренировкой и развитием
замещающих функций, например столь ценным теперь «моторным воспитанием».
Это подтверждают экспериментальные исследования и школьная практика. М.
Крюнегель, производивший последнее по времени экспериментальное
исследование моторной одаренности умственно отсталых детей.

Исследование показало, что моторное развитие умственно отсталого ребенка
большей частью опережает его интеллектуальное развитие на 1-3 года и
только в четверти случаев совпадает с ним. На основании опытов Крюнегель
приходит к выводу: около 85 % всех обучающихся во вспомогательной школе
слабоумных детей способны при соответствующем воспитании к труду
(ремесленному, индустриальному, техническому, сельскохозяйственному и т.
д.).

Проблема моторной недостаточности — прекрасный пример того единства в
многообразии, которое наблюдается в развитии дефективного ребенка.
Личность развивается как единое целое, как единое целое реагирует она на
дефект, на создаваемое им нарушение равновесия и вырабатывает новую
систему приспособления и новое равновесие вместо нарушенного. Но именно
благодаря тому, что личность представляет единство и действует как
единое целое, она в развитии непропорционально выдвигает те или иные
функции, многообразные и относительно независимые друг от друга.

Эти положения — многообразие относительно независимых в развитии
функций, единство всего процесса развития личности — не только, не
противоречат друг другу, но, как показал Штерн, взаимно обуславливают
друг друга. В усиленном и повышенном развитии одной какой-либо функции
находит выражение компенсаторная реакция всей личности, стимулируемая
дефектом в другой сфере.

Не только личность в целом, но и отдельные ее стороны при внимательном
исследовании обнаруживают то же единство в многообразии, ту же сложную
структуру, то же взаимоотношение отдельных функций. Можно сказать, не
опасаясь впасть в ошибку, что развитие и углубление научных идей о
личности в настоящее время движется в этих двух, с первого взгляда
противоположных, направлениях: 1) раскрытия ее единства и 2) сложной и
многообразной ее структуры.

Интеллектуальный дефект, утверждал Линдворский, основан в конечном счете
на том или ином факторе восприятия отношений. Вариантов интеллектуальных
недостатков столько же сколько факторов восприятия отношений. Слабоумный
никогда не может быть представлен как слабоумный вообще. Всегда надо
спрашивать, в чем заключается недостаток интеллекта, потому что есть
возможности замещения и их надо сделать доступными слабоумному. Уже в
этой формулировке вполне ясно выражена та мысль, что в состав такого
сложного образования входят различные факторы, что в соответствии со
сложностью его структуры возможен не один, но много качественно
различных типов интеллектуальной недостаточности и что, наконец,
благодаря сложности интеллекта его структура допускает широкую
компенсацию отдельных функций.

Это учение встречает сейчас всеобщее признание. О. Липманн схематически
намечает следующие ступени, через которые прошло развитие идеи об общей
одаренности. В самом начале ее отождествляли с одной какой-либо
функцией, например памятью, следующим шагом было признание, что
одаренность проявляется в целой группе психических функций (внимание,
комбинаторная деятельность, различение и т. д.). Ч. Спирмен во всякой
разумной деятельности различает два фактора: один — специфический для
данного вида деятельности и другой — общий, который он считает
одаренностью. А. Бине, наконец, свел определение одаренности к средней
целого ряда гетерогенных функций. Только в последнее время опыты Р.
Йеркса и В. Кёлера над обезьянами, Е. Штерн и X. Богена над нормальными
и слабоумными детьми установили, что существует не одна одаренность, но
много типов одаренности, в частности наряду с разумным познанием стоит
разумное действие. У одного и того же индивида один тип интеллекта может
быть развит хорошо и одновременно другой — очень слабо. Есть и два типа
слабоумия — слабоумие познания и слабоумие действия, которые не
необходимо совпадают.

Схемы исследования практического интеллекта, предложенные Липманном и
Штерном, базируются на критерии практического интеллекта, выдвинутого
Кёлером (умения целесообразно употреблять орудия, умения, несомненно,
сыгравшие решающую роль при переходе от обезьяны к человеку и явившиеся
первой предпосылкой труда и культуры).

Представляя особый качественный тип разумного поведения, относительно
независимый от других форм интеллектуальной деятельности, практический
интеллект может в различной степени комбинироваться с другими формами,
создавая всякий раз своеобразную картину развития и поведения ребенка.
Он может явиться точкой приложения компенсации, средством выравнивания
других интеллектуальных дефектов.

Ограничимся указанием на глубокое качественное различие практического и
теоретического (гностического) интеллекта, установленное рядом
экспериментальных исследований.

Учение о практическом интеллекте сыграло, и еще долго будет играть
революционизирующую роль в теории и практике дефектологии. Оно ставит
проблему качественного изучения слабоумия и его компенсации,
качественного определения общего интеллектуального развития. У
глухонемого ребенка, например, в сравнении со слепым, умственно отсталым
или нормальным оказывается различие не в степени, но в типе интеллекта.
О существенной разнице в роде и типе интеллекта, когда у одного индивида
превалирует один, у другого — другой тип, говорит Липманн. Наконец, и
представление об интеллектуальном развитии изменяется: последнее теряет
характер только количественного нарастания, постепенного усиления и
повышения умственной деятельности, но сводится к идее перехода от одного
качественного типа к другому, к цепи метаморфоз. В этом смысле Липманн
выдвигает глубоко важную проблему качественной характеристики
интеллектуального возраста по аналогии с фазами речевого развития,
установленными Штерном (1922): стадия субстанции, действия, отношений и
т. д.

Проблема сложности и неоднородности интеллекта показывает и новые
возможности компенсации внутри самого интеллекта, а наличие способности
к разумному действию у глубоко отсталых детей открывает огромные и
совершенно новые перспективы перед воспитанием такого ребенка.

Врастание нормального ребенка в цивилизацию представляет обычно единый
сплав с процессами его органического созревания. Оба плана развития —
естественный и культурный — совпадают и сливаются один с другим. Оба
ряда изменений взаимопроникают один в другой и образуют в сущности
единый ряд социально-биологического формирования личности. Поскольку
органическое развитие совершается в культурной среде, постольку оно
превращается в исторически обусловленный биологический процесс. Развитие
речи у ребенка может служить хорошим примером слияния двух планов
развития — натурального и культурного.

У дефективного ребенка такого слияния не наблюдается; оба плана развития
обычно более или менее резко расходятся. Причиной расхождения служит
органический дефект. Культура человечества созидалась при условии
известной устойчивости и постоянства биологического человеческого типа.
Поэтому ее материальные орудия и приспособления, ее
социально-психологические аппараты и институты рассчитаны на нормальную
психофизиологическую организацию. Пользование этими орудиями и
аппаратами предполагает в качестве обязательной предпосылки наличие
свойственных человеку интеллекта, органов, функций. Врастание ребенка в
цивилизацию обусловлено созданием соответствующих функций и аппаратов;
на известной стадии ребенок овладевает языками, если его мозг и речевой
аппарат развиваются нормально; на другой высшей ступени развития
интеллекта ребенок овладевает десятичной системой счета и
арифметическими операциями. Постепенность и последовательность процесса
врастания в цивилизацию обусловлены постепенностью органического
развития.

Дефект, создавая уклонение от устойчивого биологического типа человека,
вызывая выпадение отдельных функций, недостаток или повреждение органов,
более или менее существенную перестройку всего развития на новых
основаниях, по новому типу, естественно, нарушает тем самым нормальное
течение процесса врастания ребенка в культуру. Ведь культура
приноровлена к нормальному, типическому человеку, приспособлена к его
конституции, и атипическое развитие, обусловленное дефектом, не может
непосредственно и прямо, как это имеет место у нормального ребенка,
врастать в культуру. Глухота как органический дефект, рассматриваемый
исключительно со стороны физического развития и формирования ребенка, не
является недостатком особенно тяжелым. Большей частью этот недостаток
остается более или менее изолированным, его прямое влияние на развитие в
целом сравнительно невелико; он не создает обычно каких-либо особо
тяжелых нарушений и задержек в общем развитии. Но вызываемая этим
дефектом немота, отсутствие человеческой речи, невозможность овладения
языком создают одно из самых тяжелых осложнений всего культурного
развития. Все культурное развитие глухого ребенка будет протекать по
иному руслу, чем нормального; не только количественная значимость
дефекта различна для обоих планов развития, но, что самое главное,
качественный характер развития в обоих планах будет существенно
различным. Дефект создает одни затруднения для органического развития и
совершенно другие — для культурного; поэтому оба плана развития будут
существенно расходиться друг с другом; степень и характер расхождения
будут определяться и измеряться всякий раз различным качественным и
количественным значением дефекта для каждого из этих двух планов.

Часто бывают нужны особые, специально созданные культурные формы для
того, чтобы осуществить культурное развитие дефективного ребенка. Наука
знает множество искусственных культурных систем, представляющих
теоретический интерес. Наряду со зрительным алфавитом, которым
пользуется все человечество, для слепых создан особый осязательный
алфавит, точечный шрифт. Наряду со звуковым языком всего человечества
создана дактилология, т. е. пальцевая азбука и жестикулярно-мимическая
речь глухонемых. Процессы овладения и пользования этими культурными
вспомогательными системами отличаются глубоким своеобразием по сравнению
с пользованием обычными средствами культуры. Читать рукой, как делает
слепой ребенок, и читать глазом — различные психологические процессы,
несмотря на то, что они выполняют одну и ту культурную функцию в
поведении ребенка и имеют в основе сходный физиологический механизм.

Постановка проблемы культурного развития дефективного ребенка как
особого плана развития, подчиненного особым законам, обладающего особыми
трудностями и особыми средствами их преодоления, составляет серьезное
завоевание современной дефектологии. Основным здесь является понятие
примитивности детской психики. Выделение особого типа детского
психологического развития, именно ребенка-примитива, не встречает,
кажется, сейчас возражений ни с чьей стороны, хотя в содержании этого
понятия есть еще кое-что спорное. Смысл понятия заключается в
противоположении примитивности — культурности. Как дефективность есть
отрицательный полюс одаренности, так примитивность есть отрицательный
полюс культурности.

Ребенок-примитив — это ребенок, не проделавший культурного развития,
или, точнее, находящийся на самых низших ступенях культурного развития.
Примитивная психика — здоровая психика; при известных условиях
ребенок-примитив проделывает нормальное культурное развитие, достигая
интеллектуального уровня культурного человека. Это отличает примитивизм
от слабоумия.

Очень долгое время примитивизм детской психики принимали за
патологическую форму детского развития и смешивали со слабоумием. В
самом деле, их внешние проявления часто чрезвычайно схожи. Бедность
психологической деятельности, недоразвитие интеллекта, неправильность
умозаключений, нелепость понятий, внушаемость и т. д. могут быть
симптомами того и другого. При существующих в настоящее время методиках
исследования (Бине и др.) ребенок-примитив может дать картину, сходную с
умственной отсталостью; нужны особые приемы исследования для того, чтобы
вскрыть истинную причину болезненных симптомов и различить примитивизм и
слабоумие. Примитивизм может встречаться без дефекта, может сочетаться
даже с высокоодаренной психикой, как и дефект не обязательно приводит к
примитивизму, но может сочетаться и с типом глубоко культурной психики.
Дефект и примитивность психики — две совершенно различные вещи, и там,
где они встречаются вместе, необходимо их разделять и различать каждую в
отдельности.

Особенный теоретический интерес представляет мнимая патология на фоне
примитива. А.Е. Петрова, анализируя примитивную девочку, говорившую
одновременно на татарском и русском языках и признанную психически
ненормальной, показала, что весь симптомокомплекс, заставивший
заподозрить болезнь, определялся в основном примитивностью,
обусловленной в свою очередь отсутствием твердого владения каким-либо
языком. «Наши многочисленные наблюдения доказывают, — говорит Петрова, —
что полная замена одного неокрепшего языка другим, также незавершенным,
не проходит безнаказанно для психики. Эта замена одной формы мышления
другою особенно понижает психическую деятельность там, где она без того
небогата». Этот вывод позволяет установить, в чем именно заключается с
психологической стороны процесс культурного развития и отсутствие чего
создает примитивность детской психики. В данном случае примитивность
обусловлена неполным овладением языком. Но и вообще процесс культурного
развития сводится в основном к овладению культурно-психологическими
орудиями, созданными человечеством в процессе исторического развития и
аналогичными по психологической природе языку; примитивность же сводится
к неумению пользоваться подобного рода орудиями и к естественным формам
проявления психологических функций. Все высшие формы интеллектуальной
деятельности, равно как и все прочие высшие психологические функции,
становятся возможными только на основе пользования подобного рода
орудиями культуры. «Язык, — говорит Штерн, — становится орудием мощного
развития его (ребенка. — Л. В.) жизни, представлений, эмоций и воли;
только он делает, наконец, возможным всякое настоящее мышление:
обобщение и сравнение, суждение и заключение, комбинирование и
понимание».

Эти искусственные приспособления, которые иногда по аналогии с техникой
называют психологическими орудиями, направлены на овладение процессами
поведения — чужого или своего, так же как техника направлена на
овладение процессами природы. В этом смысле Т. Рибо (1892) называл
непроизвольное внимание естественным, а произвольное — искусственным,
видя в нем продукт исторического развития. Пользование психологическим
орудием видоизменяет все протекание и всю структуру психологических
функций, придавая им новую форму.

Развитие многих естественных психологических функций (памяти, внимания)
в детском возрасте или не наблюдается в сколько-нибудь значительном
размере, или имеет место в столь незначительном объеме, что за его счет
никак не может быть отнесена вся огромная разница в соответствующей
деятельности ребенка и взрослого. В процессе развития ребенок
вооружается и перевооружается различнейшими орудиями, ребенок старшей
ступени от ребенка младшей ступени отличается как взрослый от ребенка не
только большим развитием функций, но еще степенью и характером
культурного вооружения, инструментарием, т. е. степенью и способом
овладения деятельностью собственных психологических функций.

Неумение использовать естественные психологические функции и овладеть
психологическими орудиями определяет в самом существенном тип
культурного развития дефективного ребенка. Овладение психологическим
орудием и посредством его собственной естественно-психологической
функцией создает всякий раз как бы фикцию развития, т. е. поднимает
данную функцию на высшую ступень, увеличивает и расширяет ее
деятельность. Значение использования при помощи орудия естественной
функции экспериментально выяснил Бине. Исследуя память выдающихся
счетчиков, он натолкнулся на лицо, обладающее средней памятью, но
обнаружившее силу запоминания, равную силе запоминания выдающихся
счетчиков и даже во многом превосходившую их. Бине назвал это явление
симуляцией выдающейся памяти. «Большинство психологических операций
могут быть симулированы, — говорит он, — т. е. заменены другими, которые
походят на них только внешне и отличаются по природе»

Степень примитивности детской психики, характер вооружения
культурно-психологическими орудиями и способ использования собственных
психологических функций — вот три основных момента, определяющих
проблему культурного развития дефективного ребенка. Примитив отличается
не меньшим объемом накопленного опыта, но иным (естественным) способом
его накопления. С примитивностью можно бороться, создавая новые
культурные орудия, пользование которыми приобщит ребенка к культуре.
Шрифт Л. Брайля, дактилология суть сильнейшие средства преодоления
примитивности.

Первые экспериментальные исследования по использованию психологических
орудий дефективным ребенком сделаны в последнее время в школе Н. Аха.
Сам Ах, создавший метод для исследования функционального использования
слова в качестве средства, или орудия, для выработки понятия, указал на
принципиальное сходство этого процесса с процессом овладения языком у
глухонемых (1932). Бахер (Bacher, 1925) применил этот метод к
исследованию слабоумных (дебильных) детей и показал, что это лучшее
средство качественного исследования слабоумия. Корреляция между
теоретическим и практическим интеллектом оказалась невелика, и умственно
отсталые дети (в степени дебильности) обнаружили гораздо лучшее
пользование практическим, нежели теоретическим, интеллектом. Автор видит
в этом совпадение с подобными же результатами, полученными Ахом при
опытах с лицами, перенесшими мозговое ранение. Так как слабоумные не
используют слова в качестве орудия для выработки понятия, у них
невозможны высшие формы интеллектуальной деятельности, основанной на
пользовании абстрактными понятиями.

Ребенок делает важнейшее в своей жизни открытие, что «каждая вещь имеет
название» (Там же), что слово есть знак, т. е. средство называния и
сообщения. Вот этого полного, сознательного, волевого пользования речью
не достигает слабоумный ребенок, и уже вследствие этого высшая
интеллектуальная деятельность остается для него закрытой.

Буквально то же самое обнаруживают исследования детей-примитивов. «Чем
непохожи дерево и бревно?» — спрашивает Петрова такого ребенка. «Дерево
не видал, ей-богу, не видал… Дерева не знаю. Ей-богу, не видал…»
(Перед окном растет липа.) На вопрос с указанием на липу: «А это что?» —
ответ: «Это липа». Примитивный ответ, в духе тех примитивных народов, на
языке которых нет слова «дерево», слишком абстрактного для конкретной
психики мальчика. Малыш прав: дерева никто из нас не видел; мы видели
березу, липу, сосну и т. п., т. е. конкретно роды деревьев» (Петрова А.
Е., 1925). Его неспособность к высшим формам абстрактного мышления не
есть прямое следствие его интеллектуального дефекта, он вполне способен
к логическому мышлению в других формах, к практически интеллектуальным
операциям и т. д. Он лишь не овладел словом как орудием абстрактного
мышления: эта неспособность есть следствие и симптом его примитивности,
но не его слабоумия.

Остается создавать особые культурные орудия, приспособленные к
психологической структуре такого ребенка, или овладевать общими
культурными формами при помощи особых педагогических приемов, потому что
важнейшее и решающее условие культурного развития — именно умение
пользоваться психологическими орудиями — у таких детей сохранено, их
культурное развитие поэтому может пойти иным путем, оно принципиально
вполне возможно. В. Элиасберг справедливо видит в употреблении
искусственных средств, направленных на преодоление дефекта,
дифференциальный симптом, позволяющий отличить слабоумие (demenz) от
афазии. Употребление психологических орудий есть действительно самое
существенное в культурном поведении человека. Оно отсутствует только у
слабоумных.

Наше изложение основных проблем дефективности было бы не закончено в
самом существен- ном пункте, если бы мы не попытались наметить основную
линию практической дефектологии, которая с неизбежностью вытекает из
такой постановки теоретических проблем. В полном соотношении с тем, что
в теоретической области мы обозначили как переход от количественной к
качественной концепции дефективности, главной чертой современной
практической дефектологии является постановка положительных задач,
стоящих перед специальной школой. Нельзя более довольствоваться в
специальной школе просто сокращенной программой общей школы и ее
облегченными и упрощенными методами. Специальная школа стоит перед
задачей положительного творчества, создания своих форм работы,
отвечающих своеобразию ее воспитанников. Никто из писавших у нас по
этому вопросу не выразил более четко эту мысль, чем А. С. Грибоедов:
«Изучая педологию отсталого ребенка, мы видим ясно, что отличие его от
нормального — не только количественное, но и качественное и что он,
следовательно, нуждается не в более длительном пребывании в школе, не в
нахождении только в классах с наименьшим числом детей и не в соединении
с себе подобными по уровню и темпу психического развития, а в
специальной школе, своей программой, со своей особой методикой, со своим
бытом и со своим специальным педагогическим персоналом».

Специальная школа может ставить себе общую цель: ведь ее воспитанники
будут жить и действовать не в качестве «особенной породы людей», а в
качестве рабочих, ремесленников и т. п., т. е. определенных социальных
единиц. Именно общность цели при своеобразии средств достижения этой
цели составляет величайшую трудность и глубочайшее своеобразие
специальной школы и всей практической дефектологии, как общность
конечной точки при своеобразии развития составляет величайшую
особенность дефективного ребенка. Именно для того, чтобы дефективный
ребенок мог достичь того же, что и нормальный, следует применять
совершенно особые средства.

«Лечебный фактор должен пропитывать и налагать свой отпечаток на всю
работу шко-_ требует Грибоедов в полном согласии с общим взглядом на
умственно отсталого ребенка как на больного.

Еще Г. Я. Трошин предостерегал против воззрения, которое «в ненормальных
детях видит только болезнь, забывая, что в них, кроме болезни, есть еще
нормальная психическая жизнь» Мы считаем симптоматичным и глубоко
справедливым выступление Элиасберга, против исключительного господства
наглядности во вспомогательной школе.

Именно потому, что умственно отсталый ребенок так зависим в своем опыте
от наглядных, конкретных впечатлений и так мало развивает
предоставленный сам себе абстрактное мышление, школа должна освободить
его от обилия наглядности, служащей помехой развитию отвлеченного
мышления, и воспитывать эти процессы. Иначе говоря, школа должна не
только применяться к недостаткам такого ребенка, но и бороться с ними,
преодолевать их. В этом заключается третья основная черта практической
проблемы дефектологии: помимо общности целей, стоящих перед нормальной и
специальной школой, помимо особенности и своеобразия применяемых в
специальной школе средств, творческий характер всей школы, делающий эту
школу школой социальной компенсации, социального воспитания, а не
«школой слабоумных», заставляющий ее не приспосабливаться к дефекту, но
побеждать его, входит как необходимый момент проблемы практической
дефектологии. Вот те три точки, которые определяют весь круг
практической дефектологии.

Дефектология должна опереться на философский
диалектико-материалистический фундамент, на котором строится наша общая
педагогика, и на фундамент социальный, на котором строится наше
социальное воспитание. Это и есть проблема нашей дефектологии.

Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter

Похожие документы
Обсуждение
    Заказать реферат
    UkrReferat.com. Всі права захищені. 2000-2019