Мнимости повествования (“Евгений Онегин” А.С. Пушкина)

Язык: русский
Формат: реферат
Тип документа: Word Doc
0 502
Скачать документ

Мнимости повествования (“Евгений Онегин” А.С. Пушкина)

Едва ли не доминирующее наблюдение всех без исключения исследователей
романа Пушкина – это наблюдение его, романа, всепроникающей пародийности
или, во всяком случае – значимой соотнесенности с тем или иным
литературным произведением, будь то классика, будь то современная
Пушкину русская и зарубежная беллетристика: “Несовпадение реального
сюжета с ожидаемым тем более подчеркнуто, что сами герои вовлечены в тот
же мир литературности, что и читатели. Их самообъяснения и их понимание
сущности событий часто определяются теми или иными литературными
штампами. При этом, чем ближе герой к миру литературности, тем ироничнее
отношение к нему автора. Полное освобождение Онегина и Татьяны в 8-й
главе от пут литературных ассоциаций (достигаемое тем, что создается
предельно литературная ситуация, которая решается так, что все
“литературное” оказывается лишенным значения) осознается как вхождение
их в подлинный, т.е. простой и трагический, мир действительной жизни”
[1, 85].

Первым ответом на вопрос – кто является инициатором этого иронического
обыгрывания, будет, наверное, такое предположение – кто же, как не
повествователь?

(Мы пока оставляем в стороне проблему теоретической неоднозначности
этого термина, берем его в обыденном, привычном смысле). Вопрос о целях
такого настойчивого подрыва, что ли, серьезности повествования мы уже не
раз встречали в приведенных до сих пор цитатах: автором, по мысли
исследователей, движет стремление “очистить” бездонные в своем
содержании “факты” бытия от неточных, приблизительных оценок,
объяснений, интерпретаций и т.п. Лишь в конце романа, по мнению, в
частности, Ю.М. Лотмана, они –

герои – входят в “простой и трагический мир жизни”. Однако, если
основываться на том же материале, то есть, на материале литературных
реминисценций, можно оказаться в таком же затруднительном положении, в
каком оказывается Ю.М. Лотман, если его мнению противопоставить
наблюдение самого, вероятно, дотошного искателя литературных аллюзий в
романе Пушкина – В.Д. Набокова: “Что же касается этого (“Юлия или Новая
Элоиза…”

Ж.-Ж. Руссо – В.П.) и остальных романов, которые читала Татьяна, нужно
заметить: их героини – Юлия (несмотря на добрачную “fausse-couche”
(незаконную связь), Валерия и Лотта (хотя ее и принудили к поцелую)
оставались столь же непоколебимо верными свом почтенным мужьям, сколь и
княгиня N. (в девичестве Татьяна Ларина) верна будет своему супругу, и
что Кларисса отказала в супружестве своему соблазнителю. Заметим также,
с каким едва ли не патологическим почтением и несколько экзальтированной
сыновней любовью юные герои этих произведений относятся к зрелым годами,
чопорным мужьям юных героинь” [2, 338].

Собственно говоря, наблюдение Набокова не столь уж и принципиально для
такого вывода: всем ходом романа автор подталкивает читателя к поиску
все новых и новых литературных параллелей. Выход из этого лабиринта, с
нашей точки зрения, находится в том направлении, следовать в котором
можно, постоянно имея в виду то обстоятельство, что главные события
романа как такового происходят именно между пародиями, между “как бы”
людьми, между социальными масками, ими, героями-пародиями
примериваемыми. И именно в этой сфере, сфере собственно существования
возможна реальная, т.е. имеющая последствия встреча героев с субъектом
повествования. К такому ходу рассужденья подталкивает фрагмент романа,
на обсуждении которого мы остановились в конце предыдущего раздела:

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?[7, XXIV]

“Опознание” Онегина как пародии “перемещает” Татьяну на один уровень
реальности с повествователем. Не так явственно, намеком, но читатель и
ранее мог ощутить принципиальную равнозначность бытийных статусов
повествователя и Татьяны – когда повествователь признался, что перед ним
лишь перевод письма, стало быть, подлинник доступен лишь ему и Татьяне:
мы читаем не существовавший никогда текст письма Татьяны.

Сквозная пародийность, “как-бы-существование” героев – единственно
доступная им форма существования. Обратимся еще раз к сцене именин
Татьяны, к “событиям”, повлекшим за собой роковую развязку.

Ленский ревнует Ольгу к Онегину. Онегин для него – в этот момент –
“другой”. (Сейчас нас прежде всего интересует ролевой статус
персонажей). “Другой” – в полном и единственном значении этого слова.
Татьяна ревнует Онегина к Ольге. Ольга для нее – в этот момент –
“другая”. Ясно, однако, и для этого умозаключения не требуется особой
начитанности ни в каком другом тексте, кроме текста самого романа, что
Онегин и Ольга в данном случае – как бы “другой” и как бы “другая”. Они
– участники пародийной сцены. Ровно так же, как Онегин в своей отповеди
Татьяне выступает как бы братом:

…Я вас люблю любовью брата

И, может быть, еще нежней [4, XVI].

Этих как бы-позиций (ролевых установок, другими словами) не так уж
много. В истории Онегина, Татьяны Ленского и Ольги их, собственно, две:
“брат” и “другой”. Ясно, что в данном случае мы имеем в виду, прежде
всего, не конкретных, так сказать, исполнителей этих ролей, тем более –
не сознательные установки персонажей на исполнение той или иной роли, а
определенный тип, образец одной из возможных в этом мире человеческой
взаимосвязей. Персонажи внутренне обращаются к этому образцу как
необходимо возникающей в их “сознании” форме там и тогда, где и когда
налично реализуемая форма взаимосвязи оказывается по каким-то причинам
неудовлетворительной, требующей смены или превращения. Таким образом в
романном пространстве романа учреждаются мнимые позиции, мнимые
постольку, поскольку не заняты конкретными субъектами-персонажами, с
одной стороны, но действенно влияющие на поступки и чувства персонажей –
с другой.

Здесь возникает вопрос: какова значимая для чувств и поступков героев
форма существования этих мнимых других, точнее, мнимого “другого”
(“брата”), пока он не является, так сказать, в натуральном виде?

gd»Zz

gd»Zz

,едством повествователя автор учреждает в мире романа мнимые позиции.
Мнимые они не только потому, что никем пока не заняты. Мнимы они потому,
что неустранимы из мнения персонажей (и читателей). Каждая такая позиция
фиксирует тип некоторой человеческой взаимосвязи, некоторого
долженствования, в

пределе – некоторой обязанности к чувству. Такие обязанности и термины,
в которых они фиксируются, и образуют поле мнимостей – мнимостей
обязанностей родства, социальности, пола, возраста и т.п.

Присмотримся повнимательнее к своеобразию “внутренней жизни”
повествователя: к характеру взаимоотношений между конкретными формами
его существования, мнимыми позициями. Еще раз постулируем: мнимая
позиция – термин, обозначающий присутствие повествователя в мире
романа.

Развитие событий романа опирается на смену этих мнимых позиций. Сейчас
наша задача – дать более точную характеристику этой смены.

Первое из существенных для нашего хода мысли явление повествователя, это
его явление в позиции не-другого:

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан богом,

До гроба ты хранитель мой…[3, 31].

Если позволительно дать учено-прозаический переклад происходящего, то он
будет таким: в позиции не-другого повествователь замещает пока
отсутствующего Онегина.

В огромной значимости этой по преимуществу мнимой позиции для Татьяны
сомневаться не приходится. Ответ Онегина на признание Татьяны – это
конкретное оформление, воплощение мнимой позиции не-другого, вытеснение
из нее повествователя:

Невольно, милые мои,

Меня стесняет сожаленье;

Простите мне: я так люблю

Татьяну милую мою![4, XXIV].

Как помним, Онегин тоже признается в любви Татьяне, выше мы уже
вспоминали этот эпизод:

Я Вас люблю любовью брата,

И, может быть, еще нежней.[4, XVI].

Наконец, третья:

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.[8, XLVII].

Легко заметить, однако, что персонаж – Онегин – не занимает мнимой
позиции не-другого, которую для него уготовила Татьяна, он овладевает
другой мнимой позицией, позицией брата. Имея в виду постулированную нами
единичность мнимой позиции (соответственно постулированной ранее
единичности каждого чувства), утверждаем, что мнимая позиция не-другого
превращается в мнимую позицию брата.

Первая форма (позиция) определена случайным выбором небес:

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь,

И дождалась… Открылись очи;

Она сказала: это он! [3, VII-VIII].

Вторая – занята “волей” Онегина. Обе эти позиции – суть формы любви по
долгу, по обязанности. Иными словами, обязательство к любви, исходящая
от автора (эстетического субъекта) вменяется персонажам посредством
учреждения мнимых позиций, образующих “тело” существования
повествователя. Первая форма выполнения “долга любви” – никак не
“узаконенная”, не нагруженная обязанностью любовь, любовь именно к
“кому-нибудь”. Вторая форма выполнения – второй способ существования
повествователя – любовь по родственному долгу – любовь братская. То
есть, позиция не-другого превращается в позицию брата. Это, опять-таки,
мнимая позиция – никто ее не занимает, она только декларируется и
узурпируется Онегиным.

Мнимая (воображаемая) позиция, повторяем, существует в единственном
экземпляре, но, будучи предметом претензией нескольких участников
приводит к антагонистическому конфликту. Конфликт между Ленским и
Онегиным непримирим, конечно, не из-за минутной слабости Онегина или
вспыльчивости Ленского. Этот конфликт антагонистичен именно потому, что
возникает вследствие “претензий” двух персонажей на одну и единственную
мнимую позицию. Жизненный конфликт “разрешается” смертью Ленского,
конфликт повествователя – превращением мнимой позиции брата в мнимую
позицию другого. Соответственно, третий способ, последний из возможных
выполнения долга любви – любовь к её супругу: другому.

Заметим, что позиция другого получает в романе две интерпретации:

Другой успел ее страданье

Любовной лестью усыпить,

Улан умел ее пленить,

Улан любим ее душою…[7, VIII. IX. X].

Персонажи-объекты этой интерпретации (улан и князь N) разнесены во
времени и пространстве по той же причине, по какой лишены надежды на
спасительную встречу Ленский и Татьяна по причине единичности и чувства
(ревности), и позиции (другого).

Повествователь последовательно, посредством взаимопревращающихся форм –

мнимых позиций – исчерпывает дление мирской любви. Осуществление любви
по долгу немыслимо внутри мира. Ее просто нет, нет разрешительной среды
для ее бытования.

Явившись Татьяне в таком же смутном сне, как и она – автору, он
превращается в предельно мыслимую с точки зрения мирских установлений
позицию любви по долгу: в супруга. Действие движется в пространстве,
имеющем строгую топологию. В основе этой топологии несколько простых
правил: чувства существуют – в романном мире – в одном экземпляре,
поэтому носители их имен не имеют пространства и времени для встречи.
Мнимые позиции также существуют в единственном экземпляре, поэтому
претенденты на единовременное обладание одной из них неминуемо входят в
смертельный конфликт. Природная смерть (смерть персонажа), таким образом
– разрешение внутреннего конфликта повествователя и не-обходимый этап
разрешения внутреннего конфликта эстетического субъекта, вменяющего
персонажу обязательство к любви. Объект любви, архитектонически
структурированный как уравновешенный треугольник, является в
повествовательной, воображающей среде как сменяющие друг друга
композиционные схемы любви по долгу.

По долгу перед любящим тебя, по долгу перед родным по крови человеком и
по долгу перед супругом.

Сквозь эти три формы требования любви, взывания к любви, напоминания об
обязательстве любви, так сказать, проступает в повествовательной среде
собственно автор.

Литература

Лотман Ю.М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. Кн.
для учителя. – М.: Просвещение,1988. – 357 с.

Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина “Евгений Онегин”: Пер. с
англ. Науч. ред. и авт. вступ. ст. В.П. Старк– СПб, 1998. – 925 с.

Роман “Евгений Онегин” цитируется по изд.: Пушкин А. С. Евгений Онегин:
Роман в стихах // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.;
Л.: Изд-во АН СССР, 1937-1959. – Т. 6. Евгений Онегин. – 1937. – С.
1-205. В скобках арабской цифрой указана глава, римской – строфа.

Похожие документы
Обсуждение
    Заказать реферат
    UkrReferat.com. Всі права захищені. 2000-2018