.

Ушаков Н.А. 1984 – Основания международной ответственности государств (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
4 15833
Скачать документ

Ушаков Н.А. 1984 – Основания международной ответственности государств

Борьба за мир и мирное сосуществование государств с различными
социальными системами, против агрессии, за устранение войны из жизни
общества, за всеобщее и полное разоружение, против колониализма и
неоколониализма, за свободу и независимость народов — основные проблемы
современной эпохи. В этой борьбе большую роль играет международное
право, являющееся совокупностью юридически обязательных правил
международного поведения государств. Для Советского Союза и других стран
социалистического содружества характерно глубокое уважение
международного права и неуклонное его соблюдение, тогда как
империалистические государства часто пренебрегают нормами международного
права, скрыто или явно нарушают его.

Курс внешнеполитической деятельности Советского государства,
разработанный Коммунистической партией Советского Союза и
провозглашенный в Конституции СССР, направлен на обеспечение
благоприятных условий для построения коммунизма в СССР, защиту
государственных интересов Советского Союза, укрепление позиций мирового
социализма, поддержку борьбы народов за национальное освобождение и
социальный прогресс, на предотвращение агрессивных войн, достижение
всеобщего и полного разоружения и последовательное осуществление
принципа мирного сосуществования государств с различным социальным
строем. В своем докладе, посвященном 60-летию Советского Союза,
Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов заявил: «Мы —за широкое,
плодотворное, свободное от диктата и вмешательства в чужие дела
сотрудничество всех народов планеты к их взаимной выгоде и на благо
всего человечества. Советский Союз будет делать все от него зависящее,
чтобы обеспечить нынешнему и грядущему поколениям спокойное мирное
будущее. Это цель нашей политики, и от нее мы не отступим» 1.

© «Международные отношения», 1983

Обеспечение государственных интересов Советского Союза органически
сочетается с выполнением им интернационального долга в отношении
братских социалистических государств, трудящихся всех стран, ведущих
борьбу за мир и демократию, за национальное и социальное освобождение.

Неуклонно проводя ленинскую политику мира, Советский Союз, другие
социалистические страны последовательно выступают за укрепление
международного правопорядка, строгое соблюдение международно-правовых
предписаний, дальнейшее прогрессивное развитие современного
международного права.

Эффективность воздействия современного международного права,
направленного на обеспечение мира и международной безопасности и
развитие широкого международного сотрудничества государств с различными
социальными системами, прежде всего и главным образом зависит от
могущества и активности прогрессивных антиимпериалистических сил,
выступающих за строгое соблюдение международной законности. В авангарде
этих сил — три основные революционные силы современности: мировой
социализм, международное коммунистическое и рабочее движение и
национально-освободительное движение.

Однако эффективность международно-правового регулирования международных
отношений может и должна обеспечиваться также правовыми средствами.
Этому служит, в частности, институт международной ответственности за
нарушение международно-правовых предписаний.

Международное право, как и право вообще, немыслимо без ответственности
за его нарушения. Существует такая ответственность и по международному
праву, выступающая в специфических видах и формах и именуемая
международной ответственностью или международно-правовой
ответственностью.

Основными субъектами международных отношений и международного права
являются государства. Поэтому вопрос об ответственности по
международному праву встает прежде всего как вопрос о международной
ответственности государств. Международное право содержит комплекс норм,
определяющих условия возникновения международной ответственности
государств, а также ее характер и объем. Такие нормы существуют
преимущественно как обычно-правовые, поэтому их выявление и применение —
задача весьма трудная. Она тем более трудна, что сама проблема
международной ответственности государств чрезвычайно остра и сложна.

В последние годы проблемой ответственности государств в порядке
кодификации и прогрессивного развития международного права по поручению
Генеральной Ассамблеи ООН достаточно плодотворно занимается Комиссия
международного права. На основе докладов своего специального докладчика
по этому вопросу, видного итальянского юриста проф. Роберто Аго,
представленных в 1969—1979 годах, Комиссия разработала в первом чтении
первую часть проекта статей об ответственности государств, посвященную
происхождению, или основаниям, международной ответственности государств,
и приступила затем к работе над второй частью проекта — о характере,
формах и объеме международной ответственности государств за
международно-противоправные деяния.

Проблема происхождения, или оснований, международной ответственности
государств имеет самостоятельное значение в рамках проблемы
ответственности государств в целом и может, соответственно,
рассматриваться отдельно как в плане кодификации международного права,
так и в доктринальном плане. Поэтому вышеуказанную первую часть проекта
Комиссии вполне уместно рассмотреть самостоятельно, чему и посвящен в
основном настоящий труд.

Работа Комиссии международного права по кодификации и прогрессивному
развитию того или иного раздела международного права имеет большое
значение, ибо речь идет о подготовке проектов статей (проектов
международно-правовых норм) для последующего рассмотрения их
государствами и заключения на их основе многосторонних международных
соглашений или придания им силы в иных формах. При этом Комиссия обычно
проделывает значительную аналитическую работу, изучая существующую
практику государств, международные судебные прецеденты и существующую
доктрину. Такого метода Комиссия придерживалась и при работе над
рассматриваемым проектом.

В последние годы проблеме ответственности государств в советской
международно-правовой литературе уделялось достаточно большое внимание.
Большой вклад в ее разработку внесли работы Г. И. Тункина, специальные
монографические исследования Д. Б. Левина, П. М. Куриса, В. А.
Василенко, А. В. Орловского, В. А. Мазова, Ю.М.Рыбакова, Ю. М. Колосова
и др.

Тем не менее имеющиеся труды не исчерпывают этой столь многогранной
проблемы. Кроме того, предшествовавшие исследования не могли полностью
учесть работу

Комиссии международного права над первой частью проекта статей об
ответственности государств, поскольку к моменту их написания она не была
завершена.

Настоящая работа преследует цель внести определенный дальнейший вклад в
разработку вопроса об основаниях международной ответственности
государств. Очевидно, что она также не претендует на сколько-нибудь
исчерпывающее исследование и явится лишь одним из шагов в плане ее
дальнейшей разработки в советской международно-правовой литературе.

ГЛАВА І

МЕЖДУНАРОДНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

КАК ЮРИДИЧЕСКОЕ ПОСЛЕДСТВИЕ МЕЖДУНАРОДНО-ПРОТИВОПРАВНОГО

деяния

Существование системы государств с присущим им свойством суверенности и
отношения, неизбежно возникающие между ними, порождают потребность в
международном праве, регулирующем эти отношения. Международное право
составляет юридическую основу отношений между государствами — основными
участниками международного общения. Современное международное право
регулирует международные отношения не только государств, но и других
участников современного международного общения в их взаимоотношениях как
с государствами, так и между собой. Речь идет, в частности, о таких
субъектах современного международного права, как нации (народы) и
международные (межгосударственные) организации. Но государства
по-прежнему сохраняют свою неизменную роль главных, основных субъектов
международного права.

Взаимоотношения между государствами, будь то в области политической,
экономической, социальной, науки, культуры или иной, осуществляются
главным образом и преимущественно на основе соглашений между ними. Суть
таких соглашений между двумя, несколькими или всеми государствами
состоит в установлении взаимных прав и обязательств в целом, в какой-то
определенной области международных отношений или в конкретных
взаимоотношениях по тому или иному вопросу. Соглашения между
государствами определяют, таким образом, добровольно согласованные
условия их взаимоотношений, подлежащие обязательному исполнению, общие
или конкретные юридически обязательные правила их взаимного поведения.
Совокупность таких правил и составляет основное содержание современного
международного права.

«Принципы и нормы международного права, — пишет Г. И. Тункин, —
создаются, изменяются и ликвидируются в результате соглашения между
государствами. Это согла-

шение находит свое воплощение либо в форме международного договора,
либо в форме международного обычая»1. Автор глубоко и всесторонне
исследовал юридическую природу соглашения как способа создания норм
международного права. Развитая им концепция является ныне доминирующей,
общепризнанной в советской науке международного права. Соглашение как
способ создания норм международного права, отмечает он, «есть результат
и выражение согласования воль государств»2. Такое согласование касается
как содержания правила поведения, так и признания его в качестве нормы
международного права, то есть как юридически обязательного.

Таким образом, соглашение государств определяет содержание и юридическую
обязательность международно-правовых норм. Согласование государственных
воль, лежащее в основе такого соглашения, есть проявление независимости
государства, свободы его воли, неподчиненности какой-либо внешней
власти, власти других государств, что составляет одно из неотъемлемых
свойств его суверенности.

Независимость государства в международном общении проявляется, в
частности, в том, что обязательной для данного государства
международно-правовой нормой может стать лишь такое правило, в отношении
которого имеется согласие этого государства. Никакое другое государство
или группа государств не могут предписывать в одностороннем порядке
данному государству нормы его доведения в международных отношениях.
Международное право необходимо возникает из факта существования
суверенных государств и наличия международных отношений между ними как
суверенными образованиями, независимыми в своих внешних делах, что
проявляется в независимом осуществлении государством своих внешних
функций, в независимом от других государств решении внешнеполитических
вопросов.

Свобода внешнеполитической деятельности государства ограничена
необходимостью соблюдения норм международного права. Однако наличие
международно-правовых обязанностей государства не означает отсутствия
независимости во внешних делах. Наоборот, это есть способ утверждения
независимости государств в международных отношениях3.

Нормы общего международного права — это результат соглашения между
государствами, имеющего целью установить такие отвечающие интересам всех
государств обязательные правила поведения, которые исходят в своей
основе из независимости государств в их внутренних и внешних делах и
служат делу охраны этой независимости. Основными

8

началами современного международного права являются принципы взаимного
уважения государственного суверенитета, суверенного равенства
государств, невмешательства во внутренние дела, запрещения угрозы силой
или ее применения против территориальной неприкосновенности или
политической независимости любого государства, разрешения споров между
государствами исключительно мирными средствами, самоопределения наций и
народов, мирного сосуществования государств с различными социальными
системами. В этих принципах воплощена основная идея современного
международного права — идея общения равноправных суверенных государств.
Международно-правовые нормы локального и двустороннего характера
правомерны и действительны лишь до тех пор и постольку, поскольку они не
отступают, соответствуют императивным нормам общего международного
права, прежде всего его основополагающим принципам.

Тот факт, что независимость государства во внешних делах, свобода его
внешнеполитической деятельности, свобода воли не имеют других
юридических ограничений помимо норм международного права, разумеется, не
означает, что государство в своей деятельности ничем другим не
ограничено. Деятельность государства детерминирована реальными
внутренними и внешними условиями, в которых оно находится, его
социально-политической природой. Содержание, применение и развитие
современного международного права определяют различные социальные
системы участвующих в международном общении государств, совокупность
международных условий их существования, прежде всего соотношение сил
различных государств на международной арене, революционная и
национально-освободительная борьба, давление трудящихся масс,
объединенных в различных общественных движениях. Согласованная воля,
выраженная в соглашении об установлении нормы международного права,
отражает социально детерминированный интерес соответствующих государств,
вызвавший к жизни ее появление.

Социальная роль международного права — быть регулятором международных
отношений, в частности и в особенности межгосударственных отношений,
воздействовать на эти отношения в интересах отдельных государств и
международного сообщества в целом, обеспечивать определенный порядок
этих отношений — международный правопорядок. Основной смысл
существования международного права как совокупности юридически
обязательных правил поведения государств и иных его субъектов —
добровольное вы-

9

полнение ими содержащихся в международно-правовых нормах предписаний. В
этом международное право сходно с внутригосударственным правом 4.

Устанавливая путем соглашения международно-правовые нормы — общие,
многосторонние или двусторонние, государства исходят из предположения о
том, что они будут добровольно и добросовестно исполняться теми, кому
они адресованы. И это со всей силой выражено, в частности, в Уставе
Организации Объединенных Наций, преамбула которого гласит, что народы
Объединенных Наций преисполнены решимости создать условия, при которых
будет соблюдаться «справедливость и уважение к обязательствам,
вытекающим из договоров и других источников международного права».

Современное международное право играет весьма существенную роль в
обеспечении мирных отношений и плодотворного сотрудничества государств,
независимо от различия их социальных систем. Эффективность и
действенность современного международного права определяются степенью
его соблюдения. Борьба Советского Союза и братских социалистических
стран, всех прогрессивных сил за укрепление международного мира, за
мирное сосуществование государств с различным общественным строем, за
создание таких международных условий, при которых каждый народ мог бы
свободно развиваться по пути национального и социального прогресса,
неразрывно связана с борьбой за международную законность, за неуклонное
соблюдение всеми государствами международного права, за его дальнейшее
прогрессивное развитие.

Нормы международного права призваны воздействовать и действительно
воздействуют на поведение государств — основных субъектов международного
права в процессе их международных взаимоотношений. Однако сознательное и
добровольное их соблюдение государствами, на что они изначально
рассчитаны в силу соглашения между государствами, вовсе не лишает их
юридически обязательного характера.

Юридический, обязательный характер международно-правовых норм, как и
норм внутреннего права, выражается в том, что их соблюдение охраняется,
гарантируется, обеспечивается государствами индивидуально и/или
коллективно, в том числе сообществом государств в целом, путем
применения к государству, не исполнившему предписания
международно-правовой нормы, установленных мер воздействия, включая
коллективные принудительные меры, не связанные с использованием
вооруженных сил или свя-

10

занные с таковыми, как это предусматривает Устав ООН.

Иначе говоря, (несоблюдение государством международно-правовых
предписаний влечет определенные юридические, международно-правовые
последствия, включая индивидуальное или коллективное принуждение со
стороны других государств. Указанные юридические последствия составляют
содержание понятия и института международной ответственности,
применительно к государствам—понятия и института международной
ответственности государств.

Г. И. Тункин, внесший неоценимый вклад в разработку теоретических
вопросов проблемы международной ответственности,^отметил, что
«международно-правовая ответственность — это юридические последствия
нарушения норм международного права»5. Субъектами ответственности по
международному праву являются субъекты международного права,
следовательно, прежде всего и главным образом государства. Содержанием
международно-правовой ответственности являются те правовые последствия,
которые наступают для государства в результате нарушения им норм
международного права6.

Полностью разделяя эти утверждения, мы считаем желательным внести в них
лишь одно уточнение редакционного плана: в свете принятой ныне
терминологии, в частности терминологии, употребляемой Комиссией
международного права, следует говорить не о международно-правовой, а о
международной ответственности государств (и других субъектов
международного права) как о понятии, выражающем специфический характер
ответственности государств по международному праву, в корне отличной от
уголовной, гражданской и административной ответственности по
национальному (внутригосударственному)

праву.

Наличие юридических последствий при несоблюдении норм международного
права в виде международной ответственности, предполагающей применение
мер воздействия к правонарушителю, является необходимым элементом
сущности международного права как правовой категории. Всякое право — это
не только совокупность (система) установленных обязательных правил
поведения, но охраняемая, обеспечиваемая, в случае их нарушения,
принуждением система таких правил. 11

П. М. Курис весьма убедительно это показал в своей обстоятельной
монографии «Международные правонарушения и ответственность государств».
«Значение международной ответственности государства, — пишет, в
частности, автор, — обусловлено тем, что этот институт является необхо-

11

димым юридическим средством обеспечения международного права, более
того — важнейшим элементом его сущности, одним из его устоев. Право
вообще немыслимо без ответственности за нарушение его норм»7. Именно в
этом смысле можно утверждать, что международная ответственность является
принципом международного права.

Отрицание принципа ответственности государства за международные
правонарушения, отмечает А. Фердросс, «привело бы к гибели
международного права, так как с отказом от ответственности за
совершенный неправомерный акт отпали бы также обязательства государств
соблюдать нормы международного права» 8.

Можно также исходить из того, что ответственность за несоблюдение
правовых предписаний является сущностью всякого права, так как она
установлена самим правом — внутригосударственным и международным. Причем
в праве, в том числе международном, речь идет о специальной— правовой,
юридической — ответственности. Специфика юридической ответственности
состоит,- в частности, в том, что она устанавливается в самом праве как
юридическое последствие определенного вида, формы и объема при
несоблюдении предписания, а также в том, что она связана с
государственным принуждением. Международное право также устанавливает
как юридические условия возникновения международной ответственности, так
и ее виды, формы и объем. При этом, как отмечает П. М. Курис,
«государствен-но-принудительный характер является главным отличительным
признаком юридической ответственности, присущим всем ее видам, щ том
числе и международно-правовой ответственности. Это обстоятельство
является очень важным для понимания сущности юридической ответственности
вообще и для определения ее понятия. Необходимо подчеркнуть при этом,
что государственное принуждение как в международном, так и во внутреннем
плане налагается на правонарушителя независимо от его воли и желания» 9.

Международной ответственности по международному праву присущи,
следовательно, общие черты, характерные для юридической ответственности
вообще. Однако ей присущи и специфические особенности. В отличие от
внутреннего права, «принуждение в случае нарушения международно-правовых
норм осуществляется по отношению к го-сударству-нарушителю в иных
формах: особого надгосудар-ственного аппарата, способного принуждать к
соблюдению этих норм, нет, и потому принуждение осуществляется самими
государствами, действующими индивидуально или коллективно» 10.

12

Конечно, соблюдение международного права в современном мире
обеспечивается в широком смысле не только юридическими средствами, но и
социально-политическими факторами — мощным революционно-освободительным
движением, международными общественными силами, объединяющими широчайшие
слои трудящихся, решительно выступающих за укрепление международного
мира и безопасности, за разрядку международной напряженности, развитие
международного сотрудничества государств с различными социальными
системами и строгое соблюдение международной законности.

Поскольку империализм в силу присущих ему экспансионизма, расизма,
колониалистских, неоколониалистских и агрессивных устремлений является
главным фактором и источником посягательства на международный
правопорядок, все силы, борющиеся против империализма, выступают
гарантами соблюдения международного права, решающей социальной основой
повышения его действенности, укрепления международной законности11.
Вполне справедливо утверждение Г. И. Тункина о том, что «эффективность
воздействия международного права на поведение субъектов права зависит
прежде всего от могущества и активности всех сил мира» 12. Однако это
отнюдь не умаляет роли и значения международной ответственности как
необходимого важнейшего средства обеспечения международного права.

Как отмечалось выше, юридическую ответственность по международному праву
за нарушение или неисполнение, международно-правовых предписаний принято
обозначать ныне термином «международная ответственность», выражающим
конкретное юридическое содержание, а именно — наступление определенных
юридических последствий для правонарушителя. Однако в
международно-правовых актах термин «ответственность» употребляется и в
ином смысле. очевидно, как по соображениям удобства, так и в силу
известной бедности и несовершенства юридической терминологии. Так, этим
термином пользуются для обозначения, в частности, определенного долга,
обязанности или правомочия или одновременно того и другого.

П. М. Курис отмечает, что в качестве примера использо- вания этого
термина для обозначения «бремени выполнить функцию» «Французский словарь
терминологии междуна-родного права» (Dictionaire de la terminologie du
droit international. Р., 1960, p. 540) приводит некоторые форму-лы
Устава ООН, ст. 24 которого гласит, что члены ООН «возлагают на Совет
Безопасности главную ответственность за поддержание международного мира
и безопасности», а

13

ст. 73 говорит о членах ООН, которые «несут или принимают на себя
ответственность за управление территориями, народы которых не достигли
еще полного самоуправления».

В процессе работы над проектом статей о правопреемстве государств
Комиссия международного права, сознавая нежелательность использования
термина «ответственность» в ином, чем понятие международной
ответственности за правонарушения, смысле и отметив это в своем
комментарии, определила, тем не менее, термин и понятие «правопреемство
государств» как означающий смену одного государства другим в несении
ответственности за международные отношения какой-либо территории. Ныне
это определение содержится в п. b ст. 2 Венской конвенции о
правопреемстве государств в отношении договоров от 22 августа 1978 г.
Здесь термин «ответственность» употребляется, очевидно, в смысле
правомочия.

В .приведенных и иных аналогичных случаях употребление термина
«ответственность» в ином, чем юридическая ответственность за
неисполнение международно-правовых предписаний, смысле не создало,
однако, каких-либо существенных трудностей, так как тот или иной смысл
этого термина достаточно ясен из контекста.

В то же время явно нежелательно и просто неверно употреблять термин и
понятие «ответственность» для обозначения совершенно разных явлений,
выдаваемых за разновидность одного и того же явления, в частности
вводить понятие позитивной и негативной ответственности и пытаться
обосновать «наличие двух типов ответственности в сфере правового
регулирования», в том числе в международном праве, как это делает В.А.
Василенко. Здесь уже речь идет не о разноплановом употреблении одной и
той же терминологии, что в принципе возможно, хотя и нежелательно, а о
введении одного и того же понятия для характеристики совершенно
различных явлений.

Так, «позитивная ответственность» определяется В. А. Василенко как долг
субъекта «по компетентному («со знанием дела») исполнению обязанностей,
предписываемых ему социальными нормами 13, прежде всего нормами пра-

ва. Спрашивается, для чего юридически обязательный характер правовых
норм, долг, обязанность их соблюдения адресатами называть позитивной
ответственностью? Ничего, кроме терминологической и понятийной путаницы,
это не вызывает.

Применительно к международному праву В. А. Василенко формулирует понятие
«позитивная ответственность государства», которая состоит не только из
долга «данного

14

государства надлежащим образом исполнять обязанности, предписываемые
ему нормами международного права», но и долг государства «участвовать в
создании новых норм, способствующих укреплению международного
правопорядка» 14. Последнее уже совсем не понятно, поскольку юридической
обязанности «участвовать в создании новых норм» международного права
просто не существует и принудить к этому нельзя. В лучшем случае речь
иногда может идти лишь о некоем моральном долге государств.

К сожалению, дело с употреблением термина «ответственность» в
международном праве обстоит гораздо сложнее, чем в приведенных случаях
международно-правовых актов при указании на функцию или правомочие,
когда смысл термина достаточно ясен из контекста, или в случае
неоправданного оперирования понятием «позитивная ответственность» в
доктрине. В настоящее время термины «от-ветственность» и «международная
ответственность» упот-ребляются в случаях, когда речь идет о качественно
раз-личных, но трудно дифференцируемых понятиях, что совсем
нежелательно. Речь идет об обозначении термином «международная
ответственность» возникающей в некоторых случаях для государств
обязанности возмещения ущерба, возникшего при их вполне правомерной
деятельности.

Приступив на своей XXV сессии в 1973 году к непосредственному
формулированию статей об ответственности государств, Комиссия
международного права ясно отдавала себе отчет в том, что речь должна
идти о юридической ответственности, возникающей в случае несоблюдения
международно-правовых предписаний. Она подчеркнула в своем докладе
Генеральной Ассамблее ООН, что подготавливаемый проект статей касается
«ответственности государств за международно-противоправные деяния» 15.

Комиссия отметила, что она полностью признает важность других вопросов,
помимо касающихся ответственности за международно-противоправные деяния,
а именно тех, которые касаются обязанности возмещения ущерба от
возможных вредных последствий осуществления некоторых видов правомерной
деятельности, в частности таких, которые по самой своей природе связаны
с известным риском.

«Однако Комиссия придерживается мнения, — говорилось далее в докладе, —
что эта вторая категория проблем должна рассматриваться отдельно от
первой. Вследствие совершенно иного основания так называемой
ответственности за риск и совершенно иного характера норм, которые ее
предусматривают, а также вследствие ее содержания и форм, в которых она
может проявляться, совместное рас-

15

смотрение этих двух вопросов лишь усложнило бы понимание и того, и
другого. Наличие обязательства брать на себя возможный риск, связанный с
осуществлением деятель-кости, закономерной самой по себе, и наличие
обязательства нести ответственность, — которая не обязательно
ограничивается возмещением ущерба, — за нарушение юридического
обязательства — отнюдь не одно и то же. Лишь в силу относительной
бедности юридического языка для обозначения как первого, так и второго
понятия используется один и тот же термин» 16.

Разъяснение достаточно ясное: две сущности, два понятия обозначаются
одним и тем же термином «ответственность». Комиссия вынуждена была
поэтому специально подчеркнуть, что выражение «ответственность
государств», фигурирующее в заголовке разрабатываемого проекта статей,
должно означать лишь «ответственность за международно-противоправные
деяния».

Отметим в заключение, что собственно международной ответственностью
государств является лишь их ответственность за
международно-противоправные деяния. И далее здесь речь будет идти только
об этом явлении.

П. М. Курис и В. А. Василенко рассмотрели в своих монографиях вопрос о
предпосылках международной ответственности государств. Общий
тезис В. А. Василенко: «Предпосылкой ответственности
государства необходимо считать его свободу воли»17. П. М. Курис
считает, что существование международной ответственности государств
определяется как объективными, так и субъективными предпосылками.
Объективной предпосылкой международной ответственности является
наличие правового регулирования международных отношений, поскольку
юридическая ответственность возможна лишь при условии регулирования
поведения с помощью правовых норм 18.

Во внутреннем праве считается общепризнанным, что сама возможность
юридической ответственности вытекает из относительной свободы воли
человека. Международно-правовая ответственность государства также
вытекает из относительной свободы его действий в международных
отношениях 19.

Все это справедливо. Однако поскольку юридическая ответственность
неотделима от самой сущности права, более правильно рассматривать
предпосылки права вообще, а не задаваться специально вопросами о
предпосылках юридической ответственности, в том числе международной
ответственности. Иначе говоря, все, что составляет предпосылки
международного права в целом, является предпо-

16

сылками и такого его необходимого элемента, как международная
ответственность государств, включая и относительную свободу их воли в
процессе международного общения.

В сущности, это имеет в виду и П. М. Курис, когда говорит, что «интересы
и потребности государств в международных отношениях находятся в прямой
зависимости от материальных условий и потребностей их жизни, однако эти
объективные моменты полностью не детерминируют поступков государств.
Остается возможность выбора, в противном случае следовало бы попросту
снять вопрос о правовом регулировании общественных отношений и
юридической ответственности» 20.

Юридическая ответственность по международному праву выражается терминам
и понятием «международная ответственность». Международная
ответственность государств имеет конкретное содержание, выступает в
определенных видах и формах. В нашу задачу не входит исследование
содержания международной ответственности, ее видов, форм и объема.
Однако некоторые основные вопросы содержания международной
ответственности государств необходимо затронуть и в рамках нашей задачи,
ибо это в немалой степени служит выяснению ряда вопросов об основаниях
международной ответственности.

Выше уже отмечалось, что понятие международной ответственности по
международному праву вообще и международной ответственности государств в
частности нужно потому, что она по своим видам и формам в корне
отличается от ответственности по внутригосударственному праву, которая
выступает в качестве уголовной, гражданской и административной
ответственности.

В советской международно-правовой доктрине ныне общепризнанно, что
существуют два вида международной ответственности государств:
политическая и материальная «К политической ответственности, — указывает
Г.И. Тун-кин, — будут относиться все формы ответственности госу-дарства,
за исключением материальной ответственности, от так называемого
морального удовлетворения до различных мер, связанных с ограничением
суверенитета государства, и т. д.»21.

При этом советские юристы-международники отдают себе отчет в том, что
выражение «политическая ответственность» не совсем удачно, поскольку оно
несет в себе оттенок неправовой ответственности, а, кроме того, все виды
ответственности государства как политического образования имеют
политический характер. «Тем не менее, — отме-

17

чает Г. И. Тункин, — вряд ли можно возражать против выделения
материальной ответственности в самостоятельный вид ответственности.
Вместе с тем есть формы ответственности, не связанные с материальным
возмещением. Правильнее все эти формы нематериальной ответственности
относить к политической ответственности»22.

Что касается форм международной ответственности государств, то они
столь же специфичны, сколь и разнообразны. Так, В. А. Василенко
различает ресторацию, сатис-фикацию, субституцию, репарацию. Формами
политической ответственности государства-агрессора, добавляет он, могут
быть такие, как временное ограничение суверенитета, лишение части
территории, послевоенная оккупация, демилитаризация и запрет содержания
вооруженных сил или определенных их родов и т. д.23

Можно также назвать такие формы международной ответственности, как
репрессалии, принудительные меры, не связанные или связанные с
использованием вооруженных сил и применяемые в соответствии с Уставом
ООН в случае наиболее тяжких международных правонарушений.

«Юридические последствия нарушения норм международного права,— пишет Г.
И. Тункин,— многообразны… Такие последствия могут, например, в
зависимости от характера правонарушения, включать обязанность
государства-нарушителя возместить причиненный ущерб, право потерпевшего
государства применить к государству-нарушителю разрешенные международным
правом принудительные меры, право других государств оказать потерпевшему
государству помощь, право и, может быть, обязанность международной
организации предпринимать определенные действия против
государства-нарушителя” 24.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, поскольку это не предмет нашего
исследования, подчеркнем еще раз, что юридической ответственности по
международному праву — международной ответственности — свойственны
специфические виды и формы, отличающие ее от юридической ответственности
по внутригосударственному праву. Иначе говоря, виды и формы
ответственности по национальному праву в принципе неприменимы в области
отношений, регулируемых международным правом, и наоборот, забвение этого
ведет, к сожалению, весьма часто к ошибочным концепциям.

Одной из таких ошибочных концепций является концепция уголовной
ответственности государств и международного права как международного
уголовного права, подвергнутая глубокой и основательной критике в
советской

18

юридической литературе, в частности в трудах А. Н. Трай-нина, Г. И.
Тункина, Д. Б. Левина, П. М. Куриса, и не пользующаяся ныне
сколько-нибудь заметным влиянием в международно-правовой доктрине
вообще.

Другая такая концепция, гораздо более распространенная и по-прежнему
пока живучая, — это концепция международной (международно-правовой)
ответственности индивидов, о чем будет сказано ниже.

Хотя международная ответственность вообще и международная
ответственность государств в частности есть специфическая
ответственность, присущая лишь международному праву и им установленная,
как правовая категория она не отличается по своей сущности от
юридической ответственности по внутреннему праву. Мы имеем в виду
понимание международной ответственности как применения и реализации
санкции в случае международного правонарушения. При этом под санкцией
понимаются здесь установленные международным правом любые
неблагоприятные юридические последствия несоблюдения
международно-правовой нормы.

Нормам международного права, пишет Г. И. Тункин, как правовым нормам
присуща санкция: «Ответственность в международном праве, во всяком
случае ответственность в широком смысле, охватывает как проблему
санкций, так и проблему их реализации»25.

Вопрос о соотношении категории «санкция международного права» и
«международно-правовая ответственность» (международная ответственность)
достаточно подробно и глубоко исследован П. М. Курисом26. По его мнению,
самое широкое понимание санкции международного права должно
ограничиваться только правовыми последствиями нарушения правовой нормы,
то есть такими, которым в чистой, или идеальной, форме присущ элемент
государственного принуждения. Отрицательная реакция международного
общественного мнения, различные формы реакции политического характера
должны, таким образом, остаться за пределами понятия правовой санкции27.
Ответственность представляет собой реализацию санкции: следствие
действия и применения санкции28.

Однако в науке права, в том числе международного, а также в
международно-правовых актах термин «санкция», очевидно, в силу бедности
юридической терминологии употребляется и в ином смысле.

Прежде всего термином «санкция» обозначают один из структурных элементов
правовых норм. «Норма права имеет три элемента (или три составные
части)—гипотезу,

19

указывающую на условия, предпосылки, при наличии которых действует
правило; диспозицию, содержащую это правило, и санкцию, указывающую на
невыгодные последствия, наступающие для лица, нарушившего данное
правило» 29.

Именно это имеет в виду П. М. Курис, когда говорит о том, что в
международном праве «очень редко встречаются нормы со сформулированными
санкциями, но это вовсе не означает, что в международном праве не может
быть применена «трехчленная» структура правовой нормы и что в нормах
международного права отсутствуют санкции», или когда он приводит
высказывание чехословацкого юриста Ч. Чепелки о том, что «в абсолютном
большинстве случаев нормы международного права, регулирующие существо
международных правоотношений, почти не фиксируют verbis expressis
юридических последствий несоблюдения этих норм, но это совсем не
означает, что эти нормы являются не санкционированными, в случае их
несоблюдения, соответствующими правовыми последствиями»30.

Кроме того, в международно-правовой литературе, как отмечает П. М.
Курис, встречается употребление понятия «санкция» в смысле
принудительных мер, осуществляемых лишь международными организациями. Он
ссылается, в частности, на работы Д. Борисова и К. А. Багиняна. Согласно
гл. VII Устава ООН, пишет, например, последний, «санкциями в
международном праве именуются меры принудительного характера,
осуществляемые Организацией Объединенных Наций в целях поддержания или
восстановления международного мира и безопасности»31.

В то же время В. А. Василенко отмечает, что в докладах и резолюциях Лиги
наций термином «санкция» обозначались предусмотренные ст. 16 ее Статута
принудительные меры, подлежавшие применению всеми государствами —
членами этой организации против государства, совершившего акт войны
вопреки статутным предписаниям. Этот термин широко применяется и сейчас,
в частности, в резолюциях и документах различных органов и
специализированных учреждений ООН для обозначения принудительных мер,
предусмотренных гл. VII Устава ООН. Это не могло не оказать
соответствующего влияния на международно-правовую доктрину32.

Можно, конечно сожалеть о том, что термин «санкция» употребляется в
различных смыслах, в том числе в указанном «узком» смысле общего понятия
санкции. Однако вряд ли следует против этого столь решительно возражать,
как это делает П. М. Курис33. В конце концов, в

20

контексте научного труда или документа различный смысл этого термина
или понятия в подавляющем большинстве случаев достаточно ясен34.

Следующий важный вопрос, который необходимо уяснить применительно к
явлению международной ответственности вообще и международной
ответственности государств в частности, — это вопрос о субъектах
международной ответственности. На первый взгляд, ответ на этот вопрос
представляется достаточно простым, ясным и однозначным: субъектами
международной ответственности как юридических последствий нарушения норм
международного права являются субъекты этого права.

Действительно, нормы международного права регулируют международные
отношения государств и иных участников этих отношений, иначе — субъектов
международно-правовых отношений. Нарушать международно-правовые нормы и,
соответственно, нести установленные международным правом юридические
последствия — международную ответственность — такого нарушения могут и
должны, естественно, лишь участники международно-правовых отношений,
обозначенные термином «субъекты международного права».

Совершенно справедливо поэтому приводившееся уже высказывание Г. И.
Тункина: субъектами ответственности по международному праву являются
субъекты международного права, следовательно, прежде всего и главным
образом государства35.

Именно так рассматривает субъектов международной ответственности и
Комиссия международного права. Указав, что в настоящее время она
ограничивает свое исследование вопросами ответственности государств,
Комиссия подчеркнула: «Тем не менее она (Комиссия. — Н. У.) отнюдь не
недооценивает важность исследования вопросов, касающихся ответственности
других субъектов международного права, помимо государств; но
настоятельная необходимость обеспечения ясности проводимого исследования
и органическая структура ее проекта заставляют отложить исследование
этих других вопросов»36.

Вышесказанное позволяет бесспорно и однозначно, в частности, утверждать,
что индивиды, физические лица, не являющиеся субъектами международного
права, не являются и не могут являться и субъектами международной
ответственности.

Фактом является то, что индивиды международной ответственности—
политической и материальной и в тех их формах, которые упоминались
выше,— не подлежат и не

21

подвергаются, точно так же как государства не несут уголовной,
например, ответственности по внутреннему праву и не подвергаются ей.

Однако уяснение этой, казалось бы, очевидности, видимо, не столь простое
дело при столкновении с некоторыми явлениями международной
действительности, требующими правовой оценки.

Так, вслед за вышеприведенной фразой об ответственности по
международному праву его субъектов и после указания на возможную
ответственность международных организаций Г. И. Тункин пишет: «В
отдельных случаях имеет место ответственность физических лиц. Так, в
современном международном праве признается принцип индивидуальной
ответственности (наряду с ответственностью государств) за преступления
против мира, военные преступления и преступления против человечности»37.

Хотя автор оговаривает, что он в рамках своего труда ответственностью
физических лиц не занимается, из дальнейшего следует, что речь идет об
уголовной ответственности: «Когда агрессивную войну и некоторые другие
нарушения международного права называют преступлениями, то этим хотят
лишь подчеркнуть в отношении государства особо опасный характер
правонарушения. Что же касается физических лиц — конкретных исполнителей
таких действий, то в современном международном праве речь идет
действительно о международном преступлении и о вытекающей из этого
уголовной ответственности»38.

Субъектами правоотношений, возникающих в случае международно-правовой
ответственности, говорит Д. Б. Левин, являются и могут быть государства
и другие субъекты международного права. Субъектами таких правоотношений
могут быть также физические лица, совершившие преступления против
человечества. Однако международно-правовая ответственность физических
лиц, совершивших преступления против человечества, есть особого рода
уголовная ответственность, вытекающая из норм международ-ного права
(хотя в ряде случаев она одновременно предусматривается и нормами
национального права), и она по своей юридической природе принципиально
отличается от ответственности, которую могут нести субъекты
международного права39.

Могут ли нести международно-правовую ответственность отдельные лица?
Современное международное право, согласно Д. Б. Левину, таким образом
отвечает на этот вопрос: индивиды могут нести международную уголовную
ответственность за международные преступления или

22

40

преступления против человечества, о которых упоминалось

выше

В. А. Василенко, солидаризируясь с высказыванием Е. Т. Усенко о том, что
непосредственное подчинение преступников войны действию
международно-правовых норм и юрисдикции международного трибунала или
судов других государств является одной из форм международно-пра-вовой
ответственности государства-агрессора, пишет: «Этот принцип,
закрепленный в Уставах Нюрнбергского и Токийского международных военных
трибуналов, был особенно широко применен в отношении Германии и Японии.
Следует отметить в этой связи, что подобная форма политической
ответственности государства может иметь место не только в случае актов
агрессии, но и при совершении им некоторых иных особо опасных
международных правонарушений»41.

Международно-правовую ответственность за совершение международных
преступлений, пишет М. Х. Фарукшин, наряду с государствами могут нести и
виновные физические лица42.

Вышеприведенные высказывания, однако, ошибочны. Никакой особой
международной (международно-правовой) ответственности индивидов не
существует и существовать, очевидно, не может. Индивиды несли, несут и
будут, очевидно, нести применительно к рассматриваемым деяниям уголовную
ответственность за совершенные ими уголовные преступления. Нет также
никакой «особого рода уголовной ответственности» за, например, уголовные
преступления против человечности. Ее не установили, ибо вполне
достаточно существующих форм уголовной ответственности по национальным
системам уголовного права.

Не существует и международной уголовной ответственности в смысле
определения уголовной ответственности физических лиц международным
уголовным судом, действующим на основе международных
уголовно-процессуальных норм.

Уголовная ответственность индивидов существовала и по-прежнему
существует как ответственность по национальному уголовному праву,
подлежащая преследованию национальными судами с соблюдением национальных
процессуальных норм применительно ко всем уголовным преступлениям, в том
числе упоминавшимся выше и многим другим уголовным преступлениям
международного характера. Факт образования и деятельности двух
специальных международных военных трибуналов — Нюрнбергского и
Токийского— отнюдь не меняет существа изложенного. На

23

сегодня это исключение, которое лишь подтверждает, а не изменяет общее
правило.

Почему же возникают непонимание существа юридической ответственности
индивидов, неправомерная квалификация ее в некоторых случаях в качестве
международной или международно-правовой ответственности государства и
даже одной из форм политической ответственности государства?

Очевидно, это происходит из факта определенной причастности
международного права к некоторым категориям уголовных преступлений
индивидов и из факта иногда тесной взаимосвязи между международным
преступлением государств и уголовными преступлениями индивидов.

Это, видимо, вызывается также существующей терминологической
неразберихой, которой можно и следует избегать. Постараемся это по
возможности кратко пояснить.

Прежде всего о роли международного права в борьбе с некоторыми
категориями уголовных преступлений индивидов. Что же принадлежит здесь
международному праву? Не претендуя на глубину исследования, поскольку
это специальный вопрос, и на исчерпанность ответа, отметим следующее.

Во-первых, исходя из особой социальной опасности некоторых уголовных
преступлений индивидов не только для данного государства (общества), но
и для всего сообщества государств, международное право выделяет такие
уголовные преступления в особую категорию уголовных преступлений
международного характера (о соответствующей терминологии см. ниже).
Весьма часто при этом на меж-дународного уровне определяется состав
таких преступлений, в уголовно-правовой оборот вводятся новые виды
уголовных преступлений (например, преступления против мира).

Говоря здесь о международном праве, мы имеем в виду обычный процесс
соглашений между государствами, приводящий к созданию обычных или
конвенционных норм универсального или многостороннего характера.

Во-вторых, международное право обязывает государства — участников
соглашения преследовать в уголовном порядке индивидов, виновных в
уголовных преступлениях международного характера. Соответственно,
несоблюдение такого обязательства порождает международную
ответственность государства.

В-третьих, международное право стремится обеспечить неизбежность
наказания таких преступников. Неотвратимость наказания достигается
обязательством государства

24

либо судить преступника, либо выдать его для суда в другом государстве
(aut dedere aut judicare), а также сотрудничеством государств по
обнаружению предполагаемого преступника и по принятию практически
осуществимых мер по предотвращению преступлений.

В-четвертых, для обеспечения уголовного преследования таких преступников
и достижения неотвратимости наказания международное право допускает
установление государством (оно обязывает его установить)
экстратер-риториальной и экстраперсональной юрисдикции, иначе —
универсальной юрисдикции по таким преступлениям.

Вышеупомянутые положения вытекают из действующих конкретных
международно-правовых актов, некоторые из них целесообразно привести и
проанализировать.

Исходя из Московской декларации от 30 октября 1943 г. об ответственности
гитлеровцев за совершаемые зверства, 8 августа 1945 r. в Лондоне между
СССР, США, Великобританией и Францией было заключено Соглашение о
судебном преследовании и наказании военных преступников европейских
стран оси, неотъемлемой частью которого является прилагаемый к
соглашению Устав Международного военного трибунала. В дальнейшем к нему
присоединились еще 19 стран. Принципы Устава Нюрнбергского трибунала и
его приговора получили также международное одобрение в резолюции 95 (І)
Генеральной Ассамблеи от 11 декабря 1946 г. и имеют ныне универсальное
значение.

Раздел II Устава Нюрнбергского трибунала, озаглавленный «Юрисдикция и
общие принципы», содержит, в частности, ст. 6, определяющую
преступления, подлежащие преследованию в этом трибунале, а также в
национальных или оккупационных трибуналах (ст. 10 и 11). Такими
преступлениями, влекущими индивидуальную уголовную ответственность,
являются:

а) преступления против мира, а именно: планирова

ние, подготовка, развязывание или ведение агрессивной

войны или войны в нарушение международных договоров,

соглашений или заверений; или участие в общем плане

или заговоре, направленных к осуществлению любого из

вышеперечисленных действий;

б) военные преступления, а именно: нарушения зако

нов или обычаев войны. К этим нарушениям относятся

убийства, истязания или увод в рабство или для других

целей гражданского населения оккупированной террито

рии; убийства или истязания военнопленных или лиц, на

ходящихся в море; убийства заложников; ограбление об

щественной или частной собственности; бессмысленное раз-

25

рушение городов или деревень; разорение, не оправданное военной
необходимостью, и другие преступления;

в) преступления против человечности, а именно: убийства, ограбление,
порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении
гражданского населения до или во время войны, или преследования по
политическим, расовым или религиозным мотивам с целью осуществления или
в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала,
независимо от того, являлись эти действия нарушением внутреннего права
страны, где они были совершены, или нет.

Универсально признанным международным соглашением установлена, таким
образом, преступность вышеприведенных деяний и обязанность государств по
их судебному преследованию прежде всего и главным образом в национальных
судах. При этом справедливо, что Соглашение от 8 августа 1945 г. и Устав
Международного военного трибунала лишь подтвердили действующее право, не
внеся в него чего-то принципиально нового.

Государства, указывает А. Фердросс, «по древней международно-правовой
традиции имеют право наказывать попавших в их руки военнопленных также и
за действия, совершенные ими до плена в нарушение норм права войны.
Подобные действия называют военными преступлениями (war crimes).
Преследование за такие деликты допускается обычаями войны, то есть
непосредственно на основе международного права»43.

В 1945 году, пишет Я. Броунли, «категория военных преступлений,
безусловно, относилась к общепризнанному праву, а преступления против
человечности в значительной мере расценивались как крупные военные
преступления… Кроме того, в Нюрнберге впервые была дана четкая
формулировка преступлений против мира, а виновные в них впервые были
привлечены к уголовной ответственности. Но каково бы ни было состояние
права в 1945 г., положения ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала
впоследствии стали составной частью общего международного права»44.

То, что речь идет о праве и обязанности всех государств преследовать за
преступления против мира, военные преступления и преступления против
человечности в своих судах по национальному уголовному праву,
подтверждает неоспоримый факт преследования сотен и тысяч
немецко-фашистских и иных преступников второй мировой войны судами
практически всех европейских и многих неевропейских государств.
Национальные суды судили не

26

только военных преступников вообще, но и главных военных преступников в
частное™, ибо в Нюрнберге и Токио происходили судебные процессы лишь над
главнейшими из главных военных преступников гитлеровской Германии и
империалистической Японии. Многие другие главные военные преступники
были привлечены к ответственности национальными судами. До, во время и
после Нюрнбергского и Токийского процессов были организованы судебные
процессы в национальных трибуналах союзных стран, в том числе в
Советском Союзе. В том же Нюрнберге под эгидой американской военной
юстиции было проведено 12 судебных процессов над крупнейшими
руководителями гитлеровской армии, карательных органов, различных
министерств, промышленных концернов 45.

Именно потому, что речь идет о судебном преследовании по национальному
праву, потребовалось разработать и заключить Конвенцию о неприменимости
срока давности к военным преступлениям и преступлениям против
человечества от 26 ноября 1968 г.

Следует добавить, что ныне обязанность государств преследовать по своему
национальному праву (или выдать) за военные преступления и преступления
против человечности установлена, в частности, Женевскими конвенциями
1949 года, кодифицировавшими соответствующее обычное право. К тому же в
отношении них установлена универсальная юрисдикция любого государства.
Последнее, видимо, требует некоторых дополнительных пояснений.

Двумя общепризнанными основами для осуществления всех видов юрисдикции,
отмечает Я. Броунли, являются территориальный принцип и принцип
гражданства46. Речь идет о том, что уголовная юрисдикция принадлежит
судам того места, где совершено преступление. Иначе говоря, уголовная
юрисдикция государства территориальна: все лица (кроме пользующихся
соответствующим иммунитетом), совершившие преступления на территории
данного государства, подлежат его уголовной юрисдикции.

Государства устанавливают также свою юрисдикцию в отношении
преступлений, совершенных их гражданами и вне пределов национальной
территории, иначе — персональную юрисдикцию, обычно лишь в отношении
тяжких преступлений. Естественно, осуществление персональной юрисдикции
практически возможно лишь тогда, когда лицо находится под властью
данного государства, то есть опять же на его территории47.

Однако по международному праву, то есть по соглашению между
государствами, в порядке исключения может

27

устанавливаться и действительно устанавливается юрисдикция любого
государства (или государства — участника соглашения) в отношении
некоторых преступлений, где бы и кем бы они ни были совершены, —
экстратерриториальная, или универсальная, уголовная юрисдикция.

«В настоящее время общепризнано, — пишет Я. Броун-ли, — что нарушения
законов войны — в особенности постановлений Гаагской конвенции 1907 г. и
Женевских конвенций 1949 г. — могут караться любым государством, во
власти которого оказываются подозреваемые лица»48.

Так, согласно ст. 146 Женевской конвенции о защите мирного населения во
время войны, стороны «берут на себя обязательство ввести в действие
законодательство, необходимое для обеспечения эффективных уголовных
наказаний для лиц, совершивших или приказавших совершить те или иные
серьезные нарушения настоящей конвенции, указанные в следующей статье».

Каждая сторона, согласно этой же статье, «обязуется разыскивать лиц,
обвиняемых в том, что они совершили или приказали совершить то или иное
из упомянутых серьезных нарушений, и, каково бы ни было их гражданство,
предавать их своему суду». Она может также, если она этого пожелает,
передавать их для суда другой заинтересованной стороне.

Обязанность преследования (или выдачи) и универсальная юрисдикция любого
участника установлены Международной конвенцией о пресечении преступления
апартеида и наказании за него от 30 ноября 1973 г., Конвенцией о борьбе
с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г., Конвенцией
о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности
гражданской авиации, от 23 сентября 1971 г., Конвенцией о предотвращении
и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой,
в том числе дипломатических агентов, от 14 декабря 1973 г.

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от
9 декабря 1948 г. предусматривает, однако, только юрисдикцию
компетентных судов того государства, на территории которого было
совершено преступление.

Конвенции о геноциде и апартеиде предусматривают также юрисдикцию
международного уголовного суда для сторон, признавших такую юрисдикцию.
Однако возможность учреждения международного уголовного суда весьма
проблематична, попросту нереальна. Хотя данная проблема и
рассматривается весьма детально в комитетах Гене-

28

ральной Ассамблеи, отметил Я. Броунли, «вероятность учреждения
международного уголовного суда кажется в настоящее время весьма и весьма
сомнительной»49.

Приведенные примеры, касающиеся наиболее тяжких уголовных преступлений
международного характера, показывают, что в международном праве речь
идет об обязанности судебного преследования за них по национальному
праву в судах того или иного государства, что никакой иной, помимо
обычной уголовной, ответственности индивидов за такие преступления не
существует.

Далее, следует иметь в виду, что, конечно, в ряде случаев существует
тесная связь между особо тяжкими международно-противоправными деяниями
государства, обоз-качаемыми ныне термином «международное преступление»
государства, и сопутствующими им уголовными преступлениями индивидов, в
частности руководящих официальных лиц. Поэтому возникает впечатление
того, что международная ответственность государства за международное
преступление обязательно влечет и уголовную ответственность индивидов.

Однако взаимосвязь эта отнюдь не абсолютна, и она вообще может не
существовать.

Так, уголовное преступление против мира, как оно определено в п. а ст. 6
Устава Нюрнбергского трибунала, безусловно, возникает в связи с
международным преступлением агрессии. Но военные преступления и
преступления против человечности совершаются не только вооруженными
силами и агентами государства-агрессора и не только в ходе
международного вооруженного конфликта. Уголовное преступление геноцида
также может совершаться индивидами самостоятельно, вне связи с
международным преступлением геноцида государства.

Существуют также международные преступления государства, за которые ныне
международное право не предусматривает обязанности уголовного
преследования индивидов. Наконец, вводит, как отмечалось выше, в
заблуждение и терминологическая путаница.

Термином «международное преступление» в международном праве ныне
обозначают определенную категорию международно-противоправных деяний
государств. Так она обозначена и в проекте статей об ответственности
государств Комиссии международного права. Подробно об этом речь пойдет
ниже.

Очевидно поэтому, что обозначать определенную категорию уголовных
преступлений тем же термином — «международное преступление» — явно
нецелесообразно.

29

Можно, конечно, говорить о «международном уголовном преступлении», но,
видимо, лучше обозначать такие преступления как «уголовные преступления
международного характера». Именно международная опасность, международный
характер некоторых уголовных преступлений обусловливает установление
международно-правовой обязанности государств по борьбе с такими
преступлениями. Так, в преамбуле Международной конвенции о пресечении
преступления апартеида и наказании за него 1976 года говорится, что
апартеид и его продолжающееся усиление и расширение представляют собой
серьезное препятствие и угрозу для международного мира и безопасности.
Преступления против дипломатических агентов и других лиц, пользующихся
международной защитой, гласит Конвенция о предотвращении и наказании
преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе
дипломатических агентов, создают серьезную угрозу поддержанию нормальных
международных отношений, которые необходимы для сотрудничества между
государствами.

Отметим, что используется и другая терминология.

Государства по международному обычному праву, пишет А. Фердросс, обязаны
преследовать в уголовном порядке за определенные действия лиц,
облеченных функциями каких-либо их органов, и других подвластных им лиц.
Такие неправомерные действия, совершенные индивидами по собственному
побуждению, именуются «деликтами против международного права» (delicta
juris gentium) в отличие от неправомерных действий государства,
совершенных его органами, которые именуются «международно-правовыми
деликтами».

«Различными заключенными многосторонними договорами,— отмечает далее А.
Фердросс, — устанавливаются новые деликты против международного права.
Эти деликты, однако, надо строго отличать от международно-правовых
деликтов государств, так как они представляют собой только действия,
которые государства обязаны преследовать и карать на основании
международного права. Поэтому все такие деликты только тогда могут быть
наказуемы, если государствами установлены, в исполнение их
международно-правовых обязательств, соответствующие карательные меры.
Это показывает, что совершивший такой деликт может быть подвергнут
преследованию и наказанию не непосредственно на основании международного
права, а прежде всего на основании внутригосударственных норм, изданных
в осуществление норм международного права»50.

30

А Фердросс указывает также, что «деликт против международного права»
именуется в Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании
за него 1948 года «преступлением по международному праву»
(crime under international law).

Конечно, можно использовать термины «преступление против международного
права» или «преступление по международному праву» для обозначения
уголовных преступлений индивидов. Однако вряд ли эти термины удачны, так
как они не отражают подлинного характера деяния и наступающего
последствия. Представляется более точным термин «уголовное преступление
международного характера».

Применительно к международной ответственности возникает вопрос не только
о ее субъектах, которыми, как мы старались обосновать, являются субъекты
международного права, но и вопрос о субъектах международных правомочий в
случае возникновения международной ответственности, то есть о лицах,
которые могут требовать реализации тех юридических последствий
правонарушения, которые составляют в каждом конкретном случае содержание
международной ответственности. Указанные лица именуются также субъектами
международных претензий.

В принципе ответ на этот вопрос достаточно ясен: субъектами
международных претензий могут быть опять же лишь субъекты международного
права, поскольку именно они являются потерпевшей стороной в случае
нарушения международного обязательства, влекущего международную
ответственность.

Однако в случае международной ответственности государства при нарушении
им обязательства в отношении другого государства возникает более
конкретный вопрос: какие именно субъекты международного права выступают
при этом субъектами международных претензий.

Согласно дооктябрьскому международному праву, как показано в трудах
советских ученых, прежде всего в работах Г. И. Тункина, субъектом
международной претензии выступало в этом случае только непосредственно
потерпевшее государство.

По современному международному праву ответ отнюдь не однозначен. Все
зависит от характера нарушенного международного обязательства, а также
от характера правонарушения, его тяжести. Когда имеет место нарушение
международного обязательства erga omnes (в отношении всех субъектов
международного права) основополагающего значения для обеспечения
жизненно важных интересов

международного сообщества в целом, субъектами международных претензий
могут выступать не только потерпевшее государство, но и все другие
государства, а также Организация Объединенных Наций и, возможно, другие
международные организации. Особенностью правонарушений, возникающих по
современному международному праву в результате международного
правонарушения, заключает свое исследование этого вопроса Г. И. Тункин,
является прежде всего то, что субъектами этих правоотношений могут быть
не только государство-правонарушитель и непосредственно пострадавшие
государства, но в ряде случаев также и другие государства; стороной в
них могут быть также международные организации51.

Современное международное право, пишет П. М. Ку-рис, «признавая любое
государство субъектом охранительных правоотношений, возникающих в
результате совершения международного правонарушения, затрагивающего
общие, защищенные международным правом интересы всех государств,
предоставляет любому государству право применять определенную санкцию
против нарушителя.

Несомненно, что с развитием международных отношений будет расширяться
область правонарушений, в пресечении которых проявят
заинтересованность все государства. Объем «общего интереса» расширится,
а международное право под влиянием прогрессивных сил современного мира
станет все более непримиримым к действиям, нарушающим международный
правопорядок. Круг составов международных правонарушений, по которым все
государства будут иметь не только право, но и обязанность принимать
определенные санкции, несомненно расширится»52. В приведенных
высказываниях речь идет, в частности, о реализации международной
ответственности в рамках правоотношений ответственности,
возникающих между субъектом или субъектами международной
ответственности и субъектом или субъектами международной претензии. В
советской международно-правовой доктрине такой подход к проблеме
ответственности практически однозначен53. П. М. Курис вслед за
другими советскими юристами-международниками предлагает именовать их
«охранительными правоотношениями». Однако термин «охранительные»
определяет не характер, а существо правоотношений ответственности,
которое свойственно, очевидно, не только правоотношениям
ответственности, но и иным международно-правовым отношениям
правоохранительного порядка.

Правоотношение международной ответственности как результат
международного правонарушения является след-

32

гтвием предшествующего правоотношения, в котором реализовалось это
правонарушение. В этом смысле это «вторичные правоотношения, производные
«первичных» правоотношений.

В советской литературе вопрос о существе правоотношений ответственности
достаточно основательно рассмотрен в работе П. М. Куриса, где
проанализированы также соответствующие труды советских и иностранных
ученых51. «Субъективное право в международно-правовых отношениях
ответственности, — пишет, в частности, автор, — заключается в правомочии
потерпевшего государства, а в определенных случаях и третьих государств,
и международных организаций применить международно-правовую санкцию (в
широком смысле слова). Другая сторона в правоотношениях— правонарушитель
несет обязанность претерпеть меры международной ответственности…»55

Понимание «вторичности» правоотношений ответственности и «вторичности»
соответствующих международно-правовых норм весьма важно для процесса
выявления и кодификации норм ответственности, в частности норм о
международной ответственности государств. Поэтому Комиссия
международного права уделила этому вопросу существен-| ное внимание в
своем комментарии к проекту статей.

Комиссия, как говорится в докладе, обычно ъ ранее рассматривавшихся ею
проектах занималась определением норм международного права, которые в
той или иной сфере межгосударственных отношений предусматривали
определенные обязательства государств и которые в известном смысле можно
назвать «первичными».

Приступая к рассмотрению вопроса об ответственности, Комиссия, наоборот,
старается установить другие нормы, которые, в противоположность первым,
можно назвать «вторичными», поскольку эти нормы имеют целью определить
правовые последствия невыполнения обязательств, предусмотренных
«первичными» нормами. Поэтому, занимаясь подготовкой настоящего проекта
статей, «Комиссия намеревается сосредоточить свое исследование на
установлении норм, которые регулируют ответственность, проводя при этом
четкое разграничение между этой задачей и той, которая заключается в
установлении норм, возлагающих на государства обязательства, нарушение
которых может повлечь за собой ответственность. Комиссия считает это
четкое разграничение необходимым, для того чтобы нарисовать ясную
картину эволюции вопроса о международной ответственности и позволить
рассмотреть этот вопрос в целом»56.

33

Следовательно, в совокупности (системе) норм, образующей международное
право, можно и должно выделить совокупность (систему) норм, регулирующих
международную ответственность его субъектов, в частности международную
ответственность государств. Такая совокупность (система) составит
институт международной ответственности государств.

Проводя разграничение между «первичными» нормами о взаимных
обязательствах государств и «вторичными» нормами, регулирующими их
международную ответственность, и соответствующие представители доктрины,
и Комиссия международного права отдают себе отчет в том, что в реальной
системе международного права они существуют как части единого целого в
неразрывной связи и взаимодействии. Однако выявление и кодификация норм,
регулирующих международную ответственность, возможны и закономерны,
поскольку речь идет об общих нормах, определяющих общие условия
происхождения и общее существо юридических последствий нарушения
«первичных» норм. Иначе говоря, занимаясь нормами о международной
ответственности государств, можно в значительных пределах (но не
полностью) отвлекаться от существа нарушенной «первичной» нормы.

Международная ответственность государств, отметила Комиссия,
характерна для ситуации, которая создается в результате нарушения любого
международного обязательства. «Поэтому данный проект статей касается
общих норм международной ответственности государств за
международно-противоправные деяния, то есть норм, которые регулируют всю
совокупность новых правоотношений, могущих возникнуть в результате
международно-противоправного деяния государства, независимо от
конкретной сферы, к которой относится нарушенная этим деянием
норма»57. Сферой ответственности является установление того,
было ли нарушено международное обязетельство, и если да, то каковы
должны быть последствия этого нарушения. Установление факта нарушения
обязательства, очевидно, не связано с существом нарушенной нормы.
Поэтому существо «первичной» нормы может не приниматься при этом во
внимание. Однако юридические последствия правонарушения, как отмечалось
выше, зависят от характера нарушенного международного обязательства и от
характера— тяжести — этого нарушения.

Поэтому, как отметила Комиссия, для того чтобы иметь критерий
серьезности международно-противоправного дея-

ния и критерий для определения последствий, которые должны из него
вытекать, необходимо, несомненно, принять во внимание различные
категории международно-правовых обязательств государств и, в частности,
провести различие между этими категориями обязательств в соответствии с
важностью их содержания для международного сообщества (прежде всего
поскольку это касается поддержания мира) 58. Именно поэтому Комиссия и
сформулировала статью о международных преступлениях и правонарушениях
государств.

Исходя из вышеизложенных соображений, Комиссия указала также, что проект
будет разделен на две части: первая из них будет касаться происхождения
международной ответственности государства, вторая — содержания этой
ответственности. «…Если говорить более конкретно,— указывается в
докладе Комиссии, — речь идет, во-первых, об определении того, на
основании каких данных и при каких обстоятельствах можно установить в
отношении какого-либо государства наличие международно-противоправного
деяния как источника международной ответственности, и, во-вторых, об
определении последствий, которые в соответствии с международным правом
вытекают при различных обстоятельствах из международно-противоправного
деяния; целью этих определений является установление содержания, формы и
объема международной ответственности» 59.

Хотя обе эти части проблемы международной ответственности государств —
об основаниях (происхождении) международной ответственности и о ее
содержании, естественно, являются частями единого целого и в этом смысле
неразрывно взаимосвязаны, каждая из них имеет известное самостоятельное
значение.

В настоящее время Комиссия закончила в первом чтении разработку первой
части проекта статей об ответственности государств, посвященную
происхождению ответственности, что вызывает необходимость научного
анализа и осмысления сформулированных норм. Именно этому и посвящена
настоящая работа.

В ходе дальнейшей своей работы — второго чтения—• Комиссия может внести
определенные изменения в разработанный проект. Он может подвергнуться
изменениям и при рассмотрении проекта государствами в целях заключения
на его основе соответствующей международной конвенции. Однако, если
проект достаточно адекватно отражает действующие обычные нормы, он,
очевидно, сохранится в более или менее неизменном виде.

35

При любой работе по кодификации международного права, осуществляемой
Комиссией, в ней неизбежно присутствуют элементы его прогрессивного
развития, то есть учет новых потребностей развивающихся международных
отношений, складывающихся новых международно-правовых норм60. Эти
процессы, как показывает опыт, неразрывны. Элементы прогрессивного
развития, безусловно, присутствуют и в проекте об ответственности
государств, хотя выделить их, как и в других случаях, практически
невозможно.

Комиссия отметила, что международная ответственность является одной из
таких областей, в которых прогрессивное развитие права может сыграть
чрезвычайно важную роль, особенно поскольку это касается разграничения
различных категорий международных правонарушений, а также содержания и
объема ответственности. Однако Комиссия особо подчеркнула, что
прогрессивное развитие права, с одной стороны, и кодификация — с другой,
не могут основываться на каком-либо заранее установленном плане. Они
должны будут вытекать из принятых на практике конкретных решений
различных вопросов61.

Рассматривая в настоящей работе вопрос о происхождении, или основаниях,
международной ответственности государств, мы будем в основном опираться
на проект Комиссии международного права и преимущественно следовать
структуре этого проекта, поскольку она отражает, по нашему мнению,
систему взаимосвязанных соответствующих международно-правовых норм.

Указанный проект есть результат деятельности Комиссии международного
права в целом. За редкими исключениями, статьи проекта приняты Комиссией
на основе консенсуса, то есть на основе общего согласия членов Комиссии.

Однако нельзя не отдать должного неоценимому вкладу, который внес в
разработку проекта специальный докладчик Комиссии, выдающийся
итальянский юрист проф. Роберто Аго. Восемь его докладов лежат в основе
работы Комиссии над проектом статей о происхождении международной
ответственности государств. Ему принадлежит и ряд научных исследований в
этой области, в частности курс «Международное правонарушение»62,
прочитанный в Гаагской академии международного права еще до второй
мировой войны.

ГЛАВА II

ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ

МЕЖДУНАРОДНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ГОСУДАРСТВ

В предшествующей главе международная ответственность рассматривалась как
необходимый элемент сущности международного права. Отсутствие
юридических последствий несоблюдения правовых предписаний лишило бы
право его характера совокупности юридически обязательных правил
поведения. Обеспечение международно-правовых норм в случае их нарушения
индивидуальным или коллективным государственным принуждением является
одним из важнейших признаков международного права. Поэтому
нецелесообразно международную ответственность именовать принципом
международного права даже тогда, когда термином «принцип» обозначают
фактически признак международного права, как это имеет место в трудах
некоторых советских ученых1.

Ответственность государства за нарушение международного права, говорится
в резюме исследования профессоров Б. Грефрата, Е. Эзер и П. А.
Штайнигера, имманентна сущности права2.

«Юридическая ответственность, — пишет П. М. Курис,— является элементом
сущности права, одним из отличительных его признаков, присущим любой
правовой системе. Сама юридическая ответственность — сложное правовое
явление, и как общая теория права, так и отраслевые ветви
внутригосударственной правовой науки не только не называют
ответственность принципом права, а, наоборот, исследуют принципы самой
ответственности» 3.

Следовательно, и в международном праве речь должна идти не о
международной ответственности государств как принципе международного
права, а о принципах международной ответственности государств, поскольку
таковые существуют.

Юридическая ответственность как элемент сущности права не есть
экстраправовое явление. В качестве таковой

37

она установлена в самом праве. И в этом смысле можно говорить о
международной ответственности как об институте международного права.

Нормы, регулирующие ответственность государств в международном праве,
полагает П. М. Курис, составляют Отдельный международно-правовой
институт. В праве признаются институтами, в частности, и некоторые
совокупности норм, сгруппированные по иному признаку, чем вид
регулируемых общественных отношений. Такие институты именуются общими.
Институт международной ответственности государств, по словам Д. Б.
Левина, «касается не какой-либо отдельной части международного права, а
пронизывает его в целом»4, поэтому его можно трактовать как общий
институт международного права.

Точнее говорить о международной ответственности как об институте
международного права применительно к ответственности всех его субъектов,
а не только применительно к ответственности государств. Но можно
выделить и институт международной ответственности государств как главную
составную часть международной ответственности вообще.

В то же время институт права — это, очевидно, не только совокупность
юридических норм, но и определенная система взаимосвязанных норм как
общего характера, так и основанных на них детальных и специальных норм,
действующих и применяемых совместно и взаимосвязанно. Бесспорно, в
частности, что институт международной ответственности представляет собой
именно систему таких норм. Категория норм общего характера, определяющая
общий характер, основы правового регулирования в той или иной области
правоотношений, именуется обычно правовыми принципами. Существуют такие
принципы и в системе норм о международной ответственности государств. Их
и необходимо прежде всего выделить и сформулировать, имея в виду
общезначимый характер таких норм.

Именно с этого и начала свою работу над проектом статей об
ответственности государств Комиссия международного права. Сформулировав
такие общие нормы, Комиссия поместила их в отдельную главу, назвав ее
«Общие принципы». Комиссия указала, что эта глава посвящена некоторым
принципам права, которые применяются ко всему проекту и на основании
которых будут разработаны дальнейшие главы. Термин «общие принципы»
используется в настоящем контексте для обозначения норм, носящих весьма
общий характер и относящихся к проекту в целом6.

38

Иначе говоря, общие принципы ответственности государств—это нормы
общего характера, относящиеся ко всему институту международной
ответственности государств в целом, составляющие основание всей
совокупности (системы) норм международной ответственности.

Следует учитывать также, что среди определенной группы норм внутри
системы норм международной ответственности государств, например среди
группы норм, устанавливающих условия наличия нарушения международного
обязательства, в свою очередь, имеются нормы более общего характера,
однако их нельзя квалифицировать как общие принципы, так как они не
относятся ко всему институту международной ответственности государств в
целом.

Общие принципы суть, таким образом, общие нормы, которые относятся ко
всему институту международной ответственности государств, ко всем его
составляющим — как к разделу о происхождении международной
ответственности государств, так и к разделу о ее содержании.

Общие принципы международной ответственности государств являются
таковыми также и потому, что они в концентрированном виде выражают
основное содержание всех последующих норм международной ответственности
государств.

Таких общих принципов сформулировано четыре. Рассмотрим каждый из них.

Статья І проекта Комиссии международного права, озаглавленная
«Ответственность государства за его международно-противоправные деяния»,
гласит:

«Всякое международно-противоправное деяние государства влечет за собой
международную ответственность этого государства».

Формулировка этого принципа весьма лаконична и четка. Но это вовсе не
означает, что выражаемая ею сущность не заключает в себе многих весьма
фундаментальных проблем.

Представляя свой проект в 1973 году, когда работа над ним находилась еще
в начальной стадии (шесть первых статей), Комиссия специально
подчеркнула, что, тогда как установление норм международного права,
называемых «первичными», часто требует выработки очень пространных и
весьма многочисленных статей, вопрос об ответственности требует
выработки немногочисленных норм, которые часто могут быть сформулированы
в весьма общих выражениях. Однако возможная лаконичность формулировки
вовсе не означает, что речь идет о простой проблеме.

39

Напротив, в связи с каждым моментом встает множество сложных вопросов,
каждый из которых должен быть рассмотрен, ибо все они влияют на выбор
надлежащей формулировки6.

Приведенное положение требует, очевидно, лишь того уточнения, что это
общее, а не специальное для норм об ответственности явление.
Лаконичность формулировки нормы, идет ли речь о «первичных» или
«вторичных» нормах, отнюдь не отражает простоты, поверхностности
явления, скорее наоборот. Так же обстоит дело и в данном конкретном
случае. Можно даже без особого преувеличения утверждать, что вся
проблема ответственности государств в международном праве заключена в
этом общем принципе, во всяком случае вся эта проблема может быть
рассмотрена в связи с этой предельно лаконичной нормой.

Прежде всего следует отметить, что рассматриваемая норма является
общепризнанной, бесспорной, многократно подтвержденной. Комиссия в своем
комментарии указала: «Принцип, в соответствии с которым любое поведение
государства, квалифицируемое международным правом как противоправное
деяние, влечет за собой в соответствии с международным правом
ответственность этого государства, является одним из принципов,
подтвержденных в наибольшем числе случаев практикой государств и
судебной практикой, наиболее прочно утвердившихся в юридической
литературе»7.

Соответственно, не следует усложнять эту основную норму путем включения
в нее своего рода «обоснования» наличия данного основополагающего
принципа, подтвержденного реальной международной жизнью8.

Проанализируем теперь, что же именно следует из этой твердо
установленной основной нормы — общего принципа.

Во-первых, международная ответственность возникает за определенное
деяние государства, иначе говоря — за определенное поведение
государства.

Казалось бы, является достаточно очевидной истиной, что государству
свойственно собственное поведение, собственное деяние. И об этом также
можно было бы сказать, что это не требует обоснования, поскольку
полностью подтверждается международной жизнью.

Однако в теории, особенно в буржуазной доктрине, личность государства
часто совсем отрицается и все поведение государства сводится к поведению
его официальных лиц. Государство обосабливают от его органов или
отождествляют государство лишь с высшими органами государственной власти
и т. д.

40

Не безупречна в этом вопросе и советская международно-правовая
доктрина. Так, в своей исключительно глубокой монографии П. М. Курис
вслед за многими другими, как он отмечает, советскими
юристами-международниками утверждает, что «всякое поведение государства,
нарушающее его международно-правовые обязательства, объективно
выражается в действиях или бездействии определенных государственных
органов. Поэтому доктрина международного права, практика государств,
международная судебная и арбитражная практика единогласно признают
принцип ответственности государств за противоправное поведение его
органов»9. «Собственных действий» государства, пишет он далее, не
существует — все функции государства, вся его деятельность
осуществляются посредством государственных органов 10.

В то же время П. М. Курис справедливо возражает против попыток
рассматривать действия государственных органов в отрыве от самого
государства, представлять дело так, что в случае международной
ответственности государства правонарушения совершаются одними субъектами
(органами), а ответственность несет другой субъект — государство.

Попытка поставить государство в один ряд с его собственными органами,
говорит он, сама по себе искусственна. Автор закономерно
солидаризируется с высказыванием Е. Т. Усенко о том, что внутри
государства «государственные органы действительно могут выступать как
субъекты права (например, административного). Но в сфере международной,
в отличие от внутренней, государство может выступать только как целое, а
его органы (органы власти и управления)—только как его представители»11.

П. М. Курис еще раз подчеркивает, что «ответственность государства в
международном праве представляется только в рамках межгосударственных
отношений и что государство отвечает не за поведение каких-то автономных
существ — государственных органов, а за собственное поведение. В таком
случае с точки зрения международного права нет и не может быть никакого
разрыва между субъектом правонарушения и субъектом ответственности»12.

Безусловно, лишь последнее правильно: государство отвечает за свое
собственное поведение, свое собственное деяние. И достаточно важно, что
это ясно следует из первого общего принципа ответственности государств
проекта Комиссии (и будет далее подтверждаться и утверждаться статьями
гл. II проекта).

41

Во-вторых, из того, что определенное деяние какого-либо (d’un Etat, of
a State — по-русски «какого-либо», естественно, не добавляется)
государства влечет за собой международную ответственность этого
государства, следует, что государство отвечает только за свое деяние, то
есть оно не отвечает и не может отвечать за деяния, поведение других
государств или иных международных лиц.

Казалось бы, утверждение о том, что государство отвечает не за чужое, а
только за свое поведение, более чем очевидно и является чистым труизмом.
Между тем это опять же далеко не так просто, как кажется, и на этот раз
речь идет не только об ином мнении некоторых авторов.

Большинство членов Комиссии, гласит ее комментарий к ст. 1, признали,
что могут быть случаи, когда международная ответственность возлагается
на другое государство, а не на то, которому присваивается деяние,
квалифицируемое международно-противоправным. Однако Комиссия, учитывая
исключительный характер таких случаев, не сочла необходимым принимать их
во внимание уже при формулировании общей нормы об ответственности за
противоправные деяния, что могло бы привести к ослаблению
основополагающего характера провозглашенного общего принципа 13.

По нашему мнению, принцип в этой части не имеет и не может иметь
исключений, иначе он не только будет ослаблен, но вообще потеряет
характер принципа. В дальнейшем Комиссия сформулировала норму (ст. 28
проекта), которая резко противоречит указанному существу первого
принципа и поэтому, а также по ряду других оснований (о чем будет
сказано применительно к указанной статье) не имеет права на
существование.

Повторим, однако, что из содержания рассматриваемого принципа ясно
следует, что государство ответственно только за свои деяния, свое
поведение. Так, кстати, и озаглавлена статья: «Ответственность
государства за его международно-противоправные деяния».

В-третьих, согласно этому принципу, государство ответственно за «всякое
международно-противоправное» деяние.

Таким образом, основанием, «источником» юридичес-ской ответственности
государства является его международно-противоправное деяние.

Термин «международно-противоправное деяние» означает здесь
противоправное в соответствии с международным правом. Возможно,
последнее не совсем ясно следует из самого текста данной нормы, но со
всей очевидностью

42

вытекает из других общих принципов, и в частности из ст. 4 проекта.

Ответственность за всякое международно-противоправное деяние означает
прежде всего ответственность за всякое, без какого-либо исключения,
такое деяние. Это следует, в частности, и из комментария Комиссии
международного права, которая отвергла соображения некоторых авторов о
том, что норма об ответственности за всякое международно-противоправное
деяние якобы предусматривает исключения в том случае, когда
противоправное деяние совершается при одном из следующих обстоятельств:
форс-мажор, непредвиденный случай, согласие потерпевшего государства,
правомерное применение санкции, самооборона, крайняя необходимость. По
мнению Комиссии, при наличии этих обстоятельств поведение государства не
квалифицируется противоправным. «Поэтому указанные обстоятельства отнюдь
не являются причиной, которая могла бы оправдать какое-либо исключение
из нормы, изложенной в настоящей статье» 14.

Действительно, есть обстоятельства, исключающие противоправность деяния,
которое вне этих обстоятельств остается противоправным, то есть влекущим
ответственность. Однако исключается противоправность и тем самым
ответственность, а не ответственность сама по себе. Эти обстоятельства
предусмотрены нормами гл. V проекта, озаглавленной «Обстоятельства,
исключающие противоправность».

Ответственность за всякое международно-противоправное деяние означает
также ответственность за всякое, независимо от его существа, характера,
тяжести и последствий (вреда) для международного правопорядка,
противоправное деяние. Существо нарушенной «первичной» нормы, таким
образом, прямо и непосредственно здесь во внимание не принимается, в
частности и в особенности потому, что оно будет приниматься в расчет в
других нормах, конкретизирующих и развивающих общие принципы.

Отвечает ли государство только, исключительно за свои
международно-противоправные деяния или международная ответственность
может возникнуть и из иных оснований?

В предшествующей главе было показано, что юридические последствия для
государства, обозначаемые понятием «международная ответственность»,
могут в соответствии с международным правом возникнуть только в
результате противоправного деяния. Однако из текста первого принципа это
прямо не вытекает. Комиссия сознательно оставила этот вопрос открытым.
Она исходила при

43

этом из двух соображений. Первое из них — возможность так называемой
ответственности за риск, о чем уже шла речь в предшествующей главе.
Именно в силу этого соображения Комиссия сочла необходимым
сформулировать первый общий принцип таким образом, чтобы, с одной
стороны, источником международной ответственности признавалось
международно-противоправное деяние, а с другой — чтобы это положение не
могло быть истолковано как автоматически исключающее наличие другого
возможного источника ответственности 15.

Другое соображение — определение «должно провозгласить такой принцип,
который может быть одобрен всеми»16, в частности, без ненужных
противоречий по поводу того, следует ли обозначать ответственность за
риск (фактически лишь обязанность возмещения материального ущерба)
термином «международная ответственность».

Далее, согласно принципу, изложенному в ст. 1 проекта, юридическим
последствием международно-противоправного деяния является «международная
ответственность» государства. В тексте принципа следовало бы сказать,
что международно-противоправное деяние влечет за собой в соответствии с
международным правом международную ответственность государства, чтобы
подчеркнуть, что речь идет именно о юридических, международно-правовых
последствиях. Однако этого не сделано, поскольку очевидно, что
формулируются международно-правовые нормы, то есть что международная
ответственность возникает в силу международного права. От существа
международной ответственности и от вопроса о возможных субъектах
международной претензии формула отвлекается, опять же по причине
конкретизации этих вопросов в других нормах.

Комиссия отклонила, гласит комментарий, какое бы то ни было упоминание в
формулировке ст. 1 различных форм международной ответственности
государства, а также субъектов, могущих претендовать на права,
вытекающие из этой ответственности, имея в виду, что универсальная
формулировка ст. 1 позволяет изложить все необходимые дополнительные
моменты в главе, которая будет посвящена содержанию и формам
международной ответственности 17.

В заключение несколько слов об избранной Комиссией терминологии.

Комиссия во французском тексте сочла более целесообразным использовать
выражение fait internationalement illicite (международно-противоправное
деяние) 18, чем термин delit (правонарушение, деликт) или другие
аналогичные выражения, которые иногда могут принимать особый

44

оттенок с точки зрения некоторых систем внутреннего права 19.

Однако в отношении английского текста было решено придерживаться
выражения internationally wrongful act, поскольку французский термин
fait (деяние) не имеет эквивалента в английском юридическом языке.

Кроме того, в русском тексте в качестве эквивалента терминам illicite,
wrongful был избран термин «противоправное» (деяние), хотя французскому
и английскому терминам соответствуют также русские термины
«неправомерное» и «незаконное» (деяние).

Следующий общий принцип международной ответственности государств изложен
в ст. 2 проекта, озаглавленной «Любое государство может рассматриваться
как совершившее международно-противоправное деяние». Статья гласит:

«Любое государство может рассматриваться как совершившее
международно-противоправное деяние, влекущее за собой его международную
ответственность».

Правило достаточно очевидное. Практика государств и международная
судебная практика не оставляют никакого сомнения в наличии этого общего
принципа.

Поскольку речь идет о принципе, который можно назвать «совершенно
очевидным» и «само собой разумеющимся», в Комиссии были выражены
сомнения в необходимости включения в проект этой нормы. Комиссия сочла
все же более целесообразным включить ее в проект, чтобы не допустить
возможности «возникновения сомнений в применимости ко всем без
исключения государствам норм, в силу которых деяние государства
квалифицируется международно-противоправным и влечет за собой как
таковое международную ответственность этого государства»20.

Было также отмечено, что принцип, в силу которого никакое государство не
может избежать того, чтобы его рассматривали как совершившее
международно-противоправное деяние, влекущее за собой его международную
ответственность, является не чем иным, как следствием принципа
суверенного равенства государств.

Комиссия рассмотрела различные особые ситуации, применительно к которым
возникает вопрос, не являются ли они условиями, порождающими исключения
из принципа, и пришла к выводу, что «принцип, зафиксированный в статье
2, не только не является спорным, но и не имеет в действительности
исключений»21.

В частности, была рассмотрена ситуация государств— членов федерального
союза, сохраняющих в определенных

45

пределах международную правосубъектность. Применительно к этому в
Комиссии высказывались мнения о том, что в некоторых случаях именно
федеральное государство, а не государство-член, будет нести
ответственность за нарушение последним международного обязательства
далее тогда, когда это обязательство взяло па себя государство-член в
рамках своей международной правосубъектности.

Не желая на данной стадии высказываться за или против обоснованности
такого заключения, Комиссия отметила, что даже если указанный вывод
окажется обоснованным, то нарушение международного обязательства,
совершенное государством-членом, обладающим международной
правосубъектностью, явилось бы тем не менее международно-противоправным
деянием этого последнего22.

Утверждение в первом общем принципе, что основанием ответственности
государства является его международно-противоправное деяние, вызывает
очевидную потребность определить, что же именно является
международно-противоправным деянием государства. Это и осуществлено в
ст. 3 проекта, озаглавленной «Элементы международно-противоправного
деяния государства». Статья устанавливает:

«Международно-противоправное деяние государства налицо в том случае,
когда:

какое-либо поведение, заключающееся в действии

или бездействии, может согласно международному праву

присваиваться государству; и

такое поведение представляет собой нарушение ме

ждународного обязательства этого государства».

Третий общий принцип, дополняющий два предшествующих принципа
международной ответственности государств, определяет «необходимые
условия установления наличия международно-противоправного деяния
государства, то есть элементы, составляющие международно-противоправное
деяние»24.

Таких элементов (условий), согласно приведенной норме, два.

Первый элемент, обычно именуемый, по мнению Комиссии, субъективным
элементом, — это поведение (действие или бездействие), которое может
быть присвоено государству как субъекту международного права.

Второй элемент, обычно квалифицируемый объективным элементом, — это
нарушение в результате данного поведения государства принятого им на
себя международного обязательства.

46

Совокупность этих элементов и образует международно-противоправное
деяние государства. Эти элементы одновременно являются и необходимыми, и
достаточными: никаких дополнительных условий для установления наличия
международно-противоправного деяния нет, международное право их не
устанавливает. Этот бесспорный вывод из приведенной нормы исключительно
важен. Из него, в частности, следует, что ни вина, ни ущерб элементами
международно-противоправного деяния государства не являются и,
следовательно, не составляют условия возникновения его международной
ответственности, о чем подробнее будет сказано ниже.

В реальных условиях оба элемента нераздельно присутствуют в едином акте
противоправного деяния, что, естественно, не препятствует их раздельному
выявлению и анализу. Возможность и желательность раздельного подхода к
ним оправдана и тем фактом, что деяние государства, понимаемое как его
поведение, существует объективно и при правомерной ситуации, и при
внеправовой ситуации.

Поведение государства, согласно норме, — это его действие или
бездействие. Причем, как отмечалось выше, при анализе первого общего
принципа, речь идет о поведении, действии или бездействии именно
государства как реальной политической организации.

Далее, норма устанавливает, что поведением государства для целей
ответственности является такое поведение, которое, согласно
международному праву, может присваиваться (какому-либо) государству.
Речь, следовательно, идет не о поведении государства вообще, а о
поведении, деянии государства в международном плане с точки зрения
международного права.

Выражение «может присваиваться», согласно международному праву,
государству в п. а ст. 3 употребляется в смысле «может рассматриваться»
в соответствии с международным правом как поведение государства.

Это с большей очевидностью следует из французского и английского
текстов. Буквальный перевод терминов at-tribuable и attributable —
«присвояемое» (согласно международному праву) поведение.

Возможно поэтому, что русскую версию п. а ст. 3 было бы лучше изложить
иначе:

«Международно-противоправное деяние государства налицо в том случае,
когда:

а) какое-либо поведение, заключающееся в действии

47

или бездействии, является, согласно международному праву, присваиваемым
государству».

Комиссия сознательно и в значительной мере по нашей инициативе
использовала здесь термин «присвоение» вместо широко укоренившегося в
международно-правовой литературе и практике термина «вменение»
(imputation) ‚ хотя он и использовался в международном праве в ином
значении, чем во внутреннем праве (в частности, в национальном уголовном
праве и уголовном процессе). Однако термин «вменение» породил немало
недоразумений и заблуждений, в частности, потому, что категория
вменения, как отметил П. М. Курис, во внутреннем праве неразрывно
связана с виной25

Комиссия также сознательно, чтобы по возможности избежать неправильных
ассоциаций, предпочла сказать в п. а ст. 3, что поведение «может
присваиваться» (в смысле — является присваиваемым) вместо
«присваивается», поскольку в последнем случае это могло бы
ассоциироваться с процессом предъявления обвинения судебной властью во
внутригосударственном праве.

Следует также сразу пояснить, что проблема присвоения, то есть
определения на основании международного права того, что составляет
поведение государства, могла бы не существовать, если бы речь шла о
поведении государства лишь в виде действия или бездействия его органов.
Однако, как следует из гл. II проекта, этим проблема присвоения далеко
не ограничивается.

Наконец, поскольку вопрос о том, что по международному праву составляет
деяние (поведение) государства, возникает в рамках проблемы
международной ответственности, соответствующие нормы относятся к этому
разделу международного права. Эти нормы, составляющие гл. II проекта,
озаглавленную «Деяние государства согласно международному праву», будут
рассмотрены ниже.

Второе необходимое условие наличия международно-противоправного деяния
государства заключается в том, что поведение, которое можно присвоить
этому государству, является нарушением лежащего на нем международного
обязательства. Это и есть объективный элемент
международно-противоправного деяния, указывающий на характер этого
деяния, отличный от других деяний государства. «Различие между
фактическим поведением,— подчеркнула Комиссия,—и тем, которое
предусмотрено правом, и является самой сущностью противоправности»26.

То, что объективный элемент, характеризующий международно-противоправное
деяние, есть нарушение лежащего

48

на государстве обязательства, широко признается практикой государств,
судебной практикой и доктриной27.

Комиссия также указала, что в международном праве идея нарушения
обязательства может рассматриваться как абсолютный эквивалент идеи
ущемления прав другого субъекта. Исключений из правила взаимосвязи
правового обязательства, с одной стороны, с правом субъекта — с другой,
не может быть: в отличие от ситуации, которая может возникнуть во
внутригосударственном праве, конечно, не существует обязательств,
лежащих на одном субъекте, которым не соответствовало бы международное
субъективное право другого субъекта или других субъектов, или даже
субъективное право всей совокупности других субъектов международного
права28.

В п. b ст. 3 говорится о нарушении международного обязательства, а не о
нарушении правила или нормы международного права.

Выражение «нарушение обязательства» является, по мнению Комиссии, не
только наиболее часто употребляемым в судебной практике и в практике
государств, но также наиболее точным. Норма есть право в объективном
смысле. Обязательство — это субъективная правовая ситуация, и именно в
связи с этой ситуацией проявляется поведение субъекта, будь то
выполнение обязательства или нарушение его. Кроме того, обязательство,
нарушение которого является элементом состава
международно-противоправного деяния, не имеет непременно а во всех
случаях своим источником норму в собственном смысле этого понятия. Оно
вполне может иметь своим источником особый юридический акт или решение
судебной или арбитражной инстанции и быть возложено на данный субъект
права на этой основе29.

Наконец, термин «нарушение», а не, например, «неисполнение», был избран
потому, что он употреблен в подпункте e п. 2 ст. 36 Статута
Международного Суда30.

Сформулировав в третьем общем принципе два условия наличия
международно-противоправного деяния, Комиссия рассмотрела вопрос,
являются ли они необходимыми или возможны исключения, в частности, в
отношении объективного элемента. Другими словами, всегда ли необходимо
условие нарушения государством своим поведением лежащего на нем
международного обязательства.

Этот вопрос вызван высказываемыми некоторыми авторами соображениями о
том, что иногда злоупотребление каким-либо правом могло бы явиться
международно-противоправным поведением, влекущим за собой международ-

49

ную ответственность31. По мнению Комиссии, любое возможное решение этой
проблемы не влияет на определение элементов международно-противоправного
деяния.

Речь в данном случае идет о вопросе, касающемся существования или
отсутствия «первичной» нормы международного права, то есть нормы,
которая ограничивала бы осуществление государством его прав или, по
мнению некоторых авторов, его правомочий или запрещала бы
злоупотребление ими. Следовательно, если признать, что ограничение и
запрещение такого рода является нормой действующего международного
права, то злоупотребление правом со стороны государства было бы
нарушением обязательства не выходить за известные рамки при
осуществлении этого права и не осуществлять его с единственным
намерением нанести вред другому государству или вмешаться в сферу его
компетенции. Если бы в таком случае признавалось наличие
международно-противоправного деяния, то составным элементом его было бы,
как и всегда, нарушение обязательства 32.

В конечном счете Комиссия пришла к выводу о том, что не существует
исключений из принципа, согласно которому два предусмотренных им условия
должны быть налицо, чтобы можно было говорить о наличии
международно-противоправного деяния33.

Далее Комиссия изучила вопрос, являются ли эти два необходимых условия
также достаточными. В этой связи в первую очередь была рассмотрена
следующая проблема: не должно ли иногда иметься налицо для признания
наличия международно-противоправного деяния помимо двух первых и третье
условие — наступление в результате поведения государства определенного
внешнего события.

Подробнее этот вопрос будет рассмотрен нами применительно к ст. 20—23
проекта Комиссии. Вывод Комиссии гласит, что наступление внешнего
события является одним из условий нарушения международного
обязательства, но не новым элементом, который должен был бы наблюдаться,
чтобы имелось налицо противоправное деяние34.

Комиссия рассмотрела в связи с указанным также такую проблему: для того
чтобы сделать вывод о наличии международно-противоправного деяния, нужно
ли устанавливать также наличие дополнительного составного элемента—
ущерба, который в результате поведения государства был нанесен субъекту
(субъектам, всем субъектам), субъективное право которого (которых) было
ущемлено.

50

Можно, например, выделить ситуации, когда ущерба, видимо, нет. Так, в
настоящее время международное право предусматривает обязательства
государства в отноше-нии обращения его с собственными гражданами.
Достаточно отметить в этой связи в качестве примера конвенции о правах
человека или большую часть международных конвенций о труде. Если одно из
этих обязательств будет нарушено, то совершенное нарушение не приводит
ни к материальному ущербу для других государств — участников конвенции,
ни к посягательству на их честь и достоинство. Если считать, что
какого-либо ущерба другим субъектам здесь нет, то тем не менее нарушение
такого обязательства является явным международно-противоправным деянием.

Когда термин «ущерб» некоторыми юристами-международниками употребляется
для обозначения ущемления экономических или имущественных интересов, то
оно (ущемление) ‚ несомненно, может явиться существенным фактором
установления последствий правонарушения. Как таковое, оно будет
рассматриваться в части проекта, посвященной формам и объему
международной ответственности государств. Однако представляется
очевидным, что ущерб в этом смысле не является обязательным условием
наличия международно-противоправного деяния. Если, наконец, настаивать
на том, что ущерб или вред является элементом, присущим любому
международно-противоправному деянию, то необходимо прийти к выводу, что
нарушение любого международного обязательства является своего рода
ущербом для того или иного субъекта или субъектов.

Следовательно, условие нарушения международного обязательства является,
как считает Комиссия, достаточным для того, чтобы охватить и этот
аспект, и нет необходимости добавлять к нему еще один элемент35.

Комиссия добавила, что упоминание ущерба как одного из основных
элементов международно-противоправного деяния, отличного от нарушения
международного обязательства, может быть даже опасным, поскольку это
может привести к предположению, что при нарушении международного
обязательства без ущерба не будет налицо ни правонарушения, ни
ответственности36.

В итоге Комиссия пришла к заключению, что два элемента, которые были,
соответственно, охарактеризованы как «субъективный» и «объективный»,
являются единственно необходимыми составными частями любого
международно-противоправного деяния. Другие элементы могут

51

присутствовать в том или ином случае и даже в большинстве случаев, но
их присутствие не необходимо37.

Комиссия не рассматривала специально какие-либо другие проблемы, в
частности проблему вины как элемента международно-противоправного
деяния, поскольку не считала ее заслуживающей специального внимания.
Действительно, никто из членов Комиссии не поднимал этого вопроса.
Точнее, о том, что вина не является элементом
международно-противоправного деяния, упоминалось при обсуждении вопроса
о целесообразности замены термина «вменение» термином «присвоение». В
вышеприведенном выводе Комиссия также недвусмысленно подчеркнула, что
два сформулированных в ст. 3 проекта условия необходимы и достаточны для
установлений наличия международно-противоправного деяния и тем самым —
для возникновения международной ответственности государств. Ничего более
не требуется.

Однако многие советские юристы-международники, так или иначе причастные
к исследованию проблемы международной ответственности государств,
придерживаются иной точки зрения.

Мы не будем рассматривать аргументы советских авторов в пользу вины, тем
более что они не всегда приводятся 38. Скажем лишь, почему, по нашему
мнению, вина не может являться необходимым элементом
международно-противоправного деяния.

Нам представляется, что во внутреннем, особенно уголовном, праве вина
как психологическая категория отношения индивида к своим поступкам,
осознания причинной связи между своим поведением и его последствием
нужна прежде всего потому, что в случае порока воли (по причине
несовершеннолетия, психической неполноценности и т. п.) индивид не может
рассматриваться ответственным за совершенное им деяние. У государства
(возможно, всякого организованного коллектива) порока воли ни
предполагать, ни реально обнаружить, очевидно, нельзя.

Кроме того, вина как психологическая категория в случае индивида или в
любом ином ее понимании применительно к организованным коллективам во
внутреннем праве неизбежно предполагает установление ее наличия
компетентным государственным судебным органом в ходе регламентированного
правом процесса, основывающегося на фундаментальных процессуальных
принципах презумпции невиновности, состязательности сторон и т. д.

В международных отношениях государств нет и не может быть
надгосударственной власти, которая присвоила

52

бы себе правомочие определять наличие или отсутствие вины суверенных и
независимых государств, что бы ни понималось под этим термином, как нет
и не может быть «уголовного процесса», например, применительно к
категории международных преступлений государств. Совет Безопасности ООН,
безусловно, не может рассматриваться в качестве «уголовного суда» над
государствами. Не может также рассматриваться в качестве «суда по
гражданским делам» образованный по добровольному соглашению сторон
международный арбитраж.

Можно было бы привести и иные аргументы против категории вины как
основания ответственности в международном праве, но и изложенных, нам
представляется, достаточно.

Таким образом, два условия — поведение государства, рассматриваемое как
таковое в соответствии с международным правом, и нарушение этим
поведением лежащего на данном государстве международного обязательства —
являются необходимыми и достаточными для констатации наличия
международно-противоправного деяния государства, влекущего его
международную ответственность.

Сказанное выше о категории вины государства вовсе не означает отрицания
наличия у государства собственной воли и волевой оценки своего
поведения. Государство, совершая какое-либо деяние, «не может не
осознавать причинной связи между своим поведением и его последствиями»
39, — пишет П. М. Курис, подтверждая высказывание Ю. В. Петровского о
том, что, совершая какие-либо действия или воздерживаясь от них,
государство знает, может и должно знать, находится ли его поведение в
соответствии с положениями норм международного права или нет40. Вина,
понимаемая, в частности, как волевое отношение государства к результатам
своего поведения, присутствует, утверждает П. М. Курис, в любом
международном правонарушении41.

Но тогда вина присуща, так же как и ущерб в случае неизбежного ущерба, и
любому нарушению международного обязательства. Другими словами, она не
являет-ся необходимым дополнительным элементом к объективному элементу
международно-противоправного деяния, поскольку им охватывается.

Следовательно, и e такой точки зрения вина для установления наличия
международно-противоправного деяния не необходима.

Между тем можно утверждать, что волевое отношение государства к
результатам своего противоправного поведе-

53

ния в международном общении в принципе проявляется в виде умысла или
неосторожности, хотя и не обязательно и даже нежелательно в целях
предотвращения сомнительных ассоциаций обозначать это термином «вина». И
опять же, как и в случае ущерба, особенно материального, наличие умысла
или небрежности может, по-видимому, приниматься во внимание при
определении характера и объема международной ответственности
государства, в частности как отягчающее или смягчающее такую
ответственность обстоятельство.

Не исключен в межгосударственных отношениях и случай, казус. Именно из
этого, в частности, исходят, например, подписанные в 1971 году между
Советским Союзом и США Соглашение о мерах по уменьшению опасности
возникновения ядерной войны между СССР и США и Соглашение о мерах по
усовершенствованию линии прямой связи СССР — США. Казуальность события
тоже, видимо, должна приниматься во внимание при определении существа
ответственности государств.

Однако основанием международной ответственности государства является во
всех случаях его международно-противоправное деяние, которое имеет место
при наличии двух составляющих его элементов — «субъективного» и
«объективного».

Возникает вопрос, следует ли международную ответственность государства
за свои международно-противоправные деяния в вышеприведенном понимании
квалифицировать как объективную ответственность. Представляется, что это
является и неправильным, и неуместным. Если считать, что вина как
волевое осознание государством противоправности своего поведения
присутствует в каждом международно-противоправном деянии государства, то
ответственность последнего явно не объективная. Если же считать, что
вина как одно из оснований международной ответственности государства
вообще не принимается в расчет, то и в этом случае эта ответственность
не является объективной, так как в современном понимании объективной,
или абсолютной, называется юридическая ответственность за правомерную
деятельность.

В заключение отметим, что «объективный элемент» (нарушение
международного обязательства государства) международно-противоправного
деяния требует конкретизации в соответствующих международно-правовых
нормах. Последние составляют содержание гл. III проекта — «Нарушение
международного обязательства».

54

Четвертый общий принцип международной ответственности государств
сформулирован в ст. 4 проекта, названной «Квалификация деяния
государства международно-противоправным». В ней говорится:

«Деяние государства может быть квалифицировано
международно-противоправным лишь на основании международного права. На
такую квалификацию не может влиять квалификация этого же деяния согласно
внутригосударственному праву как правомерного».

В этой статье четко провозглашается принцип, который уже подразумевается
в ст. 3, а именно принцип независимости квалификации данного деяния
государства как международно-противоправного от любого вывода, к
которому можно было бы прийти, о соответствии или несоответствии данного
деяния предписаниям внутреннего права этого государства. Иными словами,
лишь на основании норм международного права — как «первичных» (налицо
международное обязательство) ‚ так и «вторичных» (налицо деяние
государства и нарушение обязательства) — можно установить наличие
международно-противоправного деяния государства.

Изложение этого общего принципа международной ответственности
государства в двух положениях отнюдь не случайно, ибо каждое из них
выражает различные аспекты одной и той же сущности.

Из первого положения следуют два основных вывода.

Во-первых, данное деяние государства не может быть признано
международно-противоправным лишь на том основании, что тем самым имело
место нарушение внутреннего права этого государства. Следовательно,
первое положение имеет в виду и международно-правомерные деяния
государства, хотя правомерными по внутреннему праву они могут и не
признаваться.

Во-вторых, из первого положения также следует, что то или иное деяние
государства может быть признано международно-противоправным и тогда,
когда оно не противоречит какому-либо предписанию внутреннего права
этого государства или даже именно предписывается внутренним правом
государству.

Однако из приведенных выводов лишь косвенно следует, что квалификация
данного деяния как международно-противоправного не может быть
поколеблена42 ссылкой на правомерность данного деяния согласно
внутреннему праву этого государства или какого-либо другого государства
(последнее не столь важно, поскольку к ссылкам на

55

чужое внутреннее право обычно не прибегают). Поэтому указанное
специально выражено во втором положении.

Второе положение (фраза) подчеркивает особо важный аспект
провозглашенного общего принципа, а именно то, что государство не может
ссылаться на соответствие своего поведения предписаниям внутреннего
права, чтобы уклониться от квалификации своего поведения как
противоправного согласно нормам международного права, если это деяние
представляет собой нарушение обязательства, установленного этим
(международным) правом.

Поскольку всякое международно-противоправное деяние государства влечет
за собой международную ответственность этого государства (первый общий
принцип), то из нормы ст. 4 следует вывод о том, что международная
ответственность государства за определенное деяние устанавливается
независимо от того, соответствует или не соответствует это деяние
предписаниям внутреннего права государства, о котором идет речь.

Комиссия международного права подчеркнула, что основное значение
принципа ст. 4 проявляется особенно ярко в положении, согласно которому
то обстоятельство, что то или иное поведение соответствует положениям
внутреннего права или особо предписывается им, ни в коей мере не будет
являться достаточным основанием для отрицания
международно-противоправного характера такого поведения, если оно
представляет собой нарушение обязательства, установленного международным
правом. Судебная практика, практика государств и работы
юристов-международников не оставляют никакого сомнения в этом43.

Как отметила Комиссия, принцип, согласно которому деяние государства
может быть международно-противоправным лишь по отношению к какому-либо
его международно-правовому обязательству, не допускает исключений 44.

Нельзя, в частности, представлять исключениями из этого правила те нормы
международного права, которые требуют от государства соблюдения
предписаний своего внутреннего права, например, применения по отношению
к иностранцам того или иного национального режима. Если государство в
таком случае своим действием или бездействием нарушило предписания
внутреннего права, то международно-противоправное деяние будет налицо
вследствие того, что нарушение внутреннего права является в то же время
и нарушением международно-правового обязательства.

56

Следует также иметь в виду, что четвертый общий принцип международной
ответственности государств, сформулированный применительно к этой цели,
является частным, специальным изложением одного из общих фундаментальных
принципов международного права.

Как было недвусмысленно подчеркнуто одним из авторов, с мнением которого
солидаризируется комментарий Комиссии, «принцип, в соответствии с
которым государство не может ссылаться на положения (или пробелы) своей
конституции как на причину невыполнения своих международных
обязательств.., в действительности является одним из основополагающих
принципов международного права, лежащим в основе всей его системы и
распространяющимся на все его разделы…»45.

Применительно к конвенционным нормам международ-ного права это четко
выражено в ст. 27 Венской конвенции о праве международных договоров 1969
года, которая гласит: «Участник (договора. — Н. У. ) не. может ссылаться
на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для
невыполнения им договора. Это правило действует без ущерба для статьи
46».

В рамках этого фундаментального принципа решается, в частности, проблема
взаимоотношения международного и внутригосударственного права.

Тот факт, что в случае расхождений между предписаниями внутреннего права
государства и международного права преимущественную силу имеют
предписания последнего, является следствием не примата международного
права над внутренним правом государства, а суверенности государства,
того, что как нормы внутреннего, так и нормы международного права имеют,
своим «источником» в данном случае волеизъявление одного и того же
государства, которое согласилось с тем, что его волеизъявление в
международном плане должно иметь преимущественную силу перед его
волеизъявлением во внутреннем плане, иначе говоря, согласилось привести
свое внутреннее право в соответствие со своим международным
обязательством.

Сказанное справедливо и для внутреннего права.

Субъекты внутригосударственного права не могут ссылаться на
международное право в качестве оправдания невыполнения ими предписаний
внутригосударственного права. Такие ссылки не освобождают их от
ответственности по внутреннему праву. Другое дело, что привлечение к
ответственности по внутреннему праву, вопреки международному
обязательству, составит международно-проти-

57

воправное деяние государства и породит его международную
ответственность.

Особые случаи, например военные преступления (нарушение законов и
обычаев войны), существа дела не меняют. Для того чтобы индивид
подвергся уголовной ответственности за это, независимо от того, что его
действия не являлись нарушением права его национального государства, ему
надо оказаться во власти иностранного государства и подвергнуться
преследованию по внутреннему праву этого государства.

Вышеизложенные четыре общих принципа международной ответственности
государств составляют основу всего этого института. Детальное их
содержание раскрывается в системе норм, составляющих содержание
различных разделов этого института, и рассматривается применительно к
основаниям международной ответственности государств в следующих главах
работы.

ГЛАВА III

ДЕЯНИЕ ГОСУДАРСТВА СОГЛАСНО МЕЖДУНАРОДНОМУ ПРАВУ

Из общих принципов международной ответственности государств следует:

а) международно-противоправное деяние государства

влечет его международную ответственность;

б) международно-противоправное деяние составляет

поведение государства, нарушающее его международное

обязательство;

в) наличие международно-противоправного деяния го

сударства устанавливается на основании международного

права.

Следовательно, применительно к международной ответственности речь идет
об определенном деянии, поведении государства, причем не вообще, а
согласно международному праву.

Поэтому возникает вопрос, какое именно поведение, какие разновидности
поведения международное право рассматривает как деяние государства для
установления возможного наличия международно-противоправного деяния.

Возможность присвоить государству данное поведение, другими словами,
возможность считать поведение деянием государства, представлена как
субъективный элемент международно-противоправного деяния.

Присвоение какого-либо деяния государству как субъекту международного
права, подчеркнула Комиссия международного права, явно основывается на
критериях, установленных международным правом, а не на простом признании
объективной причинной связи. Однако, будучи поэтому нормативной
операцией, присвоение не связано с какой-либо юридической квалификацией
присваиваемого деяния, и его следует четко отличать от последующей
операции, состоящей в признании возможной противоправности этого
деяния1. Его единственная цель — определить,

59

когда именно речь идет о деянии государства, то есть когда следует
считать, что деяние совершено именно государством 2.

Таким образом, государству присваивается определенное поведение
(действие или бездействие), которое рассматривается в результате такого
присвоения как деяние государства для последующей возможной квалификации
такого деяния в качестве международно-противоправного.

На стадии присвоения поведения о его противоправности или правомерности
речь не идет.

Конечно, в рамках института ответственности государств присвоение
поведения государству осуществляется в целях возложения такой
ответственности. Однако это имеет и более широкое значение, так как оно
может требоваться и для установления того, что государство выполнило
свое международное обязательство или принимало меры для его выполнения.
Вместе с тем в контексте ответственности государств за
международно-противоправные деяния деяние государства имеет свою
специфику и должно определяться на основе особых критериев3.

Как указала Комиссия, все сводится к определению того, когда именно,
согласно международному праву, государство должно рассматриваться как
совершившее деяние: какое действие или бездействие может, в принципе,
приниматься во внимание в качестве поведения государства и при каких
условиях его можно присвоить государству как субъекту международного
права4.

Теоретически ничто не препятствовало бы присвоению государству, согласно
международному праву, поведения любых отдельных лиц или групп лиц, в том
числе не имеющих отношения к организации этого государства; ничто не
мешало бы, например, рассматривать как деяние государства всякое
действие или бездействие, происходящее на его территории.

Однако на практике, отметила Комиссия, как общее правило, государству в
международном плане присваиваются деяния членов его организации, другими
словами, деяния его органов или агентов. Это — основной принцип в данном
вопросе5.

Цель гл. II проекта, озаглавленной «Деяние государства согласно
международному праву», в том и состоит, разъяснила Комиссия, чтобы
определить и дополнить этот принцип, установить сферу его действия и
пределы этой сферы, а также допускаемые им исключения. При этом задача
состоит в том, чтобы определить виды поведения, которые международное
право действительно присваивает

60

государству, основываясь на данных практики государств и международной
судебной практики.

Чтобы понять существо проблемы и сформулировать соответствующие нормы,
следует, предупредила Комиссия, избегать двойной путаницы, явившейся
причиной трудностей, с которыми сталкивались ученые. Во-первых, следует
проводить четкое различие между присвоением государству в тех или иных
целях поведения его органов — тех субстанций, которые принадлежат к его
организации, и определением структуры этой организации, то есть
определением тех индивидуальных или коллективных органов, которые в
своей совокупности образуют государственный аппарат. Затем следует
проводить надлежащее различие между присвоением деяния государству как
субъекту международного права и государству как субъекту
внутригосударственного права. Если некоторые из самых известных теорий6
зашли в тупик, то это именно потому, что они не учитывали должным
образом этого двойного различия.

Таковы некоторые общие соображения, которые должны приниматься во
внимание при формулировании норм международного права, определяющих
наличие деяния государства в контексте института международной
ответственности. Эти соображения будут, естественно, развиты и дополнены
применительно к каждой из рассматриваемых ниже статей.

Отправной, основной и по своему характеру общей нормой этого раздела
является норма ст. 5 проекта, озаглавленной «Присвоение государству
поведения его органов». Статья гласит:

«[Для целей настоящих статей] поведение любого органа государства,
имеющего такой статус согласно внутреннему праву этого государства,
рассматривается согласно международному праву и при условии, что в
данном случае указанный орган действовал в качестве такового, как деяние
такого государства».

Отметим прежде всего, что помещенные нами в скобки слова «для целей
настоящих статей» являются излишними. Комиссия хотела этими вводными
словами лишь уточнить, что речь идет о присвоении государству поведения
его органов не вообще, а лишь в контексте ответственности государств за
международно-противоправные деяния. Однако это само собой разумеется,
поскольку все статьи проекта сформулированы в указанном контексте.

Положение, согласно которому государство отвечает за правонарушения,
совершенные его собственными органами,

61

давно и бесспорно признается в практике государств и международных
судебных органов, а также международно-правовой доктриной.
Следовательно, поведение органов государства бесспорно является деянием
государства в контексте его международной ответственности.

Однако возникает вопрос, что является органом государства с точки зрения
международного права. Норма гласит, что это —любой орган государства,
имеющий такой статус согласно внутреннему праву этого государства.
Следовательно, международное право учитывает в этом отношении
внутригосударственное регулирование, признает факт такого регулирования
и из него исходит в своих собственных целях.

Организация государства, указала Комиссия международного права, не
означает и не может означать ничего иного, как организацию, которой
государство автономно наделяет себя. Отсюда следует, что органами
государства могут быть только органы, которые государство
предусматривает в качестве таковых в своей правовой системе и
деятельность которых оно регулирует в своих собственных целях. Это
регулирование, которое может произвести только государство, является
предварительным условием присвоения государству поведения одного из
членов его организации. Именно потому, что государственные органы имеют
этот статус, что они вправе действовать от имени государства, и можно
присвоить государству данное деяние. Другими словами, статус органа
является предпосылкой, условием, а не следствием квалификации указанного
поведения как деяния государства.

Это тем более обоснованно тогда, когда данное поведение присваивается
государству, рассматриваемому как субъект международного, а не
внутригосударственного права. Создание и регулирование организации
государства не подчинены международному правопорядку. Организация
государства не создается, а предполагается международным правом. Это
вовсе не означает, что в рамках международного права не возникает иногда
необходимости толковать или применять внутригосударственное право; но
это не мешает международному праву ограничиваться предположением наличия
организации, установленной государством в рамках своего правопорядка, и
рассматривать ее лишь как условие, с которым оно связывает некоторые из
своих заключений7.

Таким образом, международное право присваивает государству поведение его
органов, исходя из их принадлежности к государственной структуре
согласно внутреннему

62

правопорядку государства. При этом поведение органов составляет деяние
государства лишь тогда, когда в данном конкретном случае орган
действовал в качестве такового, то есть в своем официальном качестве
государственного органа.

Необходимость такого уточнения возникает потому, что органы государства
состоят из людей, которые в различных ситуациях могут действовать не в
официальном, а в своем личном качестве. Поэтому в отношении каждой
конкретной ситуации требуется проверить, действовали ли они в качестве
органов государства или в качестве частных лиц. Действия лиц, которые не
имеют никакого отношения к их официальным функциям, не имеют,
естественно, значения поведения государственного органа.

Важно, далее, иметь в виду, что норма анализируемой статьи рассматривает
в качестве деяния государства поведение при указанном условии любого его
органа. Однако она оставляет открытыми два следующих вопроса: во-первых,
является ли деянием государства любое поведение органов государства, в
частности в случае превышения органом своей компетенции; во-вторых,
только ли поведение органов государства составляет, согласно
международному праву, деяние государства.

В этом смысле норма ст. 5, будучи основной нормой раздела о деянии
государства, является в то же время общей нормой, требующей уточнения и
дополнения специальными нормами, которые решали бы, в частности,
остающиеся открытыми вышеуказанные вопросы.

Первое такое уточнение вносят положения ст. 6 проекта, озаглавленной
«Несущественность положения органа в рамках организации государства».
Статья предусматривает:

«Поведение органа государства должно в соответствии с международным
правом рассматриваться в качестве деяния этого государства независимо от
принадлежности такого органа к учредительной, законодательной,
исполнительной, судебной или иной власти, а также независимо ®т
международного или внутреннего характера его функций и вышестоящего или
нижестоящего положения его в рамках государственной организации».

Формулировка этой нормы предельно четка, ясна и поэтому не требует
анализа юридического содержания ее положений.

С точки зрения марксистско-ленинской науки о государстве и праве
очевидность этих положений бесспорна,

63

ибо речь в них фактически идет о единстве механизма государства, о
единстве государственной власти.

Механизм государства характеризуется, в частности, тем, что он
«представляет собой систему государственных органов и учреждений,
связанных иерархической подчиненностью и правомочных совершать действия,
составляющие монополию государства»8.

В зависимости от уровня общественного развития и других объективных
факторов «механизм различных государств отличается меньшей или большей
степенью централизации, но всегда и везде он представляет единое целое»
9.

Система государственных органов составляет в своей совокупности единую
государственную власть. Единству государственной власти отнюдь не
противоречит распределение функций и полномочий государства между
отдельными его органами, закрепляемое обычно в нормах
внутригосударственного права. Это не разделение государственной власти,
а ее организация.

Положения вышеприведенной нормы общепризнаны ныне в практике
международных отношений, а также, за редкими исключениями, в доктрине
международного права. Однако еще несколько десятилетий назад это
представлялось не столь бесспорным. Последнее и побудило Комиссию
включить в проект указанную норму.

Можно было бы полагать, гласит комментарий Комиссии, что
несущественность положения органа в рамках организации государства с
точки зрения присвоения государству поведения любого его органа вытекает
из нормы, провозглашенной в ст. 5. Однако Комиссия считает необходимым
включить в проект специальное положение по этому поводу. Нужно
совершенно категорически устранить возможность того, чтобы некоторые
взгляды прошлого, о которых упоминалось в настоящем комментарии, могли
снова появиться в будущем на основе старых или новых тезисов. Статья 6
настоящего проекта дает гарантию в этом и в то же время лишь отражает
теперешнее состояние международного права в данном вопросе 10.

Ныне, отметила также Комиссия, никто уже не выступает в поддержку старых
тезисов, направленных на установление исключения в отношении
законодательных органов, исходя из «суверенного» характера парламента,
или в отношении судебных органов в соответствии с принципом
независимости судей или принципом, согласно которому их решения
считаются неоспоримыми. Дела, в ходе разбирательства которых некоторые
государства прибегали

64

к аргументации, основанной на подобных принципах, и находили третейские
суды, которые были готовы поддержать эту аргументацию, восходят к давним
временам. Убеждение, что соответствующее положение различных властей
(учредительной, законодательной, исполнительной, судебной или иной)
государства имеет значение лишь для конституционного права и не имеет
никакого значения для международного права, в рамках которого
государство предстает как единое целое, прочно утвердилось в
международной судебной практике, а также в практике государств и в
теории международного права 11.

В свою очередь, точка зрения, согласно которой действие или бездействие
«нижестоящих» («подчиненных», «низших») органов может присваиваться
государству в качестве возможного источника международной
ответственности в такой же мере, как действие или бездействие
«вышестоящих» органов, в настоящее время доминирует12.

Однако положение не всегда было таковым. По мнению Комиссии,
неопределенность в этом вопросе, которая могла существовать раньше,
исчезла, по-видимому, в период между окончанием первой мировой войны и
1930 годом.

Наконец, было бы абсурдным считать, что существует категория специально
выделенных органов, которые могут совершать международно-противоправные
деяния. Поведение любого органа государства, если он располагает
материальной возможностью придерживаться поведения, противоречащего
какому-либо международному обязательству данного государства, может быть
составным элементом международно-противоправного поведения последнего
13.

В итоге Комиссия единодушно признала, что единство государства требует,
чтобы действие его органов, как индивидуальных, так и коллективных,
рассматривалось как действие или бездействие самого государства в
международном плане, то есть как деяние государства, могущее повлечь за
собой в определенных случаях его международную ответственность.

Дополнительное уточнение положений общей нормы о присвоении государству
поведения любого его органа вносит ст. 7 проекта, озаглавленная
«Присвоение государству деяний других организмов, управомоченных
осуществлять определенные прерогативы государственной власти». В статье
говорится:

«1. Таким же образом должно в соответствии с международным правом
рассматриваться как деяние государства поведение органа какого-либо
административно-территори-

65

l

ального подразделения при условии, что в данном случае он действовал в
качестве такового.

2. Равным образом должно в соответствии с международным правом
рассматриваться как деяние государства поведение органа какого-либо
организма, не принадлежащего к официальной структуре государства или к
административно-территориальному подразделению этого государства, но
который уполномочен внутренним правом государства осуществлять
определенные прерогативы государственной власти, при условии что данный
орган действовал в качестве такового».

Уточнение положений общей нормы о деянии государства, проявляющегося в
поведении его органов, вносится, как нетрудно видеть, лишь положением п.
1 ст. 7. Ее п. 2 имеет самостоятельное значение дополнения к указанной
норме.

В принципе положение п. 1 ст. 7 кажется очевидным, и можно сомневаться в
необходимости его включения в проект. Однако такие сомнения в
действительности касаются скорее вопроса о том, должно ли
внутригосударственное право рассматривать
административно-территориальные подразделения государства как
образования, отличные от государства. Так, очевидно, что там, где такие
подразделения составляют интегральную часть аппарата государства,
поведение их органов, как органов самого государства, явно подпадает под
норму ст. 5. Однако, если существуют государственные правопорядки, где
административно-территориальные подразделения интегрированы в структуру
государства, имеются и другие правопорядки, где эти подразделения
наделены правосубъектностью, отличной от правосубъектности государства,
и их органы не рассматриваются как собственно органы государства.

Таким образом, по мнению Комиссии, исключение п. 1 ст. 7 повлекло бы за
собой опасный пробел в кодификации норм, относящихся к данному вопросу.
И этот пробел мог бы позволить некоторым государствам уклониться от
международной ответственности в случае действия или бездействия
рассматриваемых единиц.

Следует также учитывать, что положение, согласно которому государство
отвечает за действие или бездействие органов
административно-территориальных подразделений (коммун, провинций,
областей, кантонов, районов и т. д.), давно и бесспорным образом
признано международной юриспруденцией и практикой государств.

Положение об органах административно-территориальных единиц не требует
какой-либо корректировки и в не-

66

сколько особом случае государств — членов федерации,
сохраняющих в определенных сферах свою международную
правосубъектность, отличную от правосубъектности федерации.

Действительно, целью этого положения является определить, следует ли в
соответствии с международным правом рассматривать как деяние государства
(унитарного или федерального) поведение органов
административно-территориальных единиц этого государства, поскольку эти
органы действовали в сфере, где их действие может столкнуться с наличием
обязательства, о котором идет речь. Таким образом, если орган
государства-члена действует в сфере международных обязательств,
возложенных на него самого, а не на федерацию, то это государство-член с
очевидностью выступает в международном плане как субъект международного
права, иной, чем федерация, а не в качестве просто
административно-территориального подразделения федерального государства.
Действия его органов являются его собственными деяниями.

Если же речь идет о поведении органов такого государства— члена
федерации в сфере международных обязательств федерации, то поведение
органов государства-члена должно рассматриваться как деяние федерации.

Что же касается п. 2 ст. 7, то его положения содержат первый ответ на
вопрос о том, только ли поведение органов государства рассматривается
международным правом как деяние государства.

Правило этого пункта, отметила Комиссия, учитывает типичный феномен
нашего времени: все более частые случаи организмов (учреждений,
институций и т. п. — одним словом организмов, entites, entitys), имеющих
с точки зрения права свою собственную организацию и личность, отличные
от государства, и наделенных в большей или меньшей степени внутренним
правом государства определенными прерогативами государственной власти. В
п. 2 ст. 7 такие учреждения, институции, образования и т. п. обозначены
как «организмы, не принадлежащие к официальной структуре государства или
к административно-территориальному подразделению этого государства».

Поскольку орган такого организма управомочен внутренним правом
государства осуществлять определенные прерогативы государственной
власти, то, согласно установленному правилу, его поведение должно
рассматриваться как деяние государства.

Комиссия международного права указала, что, по ее мнению, речь идет в
данном случае об уже существующем

3* 67

правиле; она также убеждена, что даже если бы дело не обстояло таким
образом, то требование внесения ясности в международные отношения
государств и логика регулирующих их принципов потребовали бы введения
такого правила в рамках прогрессивного развития международного права 14.

Установить критерии, которым должны соответствовать организмы, указанные
в п. 2 ст. 7, нелегко, поскольку их характеристики очень разнообразны,
сфера деятельности распространяется на различные области, режим,
которому они подчинены, может также быть разным. То, что такой организм
может рассматриваться, в соответствии с данным правопорядком, как
публичный или частный, подчинен ли он или нет контролю государства и т.
д., не являются решающими критериями в целях присвоения или неприсвоения
государству поведения органов такого организма.

15

Комиссия пришла к заключению, что наиболее подходящее решение —
обратиться к подлинной общей черте этих организмов, а именно правомочию,
даже в порядке исключения и в ограниченной мере, осуществлять
определенные функции, родственные тем, которые осуществляются нормально
органами государства. Обоснование присвоения государству, согласно
международному праву, поведения органа того или иного из рассматриваемых
организмов заключается в конечном счете в том, что внутреннее право
государства поручило указанному организму осуществлять определенные
прерогативы государственной

власти

То, что в одной ст. 7 проекта объединены положения об
административно-территориальных подразделениях государства и о
негосударственных организмах, наделенных некоторыми прерогативами
государственной власти, оправдывается, по мнению Комиссии, тем, что в
первом случае речь идет о территориальной децентрализации осуществления
государственной власти (ratione loci), а во втором — о предметной
децентрализации (ratione tnateriae). Однако вряд ли такая аргументация
является удовлетворительной. Очевидно, более целесообразно все же
сформулировать вышеуказанные положения в двух различных статьях.

Присвоением государству в дополнение к поведению его органов поведения
органов неправительственных институций, наделенных некоторыми
прерогативами государственной власти, дело, однако, не ограничивается.
Иное поведение, которое в целях возможного возникновения междуна-

68

родной ответственности должно присваиваться государству, определяется в
ст. 8 и 9 проекта.

В ст. 8, озаглавленной «Присвоение государству деяний лиц, фактически
действующих от имени государства», устанавливается:

«Таким же образом должно в соответствии с международным правом
рассматриваться как деяние государства поведение отдельного лица или
группы лиц, если:

установлено, что это лицо или группа лиц фактиче

ски действовали от имени государства; или

это лицо или группа лиц фактически осуществляли

прерогативы государственной власти в случае отсутствия

соответствующих возможностей для официальных властей

и при обстоятельствах, которые оправдывали осуществле

ние таких прерогатив».

Положения приведенной статьи сформулированы достаточно четко. Однако они
требуют тщательного анализа и выяснения значения используемых терминов.

Прежде всего необходимо выяснить, о ком или о чем идет речь
применительно к термину «лицо» (французский и английский термины—
personne и person).

Проект Комиссии не содержит пока статьи, определяющей значение
используемых терминов, как это обычно имеет место в проектах Комиссии.
Она отложила решение вопроса о целесообразности сформулировать такую
статью до завершения проекта, что является в принципе вполне нормальной
процедурой. Поэтому руководствоваться в данном случае приходится лишь
комментарием Комиссии.

Согласно этому комментарию, Комиссия предпочла использовать термин
«лицо», а не термин «индивид», чтобы охватить им как частных физических
лиц, так, например, и частные ассоциации или общества 16.

Термин «лицо» употребляется также в контексте ст. 11 «Поведение лиц, не
выступающих от имени государства», о которой пойдет речь ниже. В
комментарии к этой статье под «лицами» понимаются «частные физические
или юридические лица» (юридические лица в широком понимании, т. e. как
организованные коллективы) 17.

Выражение «частные» в контексте комментария означает, что речь идет о
лицах, не имеющих отношения к государственному аппарату, не облеченных
какими-либо государственными полномочиями. Последнее следует и из текста
анализируемой нормы. В обоих положениях говорится о лицах, которые
«фактически действовали от имени этого государства» или «фактически
осуществляли определенные прерогативы государственной власти». В этом

69

существенное отличие ситуации, предусмотренной данной нормой, от
ситуаций, предусмотренных в предшествующих нормах данного раздела. В
этих предшествующих нормах речь идет об органах государства или об
органах иных институций, которые управомочены действовать в качестве
таковых или осуществлять некоторые прерогативы государственной власти в
соответствии с внутренним правом данного государства. Иными словами,
речь идет об официальной юридической связи их с государством.

В данной же норме речь идет о ситуациях, прямо не предусмотренных
внутренним правом, о лицах, не получивших какой-либо официальной
инвеституры согласно внутреннему праву данного государства. Иными
словами, речь идет о фактических ситуациях и о фактической связи частных
лиц с государством.

Фактические связи с государством порождают и еще одну особенность данной
нормы. В предшествующих нормах данного раздела речь идет о поведении
органов, причем о поведении, заключающемся в каком-либо действии или
бездействии. Это каждый раз не расшифровывается, поскольку ясно следует
из п. а ст. 3 об элементах международно-противоправного деяния
государства.

В норме ст. 8 вводное положение также говорит о поведении лиц, Однако в
п. а речь идет о лицах, которые «фактически действовали» от имени
государства. И это вполне обоснованно, поскольку «фактическое
бездействие» от лица государства, очевидно, абсурдно.

Таковы некоторые общие моменты, которые требуют истолкования в пределах
настоящей нормы. Остановимся теперь на конкретном содержании двух
достаточно различных пунктов статьи.

В п. а статьи в качестве деяния государства рассматриваются действия
частных лиц, фактически совершенные от имени государства. Комиссия
пояснила, что она имеет в виду в этих рамках, в частности, случаи, когда
органы государства прибегают к дополнению своего собственного действия
акцией частных лиц или групп, которые действуют в качестве
«вспомогательных единиц», оставаясь вне официальной структуры
государства.

Комиссия указала также на хорошо известные случаи, когда органы
государства предпочитают (по разным причинам, которые, во всяком случае,
достаточно понятны) не брать на себя выполнение определенных задач. Они
пользуются тогда лицами, не составляющими официальные части
государственного аппарата или части других

70

упоминавшихся организмов, и обращаются к индивидам или группам
индивидов, с тем чтобы последние взяли на себя выполнение таких задач
18.

Заключение о том, что действия частных лиц при предусматриваемых
условиях должны рассматриваться как деяние государства, подтверждается
международной судебной практикой и практикой государств.

Речь в реальной действительности международной жизни шла главным образом
о ситуациях, когда индивиды или группы индивидов использовались в
качестве вспомогательных единиц полицейских сил или военных
подразделений, или направлялись в качестве «добровольцев» в соседние
страны, или, в других случаях, выполняли определенные поручения
государственных органов на иностранной территории, например похищали
находившихся на иностранной территории лиц.

Конкретных примеров можно, естественно, привести множество. Так,
например, широко известна преступная деятельность американской
корпорации «International Te-lephone and Telegraphe Со.» по организации
фашистского переворота в Чили, осуществлявшаяся по прямому поручению
официальных органов США. Также не менее известна подобная деятельность
пресловутых радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа», которая
финансируется и направляется опять же официальными органами США, хотя
эти радиостанции и пытались одно время выдать себя за органы
исключительно частного характера.

Комиссия отметила, что изложенный в п. а ст. 8 принцип является
практически неоспоримым 19.

Следует, однако, подчеркнуть одно важное положение указанного пункта.
Норма этого пункта применяется, если то, что в нем предусмотрено,
«установлено». Естественно, что деятельность частных лиц от имени
государства презюмироваться не может. Наоборот, в случае действия
частных лиц должно презюмироваться отсутствие его реальной связи с
государством. Поэтому наличие такой практической, реальной связи с
государством действия частных лиц от имени государства должно быть
установлено. Конечно, это не всегда просто и даже не всегда возможно,
так как зачастую речь идет о тайных поручениях таким лицам со стороны
государства. Но этого условия отменить нельзя, потому что оно касается
весьма серьезной вещи — возложения ответственности на государство за его
международно-противоправное деяние, включая, возможно, такое, которое
квалифицируется как акт агрессии.

71

В п. b ст. 8 в качестве деяния государства рассматривается фактическое
осуществление лицом или лицами определенных прерогатив государственной
власти в случае отсутствия соответствующих возможностей для официальных
властей и при обстоятельствах, которые оправдывали осуществление таких
прерогатив.

Таким образом, если в п. а имеется в виду фактическая связь с
государством в силу поручения со стороны последнего, то в п. b имеется в
виду ситуация, когда такой реальной связи нет, а есть факт возложения на
себя самим лицом (физическим или юридическим) или группой лиц
определенных прерогатив государственной власти. При этом признается, что
такое взятие на себя определенных функций государственной власти
возможно лишь в исключительной ситуации реальной невозможности для
государства действовать через посредство своих органов или иных
управомоченных внутренним правом институций и при условии, что
осуществление таких функций было действительно оправдано
обстоятельствами.

Комиссия отметила, что ее внимание в данном случае привлекли
обстоятельства, когда по той или иной причине обычные административные
органы исчезли со сцены.

Имеются ситуации, когда несостоятельность местной администрации вызвана
естественными событиями: землетрясением, наводнением или другими формами
бедствия большого размера.

Другие ситуации встречались, например, во время второй мировой войны,
когда должностные лица местной администрации бежали перед лицом
нашествия врага и когда гражданское население вооружалось и
самоорганизовывалось для обороны данного населенного пункта.

Было также констатировано, что национальное законодательство часто
рассматривает такое поведение как поведение государства во внутреннем
плане, а государство — ответственным за эти действия. Государство как
субъект международного права должно тем более нести ответственность за
такое поведение, когда оно ведет к нарушению международного
обязательства этого государства.

Однако Комиссия настоятельно подчеркнула, что присвоение действия
частных лиц государству на основании положений п. b ст. 8 может
осуществляться в случаях поистине исключительных.

Действительно, нужно поистине исключительное стечение обстоятельств,
чтобы действиями частных лиц, взявших на себя в условиях крайней
необходимости осуществление некоторых функций государственных органов,
было

72

еще нарушено и лежащее на государстве международное обязательство.
Практически речь, видимо, должна идти также о достаточно существенном
обязательстве государства, хотя отразить это в норме, прямо касающейся
только деяния, а не противоправного деяния государства, очевидно,
невозможно.

Последний вид поведения, который присваивается государству в
соответствии с международным правом (не считая ретроактивного присвоения
по ст. 15), как уже было сказано выше, определен в ст. 9 проекта,
которая озаглавлена «Присвоение государству деяний органов,
предоставленных в его распоряжение другим государством или международной
организацией». В ней говорится:

«Таким же образом должно в соответствии с международным правом
рассматриваться как деяние государства поведение органа другого
государства или международной организации, предоставленного последними в
распоряжение этого государства, при условии, что указанный орган
действовал, осуществляя определенные прерогативы государственной власти
государства, в распоряжении которого он находится».

Таким образом, речь идет о достаточно исключительной ситуации
предоставления данному государству другим государством или международной
организацией одного из своих органов как бы «взаймы», с тем чтобы он
временно действовал в пользу и под руководством этого
государства-пользователя.

Норма ст. 9 проекта предусматривает условия, при которых поведение
такого «занятого» органа должно рассматриваться как деяние
государства-пользователя.

Таких необходимых условий три:

а) орган, предоставленный государству другим госу

дарством или международной организацией, должен обла

дать юридическим статусом органа этого другого государ

ства или международной организации в момент, когда он

действует под руководством государства-пользователя;

б) государство-пользователь должно эффективно рас

полагать «занятым» органом в момент, когда последний

осуществляет поведение, могущее повлечь международную

ответственность;

в) указанное поведение «занятого» органа имеет место

при осуществлении определенных прерогатив государствен

ной власти государства-пользователя.

Соблюдение первого условия достаточно легко определить: предоставленный
государству один из органов другого государства или международной
организации не дол-

73

жен утратить этого своего качества в силу одного лишь факта временного
выполнения функций под руководством другого, а не своего государства.

Иначе говоря, из сферы действия ст. 9 исключаются лица или группы лиц,
которые в момент рассматриваемого поведения являются с точки зрения
правопорядка посылающего государства или организации частными лицами— то
ли потому, что они никогда не имели статуса органа, то ли потому, что
утратили таковой с передачей в распоряжение государства-пользователя.
Такова, например, в большинстве случаев ситуация «экспертов»,
предоставляемых в рамках различных программ помощи, и т. д.

В то же время, когда предоставляется один из органов и он сохраняет это
свое качество применительно к посылающему государству, не обязательно
речь должна идти об органе посылающего государства, относящемся к
собственно его государственному аппарату. Это может быть и орган
административно-территориального подразделения государства. Например, в
случаях катаклизмов иностранная местная администрация может предоставить
государству свои спасательные, пожарные команды и другие подобные
соединения.

Вторым условием присвоения государству поведения «занятого» органа
является требование, чтобы такой орган действительно был предоставлен в
распоряжение государства-пользователя. Это предполагает, что «занятому»
органу не только должны быть поручены те или иные функции
государства-пользователя, но он должен выполнять их, действуя в тесной
связи с государственным аппаратом государства-пользователя, под
исключительным руководством и контролем государства-пользователя, а не
по инструкциям посылающего государства или международной организации.
Это исключает из сферы действия нормы, в частности, ситуации, когда на
территории данного государства с его согласия действуют органы другого
государства или международной организации, выполняя определенные функции
в интересах принимающего государства, но по-прежнему действуя под
руководством и контролем посылающего государства или международной
организации.

Третьим условием присвоения государству поведения «занятого» органа
является условие осуществления им определенных прерогатив
государственной власти государства-пользователя. Условие этого
достаточно очевидное. Оно исключает из действия нормы ситуации, когда
«занятый» орган не управомочен внутренним правом выпол-

74

нять официальные функции, а используется для своего рода
«вспомогательных» задач — экспертных оценок, советов и т. п., но не
принимает решений, то есть действует как любое иное частное физическое
или юридическое лицо.

Резюмируя и несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что норма
предусматривает случай, когда «занятый» орган действует так, как если бы
он был органом самого государства-пользователя. Так, например,
британский Pri-vу Council действует в качестве высшей апелляционной
инстанции Новой Зеландии.

Следует также специально отметить, что норма сохраняет свое значение и в
том случае, если передача органа данному государству является нарушением
международного обязательства передающего или принимающего государства
или одновременно обоих этих государств. Передача сама по себе составляет
в таком случае международно-противоправное деяние. Однако поведение
«занятого» органа по-прежнему будет являться деянием
государства-пользователя и в случае нарушения таким поведением
международного обязательства последнего, в свою очередь, повлечет его
международную ответственность.

Для действия нормы не имело бы также значения, например, соглашение
между государством-пользователем и посылающим государством об иных
условиях присвоения государству-пользователю поведения «занятого»
органа, поскольку такое соглашение не может связывать третьи
государства.

При анализе основной нормы данного раздела о присвоении государству
поведения его органов было отмечено, что она оставляет до известной
степени открытым вопрос о том, любое ли поведение органа государства
составляет деяние этого государства или здесь имеются исключения, в
частности, в случае превышения данным органом своих полномочий. Этот же
вопрос встает, естественно, и применительно к поведению органа
административно-территориального подразделения государства, а также к
поведению органа не относящейся к аппарату государства институции,
управомоченной осуществлять некоторые прерогативы государственной
власти.

Ответ на эти вопросы содержится в норме ст. 10 проекта, озаглавленной
«Присвоение государству поведения органов, превысивших свои полномочия
или нарушивших инструкции, касающиеся их деятельности». В ней
устанавливается:

«Поведение органа государства, административно-территориального
подразделения или организма, управомочен-

75

ного осуществлять определенные прерогативы государственной власти при
условии, что указанный орган действовал в качестве такового, должно в
соответствии с международным правом рассматриваться как деяние
государства, даже если в данном случае этот орган превысил свои
полномочия, установленные внутригосударственным правом, или нарушил
инструкции, касающиеся его деятельности».

Из приведенной нормы ясно следует, что любое поведение органов
государства, а также органов институций, осуществляющих прерогативы
государственной власти, в международном плане, согласно международному
праву, является для целей возможной международной ответственности
деянием этого государства.

Международное право, как отмечалось выше, предполагает наличие
внутренней организации государства в том виде, как она установлена
последним; оно предполагает, в частности, существование норм
внутригосударственного права, которые определяют принадлежность
различных органов к государственному аппарату или к аппарату других
управомоченных организмов. Но решение вопроса о присвоении поведения
таких органов государству, в частности их поведения ultra vires (за
пределами правомочий), решается международным правом для целей
ответственности независимо от любого подхода к этой ситуации с точки
зрения внутреннего права государства, о котором идет речь. При этом
приведенная норма, по мнению Комиссии, сформулирована на основе данных
практики государств и международной судебной практики20 и учитывает
требования современной международной жизни21. Однако при анализе
международной практики надо избегать изначальных ошибок толкования,
свойственных многим авторам как в прошлом, так и в настоящем, против
чего предостерегла и Комиссия международного права.

Анализируемая практика касается, естественно, случаев возложения
ответственности на государство или непризнания наличия таковой. Однако в
обоих случаях для обоснованных выводов в пользу того или иного решения
надо убедиться, что об ответственности государства или отсутствии
таковой речь идет в связи с нарушением государством своего
международного обязательства именно и исключительно в результате
деятельности ultra vires одного из органов, упомянутых в ст. 10, а не по
иным основаниям.

Так, в ситуации, когда поведение органа, превысившего свои полномочия,
или нарушившего полученные инст-

76

рукции, было затем подтверждено или одобрено другими (вышестоящими)
органами, имевшими возможность исправить положение, то данное поведение
ultra vires было узаконено, и его следует приравнять к поведению,
которое ab initio (с самого начала) не являлось поведением ultra uires.

В ситуации, когда ответственность государства не на« ступила при
возможном действии органа за пределами своих полномочий, может
оказаться, что это является результатом отсутствия окончательного
нарушения международного обязательства, поскольку не исчерпаны
возможности внутреннего правопорядка для восстановления положения,
которое бы соответствовало указанному обязательству. Соответствующие
условия будут рассмотрены в разделе о нарушении международного
обязательства (объективная сторона международно-противоправного деяния
государства).

Основополагающий критерий, подчеркнула Комиссия, который утвердился в
дипломатической практике и в международной судебной практике нашего
столетия, а именно критерий присвоения государству — субъекту
международного права действия или бездействия его органов, даже если они
нарушили предписания внутреннего права, касающиеся их деятельности,
отвечает требованиям ясности и надежности международных отношений, что
является основополагающим в современной международной жизни22.

Государство не может уйти от ответственности, выдвигая довод о том, что,
согласно предписаниям его внутреннего права, поведение органа не должно
было бы иметь места или что оно должно было быть иным. Оно имело место,
и государство должно, следовательно, считать его своим деянием и нести
последствия, предусмотренные международным правом.

Если согласиться с противоположным принципом, то есть с принципом
присвоения государству лишь поведения его органов, осуществленного в
соответствии с предписаниями внутреннего права этого государства, то
последнему было бы легко уклониться от своей международной
ответственности. Потерпевшему государству часто было бы весьма трудно,
даже почти невозможно, доказать, что орган государства-ответчика не
нарушил внутреннего права этого государства, в частности доказать, что
он действовал на основании предписаний вышестоящих инстанций или что,
несмотря на официальное дезавуирование, данное поведение было в
действительности одобрено другими органами государства-ответчика.

Комиссия подробно рассмотрела различные предложе-

77

ния, выдвигавшиеся в пользу целесообразности введения определенных
ограничений в норму о присвоении государству поведения органов,
действовавших за пределами своих полномочий, и нашла их
несостоятельными23. В частности, предлагалось ограничить присвоение лишь
такими действиями ultra vires, которые находились все же в «общих рамках
полномочий» органа, исключить случаи «явной некомпетенции» органа и т.
п.

В конечном счете все такие предложения сводятся к требованию к
потерпевшему государству и другим субъектам международных претензий
входить в рассмотрение внутреннего права государства-ответчика, которое
третьи государства не знают, не могут знать во всех подробностях и не
должны знать. Тем более третьи государства не могут и не должны знать
специальных инструкций, данных конкретному органу и по конкретному
поводу. При этом государству-ответчику ничего не стоило бы оспорить
любые соответствующие доводы субъектов международной претензии. Короче
говоря, соглашаться с тем, что в некоторых случаях, безразлично каких,
поведение органов государства ему не присваивается, значило бы
согласиться с тем, что поведение органов государства вообще не может
рассматриваться в качестве деяния этого государства.

Комиссия в итоге подчеркнула, что ст. 10 подтверждает, даже для самых
спорных случаев, принцип присвоения государству всех деяний органов,
действующих в качестве таковых. Никакое исключение из этого принципа
недопустимо24.

В рассмотренных нормах ст. 5—10 проекта в позитивной форме установлено,
какое именно поведение в международном плане, согласно международному
праву, должно рассматриваться в качестве деяния государства, могущее
влечь за собой его международную ответственность. Из этих норм в
принципе следует, что только указанное в них поведение, причем поведение
любого характера, составляет деяние государства. Другими словами, любое
иное поведение в качестве деяния государства для целей ответственности
не рассматривается.

Однако не раз в вышеуказанное понимание норм о деяниях государства
вносилась путаница, з частности, из-за непонимания того основания,
которое повлекло международную ответственность государства.

Так, при нарушении частными лицами неприкосновенности помещений
иностранного посольства ответственность государства, где посольство
аккредитовано, внешне выгля-

78

дит как ответственность за действия этих частных лиц, а в
действительности возникает в результате упущений (бездействия) этого
государства.

Поэтому весьма важно и вполне оправдано то, что Комиссия международного
права включила в разработанный ею проект статьи, которые подтверждают и
развивают нормы о присвоении путем специального негативного указания на
то поведение, которое не должно в международном плане в соответствии с
международным правом рассматриваться для целей международной
ответственности в качестве деяния государства.

Первое такое указание содержится в норме ст. И проекта, озаглавленной
«Поведение лиц, не выступающих от имени государства». В статье
говорится:

«1. Поведение лица или группы лиц, не действующих от имени государства,
не должно, согласно международному праву, рассматриваться как деяние
государства.

2. Пункт 1 не наносит ущерба присвоению государству любого другого
поведения, имеющего отношение к поведению лица или группы лиц, о которых
идет речь в этом пункте, и которое должно рассматриваться как деяние
государства на основании статей 5—10».

Как уже указывалось выше, применительно к норме ст. 8, в контексте
данной статьи, как и в контексте ст. 8, термин «лица» обозначает
физических и юридических (в широком смысле) лиц. Таким образом, «лица
или группы лиц, не действующие от имени государства» — это, другими
словами, частные физические и юридические лица. Согласно норме,
поведение частных физических и юридических лиц деянием государства не
является.

Остается проанализировать, какие именно лица составляют, согласно
международному праву, категорию частных лиц.

В соответствии с нормой частными физическими и юридическими лицами
являются все лица, не выступающие от имени государства, точнее — ни
юридически, ни фактически не выступающие от имени государства. Именно
таков смысл выражений, употребленных в п. 1 ст. 11, и именно поэтому эти
выражения были употреблены в данном контексте Комиссией международного
права.

Термину «лица» было отдано предпочтение по сравнению с другими, отметила
Комиссия, поскольку он охватывает как физических, так и юридических лиц.

«Группы лиц» были упомянуты наряду с отдельными лицямп, поскольку
деятельность, предусмотренная в настоящей статье, исходит чаще всего от
коллективных групп.

79

К этим терминам не было сочтено целесообразным добавить прилагательное
«частные», хотя совершенно очевидно, что в подавляющем большинстве
случаев речь идет о поведении частных лиц. Этого не сделано по двум
причинам.

Первая причина состоит в том, что в случае юридических лиц правило
должно применяться также к тем из них, которые, согласно внутреннему
праву, не рассматриваются как «частные», а считаются, например,
«параста-тальными» юридическими лицами. Неприсвоение действия или
бездействия этих лиц государству столь же бесспорно, как неприсвоение
действия или бездействия частного лица, поскольку, разумеется, лица, о
которых идет речь, не управомочены внутренним правом государства
осуществлять прерогативы государственной власти.

Вторая причина: когда речь идет о главным образом физических лицах,
правило должно применяться и к тем из них, которые имеют статус органа
или должностного лица, но в данном случае действуют в качестве частных
лиц, то есть в своем личном качестве. Впрочем, это может относиться и к
тому или иному коллективному органу.

Наконец, выражение «не действующие от имени государства» избрано потому,
что частные физические и юридические лица могут фактически действовать
от имени государства и тем самым возможно обязывать государство.

Условимся, однако, для удобства изложения лиц, не действующих от имени
государства, именовать частными лицами. Тогда частными (не выступающими
от лица государства) физическими лицами являются все индивиды, кроме
индивидов, наделенных внутренним правом статусом органа (индивидуального
или коллективного) государства, административно-территориального
подразделения или организма, наделенного прерогативой государственной
власти, а также кроме индивидов, фактически в данном случае действующих
от имени государства.

Частными (не выступающими от имени государства) юридическими лицами
являются многочисленные государственные, общественные, кооперативные,
частные, научные, культурные, просветительные и иные учреждения,
организации, общества, предприятия, ассоциации и другие орга-низмы и
институции внутреннего правопорядка, не относящиеся к аппарату
государства, к аппарату административно-территориальных подразделений и
специально не уп-равомоченные осуществлять какие-либо прерогативы
государственной власти, а также фактически не взявшие на себя в особых
условиях осуществление таковых.

80

Далее, действия или бездействия индивидов, обладающих статусом
государственных органов, органов административно-территориальных
подразделений или других не относящихся к аппарату государства
организмов, наделенных прерогативами государственной власти, могут,
естественно, совершаться вне официальных их функций и яв-ляться,
следовательно, поведением частных лиц, не составляющим деяние
государства. То же относится и к коллективному органу в целом. Он также
может выступать вне своих официальных функций.

Во всех нормах о присвоении государству поведения определенных органов
содержится условие о том, чтобы «в данном случае указанный орган
действовал в качестве такового». Этим условием проводится разграничение
между поведением органа (государственного,
административно-территориальной единицы, управомоченной институции) по
осуществлению прерогатив государственной власти и возможным его
действием вне официальных функций, то есть в качестве частного
физического или юридического лица.

Например, когда полицейский чин вне своих служебных обязанностей
причиняет вред здоровью дипломатического агента, то он действует в
качестве частного лица, и это не является деянием государства. То же
действие, совершенное при исполнении служебных обязанностей, составляет
деяние государства.

Когда орган местного самоуправления (муниципалитет города, района)
заключает контракт с иностранной фирмой о приобретении какого-либо
имущества, он действует как юридическое лицо гражданского (или частного)
права, а не как орган, осуществляющий прерогативы государственной
власти, к это его деяние не есть деятельность государства, а является
поведением частного юридического лица.

Если тот же орган издает акт, касающийся помещений находящегося на
территории под его управлением иностранного консульства, то это есть
действие, рассматриваемое как деяние государства.

Когда премьер-министр, министр иностранных дел или иное должностное лицо
участвует в работе конгресса или органа политической партии, к которой
он принадлежит, или в работе иной национальной или международной
общественной организации, он не действует от имени государства, а
выступает в качестве физического лица.

Таких примеров можно было бы привести множество. На практике не всегда
легко установить, действовал ли орган (индивидуальный или коллективный)
в качестве та-

81

кового или в качестве частного физического или юридического лица. Но
существа дела это нисколько не меняет. Иными словами, действия, которые
орган совершает частным образом, полностью отождествляются с действиями
частных лиц.

Таким образом, действия частных лиц или лиц, действующих в данном случае
в частном порядке, ни в коем случае не могут присваиваться государству и
составлять его деяние. При этом не имеет значения, имеет или не имеет
гражданство данного государства частное лицо, а также то, что оно
действует в обычных условиях или в связи с народными волнениями или
беспорядками, в мирное или военное время и т. д. Не имеет значения и тот
факт, нанесли ли эти действия ущерб иностранному государству, его
органам или его гражданам.

Норма о неприсвоении государству, согласно международному праву,
поведения лица или группы лиц, не действующих от имени государства
(частных физических или юридических лиц), исключений по общему
международному праву не имеет. Это, однако, вовсе не означает, что
государство не может взять на себя ответственность за действия
находящихся под его юрисдикцией частных физических или юридических лиц,
заключив соответствующий договор и возложив на себя тем самым
соответствующее международное обязательство. В этом случае международная
ответственность государства возникает как следствие нарушения
международного обязательства в результате факта действия частных лиц.

И такие международные обязательства государств действительно существуют.
Так, статья третья IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной
войны от 5 (18) октября 1907 г. гласит, что воюющая сторона, которая
нарушит постановления приложенного к конвенции Положения о законах и
обычаях сухопутной войны, «должна будет возместить убытки, если к тому
есть основание. Она будет ответственна за все действия, совершенные
лицами, входящими в состав ее военных сил». Эта ответственность, таким
образом, возникает за все действия указанных лиц, независимо от того,
действовали ли они в качестве лиц, обладающих статусом органа, или
главным образом в качестве частных лиц.

Однако прямая ответственность государства за действия частных лиц в силу
непосредственного международного обязательства о такой ответственности
не нарушает принципа неприсвоения государству поведения частных лиц. Вне
соответствующего обязательства такой ответственности не 82

существует. Кроме того, взять ответственность за последствия действий
частного лица еще не значит рассматривать такие действия как деяние
государства.

За исключением вышеуказанных весьма редких случаев, когда в силу
договорного обязательства государство берет на себя ответственность за
поведение частных лиц, международная ответственность государства в
соответствии с международным правом возникает в связи с действиями
частных лиц за поведение (действия или упущения) своих органов,
наделенных прерогативами государственной власти, то есть за свое
собственное деяние. Последнее ясно и недвусмысленно изложено в п. 2 ст.
11. Этот пункт специально подчеркивает, что, согласно международному
праву, должны рассматриваться как деяния государства все виды поведения,
которые охватываются ст. 5—10 проекта и которые имели место в связи с
действиями частных лиц.

Естественно, что поведение органов, наделенных прерогативами
государственной власти, в связи с действиями частных лиц должно
рассматриваться для целей международной ответственности, то есть тогда,
когда в результате такого поведения нарушено международное обязательство
данного государства. В этом случае действия частных лиц выступают в
качестве внешнего события, в связи с которым имеет место противоправное
поведение государства.

Другими словами, действия или бездействия частных лиц никогда, кроме
случаев их фактического действия от имени государства, не принимаются во
внимание при определении международной ответственности государства, если
они не сопровождаются противоправными действиями или упущениями органов,
наделенных прерогативами государственной власти.

Поскольку, однако, действия частных лиц вызвали как внешнее событие
международно-противоправное деяние государства и его международную
ответственность, вредные последствия поведения частных лиц служат в
некоторых случаях критерием для определения размеров компенсации,
которую государство должно выплатить в результате правонарушения,
совершенного им самим. Это порождает иллюзию, во-первых, того, что
наличие ущерба является одним из условий наличия
международно-противоправного деяния государства, и, во-вторых, того, что
размер компенсации должен исчисляться, исходя из ущерба, причиненного
действиями частного лица, а не из ущерба, причиненного противоправным
поведением государства.

83

В связи с этим Комиссия еще раз подчеркнула, что ущерб, особенно
материальный ущерб, должен рассматриваться не как элемент
международно-противоправного деяния государства, а как материальное
следствие этого деяния, однако не автоматическое следствие и не
следствие, которое можно измерить материальными потерями25.

Когда ответственность государства, являющаяся следствием его
международно-противоправного деяния, принимает форму обязательства
выплатить компенсацию (наряду с другими возможными формами
удовлетворения потерпевших субъектов), государство-ответчик должно
компенсировать невыполнение своих международных обязательств, в
частности компенсировать вызванное правонарушением расстройство
международных правоотношений.

Соответственно, размер возмещения определяется не только лишь на основе
материальных последствий такого правонарушения, хотя их следует,
очевидно, принимать во внимание. Однако это не означает, что размер
компенсации обязательно должен быть связан с оценкой материального
ущерба, вызванного правонарушением. Во многих случаях попытка определить
масштабы материального ущерба вообще беспредметна, например, тогда,
когда государство не наказывает или ненадлежащим образом наказывает
частных лиц, в связи с действиями которых возникла его международная
ответственность.

Во многих случаях, как это установлено, оценка материального ущерба не
дает надежной основы для определения размеров компенсации за совершенное
государством правонарушение. В том случае, когда нанесенный материальный
ущерб принимается за исходный момент при исчислении размера компенсации,
такой ущерб не обязательно совпадает с ущербом, который был причинен
поведением государственных органов.

Комиссия сочла необходимым внести также два нижеследующих уточнения.

Во-первых, ответственность государства в связи с действиями частных лиц
ни в коем случае не может быть обозначена как косвенная ответственность
или как ответственность «за чужое деяние» (vicarious) 26. В качестве
косвенной ответственности или ответственности «за чужое деяние» в любой
системе права определяют ответственность, которую субъект этого
правопорядка несет за противоправное деяние другого субъекта того же
самого правопорядка. Однако в случае международной ответственности
государства в связи с действиями частных лиц последние не могут
рассматриваться в качестве самостоя-

84

тельных субъектов международного права. Следовательно, условия
существования косвенной ответственности полностью отсутствуют.

Во-вторых, если бы в некоторых ситуациях (в частности, в случае
внутренних беспорядков) допускалась ответственность государства за все
действия, причиняющие вред иностранному государству или его гражданам,
без установления присвояемости ему действий частных лиц или органов, то
имело бы место нечто чуждое ответственности за
международно-противоправные деяния, нечто такое, что не было бы связано
с определением условий наличия деяния государства в международном плане.
Иначе говоря, речь шла бы тогда о существовании гарантии со стороны
государства в международном плане против риска действий, совершенных на
его территории при определенных условиях частными лицами.

В итоге тщательного изучения международной практики Комиссия
международного права пришла к следующим выводам: а) согласно критериям,
которые утвердились в международных правоотношениях, деяние частного
лица, не действующего от имени государства, не может быть присвоено
государству и не может в качестве такового повлечь ответственность
государства. Этот вывод действителен, каковы бы ни были обстоятельства,
в которых действует частное лицо, и каковы бы ни были интересы,
затрагиваемые его поведением; б) если иногда и устанавливают
международную ответственность государства в связи с действиями частных
лиц, эта ответственность целиком и полностью основывается на
международно-противоправном поведении государства в связи с действиями
частных лиц27.

Правило, вытекающее из вышеуказанных критериев, добавила Комиссия,
полностью отвечает потребностям современной международной жизни, и в
него нет нужды вносить какие-либо изменения.

Комиссия специально рассмотрела в связи с вышеуказанным вопрос, не
следует ли акции, осуществленные на территории данного государства
лицами (особенно группами или бандами), подготовившими свои планы на
территории другого государства, рассматривать как специальную категорию
действий частных лиц, способную поставить вопрос о международной
ответственности. Примеров инцидентов, спровоцированных такими акциями,
более чем достаточно.

Безусловно, имеются ситуации, когда указанные группы или банды были и
остались частными образованиями, не

85

связанными с аппаратом государства, на территории которого они
подготовили свою преступную акцию. И последнее государство может быть
ответственно в связи с такой акцией частных лиц лишь за возможное
упущение своих органов, то есть в соответствии с п. 2 ст. 11.

В тех случаях, когда установлено, что иностранное государство поощряет и
даже помогает организации таких групп, оказывает им финансовую помощь,
обучает их, вооружает, координирует их деятельность с деятельностью
своих собственных сил, исходя из предлагаемых операций, и т. д., то
группы, о которых идет речь, перестают с точки зрения международного
права являться частными лицами. Они становятся образованиями,
действующими согласованно с государством и под его воздействием,
выполняющими санкционированные или даже специально доверенные им
поручения. Они входят тогда в категорию лиц или групп лиц, связанных
фактически, если не формально, с организацией государства, которую часто
называют фактическими органами. Этот случай предусмотрен п. а ст. 8.
Такое поведение присваивается государству и составляет
международно-противоправное деяние этого государства.

Следующая норма о неприсвоении определенного поведения данному
государству в целях подтверждения в негативной форме условий присвоения
изложена в ст. 12 проекта, названной «Поведение органов другого
государства». В ней указывается:

«1. Поведение органа государства, действующего в качестве такового,
которое имеет место на территории другого государства или любой другой
территории, находящейся под юрисдикцией этого другого государства, не
должно, согласно международному праву, рассматриваться как деяние
последнего государства.

2. Пункт 1 не наносит ущерба присвоению какому-либо государству любого
другого поведения, имеющего отношение к поведению, о котором идет речь в
этом пункте и которое должно рассматриваться как деяние этого
государства на основании статей 5—10».

Положения п. 1 достаточно ясны: речь идет об органе другого государства,
действующем в качестве такового, то есть об органе, действующем под
руководством и контролем этого другого государства. То, что поведение
такого органа не присваивается иностранному государству, на территории
которого он находится, подтверждает и уточняет правило ст. 9 проекта о
присвоении государству в качестве возможного основания его
ответственности поведения органа другого государства, предоставленного
пос-

86

ледним в распоряжение государства, о котором идет речь, и действующего
под его эффективным контролем и руководством.

Пребывание на территории какого-либо государства органов другого
государства, выступающих от имени и под руководством этого государства,
— вполне обычное явление. Некоторые такие органы, как, например,
дипломатические представительства или консульские учреждения, действуют
только на иностранной территории. В других случаях такие органы, как,
например, военные подразделения, находятся на территории иностранного
государства с его согласия на основе специального соглашения. Наконец,
они могут находиться на территории иностранного государства без согласия
и против его воли в случае, например, военных действий или правомерной
или противоправной оккупации части территории этого государства.

Во всех указанных случаях поведение таких органов является и остается
деянием посылающего государства на основании ст. 5 и последующих статей
проекта, которые не предусматривают каких-либо ограничений
территориального характера при присвоении государству поведения его
собственных органов.

Казалось бы, положение настолько ясно, что уточнение, содержащееся в п.
1 настоящей статьи, излишне. Однако есть некоторые соображения,
говорящие, по мнению Комиссии, в пользу уточнения.

Старая идея о мнимой ответственности государства за все, что происходит
на территории, находящейся под его юрисдикцией, все еще жива в некоторых
умах, и иногда можно видеть, как она вновь всплывает в практике.

Кроме того, некоторые из «первичных» норм имеют территориальную
привязку. Так, обычно говорят об ответственности государства в связи с
ущербом, причиненным на его территории иностранцам или их собственности,
и такой ущерб, причиненный иностранным органам, действующим на
территории государства, также, по-видимому, охватывается этой формулой.

Поэтому, по мнению Комиссии, следует со всей ясностью исключить всякую
идею о какой бы то ни было ответственности государства в силу лишь того
факта, что деятельность, о которой идет речь, иностранных органов имела
место на его территории.

В то же время, как и в случае действий частных лиц, в связи с действиями
находящегося на его территории органа иностранного государства органы
территориального государства могут совершить действие или бездействие,
ко-

87

горые для целей возможной ответственности территориального государства
должны рассматриваться на основании ст. 5—10 проекта как его деяние. Это
и предусматривается п. 2 настоящей статьи. Однако аналогия с действиями
частных лиц здесь весьма относительна.

В случае действия частных лиц возникает международная ответственность за
возможное нарушение международного обязательства только территориального
государства. В случае же действий органов иностранного государства
наряду с его ответственностью за правонарушение возникает также
ответственность территориального государства за нарушение своей
обязанности, если таковая существует, занять определенную позицию в
связи с поведением органа иностранного государства. Ситуация, о которой
идет речь, является, как очевидно, достаточно исключительной. И этим,
видимо, объясняется то, что в практике государств такие ситуации
встречаются достаточно редко.

Ситуация с противоправным поведением на территории государства органа
иностранного государства отличается от ситуации частных лиц также тем,
что частные лица находятся под властью территориального государства, а
иностранные органы такой власти не подчинены.

Поэтому ответственность территориального государства возникает обычно в
результате отсутствия реакции или должной реакции на противоправное
поведение органов иностранного государства. Эта ответственность как бы
«вторичная», уступающая по степени своей значимости «первичной»
ответственности посылающего государства.

В заключение отметим, что выражение в п. 1 «на территории другого
государства или любой другой территории, находящейся под юрисдикцией
этого другого государства» имеет в виду события, происходящие как на
собственной территории государства, так и на любой другой территории, в
пространстве, в зоне, месте или предмете, находящемся под юрисдикцией
этого государства (например, на зависимой территории, на оккупированной
иностранной территории, в пределах континентального шельфа, на базе,
находящейся за границей, на судне или самолете под флагом этого
государства и т. д.).

Далее в проекте сформулирована норма о неприсвоении государству
поведения находящегося на его территории органа международной
организации. Ситуация здесь во многом аналогична только что описанной,
но в то же время и существенно отличается от нее, что отражено в ст. 13,
озаглавленной «Поведение органов международной организации», которая
гласит:

88

«Поведение органа международной организации, действующего в качестве
такового, не должно, согласно международному праву, рассматриваться как
деяние государства лишь в силу того обстоятельства, что указанное
поведение имело место на территории этого государства или на любой
другой территории, находящейся под его юрисдикцией».

Следовательно, речь идет о поведении органа международной организации,
действующего на территории государства под руководством и контролем этой
международной организации.

Норма устанавливает, что одного этого обстоятельства— действия на
территории какого-либо государства — недостаточно, чтобы поведение
органа международной организации могло быть присвоено территориальному
государству. Тем самым подтверждаются и уточняются положения ст. 9 о
случаях передачи органа международной организации под эффективное
руководство и контроль территориального государства.

Органы международной организации, естественно, всегда осуществляют свою
деятельность на территории какого-либо государства, ибо международная
организация собственной территории не имеет. Как правило, международная
организация действует на территории государства с его согласия и на
основе специального о том соглашения. В исключительных случаях, например
на основании решения Совета Безопасности в рамках гл. VII Устава ООН,
действия международной организации могут осуществляться на территории
какого-либо государства без его согласия и против его воли.

Очевидно, что пребывание органов международной организации не может
служить каким-либо основанием для присвоения поведения этих органов
территориальному государству, что и утверждается в настоящей норме.

?

i

AE 8

¤

•D—J—A™eaOE? ?„wqc

hO#[email protected]?

?aY,?2?z®`???(1/2.1/2~3/4e*C??™…un`

hO#[email protected]?

„- ¤

2

?

z e Z

E

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

d-y^„s`„=

D

?

h l n p 3/4 E ? ?

hO#[email protected]?

V

T

V

?

~

th

hO#[email protected]?

????????????? ??????

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

$

?????????y??????????

yui

j

Oe

a

a

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

hO#[email protected]?

e*I?«—?oc

)ной ответственностью международных организаций и с условиями присвоения
им в этих целях поведения их органов, а также с взаимоотношениями по
поводу ответственности международной организации с
государствами-членами. Указанные, а также другие возникающие в связи с
деятельностью международных организаций проблемы не могут, очевидно,
решаться в рамках проекта об ответственности государств. Поэтому ряд
вопросов норма ст. 13 оставляет в известной степени открытыми.

89

Так, указание на то, что поведение органа международной организации не
должно рассматриваться как деяние территориального государства «лишь в
силу того обстоятельства», что оно имело место на территории под
суверенитетом, юрисдикцией, управлением или контролем этого государства,
оставляет открытым вопрос о том, может ли оно присваиваться
территориальному государству при наличии дополнительных обязательств.

Комиссия объяснила, что это было сделано для того, чтобы не предрешать
проблем присвоения, которые могут возникнуть для территориального
государства на основании норм об ответственности международных
организаций, когда, например, это государство является членом данной
организации, участвовало тем или иным образом в принятии решения
организации, определяющего поведение органа, о котором идет речь, или
предоставило в распоряжение этого органа свои собственные средства28.

Всего этого, безусловно, норма предрешать не может. Но в рамках норм об
ответственности государств указанная неопределенность также явно
нежелательна. Комиссия еще, видимо, вернется к этому вопросу в ходе
второго чтения проекта.

Комиссия сознательно не включила в статью п. 2 по примеру ст. 11 и 12 о
возможности присвоения территориальному государству на основании ст.
5—10 поведения его органов в связи с поведением (правонарушением) органа
международной организации. Формулирование такого положения вызвало бы,
по мнению Комиссии, проблемы, выходящие за рамки проекта и касающиеся, в
частности, отношений между территориальным государством и данной
организацией. Комиссия старалась, кроме того, избегать всего, что могло
бы наталкивать на идею о подчинении действий международной организации
контролю территориального государства.

В то же время Комиссия заявила, что молчание по этому поводу не следует
толковать таким образом, что территориальное государство никогда не
может нести ответственность за свои собственные действия, имевшие место
в связи с действиями данной организации.

Аргументация в пользу невключения пункта, аналогичного п. 2 ст. 11 и 12,
малоубедительна. Высказанные сомнения вряд ли оправданы. Иначе говоря,
соответствующий пункт, по нашему мнению, вполне уместен и в ст. 13.

В итоге представляется, что ситуации органа государства, действующего в
качестве такового на иностранной территории, и органа международной
организации, дейст-

вующего на территории какого-либо государства, в плане неприсвоения их
поведения территориальному государству вполне аналогичны, и норма ст. 13
вполне может быть сформулирована по типу ст. 11 и 12.

Другими словами, норма должна предусматривать неприсвоение при любых
условиях территориальному государству поведения органа международной
организации, действующего в качестве такового, а также возможность
присвоения государству поведения его собственных органов, имевшего место
в связи с противоправным поведением органа международной организации.

Что же касается ответственности международной организации за свои
международно-противоправные деяния, то она, естественно, может возникать
лишь в случае присваиваемого ей поведения ее органов. Любая причастность
государства-члена к ответственности международной организации может
возникнуть не за собственное поведение этого государства, а за поведение
организации в связи с таким членством. Иначе говоря, возможная как бы
солидарная ответственность государства — члена организации не имеет
прямого отношения к его ответственности за свои
международно-противоправные деяния.

Наконец, в ст. 14 проекта сформулирована норма о неприсвоении
государству поведения органов утвердившегося на его территории
повстанческого движения. Статья, озаглавленная «Поведение органов
повстанческого движения», гласит:

«1. Поведение органа повстанческого движения, кото» рое утвердилось на
территории государства или на любой другой территории, находящейся под
управлением этого государства, не должно, согласно международному праву,
рассматриваться как деяние этого государства.

Пункт 1 не наносит ущерба присвоению какому-либо

государству любого другого поведения, имеющего отноше

ние к поведению органа повстанческого движения и кото

рое должно рассматриваться как деяние этого государства

на основании статей 5—10.

Равным образом пункт 1 не наносит ущерба присвое

нию поведения органов повстанческого движения этому

движению во всех случаях, когда такое присвоение может

производиться согласно международному праву».

Применительно к данной норме весьма важно установить сферу ее действия,
то есть определить ситуации, к которым она относится. Существенно при
этом иметь в виду следующее.

91

Во-первых, речь идет о «повстанческом движении» в том смысле, как оно
понимается в международном праве. Причем в рамках проекта об
ответственности государств нет ни необходимости, ни возможности
устанавливать, при каких именно условиях «повстанческое движение»
рассматривается международным правом в качестве такового. Это относится
к другим разделам международного права, в частности к тому, где
рассматривается вопрос о субъектах международного права.

В рамках настоящего проекта нет оснований также вести речь о различных
формах повстанческого движения в зависимости от того, какова породившая
его ситуация: внутренняя борьба соперничающих партий или групп,
гражданская война, действия фронта национального сопротивления,
национально-освободительная борьба, революционное или контрреволюционное
движение и т. д. Соответственно, нет нужды рассматривать в рамках задач
данной нормы и преследуемые повстанческим движением цели, в частности
цель деколонизации или смены правительства.

Во-вторых, в рамках проекта и для целей данной нормы не требуется
входить в оценку международной законности или, наоборот,
противоправности того или иного вида повстанческого движения, а также
мер какого-либо государства по содействию данному повстанческому
движению или, наоборот, его подавлению. Все зависит от существа
«первичных» норм, которые в рамках данного проекта, как правило, не
рассматриваются.

Так, например, ныне бесспорно законна национально-освободительная борьба
зависимой территории и противоправны меры колониальной или управляющей
державы по ее подавлению. Однако к вопросу о присвоении или неприсвоении
поведения органов национально-освободительного движения управляющей
державе это отношения не имеет.

В-третьих, необходимо, тем не менее, учитывать, что повстанческое
движение уже по самой своей природе имеет временный характер.
Продолжительность его существования ограничивается временем ведения
борьбы. По окончании этой борьбы оно так или иначе должно исчезнуть, как
таковое. Однако прекратить свое существование повстанческое движение
может двояким образом: превратиться в новое правительство государства,
или привести к созданию нового государства (о международной законности
повстанческого движения и его результатов, как отмечалось выше, речь не
идет) ‚ или исчезнуть в результате неудачи и исчезновения всей его
структуры и организации.

92

Первый случаи—образование в результате деятельности повстанческого
движения нового правительства или нового государства — к сфере настоящей
нормы не относится, поскольку он представляет собой предмет особой
нормы, сформулированной в ст. 15 проекта.

Таким образом, настоящая норма имеет в виду ситуацию, когда субъект
международной претензии предъявляет таковую территориальному государству
в связи с поведением существующего или прекратившего свое существование
в результате неудачи повстанческого движения.

Иными словами, для целей настоящей нормы проблема возникает только
тогда, когда и повстанческое движение, и государство, на территории
которого или на территории под управлением которого это движение
утвердилось, продолжают существовать или когда в результате неудачи
повстанческое движение полностью исчезло.

В-четвертых, хотя в рамках проекта об ответственности государств вопрос
о квалификации повстанческого движения в качестве такового в
соответствии с международным правом не встает, однако некоторые его
специфические черты необходимо все же учитывать, в том числе для того,
чтобы отличить данный феномен от других принимаемых в расчет в рамках
норм об ответственности явлений.

Так, сказанное относится к повстанческому движению, которое утвердилось
на территории государства или на территории под его управлением, то есть
на зависимой территории.

Следовательно, в рассматриваемый для целей международной ответственности
момент (претензия может предъявляться и постфактум) параллельно с
государством на части его территории или территории под его управлением
существует неконтролируемая этим государством организация, имеющая
собственный аппарат, органы которого эффективно действуют от имени
повстанческого движения и, соответственно, могут совершать действия,
имеющие последствия в международном плане и ставящие вопрос о
международной ответственности,

Таким образом, возникают вопросы, так или иначе затронутые положениями
нормы ст. 14, а именно:

а) можно ли в целях ответственности присвоить госу

дарству поведение органов повстанческого движения, ут

вердившегося на его территории или на территории под

его управлением;

б) если нет, то может ли государство нести междуна

родную ответственность за поведение своих собственных

93

органов в связи с действиями органов повстанческого движения;

в) должна ли предусматриваться возможность присвоения поведения органов
повстанческого движения этому движению.

Тот факт, что территориальное государство утратило свою власть на
территории, где утвердилось повстанческое движение, и не контролирует
его деятельность, явно свидетельствует в пользу неприсвоения этому
государству деяний повстанческого движения.

Следует также иметь в виду, что деятельность повстанческого движения
направлена обычно против территориального государства
(национально-освободительное движение на зависимой территории) или
против организации власти этого государства, хотя может быть направлена
и против третьего государства (движение сопротивления на оккупированной
территории).

Международная судебная практика и практика государств подтверждают, что
поведение органов повстанческого движения, утвердившегося на части
территории государства или на территории под его управлением, не должно
в соответствии с международным правом рассматриваться как деяние этого
государства, что и выражено в п. 1 ст. 14.

Поведение органов повстанческого движения не может присваиваться
территориальному государству ни в период борьбы между повстанческим
движением и территориальным государством (повторяем: вопросы
международной правомерности или противоправности такой борьбы к проблеме
не относятся), ни после ее завершения в пользу государства. Последнее,
однако, не мешает территориальному государству взять на себя постфактум
ответственность за вредные последствия для субъекта международных
правомочий деяний повстанческого движения.

Ответ на второй вопрос не столь очевиден, поскольку, не контролируя
деятельности повстанческого движения, территориальное государство,
казалось бы, своим собственным поведением в связи с действиями
повстанческого движения нарушить свои международные обязательства не
может. Действительно, ситуация, когда территориальное государство
располагало бы в ходе борьбы материальной возможностью реагировать на
международно-противоправное деяние повстанческого движения, является по
меньшей мере исключительной. Однако после завершения борьбы в пользу
территориального государства последнее может нарушить свое международное
обязательство в связи с

94

деятельностью повстанческого движения, например, по наказанию лиц,
принадлежавших к структуре повстанческого движения и совершавших
противоправные деяния в отношении иностранного государства, его
представителей, его собственности или граждан.

Таким образом, имеются все основания для рассмотрения поведения
территориального государства в связи с ме-ждународно-противоправными
деяниями повстанческого движения, что и отражено в п. 2 ст. 14.

Следует добавить, что могут возникнуть проблемы различения ситуаций,
предусмотренных, с одной стороны, п. 2 ст. 11 о присвоении государству
поведения его органов в связи с действиями частных лиц и, с другой
стороны, предусмотренных п. 2 ст. 14. Деле в том, что повстанческое
движение обычно сразу не становится таковым, утвердившимся на
определенной территории под его контролем. Повстанческое движение может
начать ограниченная группа лиц, поведение которых в этот момент является
поведением частных лиц. Лишь впоследствии повстанческое движение
приобретает характер, предусмотренный в норме ст. 14. Естественно, что
грань между двумя указанными ситуациями достаточно неопределенна. Тем не
менее различать эти ситуации в целях применения той или иной нормы,
очевидно, необходимо.

Что касается присвоения поведения органов повстанческого движения ему
самому в период непосредственной деятельности этого повстанческого
движения в целях возможной его международной ответственности, то
допустимость такого присвоения ясно следует из современного
международного права и международной практики.

Однако в рамках настоящего проекта об ответственности государств,
естественно, не стоит задача сформулировать нормы, регулирующие
международную ответственность повстанческих движений, что и влечет
отсылку к международному праву, то есть к соответствующим его нормам, в
п. 3 ст. 14. Именно поэтому Комиссия международного права предпочла в
этом пункте формулировку «во всех случаях, когда такое присвоение может
производиться согласно международному праву» иным предполагавшимся
формулам, таким как «обладающее самостоятельной (или собственной)
правосубъектностью», «обладающее признанной правосубъектностью», если
оно «контролирует часть территории данного государства» или
«международный статус которого применяется к данным отношениям».
Комиссия отметила, что использование какого-либо из этих выражений могло
бы создать впечатление,

05

что она занимает определенную позицию по вопросам, не входящим в сферу
настоящего проекта29.

Наконец, последняя норма раздела (главы) о деяниях государства в
соответствии с международным правом касается ретроактивного присвоения
государству деяний повстанческого движения.

В ст. 15, озаглавленной «Присвоение государству деяния повстанческого
движения, которое становится новым правительством или приводит к
созданию нового государства», устанавливается:

«1. Деяние повстанческого движения, которое становится новым
правительством государства, должно рассматриваться как деяние этого
государства. Однако такое присвоение не наносит ущерба присвоению этому
государству поведения, которое должно было рассматриваться ранее как
деяние государства на основании статей 5—10.

2. Деяние повстанческого движения, в результате деятельности которого
возникло новое государство на части территории ранее существовавшего
государства или на какой-либо территории под его управлением, должно
рассматриваться как деяние этого нового государства».

В связи с этой нормой встает ряд весьма существенных и сложных
теоретико-практических международных проблем, многие из которых кратко
рассмотрены в комментарии Комиссии международного права и будут
затронуты ниже. Однако прежде всего важно выяснить, действительно ли
присвоение государству в качестве возможного источника его международной
ответственности деяний повстанческого движения, совершенных до его
прихода в той или иной степени к власти, имеет место в реальной практике
международных отношений.

По мнению Комиссии, международная практика подтверждает существование
широко признанного принципа общего международного права, недвусмысленно
предусматривающего присвоение государству или правительству, возникшему
в результате успеха повстанческого движения, деяний повстанцев в ходе
борьбы за власть или за создание нового государства30. Иначе говоря, в
ст. 15 сформулирована широко признанная международно-правовая норма.

Далее следует еще раз подчеркнуть неуместность в данном контексте
вопроса о международной правомерности или противоправности
рассматриваемых ситуаций.

С точки зрения формулирования норм об ответственности государств было бы
опасно вводить понятия, которые могли бы освободить от всякой
ответственности новое

90

правительство или новое государство лишь в силу того, что оно
происходит из повстанческого движения, пришед-шего к власти в результате
международно-противоправных действий.

Если победа повстанческого движения достигается в

результате вмешательства иностранного государства, кото-роe оказало ему
решающую помощь в нарушение своих международных обязательств, то это
международно-проти-воправное деяние иностранного государства повлечет
его международную ответственность. Однако это не затрагива-ет проблемы
присвоения государству, в котором повстан-ческое движение пришло к
власти, или государству, появление которого было вызвано повстанческим
движением, противоправных деяний, совершенных в ходе борьбы этим
повстанческим движением. Для такого присвоения не требуется никаких иных
условий, кроме существования этого движения и сохраняющейся связи
между организацией повстанческого движения и организацией
правительства или нового государства, возникших в результате его
дея-тельности31.

Обоснованность положений ст. 15 следует, как указано выше, из реальной
практики международных отношений. Если же попытаться найти
принципиальное обоснование присвоения государству деяний повстанческого
движения, то, по мнению Комиссии, его следует искать в континуитете
(неразрывной связи) между организацией, которую учредило повстанческое
движение, и организацией, которую в результате успеха своего дела оно
придало ранее существовавшему правительству государства или новому
государству, которое отделилось от этого государства или разорвало с ним
имевшуюся связь.

Действительно, такой континуитет в смысле тесной связи существует, и он
легче всего прослеживается в случае образования нового государства, о
котором идет речь в п. 2 ст. 15.

В ситуациях, когда деятельность повстанческого движения привела к
образованию нового государства на части территории продолжающего
существовать государства, то есть в случае отделения государства, или
когда новое го-сударство возникло на какой-либо территории под
управлением государства, то есть в случае деколонизации, структура,
аппарат, органы повстанческого движения становятся аппаратом нового
государства, что не мешает в даль-нейшсм, естественно, любой эволюции
организации государственной власти.

97

Кроме того, еще в ходе своей борьбы такое повстанческое движение в лице
его органов выступает в качестве зачатка, представителя добивающегося
своего становление государства и часто получает в качестве такового
широко международное признание.

Таким образом, своего рода континуитет, превращение структуры
повстанческого движения в структуру нового государства достаточно
очевидны. Логически и юридически вполне поэтому обоснованно предъявить
международные претензии к новому государству за деяния, совершена им в
процессе своего становления. В то же время государест-во, от которого
отделилось новое государство, или бывшее управляющее государство
продолжает, как правило, суще-ствовать, и вопрос о присвоении его деяний
новому госу-дарству, соответственно, не встает.

Подход к рассматриваемой ситуации с точки зрения oп-ределенного
континуитета полезен также в том плане, что он исключает идею
правопреемства новым государством деяний предшествовавшего его появлению
повстанческого движения. Существующая между ними связь ничего обще го с
ситуацией правопреемства не имеет.

Когда повстанческое движение приводит к созданию нового правительства
или нового режима, континуитет в смысле тесной связи между структурой
повстанческой движения и структурой нового правительства отнюдь не столь
очевиден. При этом чем более очевидна такая связь и, соответственно,
присвояемость деяний повстанче-ского движения, тем менее проявляется
возможность при-своения государству поведения органов его прежнего ре
жима.

Континуитет между структурами повстанческого движения и нового
правительства достаточно очевиден, когда успех движения приводит к
радикальной смене правитель ства, замене его структурами повстанческого
движения хотя и не сопровождается сменой социального режима.

Континуитет менее очевиден, когда успех движения приводит к тому, что
руководящая организация повстан ческого движения в той или иной форме
включается в прежнюю организацию государства. Еще меньше связь ме жду
структурой повстанческого движения и новым прави тельством наблюдается
тогда, когда в результате соглаше ния между правительством и
повстанческим движением участники повстанческого движения включаются в
прави тельство государства.

Все эти случаи охватываются п. 1 ст. 15, поскольку борьба не
закончилась успехом существовавшей власти и

98

распадом повстанческой организации (ситуация ст. 14).
Континуитет при этих событиях тоже налицо, но иного рода —
подлинный континуитет государства как субъекта международного права.

Несмотря на изменения, реорганизацию и приспособления, происходящие в
государственных институциях, в рас-смотренных случаях личность
государства не изменяется, сохраняется его идентичность как субъекта
международно-го права.

В международном плане с точки зрения международно-го права государство
как субъект международного права изменений не претерпело. Изменения в
правительстве и в организации государственной власти вообще в рамках
од-ного и того же социально-политического режима не толь-кo внутреннее
дело любого государства, но и достаточно обычная ситуация. Осуществление
таких изменений в ре-зультате повстанческого движения не вносит
в данную ситуацию ничего принципиально нового.

В ходе повстанческой борьбы, отметила Комиссия, две организации
противостоят друг другу и ведут борьбу за победу. Каждая из них
стремится стать организацией го-сударства: вначале одна из них является
таковой in acto, другая — потенциально. В случае если инсургенты
добива-ются успеха и приходят к управлению государством, имеет место
интеграция организации повстанческого движения в рамках государственной
организации. Результирующий го-сударственный аппарат является в
действительности продолжением как той, так и другой организации,
противосто-явших друг другу в ходе борьбы. Поэтому логично, что
государству присваивается как поведение органов его пре-дыдущей
организации, так и поведение органов организа-ции, созревшей в ходе
борьбы и ставшей затем, в свою очередь, организацией самого
государства32.

Однако не во всех случаях, когда повстанческое дви-жение становится
новым правительством государства, все обстоит указанным образом, в
частности, с возможностью присвоения государству поведения органов
прежнего го-сударственного аппарата.

Некоторые авторы, отметила Комиссия, утверждают, что в случае социальных
революций изменения в государ-ственном аппарате, осуществленные
повстанческим движе-нием в результате триумфа, могут идти столь далеко,
что изменяется личность самого государства. Но речь идет, даже с точки
зрения сторонников этого тезиса, об исключительных случаях. Впрочем, при
оценке соответствующей

99

ситуации соображения политического и философского порядка преобладают
над строго юридическими.

Что же касается проблем, о которых идет речь, то следует подчеркнуть,
что даже там, где происходит изменение личности государства, новое
государство в международном плане выступает как более прочная и
усовершенствованная форма повстанческого движения, организация которого
превратилась в организацию указанного нового государства.

Следовательно, во всех рассмотренных случаях присвоение государству
деятельности повстанческого движения, ставшего новым правительством
этого государства, не вызывает сомнения. Таким образом, как указала
Комиссия, полностью подтверждается верность основного принципа,
провозглашенного в данной статье33.

Однако применительно к последнему случаю — изменение в результате
революции личности государства — в вопросе о присвоении государству
деяния органов бывшего правительственного аппарата выводы могут
отличаться от ранее сделанных. Этот второй аспект проблемы дол-жен в
этом случае рассматриваться, по мнению Комиссии, под другим углом
зрения. Вопроса о присвоении государству поведения органов прежнего
правительства того же государства больше нет, а есть вопрос, связанный с
существованием двух различных государств34. И вторая фраза п. 1 ст. 15
не исключает учета этих обстоятельств. Действия прежнего аппарата могут
присваиваться государству наряду с деяниями добившегося успеха
повстанческого движения, но, когда это не оправдано конкретными
обстоятельствами, такого присвоения может и не быть.

Анализ норм разработанного Комиссией международ-ного права раздела
(главы) «Деяние государства согласно международному праву» показывает,
что эти нормы отражают сложившуюся международную практику, то есть
преимущественно кодифицируют (пока, разумеется, в рамках проекта)
действующие обычные международно-правовые нормы. Эти нормы подробным п,
очевидно, исчерпывающим образом устанавливают, какое именно поведение и
при каких именно обстоятельствах должно рассматриваться в качестве
поведения, деяния государства.

Из существа этих норм, а также из самих их формулировок ясно следует,
что установление факта наличия указанного в норме поведения и составляет
присвоение

100

государству его поведения или, иными словами, установление наличия
деяния государства.

Таким образом, присвоение государству его поведения есть установление в
соответствии с международным правом для целей международной
ответственности факта деяния государства. То или иное поведение, гласят
нормы, должно рассматриваться как деяние государства. Именно поэтому
термин «вменение», обозначающий определенное процессуальное действие в
рамках главным образом уголовного процесса, применительно к деяниям
государства явно неудачен и нежелателен, и Комиссия вполне обоснованно
от него отказалась.

При наличии указанного в норме поведения существование деяния данного
государства оспорено, очевидно, быть не может. Может быть оспорено лишь
объективное существование того или иного поведения. В некоторых
конкретных ситуациях это действительно может подвергаться сомнению, но,
будучи установленным, факт су- ществования поведения определяет наличие
деяния государства.

Нельзя, конечно, упускать из виду того, что наличие деяния государства в
соответствии с рассмотренными нормами определяется не вообще, а
исключительно в целях присвоения государству в конечном счете
международно-противоправного деяния.

По-видимому, в рамках сформулированных в данном разделе положений
присутствуют и элементы прогрессивного развития международного права.
Возможно, например, что это касается поведения органов международных
организаций на территории того или иного государства, поскольку это
явление достаточно новое. Однако специально обнаруживать и выделять
такие элементы, во-первых, бесперспективно и, во-вторых, беспредметно.

ГЛАВА IV

НАРУШЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Согласно общим принципам международной ответственности государств,
последняя возникает в случае любого международно-противоправного деяния
государства, которое налицо тогда, когда своим поведением,
рассматриваемым международным правом в качестве такового, го-сударство
нарушает свое международное обязательство. Следовательно, сформулировав
правила, в соответствии с которыми определенное поведение
рассматривается в качестве поведения, деяния государства, то есть
определив наличие субъективного элемента международно-противоправного
деяния, необходимо далее сформулировать правила о наличии второго,
объективного его элемента, то есть выявить обстоятельства и условия, при
которых имеет место нарушение международного обязательства государства.
Этому посвящена гл. III проекта статей об ответственности государств,
озаглавленная «Нарушение международного обязательства».

Поскольку речь идет о нарушении международного обязательства
государства, следует прежде всего иметь в виду, что термин
«международное обязательство» обозначает любое международное
обязательство, лежащее на государстве в соответствии с международным
правом.

В проекте Комиссии международного права говорится о нарушении
международного обязательства, а не о нарушении, например, правила или
нормы международного права, как уже отмечалось в гл. II, не только
потому, что это выражение чаще всего употребляется в практике государств
и в международной судебной практике, но также и потому, что оно является
наиболее точным.

Правило, норма является правом в объективном смысле, в то время как
обязательство является субъективной юридической ситуацией, по отношению
к которой поведение

102

субъекта является соответствующим обязательству или его нарушающим.

Кроме того, обязательство не всегда непосредственно возникает из правила
в собственном смысле этого слова: оно может быть возложено на
государство его односторонним юридическим актом, решением международного
арбитража или международного суда, или решением органа международной
организации, имеющей соответствующее правомочие.

Далее, рассматривая условия нарушения международного обязательства
государства, «вторичные» нормы об ответственности государств имеют в
виду, естественно, юридически действительные международные
обязательства. Однако нормы об ответственности государств не могут и не
должны касаться ни вопроса о том, существует ли данное международное
обязательство применительно к конкретному государству, ни вопроса о его
юридической действительности вообще или в данной ситуации для данного
государства. Все эти вопросы о «первичных» нормах международного права
решаются в других разделах международного права.

Иными словами, в рамках норм об ответственности государств не идет речь
об определении конкретных международных обязательств, лежащих на
государствах в той или иной области. Всякая возможность достижения
положительных результатов будет исключена, отметила Комиссия, если под
видом кодификации международной ответственности углубиться, по сути
дела, в кодификацию «первичных» норм международного права1. К тому же
кодификация «первичных» норм международного права возможна лишь
применительно к общему международному праву. Международные обязательства
государств, нарушение которых влечет их международную ответственность и
которые, следовательно, подпадают под действие норм об ответственности
государств, вытекают не только из норм общего международного права, но
из многочисленных двусторонних и многосторонних соглашений, а также из
других возможных источников, которые упоминались выше.

Наконец, для целей международной ответственности государств и уже в
рамках норм о происхождении или основаниях такой ответственности
требуется, о чем речь будет идти ниже, определить в соответствии с
современным международным правом наличие категорий особо тяжких и особо
опасных для всего международного сообщества государств
международно-противоправных деяний, именуемых международными
преступлениями государств. Это

103

требуется потому, что именно применительно к такой категории
международно-противоправных деяний международное право предусматривает
наиболее неблагоприятные юридические последствия для
государства-ответчика. Однако опять же речь будет идти лишь об общих
критериях международного преступления государства. В рамках норм об
ответственности нет никаких оснований определять, нарушение каких именно
международных обязательств и при каких именно условиях составляет
международное преступление, то есть составлять перечень таких
международных преступлений, хотя отнюдь не исключается указание на
некоторые из них в качестве иллюстрации и подтверждения общего правила.

Ранее также отмечалось, что в международном праве идея нарушения
обязательства может рассматриваться как эквивалент нарушения (нанесения
ущерба) субъективного права другого лица. В отличие от возможной иной
ситуации во внутригосударственном, в частности в административном, праве
взаимосвязь между нарушением юридического обязательства государством и
нанесением ущерба этим нарушением субъективному праву другого лица в
международном праве не знает исключений. В международном праве всегда
существует соответствие между обязательством одного субъекта и
субъективным правом другого, идет ли речь о субъективном праве одного
конкретного субъекта, множества субъектов или всех других субъектов.
Это, безусловно, не означает, что отношения ответственности, которые
возникают в международном праве из факта нарушения государством лежащего
на нем обязательства, сводятся всегда и исключительно к отношениям между
государством-правонарушителем и непосредственно потерпевшим
государством. Эти отношения, напротив, могут в различных формах
распространяться и на другие, помимо непосредственно потерпевшего,
государства, если нарушенное международное обязательство является одним
из тех обязательств, которые связывают данное государство не с
каким-либо другим определенным государством, а с некоторой совокупностью
государств или со всеми государствами— членами международного
сообщества2.

Комиссия международного права, приступая к формулированию норм о
нарушении государством своего международного обязательства, вновь также
подчеркнула, что общее определение объективного элемента
международно-противоправного деяния, сводящееся к тому, что оно
заключается в нарушении государством лежащего на нем международного
обязательства, не допускает исключений.

104

Если признать существование в международном праве правила,
ограничивающего осуществление государством своих прав и компетенций и
запрещающего злоупотребление ими, то такое злоупотребление также явилось
бы нарушением лежащего на государстве международного обязательства—
обязательства не преступать некоторых пре-делов при пользовании своим
собственным правом и не пользоваться им с единственным намерением
нанести вред другому лицу или ущемить другие субъекты в сфере их
собственной компетенции. При таком допущении элементом, образующим
международно-противоправное деяние, по-прежнему было бы нарушение
обязательства. Следовательно, возможное решение проблемы злоупотребления
каким-либо правом не влияет на определение объективного элемента
международно-противоправного деяния. В действительности применительно к
проблеме злоупотребления правом речь идет о наличии или отсутствии
определенных «первичных» норм, а не о нормах ответственности государств
3.

Если нормы об ответственности государств совершенно не касаются вопроса
о наличии той или иной конкретной «первичной» нормы международного права
и вытекающего из нее международного обязательства государства, то не
затрагивать общего существа международных обязательств государств или их
происхождения из различных источников невозможно. Однако обращение к
общему существу «первичных» норм или к рассмотрению возможных их
источников должно производиться лишь в пределах, ограниченных
действительными потребностями установления и формулирования норм о
международной ответственности государств.

Проблема, которая возникает на каждом этапе изучения объективного
элемента международно-противоправного деяния, отметила Комиссия,
является главным образом проблемой «границ»: установления того, до каких
пределов может быть осуществлен анализ определенных аспектов без выхода
за рамки области противоправности в международном праве и вытекающей из
нее ответственности4.

Так, необходимо, например, выяснить, характеризуется ли нарушение
международного обязательства, происходящего из одного источника, иначе,
чем нарушение обязательства, имеющего другое происхождение. Однако
рассмотрение этого вопроса никоим образом не должно вести к
формулированию в рамках кодификации международной ответственности
государств теории источников ме-

105

ждународных обязательств. Таким же образом необходимо специально
рассмотреть вопрос о различных категориях международных обязательств для
определения того, при каких именно обстоятельствах имеет место их
нарушение. Однако это опять же не должно вести к детальному исследованию
проблемы различных видов и категорий международных обязательств и т. д.

Кроме того, не следует упускать из виду тот факт, что нормы о нарушении
международных обязательств должны пониматься в контексте совокупности
норм о происхождении международной ответственности государств.
Констатации нарушения международного обязательства в результате
применения только положений о наличии такого нарушения и,
соответственно, квалификации деяния государства в качестве
международно-противоправного может помешать тот факт, что в данном
случае присутствуют различные обстоятельства, исключающие
противоправность деяния, о которых идет речь в гл. V проекта.

Разрабатывая нормы, составляющие раздел (главу) проекта о нарушении
международного обязательства, Комиссия, как и в случае предшествующего
раздела, пользовалась индуктивным методом исследования, который
предусматривает анализ практики государств и международной судебной
практики и затем, на основе такого анализа, формулирование
соответствующих норм. Однако следует учитывать, подчеркнула Комиссия,
тот факт, что в некоторых случаях богатство прецедентов не столь
значительно, как, например, при определении критериев присвоения
какого-либо деяния государству. Поэтому в необходимых случаях эту
недостаточность надлежит восполнить рассмотрением подлинных потребностей
современного международного сообщества, а также соответствующих
тенденций. Иными словами, прогрессивное развитие международного права
должно иногда превалировать над строго понимаемой кодификацией5.

Поскольку объективный элемент, характеризующий
международно-противоправное деяние государства, определен в общем виде в
разделе об общих принципах международной ответственности государств,
нормы данного раздела призваны определить конкретное содержание понятия
«нарушение международного обязательства». Как и в случае понятия «деяние
государства», речь должна идти об определении обстоятельств и условий,
позволяющих сделать заключение о совершении государством такого
нарушения. Этому и служит совокупность и система соответствующих
международно-правовых норм. Среди них име-

106

ется, естественно, и наиболее общая, исходная норма. Такой исходной
нормой раздела является норма ст. 16 проекта, которая озаглавлена
«Наличие нарушения международного обязательства». Статья гласит:

«Нарушение государством международного обязательства налицо в том
случае, когда деяние этого государства не соответствует тому, что
требует от него указанное обязательство».

Таким образом, исходная норма определяет, что именно составляет суть
нарушения государством своего международного обязательства.

В международном праве, как и в юридических системах внутреннего права,
нарушение каким-либо субъектом юридического обязательства состоит в
выборе этим субъектом поведения, не соответствующего тому, которое ему
предписывается данным обязательством.

Существует единодушное согласие, указала Комиссия, в отношении признания
поведения государства, не соответствующего тому поведению, которого
следует ожидать от этого государства на основе определенного
международного обязательства, нарушением этого обязательства6.

Формулировка о наличии нарушения, когда деяние государства «не
соответствует тому, что требует от него указанное обязательство»,
наиболее точно передает тот факт, что нарушение существует, даже если
деяние государства лишь частично противоречит лежащему на нем
международному обязательству. Для наличия нарушения отнюдь не
обязательно, чтобы деяние государства целиком и полностью противоречило
тому, что требует от него данное международное обязательство;
достаточно, чтобы тот или иной аспект поведения государства не
соответствовал требованию международного обязательства.

Разумеется, поведение, состоящее в действии или бездействии, которое не
соответствует международному обязательству, должно быть деянием
государства в соответствии с нормами, рассмотренными в предыдущей главе.
Очевидно также, хотя это и следует, по-видимому, определить в проекте
статей7, что термин «международное обязательство» означает
международно-правовое обязательство.

Само собой разумеется, подчеркнула в своем комментарии Комиссия, что
международные обязательства, о нарушении которых говорится в настоящих
статьях, должны быть юридическими обязательствами, налагаемыми на
государства международным правом. Речь, таким образом, идет о
юридических обязательствах, которые государства

107

принимают на себя в соответствии с нормами международного права, а не
об обязательствах, например, морального характера или обязательствах
международной вежливости. Речь не идет и о юридических обязательствах,
которые могут быть возложены на государство другим правопорядком, помимо
международного правопорядка8.

Так, например, обязательства, содержащиеся в контрактах, которые
государства заключают с иностранными физическими или юридическими лицами
по вопросам экономического характера, являются, безусловно, юридическими
обязательствами, но не юридическими обязательствами международного
правопорядка. При этом не имеет значения, регулируются ли контракты
внутренним правопорядком государства (или одного из государств) или они
относятся к другому правопорядку (как утверждают некоторые западные
авторы), отличному одновременно от внутреннего и международного
правопорядков. Неисполнение государством обязательства, взятого им по
такого рода контракту, не может, следовательно, как таковое, составлять
нарушение международного обязательства, способное повлечь за собой то,
что в международном правопорядке определено как международная
ответственность государств.

Таким образом, невыполнение государством юридических обязательств,
относящихся к иному, чем международный, правопорядку, не составляет
нарушения международного обязательства по смыслу настоящей статьи и
проекта статей об ответственности государств в целом.

В проекте, далее, говорится, что в рамках международного правопорядка
для целей международной ответственности возможное различное
происхождение международного обязательства государства не имеет
какого-либо юридического значения.

Статья 17 проекта — «Несущественность происхождения нарушенного
международного обязательства» — устанавливает:

«1. Деяние государства, нарушающее международное обязательство, является
международно-противоправным деянием, независимо от происхождения,
обычного, договорного или иного, этого обязательства.

2. Происхождение международного обязательства, нарушенного государством,
не влияет на международную ответственность, которую влечет
международно-противоправное деяние этого государства».

Положения настоящей статьи отвечают, следовательно, на два вопроса.

108

Первый из них касается того, всегда ли нарушение государством
международного обязательства является международно-противоправным
деянием, каково бы ни было происхождение этого обязательства. Ответ на
этот вопрос достаточно очевиден в чисто логическом плане. Если на
государство возложено международное обязательство, то факт того или
иного его происхождения является обстоятельством, которое не может, как
таковое, влиять на квалификацию деяния государства, не соответствующего
тому, что требует от него это обязательство, в качестве
международно-противоправного.

В сущности, ответ на этот вопрос предрешен также п. b ст. 3 об элементах
международно-противоправного деяния, который предусматривает, что
международно-противоправное деяние налицо, когда поведение государства
«представляет собой нарушение международного обязательства этого
государства». Международное обязательство в данном контексте означает
какое-либо или любое международное обязательство этого государства (на
что прямо указывает неопределенный артикль во французском, английском и
испанском текстах). Международная практика также не оставляет никакого
сомнения в том, что источник международного обязательства не может
приниматься во внимание при квалификации деяния государства в качестве
международно-противоправного.

Указание на происхождение «обычное, договорное или иное» международного
обязательства в п. 1 ст. 17 проекта не составляет перечня возможных
таких источников, а является лишь уточнением путем иллюстрации, что
именно понимается под происхождением обязательства.

Множественность источников международных обязательств в рамках института
международной ответственности государств лишь предполагается. И она
действительно существует, ибо бесспорно, по крайней мере, наличие
обычных и конвенционных норм международного права. Указание же на
возможные иные источники лишь подчеркивает, что в рамках проекта
определения наличия или отсутствия таковых не производится.

Более трудным и более значимым является в рамках настоящей статьи ответ
на второй вопрос — о том, влияет ли происхождение нарушенного
международного обязательства на вид, форму н объем, то есть на режим
международной ответственности государства. Этот вопрос тем более
правомерен, как отметила Комиссия, что в большинстве систем внутреннего
права устанавливается два различных режима гражданской ответственности:
один — при-

109

[ ЖИ1

меняемый к нарушению обязательства по контракту, и другой — к нарушению
обязательства из другого источника (обычай, закон, правило и т. д.), что
позволяет выделить два различных типа противоправных деяний.

Вышеуказанный вопрос касается не только различного — обычного,
договорного или иного — происхождения международного обязательства
государства, но и, например, различия источников в ином смысле, а
именно: влияет ли на режим ответственности то, что данная обычная норма
— источник обязательства является нормой универсального или локального
характера, или то, что данная конвенционная норма является нормой
универсального международного договора или нормой двустороннего
соглашения, рассчитанной на конкретный случай (конкретное
правонарушение).

Норма настоящей статьи в полном соответствии с международной практикой
устанавливает, что все указанные, а также возможные иные обстоятельства,
касающиеся происхождения международного обязательства, на режим
международной ответственности государства не влияют.

Однако необходимо со всей ясностью понимать, что в рамках общих норм о
международной ответственности государств положения ст. 17 проекта
учитывают лишь то, что предусматривается в этом отношении общим
международным правом.

Государства в принципе всегда могут установить в договоре специальный
режим ответственности за нарушение установленных этим договором
международных обязательств, и этот режим будет в таком случае
применяться и иметь преимущественную силу перед режимом ответственности
по общему международному праву. Так, например, учредительные акты
некоторых международных организаций предусматривают возможность
приостановления членства в организации или исключения из организации
государства-члена, нарушившего некоторые установленные таким актом
обязательства. Такая форма ответственности не существует, естественно, в
соответствии с нормами общего международного права. Однако возможное
договорное отступление от режима ответственности по общему
международному праву вовсе не исключает то положение, что режим
ответственности по общему международному праву не зависит от источника
нарушенного международного обязательства.

Вместе с тем тот факт, что статьи проекта об ответственности государств
отражают соответствующие нормы общего международного права, вовсе не
означает, что ре-

110

жим ответственности, предусмотренный особо важными многосторонними
международными договорами, и в частности Уставом Организации
Объединенных Наций, не должен приниматься во внимание. Такой режим
отражает в определенной степени состояние в этой сфере общего
международного права или решающим образом влияет на его развитие. Все
это касается, однако, той части института ответственности, которая
трактует вопросы о видах, формах и объеме международной ответственности
государств.

В пользу несущественности происхождения международного обязательства
говорит, в частности, тот факт, что многочисленные нормы международного
обычного права ныне кодифицированы в многосторонних международных
договорах. Поэтому одно и то же обязательство для одного государства
может вытекать из обычной нормы общего международного права, а для
другого — из нормы кодификационного договора. И было бы явно нелогичным
и недопустимым предусматривать для этих государств различный режим
ответственности только на том основании, что одно из них является (или
не является) участником кодификационного договора.

Для режима международной ответственности не имеет значения и тот факт,
что международное обязательство вытекает в одном случае, например, из
одного из основных принципов международного права, а в другом — из нормы
более низкой иерархии. Принципы международного права не составляют
какой-то особой, «высшей» категории источников международных
обязательств. Сами такие принципы являются либо обычными, либо
конвенционными нормами международного права, и указанное их различное
происхождение не имеет какого-либо значения для юридических последствий,
возникающих в результате нарушения предусмотренных ими международных
обязательств.

Различные такие последствия могут определяться и действительно
определяются различным существом нарушенного обязательства, а не его
происхождением из того или иного источника. По указанной причине нет
каких-либо оснований особо ссылаться и на такой источник международных
обязательств, каким является Устав Организации Объединенных Наций.

Комиссия международного права рассмотрела также вопрос, не следует ли в
тексте настоящей статьи сослаться на ст. 103 Устава ООН о
преимущественной силе обязательств по Уставу в случае противоречия им
обяза-

111

тельств членов этой организации по какому-либо другому международному
соглашению, и нашла, что для этого также нет оснований. В силу этой
статьи обязательство по соглашению между членами ООН, противоречащее их
обязательству по Уставу ООН, становится в этой части недействительным и
не может, соответственно, стать объектом нарушения. В случае же
обязательства члена ООН в отношении государства-нечлена возникающая
проблема относится опять же к области коллизий между различными
обязательствами, а не к сфере международной ответственности государств.

Вслед за выводом о несущественности происхождения нарушенного
международного обязательства ст. 18 проекта, озаглавленная «Условие
действительности международного обязательства для государства», подробно
решает проблему действительности международного обязательства во
взаимосвязи с совершенным государством деянием. В статье
устанавливается:

«1. Деяние государства, не соответствующее тому, что требует от него
международное обязательство, составляет нарушение этого обязательства
только в том случае, если указанное деяние было совершено в момент,
когда это обязательство находилось в силе в отношении данного
государства.

2. Однако деяние государства, которое в момент его со

вершения не соответствовало тому, что требовало от него

находящееся в силе в отношении этого государства между

народное обязательство, не рассматривается более как

международно-противоправное деяние, если впоследствии

подобное деяние стало обязательным поведением в силу

императивной нормы общего международного права.

Если деяние государства, которое не соответствует

тому, что требует от него международное обязательство,

является деянием длящегося характера, нарушение этого

обязательства налицо лишь в отношении периода, когда

указанное деяние совершается в момент действительности

этого обязательства для данного государства.

Если деяние государства, которое не соответствует

тому, что требует от него международное обязательство,

является деянием, состоящим из серии действий или без

действий применительно к различным казусам, нарушение

этого обязательства налицо в том случае, если такое дея

ние может рассматриваться как образуемое действиями.

или бездействиями, совершенными в течение периода, ког

да указанное обязательство находится в силе в отношении

данного государства.

112

5. Если деяние государства, которое не соответствует тому, что требует
от него международное обязательство, является сложным деянием, состоящим
из действий или бездействий одного и того же органа или различных
органов государства применительно к одному и тому же казусу, нарушение
этого обязательства налицо в том случае, если сложное деяние, не
соответствующее этому обязательству, начинается действием или
бездействием, совершаемым в течение периода, когда указанное
обязательство находится в силе в отношении данного государства, даже
если деяние завершается по истечении этого периода».

Положения этой статьи при их достаточной очевидности имеют тем не менее
важное практическое значение при урегулировании конкретных претензий к
государствам по поводу их международно-противоправных деяний, ибо весьма
часто предъявление или урегулирование таких претензий происходит в
момент, отделенный каким-то более или менее существенным временным
интервалом от момента деяния (поведения) государства, лежащего в основе
претензии.

Основная норма этой статьи изложена в п. 1; пп. 3, 4 и 5 касаются
некоторых ее уточнений для случаев длящихся деяний; п. 2 устанавливает
возможное исключение из общего правила.

Общее правило п. 1 уточняет общий принцип ст. 16 о наличии нарушения
международного обязательства государством при несоответствии его
поведения требованиям этого обязательства указанием на необходимость
временного совпадения между обязательством и деянием государства:
нарушение обязательства имеет место только в том случае, если не
соответствующее ему деяние совершается государством в момент нахождения
для него этого обязательства в силе.

Эта общая норма исходит из того очевидного факта, что
международно-правовые нормы универсального, многостороннего или
двустороннего характера и, следовательно, обязательства, которые они
налагают на государства, не являются неизменными: они возникают,
изменяются, заменяются, отменяются. Соответственно, одно и то же деяние
(поведение) государства может в различные моменты квалифицироваться
различно. Для решения вопроса о международной ответственности
государства имеет значение лишь правовая квалификация деяния в момент
его совершения.

Фактически здесь возможны три случая:

1. К моменту совершения данного деяния обязатель-

113

ство, которому оно не соответствует, перестало существовать для
данного государства.

Вполне очевидно, что, если в момент совершения государством деяния
международное обязательство более не имеет силы в отношении этого
государства, ему нельзя присвоить нарушение международного обязательства
по смыслу общего принципа ст. 3. Каждый раз, когда в каком-либо
конкретном случае проблема возникала в таких условиях, она, как отметила
Комиссия международного права, разрешалась либо дипломатическим, либо
судебным путем на основе этого критерия. Поэтому нет каких-либо веских
оснований для того, чтобы отходить от этого решения9.

2. Государство совершает деяние, не соответствующее тому, что требуется
от него международным обязательством, в момент, когда это обязательство
вступило для него в силу, и до того, когда оно перестало существовать
для данного государства.

Здесь также вполне очевидно, что имеет место нарушение международного
обязательства и, соответственно, наличие международной ответственности
данного государства. Этот вывод неопровержим, отметила Комиссия, в
случае, когда, помимо прочего, обязательство еще находится в силе для
государства в момент (последующий) урегулирования претензии.

Этот вывод может, однако, показаться не столь уж очевидным, если между
моментом совершения деяния и моментом, когда наступило время
урегулировать возникший в связи с этим спор, обязательство прекратило
свою силу для государства.

Так, например, в уголовном праве обычно имеет место обратное. Если в
момент судебного разбирательства норма прекратила свое существование, то
лицо не считают уголовно ответственным за прошлое противоправное деяние.
Это объясняется наличием общего принципа, согласно которому, в случае
изменения уголовных законов, применяется закон, наиболее благоприятный
для обвиняемого, что оправдано, когда индивид противостоит обществу,
представленному государством.

Однако это неприемлемо в отношениях, когда друг другу противостоят два
государства. Применение наиболее благоприятного права к государству,
совершившему международно-противоправное деяние, означало бы применение
наиболее неблагоприятного права к потерпевшему государству.
Обоснованность этого вывода подтверждает и

114

практика государств, и международная судебная (арбитражная) практика.

3. Государство совершает деяние в момент, когда это деяние не
противоречит никакому международному обязательству, лежащему на данном
государстве.

Бесспорно, что ни о каком нарушении международного обязательства в таком
случае не может быть и речи. Деяние такого характера могло бы
квалифицироваться как противоправное только в свете нового обязательства
налагаемого на государство впоследствии. Иначе говоря, вопрос стоит о
возможности или невозможности ретроактивного действия
международно-правовой нормы или, точнее, о возможности или невозможности
ретроактивной квалификации какого-либо деяния в качестве
противоправного. Отрицательное отношение к такой ретроактивной
возможности является общим принципом права вообще и международного права
в частности, что подтверждает и соответствующая международная практика.

Таково конкретное содержание общей нормы п. 1 ст. 18.

Однако из этого общего правила в п. 2 сформулировано одно исключение:
если в силу последующей нормы государству нельзя ретроактивно предъявить
претензию в нарушении какого-либо международного обязательства, то его
можно и должно освободить ретроактивно от международной ответственности
на основании последующей императивной нормы общего международного права,
если такая последующая норма не только позволяет (любому) государству
вести себя так, как ранее было запрещено, но, более того, требует от
него именно такого, ранее запрещенного поведения.

Случаи, которые имеет в виду данное положение, естественно, достаточно
редки и исключительны, однако вполне возможны.

Так, в прошлом арбитры рассматривали случаи освобождения властями одного
государства рабов, находившихся на борту иностранного судна. В момент
такого освобождения международного запрета работорговли еще не
существовало. Но в момент арбитражного разбирательства борьба с
работорговлей стала не только правом, но и долгом государств, и арбитр
мог бы руководствоваться именно такой последующей нормой.

Сегодня, например, невозможно допустить, чтобы государство несло
ответственность за помощь национально-освободительной борьбе народа,
оказанную в период, когда право на самоопределение еще не было общеприз-

5* 115

нано и когда такая помощь не составляла обязанности каждого
государства.

Важно, однако, иметь в виду, что данное деяние может ретроактивно
рассматриваться как правомерное, не влекущее за собой международной
ответственности, лишь с момента вступления в силу новой императивной
нормы (jus cogens). Поэтому если спор, касающийся последствий данного
деяния, был урегулирован до возникновения новой нормы jus cogens и
государство было признано ответственным за это деяние, то это решение не
может быть в дальнейшем изменено на основе исключения, изложенного в п.
2 ст. 18.

Общая норма п. 1 о констатации нарушения международного обязательства
деянием, совершенным в момент нахождения этого обязательства для данного
государства в силе, конкретизирована в пп. 3, 4 и 5 применительно к
случаям деяний государства, осуществление которых растянуто во времени,
когда время совершения деяния лишь частично совпадает с периодом
действительности обязательства. Очевидно, во внимание могут приниматься
лишь моменты такого совпадения, что в принципе и устанавливают указанные
пункты.

Растянутые во времени деяния в отличие от единовременных деяний —
понятие, естественно, достаточно условное, ибо единовременный акт
государства также длится определенное время. Однако существо таких
растянутых во времени деяний более определенно следует из текстов
вышеуказанных пунктов.

В п. 3 речь идет о деянии длящегося характера, то есть, например, о
международном обязательстве, в силу которого государство должно отменить
или изменить внутреннюю правовую норму. Несоблюдение такого
обязательства может продолжаться значительное время. При этом действие
такой нормы внутреннего права до вступления в силу соответствующего
международного обязательства не может приниматься в расчет, как оно не
может приниматься во внимание и после прекращения действия
международного обязательства.

В п. 4 речь идет о случае составного деяния, которое слагается «из серии
действий или бездействий применительно к различным казусам». Например,
единичный случай отказа какому-либо субъекту в осуществлении
установленных прав обычно не рассматривается как нарушение обязательства
недискриминации. Лишь повторяющиеся случаи, некая их серия является
достаточным свидетельством нарушения обязательства недискриминации.

116

В п. 5 рассматривается случай сложного деяния, которое состоит «из
действий или бездействий одного и того же органа или различных органов
государства применительно к одному и тому же казусу». Для констатации
нарушения международного обязательства в случае сложного деяния
достаточно, чтобы оно началось в момент действительности обязательства,
хотя и завершилось за пределами такой действительности.

Сложное деяние возможно в принципе в отношении так называемого
обязательства результата (подробнее см. ниже, применительно к ст. 21—23
проекта), когда недостижение результата определенным действием может
быть исправлено последующим действием того же или вышестоящего органа
государства и тем самым обеспечен требуемый результат. Так, нарушение
международного обязательства решением нижестоящей судебной инстанции
может быть отменено компетентной вышестоящей инстанцией, и в конечном
счете международное обязательство тем самым не будет нарушено.

Конечно, применение положений пп. 3—5 ст. 18 может быть в конкретных
случаях сопряжено с существенными трудностями анализа таких случаев и
толкования указанных положений применительно к данному казусу. Однако
существо этих положений достаточно адекватно отражает международную, в
частности международную судебную, практику.

Упомянутый выше применительно к положениям п. 5 ст. 18 факт наличия
различного характера международных обязательств государств имеет весьма
существенное значение для определения условий их выполнения и,
соответственно, для определения условий их нарушения и установления
момента наличия таких нарушений. Действительно, международные
обязательства государств для целей установления их международной
ответственности можно и должно систематизировать и выделить в
определенные категории по признаку путей и средств, при помощи которых
государство должно обеспечить их выполнение.

Так, существуют международные обязательства, которые требуют от
государства конкретно определенной деятельности или конкретного
поведения, заключающегося в воздержании от определенного действия. В то
же время существуют международные обязательства, которые требуют от
государства лишь обеспечения определенного положения или определенного
результата при помощи любых свободно избранных им доступных средств.

117

Обязательства первого рода обычно принято именовать обязательствами
поведения или обязательствами средства, а обязательства второго рода —
обязательствами результата. Впрочем, терминология эта весьма условна и
достаточно уязвима. Конечно, любое международное обязательство, в том
числе обязательство поведения, преследует какую-то цель, достижение
определенного результата. В то же время любое международное
обязательство, в том числе обязательство результата, требует от
государства определенного поведения. Иначе говоря, любое международное
обязательство предполагает как достижение определенного желаемого
результата, так и некое определенное поведение субъекта права.

Однако отличие обязательств поведения от обязательств результата не в
том, что обязательство первого типа не преследует определенной цели или
результата, а в том, что такие цели или результат должны быть
достигнуты, в частности, конкретно и специально установленным в самом
обязательстве действием, поведением или средством. Обязательство
результата такого указания на необходимость осуществления конкретно
определенного поведения не содержит. Необходимо при этом иметь в виду,
что одна и та же международно-правовая норма или какой-либо
международно-правовой институт могут предусматривать одновременно как
обязательства результата, так и обязательства поведения.

На практике не всегда легко отнести какое-либо конкретное международное
обязательство к категории обязательств результата либо к категории
обязательств поведения, то есть может возникнуть проблема толкования,
порождающая международный спор, подлежащий разрешению в том же порядке,
что и любой иной международный спор, то есть любыми специально
установленными или свободно избранными мирными средствами его
разрешения. Однако всегда возможные проблемы толкования отнюдь не
умаляют очевидной необходимости различать, в частности в рамках проблемы
международной ответственности государств, категории международных
обязательств поведения и результата.

В принципе с достаточной степенью уверенности можно утверждать, что
обязательства поведения или средства чаще (но не исключительно)
свойственны области непосредственных межгосударственных отношений
(например, неприменение силы или угрозы силон, невмешательство во
внутренние и внешние дела другого государства и т. п.). В то же время
обязательства результата, очевидно, пре-

118

обладают (лишь преобладают) в той сфере, где предусматривается
обеспечение определенного положения в рамках внутригосударственного
правопорядка, где чаще всего более целесообразно предоставить
государству самому избрать наиболее подходящие для его конкретных
условий пути и средства обеспечения предусмотренного обязательством
положения.

Естественно также, что обязательства поведения более свойственны
конвенционному, чем обычному, праву. Однако как обязательства поведения,
так и обязательства результата могут существовать и существуют в любой
сфере отношений и применительно к любым видам обязательств, независимо
от того положения, что фактически те или другие из них превалируют в
определенных сферах взаимоотношений. Весьма существен при этом тот факт,
как подчеркивается в комментарии Комиссии международного права, что
условия и момент нарушения международного обязательства поведения или
результата не зависят от того, проявляются ли последствия международного
обязательства в рамках внутригосударственного правопорядка или
непосредственно в межгосударственном плане. В обоих случаях они
устанавливаются одинаковым образом.

Согласно общему принципу ст. 16, условием нарушения государством
международного обязательства является несоответствие его деяния «тому,
что требует от него указанное обязательство». Но из вышесказанного
следует, что требования различного характера обязательств не идентичны,
и необходимо поэтому внести ясность в определение условий нарушения
международных обязательств применительно к тому или иному типу
международных обяза-|тельств. Этому и посвящены ст. 20—23 проекта.

Статья 20, озаглавленная «Нарушение международного обязательства,
предусматривающего специально установленное поведение», гласит:

«Нарушение государством международного обязательства, предусматривающего
специально установленное поведение государства, налицо, когда поведение
этого государства не соответствует поведению, предусматриваемому этим
обязательством».

Положения этой статьи достаточно адекватно описывают как существо
обязательства поведения, так и условия, определяющие наличие его
нарушения. Обязательство должно специально предусматривать
соответствующее конкретное поведение. При наличии такого установления
нарушение налицо, если поведение государства не соответ-

119

ствует специально предписанному ему международным обязательством.

Исключительно важно, что нарушение уже налицо при отклонении от
специально предписанного поведения, независимо от того, наступил или нет
предполагаемый вредный или нежелательный результат, который призвано
предотвратить данное обязательство, ибо функция права не только
пресечение, но и предупреждение вредных или нежелательных последствий
того или иного поведения.

Так, современное международное право требует от государств
воздерживаться в своих международных отношениях не только от применения
силы, но и от угрозы силой. Угроза силой есть тяжкое правонарушение,
независимо от того, нанесла ли такая угроза ущерб территориальной
целостности или политической независимости другого государства или иным
его законным правам или интересам.

Так же и в случае, когда обязательство поведения предусматривает
осуществление определенного положения во внутригосударственном
правопорядке, например издание или отмену какой-либо внутренней нормы.
Неотмена, например, такой нормы уже есть нарушение соответствующего
международного обязательства, независимо от того, что эта внутренняя
норма фактически не применяется или не действует. Разумеется, издание
требуемой внутренней нормы обычно не исчерпывает само по себе выполнения
соответствующего международного обязательства. Требуется еще, чтобы она
эффективно применялась. Но неиздание такой внутренней нормы уже
составляет нарушение соответствующего международного обязательства
поведения.

Не вдаваясь в подробности, следует, очевидно, в заключение отметить, что
обязательства поведения формулируются в зависимости от случая с большей
или меньшей степенью определенности или подробности. Так, например-,
конвенции об унификации некоторых норм или институтов внутреннего права
содержат не только обязательства принять соответствующее
законодательство, но и формулируют точное единообразное содержание таких
норм. Другие же предписывают государству лишь принятие законодательных
мер, то есть оставляют ему право известной свободы выбора конкретной
такой меры, ее санкции и т. д.

Существенно сложнее положения, касающиеся условий нарушения обязательств
результата. Основные такие положения сформулированы в ст. 21 проекта,
озаглавленной

120

Нарушение международного обязательства, предусматривающего обеспечение
определенного результата». В ней говорится:

«1. Нарушение государством международного обязательства,
предусматривающего обеспечение свободно избранным им средством
определенного результата, налицо, если избранным поведением данное
государство не обеспечивает результат, предусмотренный указанным
обязательством.

2. Если поведение государства создало ситуацию, не соответствующую
результату, предусмотренному международным обязательством, но из
указанного обязательства следует, что этот результат или эквивалентный
результат может, тем не менее, быть обеспечен последующим поведением
государства, нарушение обязательства налицо лишь в том случае, если это
государство не обеспечивает также своим последующим поведением
предусмотренный этим обязательством результат».

Таким образом, обязательство результата является таковым, когда оно
предусматривает свободу выбора государством соответствующих возможных
средств обеспечения требуемого результата. Это может быть прямо указано
в обязательстве либо вытекать из его существа, поскольку специально
установленного конкретного поведения оно не предусматривает. Так,
например, ст. 33 Устава ООН прямо предусматривает свободу выбора
сторонами в международном споре мирных средств его разрешения, как
упомянутых в этой статье, так и любых иных. Свободе выбора возможных
средств или путей достижения требуемого результата отнюдь не
противоречит тот факт, что число таких возможных средств не только
конечно, но и в большинстве случаев весьма ограничено. Общее условие
нарушения обязательства такого рода — необеспечение избранным поведением
требуемого результата.

Обязательство результата может никак не указывать на возможные средства
его достижения либо указывать некоторые из них как наиболее подходящие
или предпочтительные, отнюдь не лишая государства свободы
первоначального выбора такого средства. Так, например, ст. 22 Венской
конвенции о дипломатических сношениях 1961 года возлагает на ее
участников специальную обязанность «принимать все надлежащие меры для
защиты помещений представительства от всякого вторжения или нанесения
ущерба и для предотвращения всякого нарушения спокойствия
представительства или оскорбления его достоинства», ибо конкретные такие
меры, очевидно, будут зависеть

121

от ситуации в стране пребывания и от многих иных факторов. В то же
время участники Международного пакта о гражданских и политических
правах, согласно его ст. 2, обязались обеспечить принятие «таких
законодательных или других мер, которые могут оказаться необходимыми для
осуществления прав, признанных в настоящем Пакте», так как очевидно, что
законодательные меры являются наиболее обычным и подходящим таким
средством, хотя государство свободно принять и другие соответствующие
меры.

Используя установленную свободу действий для достижения требуемого
результата, государство может избранным поведением не достичь
предусмотренного обязательством результата, и такая ситуация имеет
окончательный характер, поскольку она непоправима. Налицо нарушение
соответствующего международного обязательства.

Однако специфика многих обязательств результата — существующая
возможность обеспечить требуемый результат не только первоначально
избранным поведением, но и последующим поведением этого государства, то
есть возможность дополнить или исправить то, чего не удалось достичь
первоначально избранным средством. Это отражено в п. 2 ст. 21. Такое
положение, естественно, существенно усложняет констатацию наличия
нарушения соответствующего обязательства результата. Речь идет о таких
обязательствах, которые при определенных условиях, когда требуемый
результат еще не стал в итоге первоначального поведения окончательно
недостижимым, предоставляет государству возможность исправить
первоначально создавшееся положение и обеспечить данный результат,
прибегнув к другому поведению. Выше о такой ситуации говорилось
применительно, в частности, к сложному деянию государства,
предусмотренному в п. 5 ст. 18.

Наконец, международное обязательство результата может допускать или
предусматривать возможность не только исправления последующим поведением
неприемлемых последствий первоначальной деятельности, но и возможность
достижения эквивалентного результата. Последнее, в частности, возможно,
когда, например, предусматривается возможность определенной компенсации
в случае каких-либо исключительных обстоятельств.

Следует в итоге специально отметить, что существует много разновидностей
обязательств результата, и специфика каждого из них должна учитываться
при определении факта нарушения такого обязательства. В любом случае для
этого необходимо констатировать, что фактиче-

122

ский и окончательный результат, наличествуемый в итоге действий или
бездействий государства, не соответствует результату, предусмотренному
данным международным обязательством. Он не был обеспечен никакими
избранными средствами. Строго говоря, от государства вообще нельзя
требовать принятия каких-либо мер, коль скоро не наступила ситуация, не
соответствующая требуемому результату. Как отмечалось выше, в случае
обязательства поведения ситуация в известной мере противоположная:
непринятие установленной меры уже составляет нарушение обязательства,
хотя презюмируемый нежелательный результат и не наступил (или в силу
существующих обстоятельств, по всей вероятности, вообще не наступит).

В то же время Комиссия международного права сочла что государство явно
избрало заведомо неэффективную меру поведения из-за фактического
нежелания выполнить свое международное обязательство. Однако все это
может приниматься во внимание лишь применительно к конкретному казусу.
Общие нормы о международной ответственности государств не могут и не
должны предусматривать специальные обстоятельства необозримого множества
конкретных ситуаций.

В то же время Комиссия международного права сочла возможным и уместным
выделить специальную категорию обязательств результата, допускающих или
предусматривающих возможность последующего поведения, ввиду их
практической частоты, а также с учетом их специфического характера,
выражающегося, в частности, в необходимости учета некоторых
дополнительных условий для констатации факта их нарушения. Речь идет о
международных обязательствах государства об обращении с иностранными
физическими или юридическими лицами. Этому посвящена ст. 22 проекта,
озаглавленная «Исчерпание внутренних возможностей». В ней
предусматривается следующее:

«Если поведение государства создало ситуацию, не соответствующую
результату, предусмотренному международным обязательством о
соответствующем обращении с иностранными физическими или юридическими
лицами, но из указанного обстоятельства следует, что данный или
эквивалентный результат может, тем не менее, быть обеспечен последующим
поведением государства, нарушение этого обязательства налицо лишь в том
случае, если данные физические или юридические лица безуспешно исчерпали
доступные им эффективные внутренние возможности в целях достижения
предусмотренного этим обязательством соот-

6* 123

ветствующего обращения или, если это было недостижимо, эквивалентного
обращения».

Применительно к положениям этой статьи важно не упускать из виду того,
что речь идет здесь об обязательствах государства перед другим
государством в пользу физических и юридических лиц последнего и что в
силу этих обязательств иностранным физическим и юридическим лицам должны
предоставляться определенные права или преимущества в сфере внутреннего
правопорядка обязанного государства. Поэтому вполне обоснованно и
логично, чтобы управомоченные внутренним правопорядком соответствующие
субъекты — иностранные физические или юридические лица использовали все
существующие внутренние возможности в целях должного обеспечения их
прав, поскольку обращаться в компетентные органы внутреннего
правопорядка могут только они, а не государство их национальной
принадлежности.

Если первоначальное положение вещей об обращении с иностранцем не было
исправлено последующим поведением государства, поскольку иностранец не
проявил инициативу использования существующей возможности, государство
не может быть за это ответственно. Иначе говоря, исчерпание внутренних
возможностей управомоченными внутренним правопорядком иностранными
физическими или юридическими лицами является предварительным необходимым
условием для того, чтобы государство их национальной принадлежности
могло констатировать факт нарушения подлежащим государством своего
международного обязательства и принять допустимые в международном плане
меры, в частности обратиться к мерам дипломатической защиты своих
потерпевших физических или юридических лиц. Несоблюдение этого
предварительного условия может явиться противоправным вмешательством в
осуществление обязанным государством его внутреннего правопорядка, то
есть составить само по себе международно-противоправное деяние.

Положения ст. 22 предусматривают необходимость исчерпания доступных и
эффективных внутренних возможностей. Являются ли существующие для
данного лица возможности действительно доступными и подлинно
эффективными, естественно, подлежит установлению для конкретного казуса
и конкретных существующих обстоятельств. В проекте пока специально не
определено, что именно означает термин «внутренние возможности». Однако
для целей комментария к статье Комиссия указала, что это выражение
«означает возможности, которые открыты для

124

частных физических или юридических лиц во внутреннем праве государства»
10.

В своем комментарии Комиссия указала, что, по ее мнению, правило о
необходимости исчерпания внутренних возможностей является принципом
общего международного права, который утвердился в международном праве
параллельно с нормами об обращении с иностранными лицами. Единственным
условием его применимости или неприменимости в конкретном случае
является наличие или отсутствие в распоряжении иностранного лица
соответствующих эффективных возможностей.

Конечно, необходимо учитывать, что исчерпание внутренних возможностей
рассматривается в качестве принципа общего международного права, то есть
в условиях, когда само его действие или пределы и специальные условия
его применения не установлены каким-либо соответствующим двусторонним
или многосторонним соглашением.

Ничто также не мешает государствам установить применимость исчерпания
внутренних возможностей в иных, чем при обращении с иностранцами,
случаях, в частности в сфере международных обязательств, относящихся к
правам их собственных граждан. Соответственно условия предварительного
исчерпания внутренних возможностей вполне закономерно фигурируют в
некоторых конвенциях о правах человека (например, в ст. 11 и 14
Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации
1966 г., в ст. 47 Международного пакта о гражданских и политических
правах 1967 г. и в ст. 5 Факультативного протокола к нему).

Разумеется, когда такое условие явно установлено в договоре, оно и
должно применяться, и ст. 22 в таком случае становится беспредметной.

Об особой категории международных обязательств результата идет, наконец,
речь и в ст. 23 проекта, озаглавленной «Нарушение международного
обязательства, предусматривающего предотвращение определенного события».
Она устанавливает:

«Если результат, предусмотренный для государства международным
обязательством, заключается в предотвращении свободно избранным им
средством наступления определенного события, нарушение этого
обязательства налицо лишь в том случае, если избранным поведением данное
государство не обеспечивает этот результат».

Цель этих положений — внести целесообразные уточнения в общие условия о
наличии нарушения международ-

125

ного обязательства результата применительно к особой категории
обязательств этого рода, обозначаемой иногда термином «обязательство
события».

Определяющим критерием этой категории обязательств результата является
предусмотренный обязательством конкретный результат, а именно —
предотвращение определенного события. Однако в статье в действительности
имеется в виду не любое событие вообще, которое, очевидно, должно
составлять юридический факт всякого международного обязательства, а
событие, вызываемое иными факторами, чем непосредственная деятельность
государства.

Гипотеза, принимаемая во внимание Комиссией, говорится в комментарии к
этой статье, характеризуется именно понятием события (вызванного
деятельностью человека или явлением природы), которое, как таковое, не
подразумевает деяния государства. Иначе говоря, под событием понимается
внешнее событие. К сожалению, из текста ст. 23 этого ясно не следует11.

Соответственно, условия нарушения такого обязательства должны
определяться несколько иначе, чем условия применительно к обязательству,
предусматривающему результат, достижение или недостижение которого
связано лишь с деятельностью государства. Таким условием является прежде
всего наступление подлежащего предотвращению события. До тех пор пока
событие не наступило, нарушения обязательства нет, и претензия об
ответственности не может предъявляться. Однако наступления определенного
события недостаточно для установления наличия нарушения такого
международного обязательства. Необходимо еще, чтобы государство не
предотвратило его избранным поведением, что подразумевает, что событие
могло бы быть предотвращено путем иного поведения государства, которого
можно было бы обоснованно ожидать от него в данных обстоятельствах.
Разумеется, имеется в виду какое-либо поведение государства в пределах
имеющихся у него соответствующих материальных возможностей.

То обстоятельство, что до наступления события претензия об
ответственности не может предъявляться, не препятствует государству, в
пользу которого установлено обязательство события, обратить внимание
обязанного государства на предполагаемую недостаточность принимаемых им
для предотвращения данного события мер. Однако такое обращение, часто
встречающееся в международной практике, не является каким-либо элементом
осуществления

126

международной ответственности за международно-противоправные деяния.

В вышеприведенных статьях гл. II проекта о нарушении международного
обязательства изложены нормы об общих условиях установления такого
нарушения. Далее требуется, очевидно, определить другой — временной —
аспект нарушения международного обязательства, который, как отметила
Комиссия, и в международном, и во внутреннем праве определяется термином
tempus cotnissi delicti (момент правонарушения) и который предполагает
установление момента нарушения обязательства, а также продолжительности
или длительности его, когда это требуется определить. Этому посвящены
ст. 24—26 проекта.

Статья 24 проекта, озаглавленная «Момент и продолжительность нарушения
международного обязательства, возникающего в случае деяния государства,
не распространяющегося во времени», предусматривает:

«Нарушение международного обязательства деянием государства, не
распространяющимся во времени, происходит в момент совершения этого
деяния. Нарушение не распространяется за пределы указанного момента,
даже если последствия этого деяния продолжают существовать».

Аспект времени уже фигурировал ранее применительно к условию
действительности для государства международного обязательства (ст. 18),
где речь шла о необходимости временного совпадения деяния государства и
действительности для него международного обязательства, а также о
деяниях единовременного характера, деяниях длящегося характера и
деяниях, растянутых и распространенных во времени. Это рассматривалось в
контексте условий констатации нарушения международного обязательства.
Теперь же речь идет об определении момента и продолжительности
нарушения, существование которого уже установлено.

Определение момента нарушения международного обязательства практически
исключительно важно, так как это момент наступления международной
ответственности государства-нарушителя, а также момент, начиная с
которого потерпевшее государство приобретает право предъявления
международной претензии и осуществления допустимых международным правом
акций против государства-нарушителя.

Момент и продолжительность нарушения могут иметь весьма существенное
значение для определения размера нанесенного ущерба и, соответственно,
размера его возмещения. Это может иметь решающее значение для
наступления юрисдикции международной судебной инстанции,

127

которая установлена, например, в отношении фактов или ситуации начиная
с определенной даты и т. д.

Случай деяния, не распространяющегося во времени, являющийся объектом
ст. 24, достаточно прост. Моментом нарушения здесь, очевидно, является
момент совершения этого деяния, и время, продолжительность нарушения
также совпадает с моментом, когда происходит это нарушение.

Очевидно при этом, что все предшествующее нарушению и все последовавшее
за ним не относится к моменту и продолжительности нарушения, хотя
последствия противоправного деяния могут продолжать существовать и,
возможно, даже нарастать. Последнее может иметь значение лишь в ином
плане, а именно в плане характера и объема международной
ответственности, в частности, при определении подлежащего возмещению
ущерба.

Следовательно, необходимо проводить четкое различие между деянием,
имеющим долговременные последствия, и деянием продолжительного
характера.

Более сложные правовые проблемы возникают в случае нарушения
международного обязательства деянием продолжительного характера, чему
посвящена ст. 25 проекта, озаглавленная «Момент и продолжительность
нарушения международного обязательства, возникающего в случае деяния
государства, распространяющегося во времени». В этой статье говорится:

«1. Нарушение международного обязательства деянием государства
продолжительного характера происходит в момент начала этого деяния.
Однако временем этого нарушения является весь период, в течение которого
это деяние совершается и остается не соответствующим международному
обязательству.

Нарушение международного обязательства деянием

государства, образованным серией действий или бездейст

вий, применительно к различным случаям, происходит в мо

мент совершения того действия или бездействия этой се

рии, которое определяет наличие составного деяния. Одна

ко временем этого нарушения является весь период, начи

ная с момента первого из противоречащих международно

му обязательству действий или бездействий, составляющих

составное деяние, и до тех пор, пока такие действия или

бездействия имеют место.

Нарушение международного обязательства сложным

деянием государства, образованным последовательностью

действий или бездействий одних и тех же или различных

государственных органов применительно к одному и тому

же делу, происходит в момент совершения последнего об-

128

разующего элемента указанного сложного деяния. Однако временем
нарушения является весь период, начиная с поведения, которое положило
начало нарушению, и кончая поведением, которое завершило это нарушение».

В трех пунктах этой статьи определены момент и время нарушения
международного обязательства для трех случаев деяний, ранее уже
рассмотренных в ином аспекте в пп. 3, 4 и 5 ст. 18, а именно случаи
деяния продолжительного характера, составного деяния, сложного деяния.

Деяние продолжительного характера имеет место, когда действие или
бездействие государства остается неизменным или идентичным (разумеется,
в относительном смысле для целей настоящих статей) в течение какого-то
более или менее длительного времени, продолжает существовать, как
таковое (например, несоблюдение положений договора, сохранение силой
колониального господ ства, незаконная оккупация иностранной территории и
т. п.). В этом случае моментом нарушения обязательства является момент
начала деяния. Время же этого нарушения— весь период с начала и до
прекращения деяния или до прекращения действительности нарушенного
обязательства.

Составное деяние, применительно к которому определяются момент и время
нарушения международного обязательства, также распространяется во
времени, хотя и иным образом, поскольку оно состоит из ряда отдельных
деяний — действий или бездействий — применительно к различным случаям,
совершаемым, как правило, неодновременно. При этом лишь некая серия
отдельных действий или бездействий составляет совокупное деяние,
позволяющее констатировать наличие нарушения обязательства. Моментом
нарушения международного обязательства является здесь момент, когда
такое составное, совокупное деяние налицо, то есть момент совершения
завершающего серию действия или бездействия. Естественно, что решение
вопроса о том, какова именно серия связанных между собой общей
направленностью, содержанием и последствиями действий или бездействий,
которая может рассматриваться в качестве составного деяния, зависит от
характера обязательства, казусов и конкретных условий.

Однако очевидно, что временем нарушения при этом будет весь период от
начала серии последовательных нарушений до ее завершения, а также весь
последующий после образования составного деяния период, коль скоро и до
тех пор, пока такие отдельные нарушения продолжают совершаться.

129

Иначе говоря, в случае составного деяния принимается во внимание то,
что может быть охарактеризовано как систематическое нарушение, известная
противоправная практика.

Сложное деяние, которому посвящен п. 3 статьи, исходит из обязательства
результата такого характера, который допускает исправление не
соответствующей требуемому результату ситуации последующим поведением
государства в лице той же или другой его инстанции применительно к
одному и тому же случаю. Соответственно, сложное деяние неизбежно
распространяется во времени и завершается каким-то последующим
поведением, которое делает окончательно невозможным достижение
государством требуемого результата.

Момент этого завершающего поведения—действия или бездействия — и
является моментом нарушения международного обязательства. При этом
достаточно очевидно, что временем нарушения здесь является весь период
от первоначального неправомерного поведения до некоторого последующего
поведения, которое продолжило и завершило последовательность
неправомерных действий или бездействий.

Наконец, в ст. 26 решаются вопросы, определенные ее заглавием: «Момент и
продолжительность нарушения международного обязательства о
предотвращении определенного события». Она устанавливает:

«Нарушение международного обязательства, предусматривающего
предотвращение государством определенного события, происходит в момент
начала наступления этого события. Однако временем нарушения является
весь период, в течение которого это событие продолжается».

Выше, применительно к положениям ст. 23, отмечалось, что под событием в
контексте проекта понимается внешнее для государства событие, то есть не
вызванное непосредственной деятельностью этого государства. Наоборот, на
обязанности государства лежит предотвратить его свободно избранным им
средством. Именно наступление этого события и является одним из двух
условий наличия нарушения международного обязательства. Наличие второго
условия — непредотвращение события избранным поведением — также,
естественно, присутствует, поскольку само наличие нарушения
констатировано, ибо только в этом случае имеет смысл устанавливать
момент его совершения и продолжительности.

При этих условиях наступление данного события или начало его
наступления, если оно продолжается во време-

130

ни, и является логически моментом нарушения обязательства.

Соответственно, если событие не единовременное, то временем нарушения
является весь период, пока оно продолжается.

Положения ст. 26 завершают главу проекта, касающуюся объективного
элемента международно-противоправного деяния — нарушения государством
международного обязательства. В ней установлены условия, позволяющие
определить наличие такого нарушения, а также момент его наступления и
продолжительность его во времени.

В эту главу Комиссия международного права поместила также ст. 19,
определяющую условия отнесения того или иного
международно-противоправного деяния к категории международных
преступлений или к категории правонарушений, то есть квалифицирующую
такие деяния по степени их тяжести.

Строго говоря, такая квалификация не относится к проблеме определения
объективного элемента международно-противоправного деяния, хотя имеет
исключительно важное значение с точки зрения вида, формы и объема
международной ответственности. С учетом сказанного этот вопрос будет
рассмотрен в отдельной, следующей главе работы.

ГЛАВА V

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПРАВОНАРУШЕНИЯ ГОСУДАРСТВ

Установление и осуществление ответственности государств за их
противоправные деяния в процессе международного общения является одной
из коренных задач поддержания и укрепления международного правопорядка,
залогом эффективности международно-правового регулирования. В
современных условиях это — одна из коренных задач обеспечения
международного мира и безопасности, поддержания и укрепления мирных и
дружественных отношений между всеми государствами, их мирного
сосуществования, независимо от различия их социальных систем.

Проблема международной ответственности государств чрезвычайно сложна и
многогранна. Ее рассмотрение неизбежно связано, в частности, с
выявлением самой сущности международного права на различных этапах его
развития. Так, достаточно очевидно, что исключительная компетенция
Организации Объединенных Наций в лице Совета Безопасности применять ныне
к государству в порядке его международной ответственности в определенных
случаях принудительные действия является одним из факторов,
предопределяющих коренное отличие современного международного права от
дооктябрьского международного права.

В ходе работы над рассматриваемым проектом Комиссия международного права
сформулировала в ст. 19 принципиальной важности положения о
необходимости различать среди международно-противоправных деяний,
влекущих их международную ответственность, деяния, составляющие
международные преступления государств, и прочие деяния, являющиеся
международными правонарушениями государств.

Работая над проектом статей об ответственности государств, Комиссия
разделила его, как указывалось, на две

132

части. Первая из них названа Комиссией в ее комментариях к проекту
«Происхождение международной ответственности». Во второй части будут
рассматриваться содержание, виды и объем международной ответственности
государств. Будучи органически взаимосвязанными, обе части имеют,
однако, и самостоятельное значение.

Подытоживая сказанное в предшествующих главах об основных аспектах
концепции первой части проекта, следует еще раз подчеркнуть, что в этой
своей части об основаниях международной ответственности проект в
принципе отвлекается от существа нарушенного государством международного
обязательства, поскольку речь идет об общих критериях наличия любого
международно-противоправного деяния государства, влекущего его
международную ответственность.

Но отвлечение от существа нарушенного обязательства при установлении
международно-противоправного деяния не может быть, очевидно, полным. В
этой части должны быть намечены какие-то «мосты», связывающие основания
ответственности с режимом ответственности, исходящие из существа
нарушенного обязательства.

Формулируя положения ст. 19 проекта, озаглавленной «Международные
преступления и правонарушения», Комиссия ясно указала, что в ней речь
идет о критериях существа, содержания или объекта международного
обязательства государства и что целью статьи является установить: а)
следует ли признавать, что, независимо от объекта международного
обязательства государства, нарушение этого обязательства всегда является
международно-противоправным деянием; б) следует ли из положительного
ответа на этот вопрос сделать вывод о том, что, независимо от объекта
обязательства, его нарушение во всех случаях составляет единую категорию
международно-противоправных деяний и тем самым оправдывает применение
единого режима международной ответственности, или же, напротив, следует
различать на этой основе различные категории международно-противоправных
деяний и, соответственно, различные режимы международной ответственности
’.

Следует добавить, что установление различных категорий
международно-противоправных деяний имеет значение не только для
установления различных последствий таких деяний, но и для определения
субъекта или субъектов, правомочных применять такие последствия, иначе
говоря, применять допускаемые международным правом меры воздействия
против государства, совершившего международно-

133

противоправное деяние2. Как известно, это также международно-правовая
проблема кардинального значения3.

Итак, цель выделения различных категорий междуна-родно-противоправных
деяний в зависимости от объекта, существа нарушенного международного
обязательства государства — презюмируемые и действительно существующие
различные юридические последствия разных категорий противоправных деяний
государств, различные режимы ответственности, о которых речь должна идти
во второй части проекта4.

И ст. 19 проекта действительно установила то, что требовалось установить
в соответствии с проблемами, сформулированными в вышеприведенных пп. а и
б. Положительный ответ на вопрос п. а ясно дается уже в ст. 1 и 3 гл. І
проекта, касающейся принципиальных основ международной ответственности
государств, о которых говорилось ранее, но он снова в прямой форме
подтвержден в п. 1 ст. 19, который гласит: «Деяние государства,
нарушающее международное обязательство, является
международно-противоправным деянием, независимо от объекта нарушения
обязательства».

Статья 19 ясно устанавливает также наличие двух различных категорий
международно-противоправных деяний. В пп. 2—4 этой статьи определяется,
что международно-противоправные деяния государств следует подразделить
на международные преступления и правонарушения, и выдвигаются достаточно
четкие критерии такого различия.

Однако если при разработке п. 1 ст. 19 Комиссии достаточно было
опираться на сформулированные ранее принципиальные положения проекта, то
для выполнения второй задачи —– установления категорий международных
преступлений и международных правонарушений государств — потребовалось
проделать весьма существенную аналитическую работу. Комиссия отдавала
себе ясный отчет в том, что это является одним из наиболее сложных
элементов задачи, которую необходимо выполнить в рамках кодификации
общих норм международного права, относящихся к ответственности
государств.

Выполняя эту задачу, Комиссия, как и в ходе предшествующей работы над
проектом, руководствовалась индуктивным методом, которому следовал и
специальный докладчик в своих докладах Комиссии. Этот метод
предусматривает анализ практики государств и международной судебной
практики и формулирование на этой основе подлежащих определению норм.
При формулировании таких норм Комиссия также учитывала требования
современ-

134

ного международного сообщества и наиболее авторитетные идеи и
тенденции5.

Аналитическая работа Комиссии при разработке положений ст. 19
основывалась на соответствующей инициативе и глубоком исследовании
вопроса, содержавшемся в пятом докладе специального докладчика Комиссии
проф. Р. Аго6, заслуги которого, применительно к данной проблеме, трудно
переоценить. В свою очередь, специальный докладчик во многом опирался в
своей работе на труды советских юристов-международников, что достаточно
ясно прослеживается в его докладе. В анализе международно-правовой
доктрины, содержащемся в докладе, также отдается должное советским
ученым. В нем отмечается, например, известный приоритет Д. Б. Левина,
который еще в 1946 году указал на необходимость проводить грань «между
простыми нарушениями международного права и международными
преступлениями, подрывающими самые его основы и важнейшие принципы»7, то
есть в зависимости от объекта нарушенного обязательства. Специальный
докладчик отдает также должное работам Г. И. Тункина, П. М. Куриса, Л.
А. Моджорян, Ю. В. Петровского и других советских авторов, отмечает
труды ряда авторов из ГДР, в частности Й. Кирстена, В. Грефрата, П.
Штай-

нигера.

Не имея возможности останавливаться здесь на рассмотрении доктринальных
исследований по затронутому вопросу, мы с гордостью за советскую
международно-правовую науку присоединяемся к специальному докладчику,
который отметил, что «различие между «международными преступлениями» и
«простыми нарушениями международного права», таким образом, с годами
становится одним из стержневых моментов советской доктрины в области
международной ответственности государств»8.

Что же касается международно-правовой практики и позиции государств,
являющихся, естественно, в конечном счете решающими для формулирования
международно-правовых норм об ответственности государств, то в
рассматриваемой области международная практика свидетельствует о
коренных сдвигах, происшедших в современном международном праве, по
сравнению со старым, дооктябрьским международным правом, прежде всего и
главным образом под влиянием Великой Октябрьской социалистической
революции и международной деятельности Советского государства.

– Дооктябрьское международное право не различало и не могло
различать режимы ответственности в зависимо-

135

сти от характера международно-противоправного деяния государства и,
соответственно, выделять среди таких деяний международные преступления и
правонарушения. Рассматривая характер ответственности в этот период, Г.
И. Тункин отмечает, что «ответственность государства в старом
международном праве включала обязательство государства-нарушителя
возместить причиненный ущерб, а также применение мер принуждения, в том
числе и мер с использованием вооруженной силы»9, вплоть до войны. В
дооктябрьской доктрине делались попытки развивать концепцию «соразмерной
реакции» на нарушение международного права, а также «правомерной войны»,
но они давали извращенное представление о международно-правовой
действительности того времени. Даже если считать, что по старому
международному праву государство могло правомерно прибегнуть к войне
только в случае нарушения его прав (доктрина «правомерной войны»), то
все же международное право не обязывало государство предъявлять сначала
требования о возмещении ущерба и только в случае отказа удовлетворить
такое требование прибегать к оружию. По старому международному праву
государство могло прибегнуть к войне в защиту любого права, которое, по
его мнению, было нарушено10. Последствия войны совершенно не связывались
с ответственностью за совершенное правонарушение. Начало ли государство
войну для защиты нарушенного права или без всяких правовых оснований, а
для того, например, чтобы отхватить кусок земли у соседнего государства,
— юридические последствия войны от этого не зависели, а определялись
результатами вооруженного состязания между воюющими. Международное право
санкционировало то, что было добыто силой. Это было «право победителя».
Правомерность или неправомерность войны ничего не значили ни для ведения
войны, ни для ее последствий 11.

Великая Октябрьская социалистическая революция,
внешнеполитическая концепция и деятельность Советского государства
положили начало решительной перестройке международных отношений на
новых, демократических началах, в том числе и в сфере международной
ответственности государств. Всемирно-исторический Декрет о
мире от 26 октября (8 ноября) 1917 г. объявил агрессивную
войну «величайшим преступлением против человечества». Советское
государство решительно выступило также против аннексий и
контрибуций, основывающихся на освящавшемся старым международным
правом «праве победителя». Началась титаническая борьба за
искоренение

136

войн из жизни человеческого общества, за запрещение агрессии, за мирные
и дружественные отношения между всеми народами и государствами, мирное
сосуществование государств с различным общественно-политическим
строем, приведшая, в частности, к тем коренным изменениям, которые
характеризуют современное международное право, в том числе в сфере его
положений о международной ответственности государств.

«Появление принципа запрещения агрессивной войны, позднее
превратившегося в принцип запрещения силы и угрозы силой в
международных отношениях, означавшее переворот в международном праве
вообще, внесло коренные изменения и в институт
международно-правовой ответственности государства» 12, — констатирует
Г. И. Тункин. Однако такие изменения произошли в современном
международном праве отнюдь не сразу. В период, предшествовавший второй
мировой войне, в широком плане вопрос о необходимости связывать режим
ответственности с объектом нарушенного обязательства еще не ставился,
хотя и вырисовывались определенные признаки соответствующей эволюции
взглядов международного сообщества государств.

В период между двумя мировыми войнами, отметила ` в своем комментарии
Комиссия международного права, прогрессивное подтверждение принципа,
запрещающего прибегать к войне как к средству урегулирования
международных споров, происходило в правовом сознании членов
международного сообщества одновременно с ростом убеждения, что нарушение
этого запрещения не могло рассматриваться как «прочие нарушения».
Существенное значение в этом плане имели некоторые важные многосторонние
договоры, в особенности Статут Лиги наций и пакт Бриана — Келлога. В тот
же период в проекте договора о взаимопомощи, разработанном в 1923 году
Лигой наций, агрессивная война уже квалифицировалась как международное
преступление. В преамбуле к Женевскому протоколу 1924 года об
урегулировании международных споров агрессивная война определялась как
правонарушение в отношении солидарности, которая объединяет членов
международного сообщества, и как международное преступление; резолюция,
принятая 24 сентября 1927 г. Лигой наций, подтвердила это определение.
Наконец, резолюция, принятая 18 февраля 1928 г. шестой Панамериканской
конференцией, провозгласила, что агрессивная война является
«международным преступлением против человечества» 13.

137

Однако необходимость различать в рамках общей категории
международно-противоправных деяний государств особую категорию, которую
составляют исключительно серьезные противоправные деяния, более очевидно
проявилась после второй мировой войны. Этой эволюции, отметила Комиссия,
несомненно способствовали многочисленные факторы. Ужасные воспоминания о
беспрецедентных разрушениях, вызванных второй мировой войной, страшная
цена этой войны, выраженная в человеческих жизнях, ценностях и
материальных благах всякого рода, опасность повторения перенесенных
страданий и даже исчезновения большей части человечества и всяких
признаков цивилизации (а именно этим грозит новая война, в ходе которой
был бы использован весь арсенал оружия массового уничтожения),— все эти
факторы укрепили в сознании народов убежденность в первостепенной
важности запрещения применения силы как средства разрешения
международных споров. Чувство ужаса, оставшееся от методичного
уничтожения миллионов людей нацистским режимом, ненависть, испытанная в
связи с самыми грубыми посягательствами на жизнь и достоинство человека,
свидетельствовали о необходимости того, чтобы не только во внутреннем
праве государств, но и прежде всего в праве самого международного
сообщества были закреплены императивные нормы защиты и уважения основных
прав народов и человека. Это привело к провозглашению самым решительным
образом запрещения таких преступлений, как геноцид, апартеид, и другой
аналогичной бесчеловечной практики. Солидарность широких масс населения
мира с борьбой за освобождение народов, находящихся под колониальным
господством, их непоколебимая решимость защищать свое высшее достояние —
обретенную свободу привели к подтверждению права любого народа создавать
свои независимые политические образования и к запрещению любых действий,
которые ставят под угрозу независимость другого государства.

В последнее время государства осознали настоятельную необходимость
защищать и сохранять окружающую среду на благо нынешних и будущих
поколений. Таким образом, появились новые нормы международного права, а
уже существующие нормы приобрели новую силу и более конкретное значение.
Эти нормы возлагают на государства обязательства, соблюдение которых
отвечает все более широким интересам всего международного сообщества.
Так постепенно родилась убежденность в том, что возможное нарушение
обязательств, налагаемых нормами

138

такого характера, не может рассматриваться и толковаться как нарушение,
«подобное другим», что оно, несомненно, является гораздо более серьезным
международно-противоправным деянием, нарушением, которое должно
квалифицироваться иным образом и которое поэтому предполагает применение
иного режима ответственности 14.

В качестве прямого или косвенного доказательства этой убежденности
важное значение, по мнению Комиссии международного права, приобретают
три аргумента: а) недавнее выделение в рамках норм международного права
особой категории норм, именуемых императивными, или jus cogens; б)
установление принципа, в соответствии с которым индивид — орган
государства, нарушивший своим поведением международное обязательство
определенного содержания, должен сам рассматриваться, несмотря на тот
факт, что он действовал в качестве органа государства, как субъект,
лично наказуемый согласно особо строгим нормам внутригосударственного
уголовного права; в) тот факт, что Устав Организации Объединенных Наций
определяет специально установленные последствия за нарушения некоторых
международных обязательств 15.

Анализ Устава ООН, деятельности и актов ее органов, многосторонних
договоров и соглашений, заключенных под эгидой ООН, позиций государств
на международных конференциях и т. д. убеждает в том, что в современных
условиях международное сообщество государств явно выделяет среди
международно-противоправных деяний особо опасную их категорию, прежде
всего по признаку содержания, объекта нарушенного международного
обязательства, и придает им по сравнению с другими, менее опасными
противоправными деяниями иные юридические последствия. При этом речь
идет не только о тягчайшем международном преступлении — вооруженной
агрессии, но и о наличии достаточно широкой категории других тяжких
противоправных деяний. Именно убежденность в том, что ныне это —
международно-правовая позиция международного сообщества государств в
целом, и руководила Комиссией при формулировании ею положений об
установлении категорий международных преступлений и правонарушений
государств.

Однако констатация указанного положения в современном международном
праве после второй мировой войны и принятия Устава ООН, а также
соответствующих международно-правовых тенденций, сколь она ни важна,
сама по себе недостаточна, чтобы оценить важность осуществленного
Комиссией шага при формулировании по-

139

ложений ст. 19 проекта и его значения для кодификации и прогрессивного
развития современного международного права. Формулирование на основе
такой констатации общих международно-правовых норм в области
международной ответственности государств — дело чрезвычайно сложное и
ответственное, тем более что у Комиссии практически не было при этом
ничего, на что она могла бы основательно опереться. Как нам
представляется, ни в международно-правовых актах, ни в трудах
юристов-международников до работы Комиссии не существовало
сколько-нибудь удовлетворительно разработанного общего определения
понятия международного преступления государства, которое можно было бы
взять за основу формулируемой международно-правовой нормы. А речь шла
прежде всего именно о формулировании понятия международного преступления
в контексте проекта общих норм о международной ответственности
государств. Сказанное выше вовсе не умаляет заслуг международно-правовой
доктрины, о которых, в частности, говорилось ранее, а лишь подчеркивает
трудности, стоявшие перед Комиссией, с которыми она, как представляется,
успешно справилась.

Сформулированное Комиссией положение (п. 2 ст. 19) гласит:
Международно-противоправное деяние, возникающее в результате нарушения
государством международного обязательства, столь основополагающего для
обеспечения жизненно важных интересов международного сообщества, что его
нарушение рассматривается как преступление международным сообществом в
целом, составляет международное преступление».

«Всякое международно-противоправное деяние, которое не составляет
международного преступления в соответствии с пунктом 2, является
международным правонарушением»,— гласит п. 4 ст. 19.

Итак, первое из приведенных положений устанавливает категорию
международного преступления государства и определяет критерии его
наличия.

Термин «международное преступление» избран в проекте потому, что ныне он
широко применяется для обозначения рассматриваемого явления в практике
государств, а также в научных трудах. При этом речь идет о
международно-противоправных деяниях государств, в частности о
преступлениях государств, и только государств. Индивиды не являются
субъектами международного права, не несут и не могут нести международную
ответственность. То, что государства в процессе международного
сотрудничества признали определенные категории уголовных пре-

140

ступлений индивидов, в том числе связанные с преступлениями государств,
особо опасными для всего международного сообщества, а не только для
данного государственно организованного общества, и обязались принимать
все меры для их неизбежного наказания по своему внутреннему уголовному
праву или в результате выдачи по внутреннему уголовному праву другого
государства, не превращает такие преступления индивидов в международные
преступления, подобные преступлениям государств, и не влечет никакой
международной ответственности. Учреждение международных уголовных
трибуналов для суда над главными немецкими и японскими военными
преступниками отнюдь не меняет существа указанного положения. Поэтому
терминологически указанные преступления индивидов было бы, видимо,
целесообразно, как уже говорилось ранее, именовать международными
уголовными преступлениями или уголовными преступлениями международного
характера, что в известной мере предотвращало бы имеющуюся, к сожалению,
путаницу в доктрине.

Существование международного преступления государства определяется
наличием двух элементов как бы объективного и субъективного характера.
Объективный элемент — нарушение обязательства, по своему содержанию
основополагающего для обеспечения жизненно важных интересов
международного сообщества. Субъективный элемент — отнесение такого
нарушения международным сообществом государств в целом (речь,
естественно, идет о сообществе государств, хотя в тексте это, очевидно,
желательно уточнить) к категории международных преступлений. Последнее
неизбежно предполагает, что и определение основополагающего характера
нарушенного международного обязательства также должно являться
прерогативой международного сообщества в целом. В таком исключительной
важности деле иначе, безусловно, поступать невозможно. Никакого
произвола здесь допустить нельзя.

Формулируя указанные положения, Комиссия следовала системе, принятой
сначала ею самой, а затем Конференцией ООН по праву договоров 1968—1969
годов для определения императивных норм международного права, так как,
согласно ст. 53 Венской конвенции о праве международных договоров 1969
года, императивной является такая норма, которая принимается и
признается в качестве таковой международным сообществом государств в
Целом. При этом Комиссия подчеркнула, что отсылка к мнению
международного сообщества «не означает требо-

141

вания единодушного признания указанного положения всеми членами
сообщества и предоставления тем самым каждому государству — что
совершенно невозможно — права вето. Цель отсылки — обеспечить, чтобы
данное международно-противоправное деяние было признано «международным
преступлением» не только той или иной группой государств, пусть даже
составляющей большинство, но всеми основными компонентами международного
сообщества» 16.

Известный параллелизм между критериями ст. 53 Венской конвенции и п. 2
ст. 19 проекта об ответственности государств требует, однако, внесения
ясности применительно к имеющимся общим моментам и существующим
различиям в критериях подхода к императивным нормам и к международным
преступлениям государств. Прежде всего в обоих случаях рассматриваются,
очевидно, нормы общего международного права, поскольку речь идет об
отношении к ним международного сообщества государств в целом. Далее, в
обоих случаях речь идет, также очевидно, о нормах (обязательствах),
имеющих основополагающее значение для обеспечения жизненно важных
интересов международного сообщества, хотя прямо об этом в ст. 53 Венской
конвенции не говорится.

Наконец, в обоих случаях, бесспорно, признается недопустимость нарушения
норм (обязательств), имеющих основополагающее значение для
международного сообщества. Однако на этом существенная аналогия между
императивными нормами и нормами, нарушение которых составляет
международное преступление, видимо, кончается. В последнем случае, как
отмечает Комиссия, проблема более сложна.

Так, можно достаточно, видимо, обоснованно утверждать, что международное
преступление возникает в случае нарушения обязательства, вытекающего из
императивных норм международного права. Но обратное будет, очевидно,
неверным. Нарушение не всякой императивной нормы и не любое нарушение
данной императивной нормы рассматривается международным сообществом
государств как международное преступление. И здесь проявляется
дополнительный критерий международного преступления, который прямо не
указан в формулировке п. 2 ст. 19, но скрыт в формуле о необходимости
отнесения данного противоправного деяния государства к категории
преступлений международным сообществом в целом. Этот элемент —
серьезность, тяжесть нарушения государством международного
обязательства.

142

Для квалификации нарушения данного международного обязательства в
качестве преступления государства безусловно необходимо, чтобы существо,
объект этого обязательства имел основополагающее значение для
международного сообщества. Однако нарушение такого обязательства может
не иметь таких размеров и характера, которые позволяли бы отнести его к
категории международных преступлений.

Учитывая всю сложность проблемы, Комиссия в данном случае решила дать с
помощью ряда примеров указания, способные составить более конкретную
картину того, каким образом основные положения о критериях
международного преступления могут применяться на практике. В этих целях
она сформулировала п. 3 ст. 19, в котором, в частности, налицо и элемент
характера нарушения международного обязательства. Пункт 3 гласит:

«С соблюдением пункта 2 и в соответствии с действующими нормами
международного права международные преступления могут, в частности,
возникать в результате:

а) тяжкого нарушения международного обязательства,

имеющего основополагающее значение для обеспечения

международного мира и безопасности, такого как обяза

тельство, запрещающее агрессию;

б) тяжкого нарушения международного обязательства,

имеющего основополагающее значение для обеспечения

права народов на самоопределение, такого как обязатель

ство, запрещающее установление или сохранение силой

колониального господства;

с) тяжкого и массового нарушения международного обязательства, имеющего
основополагающее значение для защиты человеческой личности, таких как
обязательства, запрещающие рабство, геноцид, апартеид;

?) тяжкого нарушения международного обязательства, имеющего
основополагающее значение для защиты окружающей среды, такого как
обязательство, запрещающее массовое загрязнение атмосферы или морей».

Формулирование вышеприведенных положений также является, очевидно,
выдающимся достижением Комиссии международного права, и значение их
трудно переоценить.

Мы не можем здесь вдаваться в подробный анализ этих положений. Укажем
лишь на следующее.

Как следует из вводного предложения п. 3, его содержание и толкование
должны быть подчинены общим принципам п. 2. Указание «в соответствии с
действующими нормами международного права» подчеркивает, что приводимые
примеры основываются не на субъективной оценке

143

Комиссии, а на действующих и общепризнанных, по мнению Комиссии,
нормах, вытекающих из существующих международно-правовых документов.
Речь идет, наконец, об отдельных («в частности») примерах, а не о
составлении сколько-нибудь исчерпывающего списка международных
преступлений государств. Вообще в задачу Комиссии не входит рассмотрение
в рамках данного проекта «первичных» норм, нарушение которых влечет
международную ответственность государств.

Подчеркнем еще раз, что речь идет о преступлениях государств и их
международной ответственности. В связи с некоторыми из преступлений
государств, а также независимо от них за некоторые преступления, носящие
одноименные названия, например рабство, геноцид, апартеид, несут ныне
уголовную ответственность по внутреннему праву и индивиды. Однако такие
уголовные преступления находятся вне рамок положений ст. 19.

Выделение в контексте международной ответственности государств категории
их преступлений преследует цель установления в дальнейшем
соответствующих рамок режима ответственности. Очевидно, что режим
ответственности в случае международных преступлений должен быть более
строгим, чем в случае международных правонарушений. Однако достаточно
также очевидно, что взаимосвязь здесь далеко не прямолинейная.

В то же время выделение категорий международных преступлений и
правонарушений имеет не только и не столько юридическое, но и важнейшее
морально-политическое значение.

Установление в современном международном праве категории международных
преступлений и определение конкретных преступлений государств имеют
моральную и политическую силу воздействия против потенциальных
совершителей таких преступлений, в частности путем мобилизации мирового
общественного мнения на борьбу за предотвращение и пресечение
международных преступлений государств.

ГЛАВА VI

ПРИЧАСТНОСТЬ ГОСУДАРСТВА

К МЕЖДУНАРОДНО-ПРОТИВОПРАВНОМУ

ДЕЯНИЮ ДРУГОГО ГОСУДАРСТВА

В рамках проблемы оснований международной ответственности государств
встает вопрос, порождает ли возможная причастность другого государства к
международно-противоправному деянию данного государства международную
ответственность этого другого государства, и если порождает, то в каких
случаях или при каких условиях. При этом имеется в виду, что
международно-противоправное деяние данного государства налицо, то есть
речь идет о причастности применительно к совершенному противоправному
деянию, и не принимается в расчет возможная противоправность деяния
другого государства вне условий причастности, поскольку за такое
противоправное деяние ответственность возникает сама по себе;
ответственность за причастность возникает самостоятельно и отдельно
(хотя и «добавляется» к первой ответственности).

Оговоримся сразу, что рассматривается лишь возникновение международной
ответственности другого государства за причастность к
международно-противоправному деянию данного государства без выявления
степени, форм и объема международной ответственности за такую
причастность, поскольку эти вопросы прямо не относятся к проблеме
возникновения международной ответственности и решаются отдельно в рамках
существа такой ответственности.

Для уяснения существа причастности необходимо отграничить ее от других
явлений более или менее близкого порядка, однако причастностью не
являющихся.

Под причастностью понимается такое поведение другого государства,
которое способствует, содействует совершению
международно-противоправного деяния данным государством (независимо от
того, повторяем, является или нет деяние этого другого государства само
по себе ме-

145

ждународно-противоправным вне причастности). Поэтому действия
государства, способствующие совершению международно-противоправного
деяния, надо прежде всего отличать от совместных действий двух или
нескольких государств (группы государств). Их следует также отличать от
совместной единовременной акции двух или нескольких государств через
посредство общего органа. В обоих этих случаях речь идет о
самостоятельных, хотя и идентичных деяниях каждого из таких государств.

Например, когда два государства, объединившиеся в агрессивный союз,
совершают совместное нападение на третье государство, одно из них не
просто участвует в агрессии другого, а оба они и каждое из них совершают
акт агрессии. То же имеет место, когда вооруженное нападение совершается
совместным органом двух государств (например, совместным военным
подразделением).

От действий другого государства, способствующих, содействующих
совершению данным государством международно-противоправного деяния,
следует отличать также деяния другого государства, которые побуждают
данное государство к совершению международно-противоправного деяния, ибо
в таком случае это другое государство прямо не участвует в деянии
данного государства. Речь прежде всего идет о случае, когда другое
государство тем или иным образом, с большей или меньшей настойчивостью
предлагает или советует данному государству совершить противоправное
деяние, то есть осуществляет действие, которое по аналогии с уголовным
правом можно было бы квалифицировать как подстрекательство к совершению
правонарушения. Очевидно, что подстрекательство нельзя рассматривать как
форму содействия совершению международно-противоправного деяния другим
государством и возложить на государство-подстрекателя какую-то долю
ответственности за международно-противоправное деяние другого
государства в силу причастности к нему.

Другой вопрос, является ли само по себе подстрекательство, против
которого часто вполне обоснованно протестуют заинтересованные в
поддержании международного правопорядка государства,
международно-противоправным деянием. Ответ на этот вопрос зависит от
возможного наличия «первичных» норм, которые запрещают в международных
отношениях подстрекательство к совершению международно-противоправных
деяний вообще или в специальных случаях. Не вдаваясь в исследование
вопроса о таких «первичных» нормах, поскольку это не относится к области
международной ответственности, позволим себе

146

высказать мнение о том, что, например, подстрекательство к агрессии и
поощрение агрессии запрещены современным международным правом и
решительно осуждаются международным общественным мнением со всеми
вытекающими отсюда последствиями.

Не является способствованием или содействием совершению
международно-противоправного деяния и такая форма побуждения к нему, как
принуждение. В условиях любого побуждающего принуждения
международно-противоправное деяние данного государства остается
исключительно его собственным деянием. Суверенное государство, пока оно
остается таковым, может и обязано самостоятельно избирать свое поведение
по отношению к третьему государству. Оно может и в определенных случаях
даже обязано оказывать противодействие побуждающему принуждению другого
государства. В этом оно может, в частности, опираться на помощь и
содействие третьих го: сударств и международных организаций, которые
также не только правомочны, но и обязаны противодействовать
противоправному принуждению или принимать меры к его пресечению.

Неизменным принципом является то, что государство ответственно лишь за
свои собственные деяния. Принуждение к противоправному деянию не есть
участие в этом противоправном деянии против третьего государства,
поскольку оно прямо не содействует и не способствует противоправному
деянию в отношении этого третьего государства.

Иное дело, если принуждающее государство совершает самостоятельное
международно-противоправное деяние, влекущее его международную
ответственность. Принуждение, очевидно, возможно лишь в форме применения
силы или угрозы силой, включая применение или угрозу применения
вооруженных сил, что по современному международному праву составляет, в
зависимости от случая, тяжкое международное правонарушение или
международное преступление. Поэтому вполне возможно, что принуждающее к
международно-противоправному деянию государство самостоятельно подлежит
более серьезной международной ответственности, чем побуждаемое
государство, совершившее под принуждением менее серьезное
правонарушение.

Иной также вопрос, примет ли потерпевшее государство или компетентный
международный орган, вовлеченный в рассмотрение дела, во внимание
обстоятельства принуждения тайного государства к совершению им между-

147

народно-противоправного деяния при определении характера и объема его
ответственности.

С учетом вышеизложенного в проекте сформулированы положения ст. 27,
которая помещена в гл. IV проекта, названную «Причастность одного
государства к международно-противоправному деянию другого государства».
Эта статья, озаглавленная «Помощь или содействие одного государства
другому для совершения международно-противоправного деяния этим другим
государством», гласит:

«Помощь или содействие одного государства другому, если установлено, что
она (оно) предоставлена (предоставлено) для осуществления
международно-противоправного деяния, совершенного последним
государством, сама (само) по себе также является
международно-противоправным деянием, даже если рассматриваемые отдельно
такая помощь или такое содействие не составляет нарушения международного
обязательства».

Положения этой статьи, таким образом, ясно устанавливают, что поведение
причастности к международно-противоправному деянию данного государства,
которое само также составляет международно-противоправное деяние, имеет
место тогда, когда другое государство своими собственными действиями
оказывает помощь или содействие совершению противоправного деяния данным
государством.

Государство может, например, содействовать агрессии другого государства
путем предоставления своей территории. Так, п. 7 ст. 3 определения
агрессии, изложенного в резолюции Генеральной Ассамблеи 3314 (XXIX) от
14 декабря 1974 г., квалифицирует как акт агрессии «действие
государства, позволяющего, чтобы его территория, которую оно
предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим
другим государством для совершения агрессии против третьего
государства». Помощь в совершении агрессии может выражаться также в
поставках оружия, транспортных и иных средств и т. п. Путем
предоставления оружия или других средств государству может оказываться
содействие в проведении геноцида, в поддержании режима апартеида, в
сохранении силой колониального господства или в совершении менее
значительных противоправных деяний. Помощь или содействие могут
выражаться в предоставлении материальных средств, а могут облекаться в
политическую или иную форму и т. д.

Иными словами, причастность к международно-противоправному деянию
данного государства как самостоятель148

вид международно-противоправного деяния характеризуется сотрудничеством
другого государства в совершении противоправного деяния данным
государством, ибо само понятие помощи или содействия обязательно
предполагает именно сотрудничество. Разумеется, должны приниматься в
расчет лишь реальные такая помощь или такое содействие.

Далее, из рассматриваемых положений ясно следует, что факт
сотрудничества в совершении международно-противоправного деяния в виде
помощи или содействия совершенному (а не готовящемуся или
предполагаемому) международно-противоправному деянию должен быть, что
весьма важно, установлен, то есть обоснован или доказан.

Например, поставки другим государством оружия или других соответствующих
средств данному государству в период совершения последним агрессии
против третьего государства являются явным фактом причастности этого
другого государства к акту агрессии. Однако такие поставки в период,
значительно предшествующий акту агрессии, еще не свидетельствуют о такой
причастности, так как должно быть доказано, что они совершались именно в
качестве содействия готовившейся агрессии по причине, например,
выявленного соответствующего соглашения, хотя, возможно, и
закамуфлированного. Применительно к приводившемуся выше п. 3 определения
агрессии о действиях государства, позволяющего другому государству
использовать свою территорию для агрессии против третьего государства,
требуется, очевидно, также установить факт такого позволения или
соглашения и т. д.

Далее, как указывалось выше, поведение государства, независимо от того,
что оно составляет помощь или содействие другому государству в
совершении им международно-противоправного деяния, может не
соответствовать международному обязательству этого первого государства,
то есть само по себе являться противоправным деянием. Так, поставки
оружия Южно-Африканской Республике вопреки решению Совета Безопасности
об эмбарго на поставки оружия этому государству сами по себе
противоправны, независимо от причастности такого поведения к поддержке
противоправного режима апартеида в этом государстве.

Однако факт причастности в виде помощи или содействия
международно-противоправному деянию составляет сам по себе
противоправное деяние, независимо от того, что такое поведение,
рассматриваемое вне рамок причастности, не составляет нарушения
международного обязательства, как это следует из заключительного
положения

149

ст. 27. Во многих случаях поведение причастности, рассматриваемое
изолированно, то есть вне связи с сотрудничеством в совершении
противоправного деяния другим государством, не носит противоправного
характера.

Так, например, поставки оружия или иных средств, если они не запрещены
специальным международным актом, не составляют сами по себе
международно-противоправного деяния. Однако в период совершаемой
агрессии такие поставки приобретают, естественно, другой смысл.

Присутствие иностранных войск на территории данного государства с его
согласия или, тем более, по его просьбе само по себе не противоправно.
Однако использование иностранной территории для агрессии против третьего
государства с согласия государства, которому эта территория принадлежит,
квалифицируется в соответствии с определением агрессии 1974 года, как
указано выше, в свою очередь, как акт агрессии государства, давшего это
согласие.

Именно в отсутствие противоправности поведения вне контекста
причастности и заключается, очевидно, существенная характерная
особенность деяния причастности.

Наконец, следует иметь в виду, что деяние причастности, по общему
правилу, не является таким же по своему характеру деянием как основное
международно-противоправное деяние, к которому оно причастно. Например,
очевидно, что помощь или содействие геноциду или апартеиду не будут
квалифицироваться как геноцид или апартеид. В свою очередь, вид и объем
международной ответственности за противоправное деяние причастности
прямо и непосредственно не связаны с видом и объемом международной
ответственности за основное противоправное деяние. Иными словами, деяние
причастности, будучи установленным в связи с основным противоправным
деянием, составляет самостоятельное международное противоправное деяние.
Последнее вовсе не значит, что обстоятельства основного
международно-противоправного деяния, в частности его характер и тяжесть,
не должны учитываться при определении содержания и степени
ответственности за деяние причастности. Однако главным остается деяние
причастности, в частности характер, способ и степень помощи или
содействия, о которых идет речь.

Отметим также вслед за Комиссией международного права, что рассмотренные
положения о деяниях причастности в значительной степени предложены,
видимо, в порядке прогрессивного развития международного права.

В главу о причастности одного государства к международно-противоправному
деянию другого государства Ко-

150

миссия, при решительных возражениях против этого некоторых ее членов,
поместила также ст. 28, которая не только не имеет никакого отношения к
деяниям причастности, но несовместима вообще с основополагающими
положениями проекта статей об ответственности.

Эта статья, озаглавленная «Ответственность государств за
международно-противоправное деяние другого государства», гласит:

«1. Международно-противоправное деяние, совершенное государством в
области деятельности, в которой оно подчинено власти управления или
контроля со стороны другого государства, влечет международную
ответственность этого другого государства.

Международно-противоправное деяние, совершенное

государством в результате принуждения со стороны друго

го государства, предпринятого с целью вызвать совершение

этого деяния, влечет международную ответственность это

го другого государства.

Пункты 1 и 2 не наносят ущерба международной от

ветственности государства, совершившего международно-

противоправное деяние, в соответствии с другими статьями

настоящего проекта статей».

Мы не будем детально анализировать несостоятельность этих положений,
поскольку это достаточно ясно как из существа предшествующих статей
проекта, так и из соображений, их обосновывающих. Укажем лишь на
следующее.

Прежде всего сущность приведенных положений, изложенная в заглавии
статьи и сводящаяся к установлению ответственности одного субъекта за
противоправное поведение другого, несовместима с правом вообще и с
международным правом в частности. Прямо и непосредственно она
несовместима с общими принципами международной ответственности
государств, изложенными в ст. 1—4 проекта. Напомним, что всякое
международно-противоправное деяние государства, согласно ст. 1, влечет
за собой «международную ответственность этого государства». Согласно ст.
3, международно-противоправное деяние государства налицо, когда
какое-либо поведение государства представляет собой нарушение
международного обязательства этого государства.

Иначе говоря, явно неестественно сопоставлять поведение данного
государства с его международным обязательством, а последствия
несоответствия между ними относить на счет другого государства.

151

Далее, проект посвящен международной ответственности

государств при очевидном понимании термина «государство» как означающего
суверенное, независимое государство. Термин «государство» в проекте не
определен и не будет определен, поскольку это понятие не поддается
юридическому определению, не говоря уже о том, что вряд ли можно было бы
договориться о каком бы то ни было таком определении. Однако это в
принципе не мешает ни установлению международно-правовых норм, ни их
успешному применению.

В прошлом в буржуазной международно-правовой доктрине и в практике
международных отношений были попытки оперировать понятиями
«полусуверенное» или «не полностью» суверенное государство. Однако в
действительности за этим скрывалось стремление прикрыть более
благообразным ярлыком факт колониальной зависимости такого
«государства». Однако ныне такая ситуация описывается термином
«зависимая территория». Именно Комиссия международного права для целей
проекта статей о правопреемстве государств разработала воспринятое затем
Венской конвенцией о правопреемстве международных договоров 1979 года
определение понятия «новое независимое государство», означающее
государство-преемника, территория которого непосредственно перед
моментом правопреемства государств являлась зависимой территорией, за
международные отношения которой было ответственно
государство-предшественник. В других случаях, в том числе в
рассматриваемом проекте (ст. 14 и 15), о зависимых территориях говорится
как о территориях, находящихся под управлением того или иного
государства.

Спрашивается поэтому, что имеется в виду в п. 1 рассматриваемой статьи,
где речь идет о государстве, которое в определенной области своей
деятельности «подчинено власти управления или контроля со стороны
другого государства»? Каким образом это государство, подчиненное власти
управления или контроля другого государства, остается по смыслу проекта
суверенным, независимым государством?

Сколько-нибудь удовлетворительного ответа на эти вопросы нет и быть не
может, поскольку вышеуказанная формула пытается обозначить
преимущественно явления, которые, во-первых, чужды проекту как выходящие
за его рамки проблемы международной ответственности государств или,
во-вторых, еще меньше поддаются юридическому описанию, чем понятие
«государство».

Если обратиться к комментарию Комиссии к этой ста-

152

тье1, то в нем подчеркивается, что речь идет об особых случаях
исключительного характера. К числу таких особых случаев отнесена,
во-первых, ситуация международной зависимости, когда ответственность за
противоправное деяние, совершенное «зависимым» государством, должна
присваиваться так называемому «господствующему» государству2. Однако
выражения «международная зависимость» и «зависимое государство» попросту
имеют в виду ситуацию колониальной зависимости территории, в частности и
в особенности колониальные протектораты и подмандатные территории.

Оказывается, колониальная держава-метрополия несет в определенных
случаях международную ответственность не за собственные, а якобы за
чужие деяния, а в других случаях международная ответственность падает
исключительно на зависимую территорию.

Во-вторых, особым случаем, якобы предусмотренным п. 1 рассматриваемой
статьи, является ситуация «полной или частичной оккупации территории
государства другим государством» 3. Однако ни условия полной, ни тем
более условия частичной военной оккупации территории не описываются
формулой ограничения свободы деятельности полностью оккупированного
государства властью управления или контроля со стороны другого
государства лишь в некоторых областях. С еще меньшими основаниями можно
говорить о какой-то, хотя бы частичной компетенции государства на части
его территории, оккупированной дру-гим государством. Кроме того, военная
оккупация — пол-ная или частичная—может иметь самый различный характер —
правомерный или противоправный, временный или ведущий к аннексии
территории или полному поглощению государства, различные вид, форму и т.
д. И все эти различия втиснуть в какую-либо юридическую формулу просто
невозможно.

Разумеется, в международной жизни встречались и возможны в будущем
случаи военной оккупации, которые требуют специального рассмотрения и
специального подхода, например случаи временной послевоенной оккупа-щи
территории некоторых бывших вражеских государств-агрессоров во второй
мировой войне. Однако это явно выходит за рамки проекта общих норм о
международной ответственности государств.

Наконец, согласно комментарию Комиссии, рассматри-

ваемая формула об области деятельности государства, под-

чиненной власти управления или контроля со стороны дру-

гого государства, якобы описывает также ситуацию взаи-

153

моотношений между федеральным государством и его государствами-членами,
сохраняющими свою международную правосубъектность4. Излишне, видимо,
доказывать несостоятельность такого утверждения.

Что касается п. 2 рассматриваемой статьи о ситуации принуждения одним
государством другого к совершению последним международно-противоправного
деяния, то об этом достаточно, нам представляется, сказано выше в
настоящей главе.

Комиссия указала в своем комментарии к этому пункту, что речь идет о
ситуации, когда государство, подвергшееся принуждению, лишено своей
суверенной способности принимать решения5, и что в результате
принуждения государство фактически находится в положении государства,
одна из областей деятельности которого подчинена власти управления или
контроля со стороны другого государства, то есть в положении зависимой
территории или оккупированного государства. Разница лишь в том, что
положение зависимости здесь временно, тогда как в случае подлинной
зависимости территории или военной оккупации такая зависимость
перманентна6.

Комиссия, согласно ее комментарию, пришла к выводу, что в целях
настоящей статьи понятие «принуждение» не обязательно должно
ограничиваться угрозой применения или применением военной силы, а может
охватывать любые действия, серьезно ограничивающие свободу принятия
решения государством, которое подвергается принуждению, и любые меры,
делающие для него практически невозможным действовать иначе, чем этого
требует государство, предпринявшее принуждение7. Все это похоже на
заколдованный круг: какие меры? Любые, которые сделали что-то
невозможным. А какие сделали невозможным? Те, которые серьезно
ограничили свободу действия. А какие меры ограничили свободу действия? И
так далее и тому подобное.

Таким образом, из вышеприведенных, по необходимости кратких,
соображений, по нашему мнению, вытекает несостоятельность ст. 28 и
неуместность ее в данном проекте.

ГЛАВА VII

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ИСКЛЮЧАЮЩИЕ ПРОТИВОПРАВНОСТЬ ДЕЯНИЯ ГОСУДАРСТВА

Согласно общим, исходным принципам международной

ответственности государства, всякое международно-противоправное деяние
государства влечет за собой международную ответственность этого
государства. Международно-противоправное деяние налицо всякий раз, когда
своим поведением государство нарушает лежащее на нем международное
обязательство.

Из этих основополагающих принципов нет и не может быть никаких
исключений.

Действительно, допустить, чтобы не каждое противоправное деяние влекло
отрицательные юридические последствия для государства-правонарушителя,
значило бы подорвать основы международного правопорядка и его
эффективность. К тому же это практически нецелесообразно. Если
какое-либо поведение по каким-либо основаниям не должно более
рассматриваться как не соответствующее интересам данных государств или
международного сообщества государств в целом, проще и логичнее отменить
или изменить международное обязательство.

То же самое относится и к принципиальным основам установления наличия
международно-противоправного деяния. До тех пор, пока международное
обязательство действительно для государства и избранным поведением это
государство его нарушает, всякий раз должно констатироваться наличие
международно-противоправного деяния.

Однако могут быть и действительно существуют обстоятельства, когда в
данном конкретном случае при условии действительности международного
обязательства вообще и наличии не соответствующего этому международному
обязательству поведения государства международно-противоправное деяние
не должно устанавливаться именно в силу наличия данных конкретных
обстоятельств, не позволя-

155

2. Пункт 1 не применяется, если данное обязательство вытекает из
императивной нормы общего международного права. Для целей настоящего
проекта статей императивная норма общего международного права является
нормой, которая принимается и признается международным сообществом
государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и
которая может быть изменена только последующей нормой общего
международного права, носящей такой же характер».

Положения этой нормы касаются, таким образом, случая, когда обязанное
государство получило согласие уп-равомоченного нормой (или иным образом)
государства на совершение деяния, не соответствующего тому, что требует
от него данное обязательство (норма). Такое согласие испрашивается и
дается именно затем, чтобы исключить в данном конкретном случае
неправомерность поведения— объекта согласия. Это согласие фактически
означает соглашение между государствами о неприменении в данном
конкретном случае предусмотренного нормой обязательства. Поскольку
обязательство не применяется, объективный элемент
международно-противоправного деяния— нарушение обязательства —
отсутствует, и противоправность деяния исключается.

Соглашение между государствами касается, естественно, не изменения или
отмены данного обязательства вообще, а именно неприменения его в
каком-то конкретном случае. Норма же и вытекающее из нее обязательство
полностью сохраняется и применяется во всех иных, кроме данного,
случаях. Речь идет, в частности, и о возможном заключении договора или
соглашения о приостановке действия какой-либо нормы или договора, ее
(его) содержащего.

Согласие управомоченного государства предполагает, разумеется, просьбу
обязанного государства разрешить ему в данном конкретном случае
действовать иначе, чем предусмотрено международным обязательством.

Сам характер согласия, выражающий соглашение между управомоченным и
обязанным государствами в отношении неприменения в данном случае
вытекающего из нормы обязательства, предопределяет его пределы. При
обязательстве, вытекающем из императивной нормы общего международного
права, не допускающей отклонения от нее по соглашению лишь нескольких
государств, согласие государства на неприменение ее даже лишь в одном
конкретном случае не может иметь силы и исключить противоправность
деяния, что и отражено в п. 2 статьи.

Поскольку согласие государства, когда оно возможно, на совершение ss
отношении него другим государством определенного деяния, не
соответствующего международному обязательству этого другого государства,
влечет столь существенные юридические последствия, оно должно быть как
бы квалифицированным согласием.

Как указала в своем комментарии к статье Комиссия международного права,
согласие государства, чтобы иметь такое действие, должно быть
действительным согласно международному праву, явно установленным,
действительно выраженным (а не подразумеваемым), применимым в
международном праве и предшествующим совершению деяния, к которому оно
относится1.

Кроме того, оно применимо только к такому деянию и сопутствующим ему
условиям, в том числе срокам его совершения, которые установлены
согласием.

В п. 1 статьи говорится о «правомерным образом данном» согласии, что
предполагает выражение такого согласия в соответствии с основными
международно-правовыми условиями, характеризующими действительную
свободу воли сторон соглашения. Комиссия указала в своем комментарии,
что, по ее мнению, нормы, которые применяются при определении
действительности договоров, применимы, по общему правилу, и при
установлении действительности согласия государства на деяние другого
государства, которое в отсутствие такого согласия было бы
международно-противоправным2. Соответственно, согласие недействительно,
если имеет место ошибка, касающаяся факта или ситуации, представляющих
существенную основу согласия, при наличии обмана (обманных действий
другого государства), подкупа представителя выразившего согласие
государства, принуждения этого представителя, а также в случае
принуждения государства посредством угрозы силой или ее применения.

Далее, будучи правомерно данным, согласие должно быть явно установлено.
Как и в случае международных соглашений вообще, согласие может быть явно
выраженным (устно или письменно) или выраженным молчаливо, своего рода
косвенным образом. Так, согласие установлено, когда государство должно в
силу его поведения считаться молчаливо согласившимся с данным деянием
другого государства, не отвечающим международному обязательству
последнего. Например, если государство осуществляет какие-либо властные
функции на территории другого государства при фактическом сотрудничестве
властей

159

территориального суверена, согласие последнего с таким действием явно
установлено.

Явно установленное согласие (явно выраженное или выраженное молчаливо
фактом поведения), очевидно, предполагает, что согласие должно быть
действительно выраженным, а не подразумеваемым. Иначе говоря, не может
приниматься во внимание любая презумпция о том, что согласие в случае
соответствующей просьбы было бы дано, в частности, потому, что данное
деяние совершено якобы с учетом интересов или пользы управомоченного
государства.

Согласие должно быть также именно согласием государства, то есть таким,
которое может быть присвоено государству в международном плане, в плане
взаимоотношений с другими государствами. Согласие есть в данном случае
форма соглашения между государствами. Поэтому в случае, например, явно
выраженного (в устной или письменной форме) согласия государства оно
должно исходить от компетентного государственного органа и т. д.

Согласие, исходя из текста нормы, должно быть дано на совершение (в
будущем) другим государством определенного деяния, то есть
предшествовать деянию, к которому оно относится. Разумеется, только в
таком случае исключается противоправность данного деяния в момент его
совершения.

Соответственно, согласие на данное деяние постфактум не исключает его
противоправности. Оно может в действительности означать лишь отказ от
права требовать осуществления другим государством мер международной
ответственности, отказ от права предъявления международной претензии.

Наконец, деяние, на совершение которого получено согласие, должно
находиться в пределах этого согласия, то есть соответствовать
согласованным его условиям. Так, например, согласие на пролет над
территорией государства коммерческих самолетов другого государства не
распространяется, естественно, на пролет военно-транспортных самолетов,
перевозящих войска или военное оборудование. Согласие, данное на
определенный период, не может также распространяться за пределы этого
периода и т. д.

Согласие, о котором идет речь в рассматриваемой норме, касается лишь
взаимоотношений между управомочен-ным и обязанным государствами и
действительно лишь в плане их взаимоотношений. В то же время деяние, на
которое получено согласие, может не соответствовать международному
обязательству одного из этих государств или

160

обязательству обоих этих государств в отношении третьей или третьих
сторон. Соответственно, это породит международную ответственность того
или иного из этих государств или обоих за нарушение международного
обязательства в отношении этих третьих сторон. Поэтому противоправность
исключается только «применительно к этому другому государству», то есть
применительно к государству, получившему согласие.

Следующее обстоятельство, исключающее противоправность деяния,
предусмотрено в ст. 30 проекта, озаглавленной «Ответные меры в отношении
международно-противоправного деяния». Статья гласит:

«Противоправность деяния государства, не соответствующего обязательству
этого государства в отношении другого государства, исключается, если это
деяние является закономерной, в соответствии с международным правом,
мерой в отношении этого другого государства, вызванной его
международно-противоправным деянием».

Указанная норма, с одной стороны, представляется достаточно очевидной,
основывающейся на неоспоримой логике и широкой международной практике,
но, с другой стороны, она нуждается в точном формулировании и становится
бесспорной только при таком точном выражении.

Действительно, само наличие международного права и международной
ответственности государств предполагает существование определенных
отрицательных юридических последствий для государства, совершившего
международно-противоправное деяние, применения к нему определенных мер
воздействия, являющихся в широком смысле санкциями за
международно-противоправное деяние. И такие меры-санкции не могут,
естественно, рассматриваться как противоправные лишь по той причине, что
вне контекста мер ответственности они составили бы нарушение
международного обязательства, существующего в отношении
государства-нарушителя.

Таким образом, международное обязательство не может в принципе
противопоставляться мерам международной ответственности. Однако
неприменимость в таком случае международного обязательства и,
соответственно, правомерность мер ответственности наступает лишь при
строго определенных условиях.

Прежде всего речь должна идти именно о мерах, применяемых в порядке
международной ответственности, которые в заглавии статьи обозначены как
«ответные меры» в отношении международно-противоправного деяния, а в
тексте статьи описаны как меры в отношении другого го-

161

сударства, «вызванные его международно-противоправным деянием».
Терминологически это, видимо, наиболее адекватно описывает ситуацию.
Комиссия международного права сознательно предпочла в тексте статьи и в
ее заглавии употреблять термин «меры», отказавшись, в частности, ог
термина «санкции», который, как отмечалось в гл. І, применяется в
международном праве как для обозначения любых юридических последствий
международно-противоправного деяния, так и для обозначения
принудительных мер, принимаемых компетентной международной организацией
для пресечения международно-противоправного деяния.

Соответственно, меры, вызванные международно-противоправным деянием
государства, отнюдь не должны толковаться как ответные меры, принимаемые
исключительно потерпевшим государством. Наоборот, формулировка статьи
имеет в виду два возможных случая, а именно: а) принятие потерпевшим
государством непосредственно и самостоятельно допустимых мер в отношении
государства, совершившего против него международно-противоправное
деяние; б) применение государством мер в отношении
государства-нарушителя по поручению или управо-мочию компетентной
международной организации. В последнем случае речь идет, очевидно, о
более широком круге государств, а не только или не столько о потерпевшем
или потерпевших государствах.

Таким образом, в статье речь идет о широком спектре мер международной
ответственности, хотя в тексте они, спять же во избежание возможных
недоразумений толкования, названы мерами, вызванными
международно-противоправным деянием государства, в отношении которого
такие меры осуществляются.

Однако это вовсе не значит, что любые меры ответственности в случае
данного международно-противоправного деяния допустимы и оправданы. Речь
может, естественно, идти лишь о допустимых в данном случае мерах
ответственности.

Норма устанавливает, что противоправность деяния государства исключается
лишь при условии, если оно «является закономерной в соответствии с
международным правом мерой» ответственности. И в этом главная суть
проблемы, основное условие исключения противоправности деяния,
являющегося ответной мерой. При этом норма предполагает, что
закономерность в соответствии с международным правом данной меры должна
быть объективно установлена. Она не может просто презюмироваться.

162

Очевидно при этом, что отсылка к закономерности «в соответствии с
международным правом» есть отсылка к международно-правовым нормам о
допустимых мерах международной ответственности государств. Иначе говоря,
если меры ответственности не могут квалифицироваться с точки зрения
«первичных» международно-правовых норм и вытекающих из них международных
обязательств, они могут и должны квалифицироваться как закономерные или
противоправные с точки зрения «вторичных» международно-правовых норм, то
есть норм о международной ответственности государств, касающихся
содержания, форм и объема такой ответственности.

В заключение необходимо подчеркнуть, что, согласно норме,
противоправность исключается лишь применительно к обязательству в
отношении государства, совершившего международно-противоправное деяние.
Принятие закономерных ответных мер к данному государству не может
служить оправданием несоблюдения какого-либо международного
обязательства в отношении третьего государства.

Таковы основные соображения, которые учитываются положениями нормы об
ответных мерах в отношении международно-противоправного деяния другого
государства.

Следующими обстоятельствами, исключающими противоправность деяния,
являются ситуации, материально лишающие государство возможности
действовать в соответствии со своим международным обязательством. Этому
посвящена ст. 31 проекта, озаглавленная «Форс-мажор и непредвиденный
случай», которая устанавливает:

«1. Противоправность деяния государства, не соответствующего его
международному обязательству, исключается, если это деяние было вызвано
непреодолимой силой или не поддающимся контролю непредвиденным внешним
событием, которая (которое) сделала (сделало) для государства
материально невозможным действовать в соответствии с указанным
обязательством или понять, что его поведение не соответствует этому
обязательству.

2. Пункт І не применяется, если государство, о котором идет речь,
содействовало возникновению ситуации материальной невозможности».

Четкое формулирование положений этой нормы об исключении
противоправности деяния государства является важным достижением Комиссии
международного права, которая преодолела в ходе их выработки
существенные трудности. Дело в том, что, как это отражено в заголовке
статьи, речь в ней идет о двух ситуациях, обозначенных,

163

соответственно, «форс-мажор» и «непредвиденный случай», которые в
принципе могли бы рассматриваться раздельно. Однако в ходе их изучения
Комиссии пришлось констатировать, что в практике государств, в
международной судебной практике и в правовой литературе не проводится
четкого и определенного различия между этими двумя ситуациями и что эти
два термина применяются далеко не единообразно. В самой Комиссии также
выявилось заметное расхождение мнений по этому вопросу главным образом в
силу того, что ее члены представляют разные системы права.

В то же время выяснилось, что многообразные ситуации, вызванные либо
явлениями природы, либо деятельностью людей и обозначаемые терминами
«форс-мажор» и «непредвиденный случай», имеют общую черту, состоящую в
том, что в условиях таких ситуаций государство в лице своих органов или
агентов оказывается в положении реальной, объективной невозможности
избрать поведение, соответствующее требованиям своего международного
обязательства, или установить, что данное его поведение не соответствует
требуемому. Именно это обстоятельство и вызывает исключение
противоправности деяния государства, а общность этого обстоятельства для
ситуаций форс-мажора и непредвиденного случая позволяет объединить их в
одной норме и избежать тем самым теоретического по своей природе спора
об отнесении того или иного случая к ситуации форс-мажора или
непредвиденного случая.

Эти же соображения потребовали исключить употребление вышеуказанных
терминов в контексте статьи и описать две обозначаемые этими терминами
ситуации с помощью иных, достаточно ясных и четких выражений, как это
сделано в приведенной статье. При этом Комиссия, основываясь на анализе
международной практики и доктрины, исходила из убеждения, что как в
международном, так и во внутреннем праве существует установившийся и
общепризнанный принцип, согласно которому деяние не является
противоправным, если в результате ситуации форс-мажора или
непредвиденного случая субъект поведения оказывается в состоянии
материальной невозможности действовать в соответствии со своим
обязательством или осознать, что он действует не в соответствии с
обязательством 3.

Соответственно, положения рассматриваемой статьи предусматривают
исключение противоправности деяния, вызванного фактором, который сделал
для государства материально невозможным действовать в соответствии с его

164

обязательством или понять, что его поведение не соответствует этому
обязательству.

Термин «материальная невозможность» призван выразить здесь
обстоятельства реальной, объективно существующей, подлинной
невозможности, то есть своего рода абсолютной невозможности действовать
так, как это предусмотрено для обычно существующих условий. Речь идет
именно о полной невозможности предусмотренного обязательством поведения,
а не о частичном, хотя и существенном, ограничении возможности
поведения. Соответственно, речь идет также о полной, а не о существенно
ограниченной возможности понять, что создается ситуация нарушения
международного обязательства.

Факторами, которые вызвали состояние материальной невозможности, то
есть с которыми последняя должна находиться в причинной связи,
являются, согласно поло-жениям нормы, либо непреодолимая сила, либо не
подда-ющееся контролю государства непредвиденное внешнее событие.
При этом в первом случае имеется в виду, что налицо сила такого
непреодолимого характера, избежать действия которой или противостоять
которой государство нe в состоянии. В другом случае налицо такое
внешнее, то есть не вызванное данным государством, не причастным к его
возникновению, событие, которое, во-первых, непред-видимо, то есть не
должно быть предвидимым заранее или нe относится к категории легко
предвидимых, и, во-вто-рых, не поддается контролю данного государства,
то есть опять же является таким событием, избежать которого или
противостоять которому государство не способно.

Таковы те обстоятельства, которые исключают в данном случае
противоправность деяния государства, не соответствующего его
международному обязательству. Указанные обстоятельства делают
соответствующее обязательство временно или окончательно неприменимым и
тем са-мым исключают неправомерность деяния и, как следствие,
международную ответственность, поскольку международно-противоправное
деяние отсутствует.

Очевидно, что непреодолимая сила или непредвиденное внешнее событие
может сделать выполнение международного обязательства окончательно
невозможным, например в случае полного уничтожения объекта
обязательства, или временно невозможным, например в случае временной
утраты контроля над частью государственной территории, с которой связано
обязательство. В последнем случае противоправность деяния государства
исключается лишь до тех пор, пока существует ситуация материальной

165

невозможности выполнить международное обязательство.

Наконец, исключение противоправности деяния в обстоятельствах
форс-мажора или непредвиденного случая основывается, как указывалось
выше, на презумпции полной непричастности обязанного государства к
создавшейся ситуации. Если же это государство намеренно или по
неосторожности содействовало возникновению ситуации материальной
невозможности, то противоправность его поведения, сколь бы оно ни было в
итоге материально вынужденным, не может более исключаться, что и
выражено в п. 2 рассматриваемой статьи.

Целесообразно, очевидно, здесь отметить, что взгляды в доктрине на
необходимость учитывать вину в виде умысла или неосторожности в качестве
одного из оснований международной ответственности государства за
нарушение его международного обязательства и взгляды противоположного
характера сталкиваются главным образом и чаще всего при рассмотрении
явлений форс-мажора и непредвиденного случая.

Действительно, если вину рассматривать как проявление воли государства в
условиях, когда государство располагает свободой выбора своего поведения
и действует в обстоятельствах такой свободы умышленно, то есть предвидя
не соответствующие своему обязательству послед-ствия избранного
поведения, либо действует неосторожно или небрежно, то есть не предвидит
указанные последствия, хотя может и должно их предвидеть, то в условиях
материальной невозможности действовать иным образом свобода выбора
поведения, естественно, отсутствует и, следовательно, отсутствует
проявляющаяся в виде умысла или неосторожности вина. Иными словами,
противоправность деяния здесь исключается по причине отсутствия вины.

Однако если противоправность деяния в условиях материальной
невозможности свободного проявления воли государства исключается
специальными правовыми установлениями, то необходимость введения
категории вины как общего основания ответственности, очевидно, отпадает,
ибо ситуация невозможности свободного проявления воли, то есть
отсутствие вины, предусмотрена специально.

Другие же условия отсутствия вины—наличие порока воли (психическая
незрелость или неполноценность), возможное у индивида, к государству,
разумеется, неприменимы.

В итоге можно прийти к выводу, что положения о материальной
невозможности действовать в соответствии с международным обязательством
или понять, что данное

поведение не соответствует этому обязательству, решает ту же проблему,
которую в отсутствие этих положений можно было бы решить на основе
категорий вины в вышеуказанном ее понимании.

К ситуациям форс-мажора и непредвиденного случая в некотором смысле
достаточно близко примыкает ситуация, изложенная в ст. 32 проекта,
озаглавленной «Бедствие». В статье говорится:

«1. Противоправность деяния государства, не соответствующего его
международному обязательству, исключается, если субъект поведения,
составляющего деяние этого государства, в ситуации крайнего бедствия не
имел иной возможности спасти свою жизнь или жизнь вверенных ему лиц. 2.
Пункт 1 не применяется, если государство, о котором идет речь,
содействовало возникновению ситуации крайнего бедствия или если
поведение, о котором идет речь, могло вызвать сравнимое или более тяжкое
бедствие».

Речь идет, следовательно, о ситуации крайнего бедствия, когда свобода
выбора поведения обязывающим своим поведением государство лицом
существует, но она крайне ограничена, ибо выбор иного поведения означает
почти неизбежную утрату собственной жизни или почти неизбежное
принесение в жертву жизни лиц, вверенных попечению субъекта поведения,
действующего от имени государства. Таким образом, в возникшей в условиях
непричастности к ней обязанного государства ситуации крайней опасности
для указанных лиц свобода выбора поведения фактически сведена к минимуму
и является, по существу, лишь гипотетической. Поэтому такую ситуацию
характеризуют иногда как ситуацию «относительной невозможности»
выполнить международное обязательство в отличие от ранее рассмотренной
ситуации материальной или полной невозможности сделать это. Указанные
обстоятельства и рассматриваются как исключающие противоправность
деяния, что вполне соответствует сложившейся международной

практике.

При этом Комиссия отметила, что ситуации крайнего бедствия в
международной практике приводились и признавались главным образом в
случаях нарушения границ другого государства, особенно воздушных или
морских границ, например, когда капитан судна, терпящего бедствие,
пытается укрыться от шторма в иностранном порту, не имея на то
разрешения, или пилот самолета совершает без разрешения посадку на
иностранной территории, с тем чтобы избежать неминуемой катастрофы4.

167

В свою очередь, многие действующие многосторонние и иные соглашения
прямо предусматривают обстоятельства бедствия как позволяющие избрать
поведение, которое в противном случае было бы противоправным.

Как и в ситуациях форс-мажора и непредвиденного случая, положения об
исключении противоправности деяния в ситуациях крайнего бедствия не
применяются, как это следует из п. 2 ст. 33, если обязанное государство
само содействовало возникновению ситуации крайнего бедствия.

В то же время это не единственное в данном случае ограничение. Как
отметила Комиссия в своем комментарии, представляется совершенно
очевидным, что противоправность поведения, не соответствующего
международному обязательству, может быть исключена лишь в том случае,
если интерес, защищаемый этим поведением и заключающийся в данном случае
в спасении жизни терпящих .бедствие лиц, в какой-то степени соразмерен
интересу, который призвано охранять это обязательство, более того,
необходимо, чтобы приносимый в жертву интерес уступал интересу спасения
жизни указанных лиц. Явно недопустимо пытаться оправдать поведение,
которое ради спасения жизни одного лица или небольшой группы лиц
поставило бы под угрозу жизнь гораздо большего числа людей или могло бы
нанести ущерб весьма существенным интересам управомоченного государства,
других государств или международного сообщества в целом5. Это и выражено
в п. 2, который предусматривает, что положения об исключении
противоправности деяния не применяются, если поведение в ситуации
крайнего бедствия могло вызвать сравнимое или более тяжкое бедствие.
Естественно, что установить это можно лишь применительно к данному
конкретному случаю.

Действия субъекта поведения, составляющего деяние государства, то есть
действия (бездействия) органа или лица, присваиваемые государству, в
ситуации крайнего бедствия, согласно ст. 32, касаются лишь защиты
интересов подвергающихся крайней опасности физических лиц. Прямо и
непосредственно интересы государства, к которому они относятся, здесь не
затрагиваются. Однако, в принципе, в исключительных случаях возможно
возникновение ситуации, когда крайней опасности подвергаются весьма
существенные интересы государства, заставляющие его избрать поведение,
не соответствующее его международному обязательству.

Комиссия международного права сформулировала, учи-

168

тывая такие обстоятельства, ст. 33 проекта, озаглавив ее «Состояние
необходимости». Эта статья была принята рядом членов Комиссии с
существенными оговорками. Советский член Комиссии при этом считал, что
она вообще неуместна в проекте, поскольку порождает больше трудностей,
чем их решает. Статья гласит:

«1. Государство не может ссылаться на состояние необходимости как на
основание для исключения противоправности деяния этого государства, не
соответствующего его международному обязательству, за исключением тех
случаев, когда:

это деяние являлось единственным средством за

щиты существенного интереса этого государства от серь

езной и неминуемой опасности и

это деяние не нанесло серьезного ущерба сущест

венному интересу государства, в отношении которого су

ществует указанное обязательство.

2. В любом случае государство не может ссылаться на состояние
необходимости как на основание для исключения противоправности:

если международное обязательство, которому не со

ответствует деяние этого государства, проистекает из им

перативной нормы общего международного права, или

если международное обязательство, которому не со

ответствует деяние этого государства, установлено догово

ром, в котором прямо или косвенно исключается возмож

ность ссылки на состояние необходимости в отношении

этого обязательства, или

если государство, о котором идет речь, способство

вало возникновению состояния необходимости».

Надо отдать должное Комиссии: она не пожалела усилий, чтобы
сформулировать положения этой статьи наилучшим образом и сделать их по
возможности сбалансированными. Этому способствует и избранная Комиссией
негативная форма формулирования положений п. 1 статьи.

Не вызывают сомнения и не требуют специального рассмотрения положения п.
2 статьи, перечисляющие случаи, когда ссылка на состояние необходимости
не может приниматься во внимание.

Однако положения п. 1 порождают, как отмечено выше, существенные
трудности. Из этого пункта вытекает, что противоправность деяния
исключается, если соблюдается ряд указанных в нем условий. Прежде всего
речь должна идти о защите существенных интересов обязанного государства
от неминуемой опасности, которая (защи-та) не должна наносить серьезный
ущерб существенному

169

интересу управомоченного государства. И в этом противопоставлении
существенных интересов двух государств — обязанного и управомоченного
международным правом — коренятся главные недостатки предложенной нормы.

Действительно, уклонившись от исполнения своего международного
обязательства, государство защитило свой существенный интерес, который,
видимо, не относится к категории высших интересов любого государства,
поскольку последние защищены, по общему правилу, обязательствами,
вытекающими из императивных норм. При этом какому-то интересу
управомоченного государства нанесен существенный ущерб или нанесен ущерб
(несерьезный) существенному интересу управомоченного государства,
которое к трудностям обязанного государства совершенно не причастно, но
не вправе предъявлять претензии об ответственности обязанного
государства. Трудно логически обосновать такую ситуацию с точки зрения
потерпевшего государства.

Далее, можно предположить, что обязанное государство будет ссылаться на
обстоятельство защиты своего существенного интереса, а управомоченное —
на серьезный ущерб опять же его существенному интересу. И объективных
критериев различия между существенными и менее существенными интересами
того или иного государства вряд ли можно предложить.

Те же трудности могут возникнуть и при определении того, является или
нет несоблюдение обязательства единственным средством защиты
существенного интереса обязанного государства. Эта единственность обычно
свойственна лишь ситуации, требующей применения немедленных чрезвычайных
мер, что не следует из положений нормы.

Таковы трудности применения рассматриваемых положений, которые следуют
из их юридического анализа.

Обоснованность положений п. 1 ст. 33 становится тем более сомнительной,
что они не подкрепляются сколько-нибудь убедительной международной
практикой. Приводимые в комментарии Комиссии примеры касаются фактически
исключительно случаев обязательств финансового характера, некоторые из
них являются не относящимися к международному праву обязательствами
перед иностранными физическими или юридическими лицами, и все они
являются по меньшей мере неубедительными.

Международно-правовая доктрина по этому вопросу также существенно
различна. Комиссия отметила в своем комментарии, что в XX веке число
авторов, выступающих

170

—против применимости в международном праве понятия состояния
необходимости, постепенно возрастало6.

Таковы, кратко, соображения, заставляющие усомниться в обоснованности
положений ст. 33.

Завершает правила об обстоятельствах, исключающих противоправность
деяния государства, ст. 34 проекта, озаглавленная «Самооборона».
Правомерность самообороны в случае вооруженного нападения на государство
явна и непоколебима. Устав ООН подтверждает в ст. 51 неотъемлемое право
«на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет
вооруженное нападение на Члена Организации, до тех пор пока Совет
Безопасности не примет мер, необходимых для поддержания международного
мира и безопасности». Коль скоро самооборона закономерна, меры
самообороны не составляют, естественно, международно-противоправного
деяния, что и требуется отразить в норме об исключении противоправности
деяния в случае самообороны.

Комиссия международного права была единодушна в

части этого исходного положения. Однако формулировка

статьи вызвала возражения некоторых членов Комиссии,

в том числе члена Комиссии от Советского Союза. Текст

статьи, одобренный Комиссией, гласит:

«Противоправность деяния государства, не соответствующего
международному обязательству этого государства, исключается, если это
деяние является законной ме- рой самообороны, принятой в соответствии с
Уставом Организации Объединенных Наций».

Возражения здесь вызывают два положения. Во-первых, слова о законной
мере самообороны, что предпола- гает возможность каких-то незаконных мер
самообороны. Это никак не вытекает из ст. 51 Устава ООН и является по
меньшей мере недопустимой попыткой ее толкования. Во-вторых, в статье
отсутствует ясная ссылка на положения ст. 51 Устава ООН, что дает
возможность достаточно произвольно толковать понятие самообороны как, в
частности, якобы предусмотренной другими положениями Устава ООН, помимо
его ст. 51.

Чтобы избежать вышеуказанных недостатков, советский член Комиссии
предложил сформулировать статью следующим образом:

«Обращение государства к самообороне в соответствии со статьей 51 Устава
Организации Объединенных Наций исключает противоправность деяния этого
государства, составляющего это обращение к самообороне».

Возможна, очевидно, и иная формулировка этой статьи,

171

которая бы точно и адекватно отразила рассматриваемую бесспорную норму.

Наконец, в завершение главы проекта об обязательствах, исключающих
противоправность деяния государства, Комиссия поместила ст. 35,
озаглавленную «Резервация возмещения ущерба». Статья предусматривает:

«Исключение противоправности деяния государства в силу положений статей
29, 31, 32 или 33 не предрешает ни одного из вопросов, которые могут
возникнуть в отношении возмещения ущерба, причиненного этим деянием».

Статья эта является типичным случаем того, что по-английски выражается
термином saving clause, а по-французски обозначается термином clause de
sauvegarde. По-русски это можно было бы выразить термином «резервирующая
клаузула» или «отсылочная клаузула».

Действительно, положения рассматриваемой статьи ничего не решают и не
предрешают. Они лишь отсылают решение вопроса о возможной компенсации
ущерба в случае деяния, не являющегося противоправным, к иным, поскольку
они существуют, нормам, чем нормы о международной ответственности
государств за международно-противоправные деяния. При этом имеется в
виду ущерб, нанесенный деянием, на которое было получено согласие
управомо-ченного государства (ст. 29), а также ущерб, нанесенный в
ситуациях форс-мажора или непредвиденного случая (ст. 32) и в состоянии
необходимости (ст. 33; напомним, что статья эта вызывает существенные
сомнения).

Комиссия отметила, что вопрос о возможном возмещении ущерба в указанных
случаях подлежит рассмотрению в рамках иной темы.

ПРИМЕЧАНИЯ

Введение

Андропов Ю. В. Шестьдесят лет СССР. Доклад на совместном торжественном
заседании Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета СССР и
Верховного Совета РСФСР а Кремлевском Дворце съездов 21 декабря 1982
года. М., 1982, с. 27—28.

Глава І

1 Тункин Г. И. Теория международного права. М., 1970, с. 231.

2 Там же, с. 243.

3 Подробнее см. Ушаков Н. А. Суверенитет в современном международном
праве. М., 1963.

4 См. Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Ос

новные институты и понятия. М., 1970.

5 Тункин Г. И. Указ, соч., с. 430.

6 Там же, с. 431—433.

7 Курис П. М. Международные правонарушения и ответственность

государств. Вильнюс, 1973, с. 10.

8 Фердросс А. Международное право. М., 1959, с. 353.

9 Курис П. М. Указ. соч., с. 19.

10 Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные

институты и понятия, с. 376.

11 См. Курис П. М. Указ. соч., с. 9.

12 Тункин Г. И. Указ. соч., с. 316.

13 Василенко В. А. Ответственность государства за международные

правонарушения. Киев, 1976, с. 25—26.

14 Там же, с. 27.

15 Доклад Комиссии международного права о работе ее двадцать пя

той сессии 7 мая—13 июля 1973 года (далее: Доклад КМП XXV),

гл. II, п. З8.

16 Там же.

17 Василенко В. А. Указ. соч., с. 14.

18 См. Курис П. М. Указ. соч., с. 25.

І73

19 Там же, с. 26.

20 Там же, с. 27.

21 Тункин Г. И. Указ, соч., с. 481.

22 Там же.

23 См. Василенко В. А. Указ, соч., с. 213—215.

24 Тункин Г. И. Указ, соч., с. 430—431.

25 Там же, с, 430.

26 См. Курис П. М. Указ, соч., с. 29—51.

27 Там же, с. 47.

28 Гаж же, с. 49—50.

29 Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные

институты и понятия, с. 351.

30 Цит. по: Курис П. М. Указ, соч., с. 31.

31Багинян К. А. Борьба Советского Союза против агрессии. М., 1959, с.
171.

32 См. Василенко В. А. Указ, соч., с. 221—222.

33 См. Курис П. М. Указ, соч., с. 49.

34 Василенко В. А. в проанализированных им работах и докумен

тах насчитал пятнадцать различных выражений с термином «санк

ция» (см. Василенко В. А. Указ, соч., с. 220).

35 См. Тункин Г. И. Указ, соч., с. 431.

36 Доклад КМП XXV, гл. П, п. 37.

37 Тункин Г. И. Указ, соч., с. 431.

38 Там же, с. 457.

39 См. Левин Д. Б. Ответственность государств в современном между

народном праве. М., 1966, с. 40.

40 Там же, с. 43.

41 Василенко В. А. Указ, соч., с. 217.

42 См. Международная правосубъектность. М., 1971, с. 180.

43 Фердросс А. Указ, соч., с. 148—149.

44 Броунли Я. Международное право. Книга вторая. М., 1977, с. 255.

45 Подробнее см. Полторак А. И. Нюрнбергский процесс (основные

правовые проблемы). М., 1966.

46 См. Броунли Я. Международное право. Книга первая. М., 1977, с.

442.

47 Подробнее о юрисдикционной компетенции: там же, с. 425—456.

48 Там же, с. 435.

49 Броунли Я. Указ. соч. Книга вторая, с. 257.

50 Фердросс А. Указ, соч., с. 598.

51 См. Тункин Г. И. Указ, соч., с. 475—476.

52 Курис П. М. Указ, соч., с. 64—65.

53 См., в частности, Левин Д. Б. Указ, соч., с. 40—50.

54 См. Курис П. М. Указ, соч., с. 51—73.

55 Там же, с. 67.

56 Доклад КМП XXV, гл. II, п. 40.

57 Там же, п. 42.

174

58 Там же, п. 41. 59 Там же, п. 43.

60 Подробнее см. Мовчан А. П. Кодификация и прогрессивное развитие
международного права. М. 1972. 61 См. Доклад КМП XXV, гл. П, п. 55.
L’Academie de droit International. Recueil des cours, t. 68
(1939—II).

Глава II

1 Подробнее см. Курис П. М. Указ, соч., с. 96—98.

2 См. Graefrath В., Oesec Е., Steiniger Р. А. Volkerrechtliche
Verant-

wortlichkeit der Staaten. В., 1977, Ѕ. 299.

3 Курис П. М. Указ, соч., с. 97.

4 Левин Д. Б. Об ответственности государств в современном международном
праве. — Сов. государство и право, 1966, № 5, с. 75. 5 См. Доклад КМП
XXV, гл. II, вводный комментарий к гл. II про-

екте статей об ответственности государств. 6 См. Доклад КМП XXV, гл.
II, п. 57,

7 Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 1, п. 1.

8 Там же, п. 9.

9 Курис П. М. Указ, соч., с. 158.

10 Там же, с. 162.

11Усенко Е. Т. Правовая природа межведомственных связей стран — членов
СЭВ. — Сов. государство и право, 1972, № 6, с. 42.

12 Курис П. М. Указ, соч., с. 161—162.

13 См. Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 1, п. 11.

14 Там же, п. 12.

15 См. Доклад КМП XXV, гл. II, п. 39.

16 Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 1, п. 8.

17 Там же, п. 10.

18 Эквивалентное выражение fait illicite International
(международное

противоправное деяние) было признано менее предпочтительным.

19 См. об этом Курис П. М. Указ соч., с. 110—112.

20 Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 2, п. 8.

21 Там же.

22 См. Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 2, п. 5.

23 Поскольку по-русски достаточно трудно воспроизвести соответствую

щие французский и английский тексты и поскольку все тексты

(включая испанский), выработанные Комиссией, должны принимать

ся во внимание при уяснении смысла статьи, приведем ее француз

скую и английскую версии: «Il у а fait internationallement illicite de

l’Etat lorsque:

a) un comportement consistant en une action ou en une omission

est attribuable d’apres le droit international а l’Etat et

b) ?e comportement constitue une violation d’une obllgation inter-

nationale de l’Etat».

«There is an internationally wrongful act of а State when:

175

a) conduct consisting of an action or omission is attributable to the

State under International law; and

b) that concluct constitutes а breach of an International obligation

of the State>.

24 Доклад КМП XXV, гл. П, комментарий к ст. 3, п. 1.

25 См. Курис П. М. Указ, соч., с. 147.

26 Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 3, п. 7.

27 Там же, п. 8.

24 Там же, п. 9.

29 Там же, п. 15.

30 Международный Суд, согласно этому подпункту, может определять

«наличие факта, который, если он будет установлен, представит со

бой нарушение международного обязательства».

31Подробнее о злоупотреблении правом в международном праве см. Курис П.
М. Указ, соч., гл. VII.

32 См. Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 3, п. 10.

33 Там же, п. И.

34 Там же.

35 См. Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 3, п. 12. 36 Там же, п.
97.

37 Там же, п. 12.

38 Обзор соответствующих точек зрения советских и иностранных ав

торов см. Курис П. М. Указ, соч., гл. VI.

39 Курис П. М. Указ. соч., с. 235.

40 Там же.

41 Там же, с. 236.

42 Французскому и английскому вариантам второй фразы ст. 4 могла

бы соответствовать и следующая редакция русского текста: «Эта

квалификация не может быть поколеблена (затронута)» и т. д.

43 См. Доклад КМП XXV, гл. И, комментарий к ст. 4, п. 5.

44 Там же, п. 14.

45 Там же, п. 5.

Глава III

1 К сожалению, советские авторы, занимающиеся проблемой ответственности,
такого различия не проводят, ибо ведут речь о вменении государству его
противоправного поведения, правонарушения. Обзор соответствующих
высказываний сделан П. М. Курисом (указ. соч., с. 141—145). В известной
мере это есть следствие оперирования понятием «вменение» вместо
«присвоения». Сам П. М. Курис, отказавшийся от термина «вменение» в
пользу «приписывания», также указанного необходимого различия, нам
кажется, не проводит. Он считает, что «приписывание определенного
противоправного поведения государству» является одним из условий его
международной ответственности (там же, с. 154).

176

2 См. Доклад КМП XXV, ч. II, вводный комментарий к гл. II проекта, п.
2.

з Там же, п. 5.

4 Там же, п. 3.

5 Там же.

6 Там же, п. 6. Анализ теорий по этому вопросу содержится в гл. II
третьего доклада специального докладчика (см. Ежегодник Комиссии
международного права, 1971, т, II, часть первая).

7 См. Доклад КМП XXV, гл. II, вводный комментарий к гл. II проекта, пп.
7—8.

8 Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные
институты и понятия, с, 241.

9 Там же, с. 242.

10 См. Доклад КМП XXV, гл. II, комментарий к ст. 6, п. 17.

11 Там же, п. 8.

12 Там же, п. 9.

13 Там же, п. 16.

14 См. Доклад Комиссии международного права о работе ее двадцать шестой
сессии 6 мая — 26 июля 1974 г. (далее — Доклад КМП XXV), гл.
III, комментарий, к ст. 7, п. 17.

15 Там же, п. 18.

16 См. Доклад КМП XXVI, гл. III, комментарий к ст. 8, п. 13.

17 См. Доклад Комиссии международного права о работе ее двадцать седьмой
сессии 5 мая — 25 июня 1975 года (далее — Доклад КМП XXVII), гл. П,
комментарий к ст. И, п. 2. 18 См. Доклад КМП XXVI, гл. III, комментарий
к ст. 8, п. 2.

19 Там же, п. 7.

20 Анализ такой практики и доктринальных точек зрения см., в частности,
Курис П. М. Указ, соч., с. 190—195.

21 См. Доклад КМП XXVII, гл. II, комментарий к ст. 10, п. 3.

22 Там же, п. 17.

23 Там же, пп. 22—25.

24 Там же, п. 28.

25 См. Доклад КМП XXVII, гл. II, комментарий к ст. 11, п. 10 26 Там же,
п. И. Обзор и критику соответствующих концепций см, Курис П. М.
Указ, соч., с. 204—206.

27 Там же, п. 35.

28 См. Доклад КМП XXVII, гл. II, комментарий к ст. 13, п. 12. 29 См.
Доклад КМП XXVII, гл. II, комментарий к ст. 14, п. 31.

30 См. Доклад Комиссии XXVII, гл. И, комментарий к ст. 15, п. 16.

31 Там же, п. 20.

32 См. Доклад КМП XXVII, гл. II, комментарий к ст. 15, п. 5.

33 Там же, п. 7.

34 Там же.

177

l

Глава IV

1 См. Доклад Комиссии международного права о работе ее двадцать

восьмой сессии 3 мая — 23 июля 1976 г. (далее: Доклад КМП

XXVIII), гл. III, вводный комментарий к гл. III проекта, п. 10.

2 Там же, п. 4.

3 Там же, п. 5.

4 Там же, п. 10.

5 Там же, п. 13.

6 См. Доклад КМП XXVIII, гл. III, комментарий к ст. 16, п. 3.

7 Статья об используемых терминах будет сформулирована, как обыч

но, по завершении работы над проектом.

8 Там же, п. 5.

9 См. Доклад КМП XXVIII, гл. III, комментарий к ст. 18, п. 8.

10 Доклад Комиссии международного права о работе ее двадцать де

вятой сессии 9 мая — 29 июля 1977 года, гл. II, комментарий к гл.

22, п. 63.

11 См. Доклад Комиссии международного права о работе ее тридцатой сессии
8 мая — 28 июля 1978 года, гл. III, комментарий к ст. 23, n. 4.

Глава V

1 См. Доклад КМП XXVIII, гл. III, комментарий к ст. 19, пп. і и 2.

2 Там же, п. 7.

3 Подробнее см. Тункин Г. И. Указ, соч., с. 470—476.

4 Факт проведения в рамках гл. III проекта различия между между

народными преступлениями, с одной стороны, и международными

правонарушениями — с другой, может быть оправдан, подчеркнула

Комиссия, «лишь в том случае, если существует убеждение в том,

что современное международное право требует применения различ

ных режимов международной ответственности к этим различным

категориям международно-противоправных деяний и что это разли

чие должно в свое время найти отражение в правилах, которые

будут сформулированы в последующих главах проекта» (Доклад

КМП XXVIII, гл. III, комментарий к ст. 19, п. 7).

5 Там же, n. 13.

6 См. Ежегодник Комиссии международного права. 1976, т. II, часть

первая, с. 2—67.

7 Левин Д. Б. Проблема ответственности в науке международного

права. — Известия АН СССР. Отделение экономики и права, 1946,

№ 2, с. 105.

8 Ежегодник Комиссии международного права. 1976, т. П, часть пер

вая, с. 61.

9 Тункин Г. И. Указ, соч., с. 433. 10 Там же, с. 440—441. 11 Там же, с.
444—445.

12 Там же, с. 457.

13 Доклад КМП XXVIII, гл. III, комментарий к ст. 19, п. 14

14 Там же, п. 15.

15 Там же, п. 16.

16 Там же, п. 61.

Глава VI

1 См. Доклад Комиссии международного права о работе ее тридцать первой
сессии 14 мая —3 августа 1979 года (далее: Доклад XXXI), гл. III,
комментарий к ст. 28, п. І.

2 Там же, п. 17.

3 Там же, п. 19.

4 Там же, п. 18.

6 Там же, п. 25.

6 Там же, п. 26.

7 Там же, п. 29.

Глава VII

1 См. Доклад КМП XXXI, гл. III, комментарий к ст. 29, п. 11.

2 Там же, п. 12.

3 См. Доклад КМП XXXI, гл. III, комментарий к ст. 31, п. 36.

4 См. Доклад КМП XXXI, гл. III, комментарий к ст. 32, п. 4.

5 Там же, п. 11.

6 См. Доклад КМП XXXI, гл. III, комментарий к ст. 33, п. 29.

178

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение 3

Глава І

МЕЖДУНАРОДНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

КАК ЮРИДИЧЕСКОЕ ПОСЛЕДСТВИЕ МЕЖДУНАРОДНО-ПРОТИВОПРАВНОГО ДЕЯНИЯ

Глава VI

ПРИЧАСТНОСТЬ ГОСУДАРСТВА

К МЕЖДУНАРОДНО-ПРОТИВОПРАВНОМУ ДЕЯНИЮ ДРУГОГО ГОСУДАРСТВА

145

Глава VII

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ИСКЛЮЧАЮЩИЕ

ПРОТИВОПРАВНОСТЬ ДЕЯНИЯ ГОСУДАРСТВА

155

ПРИМЕЧАНИЯ 173

180

Глава II

ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ

МЕЖДУНАРОДНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ГОСУДАРСТВ

37

Глава III

ДЕЯНИЕ ГОСУДАРСТВ

СОГЛАСНО МЕЖДУНАРОДНОМУ ПРАВУ

59

Глава IV

НАРУШЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

102

Глава V

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

И ПРАВОНАРУШЕНИЯ ГОСУДАРСТВ

132

Николай Александрович Ушаков

ОСНОВАНИЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

ГОСУДАРСТВ

Редактор Е. В. АРХИПОВА

Оформление художника В. А. ГРИГОРЬЕВА

Художественный редактор В. В. СУРКОВ

Технический редактор И. Г. МАКАРОВА

Корректор А. А. ВОЛОШИНА

ИБ № 803

Сдано в набор 22.09.82. Подписано в печать 13.01.83. А09010 Формат
84Х108’/з2 Бумага тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл.
печ. л. 9,66. Усл. кр.-отт. 9,88. Уч. изд. л. 10,75. Тираж 5000 экз.
Заказ № 871 Цена 80 коп. Изд. № 345Ю

Издательство «Международные отношения» 107053 Москва Б-53, Садовая
Спасская, F0

Московская типография № 8

Союзполиграфпрома

при Государственном комитете СССР

по делам издательств, полиграфии

и книжной торговли,

Хохловский пер., 7

Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter

Похожие документы
Обсуждение

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о
Заказать реферат
UkrReferat.com. Всі права захищені. 2000-2019