.

Торкунов А.В. 1999 – Современные международные отношения (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 53992
Скачать документ

Торкунов А.В. 1999 – Современные международные отношения

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

…3

Раздел I. Современная система международных отношений

Глава 1. Природа и закономерности международных

отношений 9

Глава 2. Формирование новой системы международных отношений

38

Глава 3 Политико-правовой режим современных международных отношений

70

Глава 4. Экономическая безопасность 94

Глава 5. Военный фактор в современных международных отношениях 1

21

Глава 6. Новые измерения отношений Север

Юг 163

Глава 7. Общемировые

проблемы 187

Глава 8 Международные организации как механизмы регулиро

вания международных

отношений 220

Глава 9. Современная дипломатия как средство регулирования

международных отношений 2

60

Раздел П. Региональные проблемы международных отношений

Глава 1. Внешнеполитическая стратегия США после холодной

войны 2

79 Глава 2. Формирование новой системы межгосударственных

отношений в Европе 3

05

Глава 3. Международные отношения в Восточной

Азии 340

Глава 4. Международные отношения в Южной

Азии 375

Глава 5. Международные отношения на Ближнем и Среднем

Востоке 3

98 Глава 6. Латинская Америка в современных международных

отношениях 4

21

Глава 7. Африка в современных международных

отношениях 438

Раздел III. Российская Федерация и другие страны СНГ в
современных международных отношениях

Глава 1 Движущие силы внешней политики Российской

Федерации 4

57

Глава 2. Эволюция российской внешней

политики 484

Глава 3. Внешнеполитические процессы в

СНГ 516

Приложение. Хронология событий (1989 – 1999

гг.) 538

В учебнике рассматриваются особенности формирования современной системы
международных отношений, региональные проблемы, а также роль и место
Российской Федерации, других стран СНГ в современных международных
отношениях.

Книга предназначена для студентов профильных вузов и факультетов, а
также всех интересующихся проблемами международных отношений.

ВВЕДЕНИЕ

Уважаемый читатель! У Вас в руках книга – результат работы большого
коллектива российских международников, профессоров и научных работников
Московского государственного института международных отношений
(университета). Она адресована прежде всего студентам, аспирантам – всем
тем, кто изучает современные международные отношения, их состояние и
тенденции развития.

Предлагаемый Вашему вниманию труд, на наш взгляд, существенно восполняет
пробел, который возник в отечественной учебной литературе после
крупнейших сдвигов, происшедших в нашей стране и в мире в последнее
десятилетие. В самом деле, в распоряжении студентов-политологов,
экономистов, социологов, философов, правоведов уже есть немало учебников
(хотя и разного качества), так или иначе отражающих современную
проблематику. Но этого никак не скажешь о науке, о международных
отношениях1. Фактически перед Вами первый отечественный учебник по
современным международным отношениям, имеющий комплексный характер и
охватывающий как основные, имеющие «сквозной» характер тенденции их
развития, так и региональные проблемы. Особое внимание, разумеется,
уделяется внешней политике Российской Федерации и других стран СНГ.

Собственно говоря, такой замысел и определил структуру работы, первый
раздел которой посвящен проблемам становления современной системы
международных отношений, второй – региональным проблемам международных
отношений и третий – роли и месту Российской Федерации и других стран
СНГ в современных международных отношениях. При этом авторы книги
стремились сочетать общетеоретический и прикладной уровни анализа.

Разумеется, предложенный Вашему вниманию учебник не может претендовать
на полноту охвата материала, и сделанные в нем выводы не всегда носят
окончательный характер. И тому есть объективные причины.

Прежде всего, сама современная система международных отношений находится
в переходном состоянии, в ней переплетаются и взаимодействуют
традиционные, можно даже сказать, многовековые силы и закономерности и
новые, проявляющиеся на наших глазах, факторы и тенденции. Со времени
Вестфальского мира, зафиксировавшего почти на 350 лет международную
систему, основанную на силовом взаимодействии, «столкновении»
национальных государств, балансе сил, противоборстве союзов и т.д., в
мировой политике появились новые действующие лица и новые тенденции
глобального масштаба. ТНК и международные организации, система
глобальной коммуникации, мировая экономическая взаимозависимость,
изменение роли военного фактора, распространение во многом единой
массовой культуры, переплетение внутриполитических и международных
проблем, волны глобальной демократизации и др. – все это сегодня
определяет новый облик международных отношений.

Добавлю к сказанному и то обстоятельство, что мы сами своими решениями и
действиями непосредственно творим новую мировую систему, участвуем в ее

1 Пожалуй, первым крупным учебным пособием в этой области знаний стала
книга «Современные международные отношения», подготовленная учеными
МГИМО в 1998 г.

развитии. В такой переломный момент истории субъективный фактор, наши
политические представления и идеи, концепции и избираемые нами стратегии
приобретают особое значение. В международных отношениях, как и в
политике вообще, результат определяется не только складывающимися
объективными обстоятельствами и объективно действующими факторами, но и
субъективными, если угодно – волевыми моментами. Сегодня это не только
открывает новые политические возможности, но и накладывает на участников
современных международных отношений особую ответственность.

Современные международные отношения отличает не только беспрецедентная
динамика, но и сложность и многомерность. Биполярный мир холодной войны
канул в Лету, и на смену ему пришла не монополярность (как бы это ни
грезилось иным политикам и теоретикам), а динамично развивающаяся
-причем в разных векторах и измерениях – новая сложная мировая система,
по сути своей многополярная и многомерная. Образно говоря, время
«евклидовой геометрии» в мировой политике закончилось. Пришла пора куда
более сложных и многомерных политических уравнений, причем их многие
переменные и по сей день окончательно не определены.

Мне кажется, не стоит толковать идею многополярности упрощенно. Пора
преодолеть сам тип внешнеполитического мышления в плоскости как бы одной
«шахматной доски» (или хуже -одного «бильярдного стола»). Новая
множественность мировых полюсов – не то же самое, что битва более двух
«ферзей» в одной международной игре. Сама «игра» идет в разных
измерениях: экономическом, военно-стратегическом, геополитическом,
дипломатическом, культурно-идеологическом, коммуникационном и т.д. И в
каждой такой «плоскости» – свои ведущие «игроки», свои правила и
закономерности.

Наконец, следует обратить внимание и на то, что становление современной
системы международных отношений, несмотря на новые глобальные тенденции,
преодоление поляризующих конфликтов и формирование элементов единого
мирового сообщества отнюдь не равнозначны окончательному приходу в
мировую политику стабильности и гармонии, порядка и прогресса. Появились
новые дестабилизирующие силы и тенденции, «проснулись» старые, часто в
своей основе архаичные конфликты, родились конфликты «нового поколения».
Новые локальные, прежде всего этнополитические конфликты, новые
напряжения по линии Север – Юг, многообразие новых, не всегда
сочетающихся друг с другом международных режимов, новые миграционные
потоки, ведущие, в частности, к появлению нового, не интегрированного в
развитые общества низшего класса, политическая и иная дестабилизация в
результате глобальных режимных изменений (т.е. «волны демократизации») и
др. – все это мы тоже должны учитывать при анализе и попытках
концептуализации современных международных отношений.

Особый вопрос – это политико-правовой режим современных международных
отношений. Качественные изменения, происходящие в мировой политике, не
могут не оказывать влияния и на, казалось бы, устоявшиеся правила,
которые призваны регулировать поведение участников международного
взаимодействия. Как известно, попытки переосмысления ряда базовых
принципов публичного международного права предпринимаются не только
учеными. Некоторые страны и

блоковые союзы по-новому, нетрадиционно толкуют ряд фундаментальных
положений международного права, а то и вовсе закрывают на них глаза.
Связанные с этим проблемы также рассматриваются в учебнике.

Словом, проблематика современных международных исследований значительно
усложнилась, к тому же и современные международные отношения еще не
представляют собой окончательно сформировавшуюся систему, продолжают
находиться в процессе динамичного становления. Это по-прежнему большой
научный и политический вызов ученым и практикам. Надеюсь, что наш
учебник будет полезен всем тем, кто посвятил себя сложной и
увлекательной задаче изучения современной мировой политики, современных
международных отношений.

Доктор политических наук, профессор А. В. Торкунов

РАЗДЕЛ I

СОВРЕМЕННАЯ СИСТЕМА МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

ГЛАВА 1 ПРИРОДА И ЗАКОНОМЕРНОСТИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Кардинальные перемены, происшедшие в мировом развитии на рубеже
1980-1990-х годов, со всей остротой поставили как перед исследователями,
так и перед политиками вопрос о характере и закономерностях
международных отношений. Падение Берлинской стены стало символом
окончания холодной войны. Однако, вопреки оптимистическим ожиданиям
некоторых идеалистически настроенных политиков и части научной
общественности, за ним последовали не сближение Востока и Запада на
основе универсальных ценностей и не становление общемирового сообщества,
основанного на принципах взаимопомощи и сотрудничества всех со всеми, а
совсем иные события, во многом неожиданные как для практических
политиков, так и для научного сообщества. Среди них распад СССР и
возникновение на политической карте мира новых независимых государств,
разрастание этнических конфликтов и усиление сепаратистских тенденций на
фоне роста глобальной взаимозависимости, приобретение международным
терроризмом угрожающих масштабов, наконец, подрыв всей прежней структуры
международной безопасности.

Начавшийся распад прежней системы международных отношений, а также
основанного на ней миропорядка поставил множество сложных вопросов перед
учеными, экспертами и государственными деятелями. Под сомнением
оказались все прошлые завоевания теоретической мысли и сложившиеся за
полвека стереотипы международно-политической практики. Возникла
настоятельная необходимость переосмысления базовых понятий науки. Это
коснулось прежде всего такого исходного понятия, как «международные
отношения», ибо от понимания того смысла, который в него вкладывается,
зависит и международная деятельность политиков. С другой стороны,
подобное переосмысление потребовало признания изменения роли государства
и влияния других нетрадиционных участников международных отношений.

Неожиданность глобальных перемен для международно-политической науки,
непредвиденность их характера привели к двум важным выводам, касающимся
представлений о природе международных отношений. Первый из них –
довольно пессимистический – состоит в том, что, несмотря на теперь уже
относительно немолодой возраст науки о международных отношениях , она не
только не накопила достаточных знаний об изучаемом ею объекте, но
вынуждена даже сомневаться в самом его существовании. Иначе говоря,
появились сомнения в том,

1 Считается, что ее институционализация началась с создания в 1919 г.
специальной кафедры в Эйберсвите (Великобритания).

что природа и закономерности международных отношении имеют свою
специфику, отличающую их от других видов общественных взаимодействий.
Это еще больше укрепляет позиции тех, кто прежде считал невозможным
создание единой универсальной теории международных отношений,
правильность положений которой могла бы подтверждаться или опровергаться
самими событиями и фактами международной жизни. Согласно взглядам
стоящих на этих позициях, международные отношения настолько
многообразны, в них принимают участие настолько разные социальные
субъекты, что общие теоретические выводы, а тем более достоверные
прогнозы здесь маловероятны. Вот почему следует отказаться от всяких
попыток создания единой теории международных отношений. (Отметим, что
подобные взгляды были широко распространены и раньше.)

Однако именно с многочисленными конкурирующими теориями связан второй
вывод, который может быть сделан на основе оценки ситуации,
складывающейся сегодня на международной арене. Он состоит в том, что
взаимная критика различных теоретических традиций, парадигм, концепций и
теорий вовсе не приводит к их разрушению и исчезновению. Напротив, она
заставляет ученых пересматривать накопленный багаж знаний, способствует
взаимному обогащению их взглядов и, таким образом, общему продвижению
науки о международных отношениях в познании своего объекта, его природы
и закономерностей. Это означает, что при анализе вопроса о природе
международных отношений и их закономерностей нам не избежать
рассмотрения противоположных теоретических позиций.

Природа международных отношений

Многообразие существующих сегодня в международно-политической науке
теорий и взглядов в конечном счете может быть сведено к трем известным
парадигмам: реалистской (включающей в себя классический реализм и
неореализм), либеральной (традиционный идеализм и неолиберализм) и
неомарксистской, каждая из которых исходит из своего понимания природы и
характера международных отношений. Эти парадигмы, естественно, не
исчерпывают содержания теории международных отношений. Последние два
десятилетия отмечены интенсивным развитием в ее рамках таких направлений
как транснационализм и институционализм, конструктивизм и постмодернизм,
все более самостоятельное значение приобретают международная
политическая экономия и социология международных отношений; различия, и
нередко довольно существенные, имеются и в рамках самих указанных
парадигм. В то же время наиболее распространенными и на сегодняшний день
остаются именно указанные парадигмы, а сердцевинной дискуссией по
вопросам теории международных отношений, во многом определяющей пути ее
развития, остается дискуссия между неореализмом и неолиберализмом. Это
дает основания не только рассматривать указанные выше три парадигмы как
«базовые» для международно-политической науки, но и анализировать на их
основе и само состояние последней.

Центральными для теории политического реализма, одним из самых
авторитетных представителей которой стал в 30-е и особенно в
послевоенные 40-е годы Г. Моргентау, являются «понятие интереса,
определенного в терминах власти», и связанные с ним понятия баланса сил,
геополитической стратегии и т.п.

В неореализме, основные идеи которого сформулировал в конце 70-х годов
К. Уолц, эти акценты несколько смещены. Отстаивая структурное понимание
силы, неореализм не сводит ее к военному компоненту, а включает в нее
также экономическую, информационно-коммуникативную, научную, финансовую
и производственную составляющие. В нем нашли место и другие новые для
этой парадигмы положения, например о взаимозависимости, о
внетерриториальной сущности нового, гораздо более эффективного, чем
прежний, типа власти – власти над идеями, кредитами, технологиями,
рынками и др. И все же сама суть реалистического подхода с характерным
для него пониманием мировой политики как бескомпромиссной борьбы
государств за власть и влияние остается прежней.

Одним из исходных для политического реализма является положение об
анархической природе международных отношений. С этой точки зрения,
именно анархичность отличает их от внутриобщественных отношений,
построенных на принципах иерархии, субординации, господства и
подчинения, формализованных в правовых нормах, главной из которых
является монополия государства на легитимное насилие в рамках своего
внутреннего суверенитета. Анархичность же международных отношений, по
мнению сторонников политического реализма, проявляется в двух главных
аспектах. Во-первых, это отсутствие общего правительства, единой
правящей во всем мире структуры, распоряжения которой были бы
обязательны для неуклонного исполнения правительствами всех государств.
Во-вторых, это неизбежная для каждого государства необходимость
рассчитывать только на себя, на собственные возможности в отстаивании
своих интересов. Приверженцы парадигмы политического реализма исходят из
того, что при отсутствии верховной власти, правовых и моральных норм,
способных на основе общего согласия эффективно регулировать
взаимодействия основных акторов, предотвращать разрушительные для них и
для мира в целом конфликты и войны, природа международных отношений не
претерпела существенных изменений со времен Фукидида. Поэтому следует
оставить все надежды на реформирование данной сферы, на построение
международного порядка, основанного на правовых нормах, коллективной
безопасности и решающей роли наднациональных организаций. Никто, кроме
самого государства (в лице его политического руководства), не
заинтересован в его безопасности, укрепление которой – а следовательно,
и усиление государства, его власти как способности оказывать влияние на
другие государства – остается главным элементом его национальных
интересов. В рамках указанной парадигмы все это означает, что главным
содержанием рациональной теории, исследующей международные отношения,
остается изучение межгосударственных конфликтов и войн, а ее центральной
проблемой – проблема безопасности. При этом безопасность рассматривается
прежде всего в ее военно-силовом и государственно-центристском виде. В
этом случае внимание концентрируется на «дилемме безопасности», в
соответствии с которой чем большей безопасности добивается для себя одно
государство (или один союз государств), тем в меньшей безопасности
оказывается другое государство (или союз).

Несколько забегая вперед, заметим, что если первая позиция реалистов
относительно анархической природы международных отношений разделяется
практически всеми направлениями международно-политической науки, то
этого

нельзя сказать о второй позиции. Так, даже для близкой к политическому
реализму «английской школы» теории международных отношений наиболее
характерным всегда был анализ международной среды как относительно
целостного «общества», в котором господствуют единые нормы поведения его
членов -государств. В своей наиболее известной работе – «Анархическое
общество» X. Булл высказывает взгляды, близкие, с одной стороны,
политическому реализму, а с другой – получившему распространение в 90-е
годы так называемому конструктивистскому направлению в науке о
международных отношениях. При этом речь не идет об экстраполяции
государственной модели. Международное «общество», с позиций сторонников
«английской школы», предстает как хотя и единый, но далеко не однородный
социум, поэтому теория международного «общества» не противоречит
представлениям об анархичности международных отношений (хотя о степени
этой анархичности ведутся интенсивные дискуссии). Следует также
отметить, что она стимулирует исследование природы этих отношений.

С окончанием холодной войны авторитет политического реализма был
серьезно поколеблен. Некоторые из представителей неореализма даже стали
называть себя «либеральными реалистами», или же «утопическими
реалистами», показывая тем самым готовность к определенному пересмотру
ряда положений реалистической парадигмы, в том числе и положения об
анархичности природы международных отношений. Так, Б. Бузан, не
подвергая сомнению реалистический тезис о радикальном отличии
политических взаимодействий в рамках государства и на международной
арене, в то же время считает, что в целом природа международных
отношений меняется в сторону «зрелой анархии», в рамках которой западные
либерально-демократические государства способны играть роль гаранта
международной безопасности, а достижения прогресса становятся доступными
для всех, в том числе слабых государств и рядовых индивидов. Однако
критики указывают, что если тот факт, что западные демократии не имеют
никакого желания сражаться друг с другом, возможно, отчасти подтверждает
тезис о «зрелой анархии», то это не относится к отношениям между ними и
остальным миром. Они подчеркивают отсутствие каких-либо гарантий того,
что богатые и сильные демократические державы станут помогать более
слабым государствам в других регионах, когда возникнет угроза их
безопасности.

В этих условиях либерально-идеалистическая парадигма
международно-политической науки, как бы забытая в период биполярного
противостояния, вновь привлекает внимание, приобретает самые различные
формы. Многие ее сторонники соглашаются с тем, что, поскольку в
международном обществе до сих пор отсутствует принудительная сила,
постольку международная система и сегодня остается анархичной с точки
зрения отношений господства и подчинения. Однако, как считает А. Вендт,
первичность идей и возможность достижения баланса интересов означают,
что анархия является следствием политики самих государств: Более того,
анархичность международных отношений уже не может рассматриваться как
то, что коренным образом отличает их от внутриобщественных отношений.
Так, по мнению И.. Фергюсона, несмотря на утверждения неореалистов о
господстве анархии в сфере международных отношений, гораздо более
правдоподобным является другое. «С беззаконием и

насилием чаще всего сталкиваются в городских трущобах, в действиях
организованной преступности, в этнических конфликтах, в беспорядочном
терроризме и в гражданских войнах. В странах, подобных Перу и Колумбии,
в целых провинциях фактически действуют не государственные законы, а
законы преступного мира. И наоборот, межгосударственные войны – сегодня
редкий случай, и многие сферы транснациональных отношений являются
мирными и предсказуемыми». Формальные и неформальные правила игры
ограничивают степень анархии в различных зонах риска, результатом чего
является значительная регулярность и, как правило, преобладание
отношений делового сотрудничества.

Еще больше критики высказывается по поводу второго аспекта анархичности.
С точки зрения сторонников либеральной парадигмы, отношения между
развитыми демократическими странами Азии, Северной Америки, Океании и
Западной Европы трудно характеризовать как строящиеся по принципу
«помоги себе сам». Многие якобы неизбежные последствия анархии были по
большей части преодолены благодаря целому комплексу институтов, которые
управляют межгосударственными отношениями и обеспечивают механизмы
принятия решений. Эти институты отражают существование
межгосударственного консенсуса и помогают поддерживать его, используя
взаимные консультации и компромиссы, смягчающие последствия фактического
неравенства государств. Более того, некоторые из неолибералов полагают,
что наступил момент для нового витка в развитии мирового сообщества и
что с прекращением борьбы Запада с Востоком наконец-то стало возможным
развитие международных отношений на основе идеалистических концепций.
Идеи сотрудничества, по их мнению, имеют больше шансов на успех, чем
классические взгляды реалистов на конфликт, а также игры с нулевой и
ненулевой суммой.

Другие сторонники либеральной парадигмы стремятся исследовать характер и
долговременные тенденции происходящих изменений. Так, Дж. Розенау
подчеркивает, что в рамках возникающей сегодня новой,
«постмеждународной», политики контакты между различными структурами и
акторами осуществляются принципиально по-новому. На наших глазах
рождается и уже существует наряду с традиционным миром
межгосударственных взаимодействий «второй, полицентричный» мир, мир
«постмеждународных» отношений. Он характеризуется хаотичностью и
непредсказуемостью, искажением идентичностей, возникновением новых
авторитетов, переориентацией лояльностей. При этом базовые структуры
«постмеждународных» отношений как бы расщепляются между этатистским и
полицентрическим мирами, которые влияют друг на друга, но не находят и
не могут найти подлинного примирения между собой.

Впрочем, оценивая позиции сторонников либеральной парадигмы, не следует
забывать и о том, что в целом неолибералы по ключевым позициям
(анархичность международных отношений, ведущая роль государства,
значение власти и силы) гораздо ближе к неореализму, чем к традиционным
либералам-идеалистам.

С критикой основных положений реалистической парадигмы выступает и
неомарксизм. Его сторонники представляют мир в виде глобальной системы
многообразных экономик, государств, обществ, идеологий и культур.
Разобраться в этом сложном многообразии помогают базовые понятия
«мир-система» и «мир-экономика». Последнее отражает не столько сумму
экономических отношений в

мире, сколько самую обширную систему взаимодействия международных
акторов, ведущую роль в которой играют экономически наиболее сильные.
Основные черты мир-экономики – это всемирная организация производства,
рост значения ТНК в мировом хозяйственном развитии, усиливающаяся
координация производственных комплексов, интернационализация капиталов и
уменьшение возможностей государственного вмешательства в сферу финансов.
По утверждению неомарксистов, государства, которые ранее защищали себя
от внешних потрясений, сегодня превращаются в агентов, передающих
национальным экономикам требования мир-экономики с целью адаптации к
условиям конкуренции на мировом рынке. При этом указанные процессы, как
и соответствующие структуры, являются результатом деятельности людей,
продуктом истории. В то же время, подчеркивают неомарксисты, существуют
и процессы, противоположные глобализации, – диверсификация
экономических, политических, общественных, социокультурных и иных
организаций и структур, поиски иных путей развития. Однако
радикально-либеральная идеология стремится завуалировать эти процессы.
Она внушает людям, что альтернативы глобализации нет, что в основе
наблюдающихся на мировой арене жесткой конкуренции, дерегламентации
взаимодействий и эгоизма лежит неумолимая экономическая логика.

Гиперлиберальная мир-экономика, пишет один из видных представителей
неомарксизма Р. Кокс, нуждается в лидере, способном заставить уважать ее
правила. После холодной войны эту роль присвоили себе США. Она позволяет
им претендовать на привилегии в виде исключений из общих правил
поведения на международной арене. Являясь самым крупным в мире
должником, США рассчитывают на дальнейшее получение кредитов и
продолжают жить, тратя гораздо больше, чем это позволяют их собственные
возможности. Их лидеры объясняют это «тяжестью военной ноши», которую
Соединенные Штаты вынуждены нести, защищая остальное человечество (и
прежде всего западный мир) от многочисленных угроз его безопасности. На
самом же деле международные отношения приобретают зависимый от США
характер. Эта зависимость касается не только «маргинальных»
(традиционных) периферийных зон мировой системы, т.е. слаборазвитых
стран «третьего мира», не только ее «активных» или «главных»
периферийных зон, какими становятся страны Восточной Азии, Восточной
Европы, Латинской Америки, Россия, Индия, но и таких традиционных
«центров системы», как Япония и Западная Европа. Выстраиваясь в
кильватере политики Вашингтона, последние рискуют в долгосрочной
перспективе обострить этим не только японо-европейское соперничество, но
и смягчившиеся в последние десятилетия противоречия между
западноевропейскими странами. Вместе с тем, считают неомарксисты,
положение все же не так фатально, как его представляют сторонники
радикал-либеральной концепции «мондиализации». Дальнейшая эволюция
мировой системы во многом будет зависеть от политической воли и
способности «периферийных» стран и регионов порвать с навязываемой им
стратегией развития в сфере как внутренних, так и международных
отношений, а также от эффективности сопротивления этой стратегии со
стороны трудящихся.

Можно было бы привести и другие суждения сторонников рассматриваемых
парадигм по поводу природы современных международных отношений. Однако и
приведенных выше достаточно, чтобы показать, что в результате взаимной
критики вырабатывается ряд общих положений, разделяемых представителями
всех трех парадигм.

Во-первых, это положение о том, что, хотя анархия международных
отношений и продолжает существовать и даже отчасти возрастает,
возможности для их регулирования все же существуют.

Во-вторых, это тезис, согласно которому число участников международных
отношений расширяется, включая в себя не только государства и
межправительственные организации, но и новых, нетрадиционных акторов
-международные правительственные и неправительственные организации,
транснациональные корпорации, фирмы и предприятия, многочисленные
производственные, финансовые, профессиональные и иные ассоциации и
объединения, а также рядовых индивидов.

В-третьих, это признание всемирного характера тех вызовов и проблем, с
которыми сталкиваются сегодня участники международных отношений.

Наконец, это указание на переходный характер современного состояния этих
отношений.

В целом вышеизложенные взгляды на характер и природу международных
отношений могут быть представлены в виде следующей схемы:

Природа современных международны х отношений Реализм и неореализм
Неолиберализ м Неомарксизм Положения, разделяемые в той или иной мере
всеми парадигмами

Характер международной среды Анархия (полная [“помоги себе сам”]
или “зрелая”) Анархия ограничена или смягчена международными
институтами Анархия в рамках “мир-системы” с преобладающим
доминированием единственной сверхдержавы а) Система международных
отношений находится в процессе фундаментальных изменений после 1989 г б)
Анархия в международых отношениях сохраняется, но есть возможности их
регулирования

Главные действующие лица (акторы) Государство как главный и, по сути,
единственно значимый актор Государство -главный, но не единственно
значимый актор Государство сохраняет свое значение, но это относится
главным образом к великим державам Государство сохраняет свою роль
главного действующего лица, определяющего природу и характер
международных отношений

Способ взаимодействия международных акторов Конфликтность
взаимодействий между государствами, опирающимися на
национальные интересы и озабоченными национальной безопасностью
Конфликтность сохраняется, но сотрудничество как ведущий
международный процесс возможно и необходимо Конфликтный
характер “мир-системы”, обусловленный целенаправленной стратегией США
и других стран, составляющих центр “мир-системы” Остается
преимущественно конфликтным

Основная проблема международных отношений Дилемма безопасности
(главным образом в ее военном измерении) Дилемма безопасности (главным
образом в ее экономическом измерении) Несправедливое распределение
ресурсов между центром и периферией мир-системы Всемирный характер
вызовов и проблем, с которыми сталкиваются сегодня международные
акторы

Представители рассматриваемы х парадигм Г. Моргентау, Р. Арон К. Уолц,
Б. Бу-зан, Р. Греко, Цж. Миршай-меридр. Р. Кеохейн, Дж. Най, М.
Николсон, М.-К. Смуте, Ч. Липсон, С. Стрендж И. Валерстайн, С. Амин, Р.
Кокс, М. Рогальски, Ф. Кардозо, Т. Фалето

В то же время наличие общих положений не означает исчезновения
различий. Признавая их, сторонники каждой из парадигм подчеркивают
прежде всего те аспекты, которые наиболее близки именно ее традициям.
Кроме того, если все они так или иначе влияют на практику международных
взаимодействий, то одни в большей, а другие – в меньшей мере, одни
привлекают внимание государственных акторов, другие – нетрадиционных. В
этой связи следует подчеркнуть, что высказываемые средствами массовой
информации оценки, согласно которым «фактически уже началось
самоформирование системы международной безопасности, основанной не
столько на теориях, сколько на частных прагматических решениях и
прецедентах», вряд ли полностью соответствуют действительности.
Международные акторы, принимая решения как на государственном, так и на
негосударственном уровне, находятся под воздействием многочисленных
экспертов и советников, имеющих те или иные теоретические

предпочтения. Оценка ими ситуации и прогнозы ее развития в той или иной
степени влияют на поведение международных акторов, а следовательно, и на
состояние международных отношений. Новые явления в международных
взаимодействиях, на которые обратили внимание сторонники либеральной
парадигмы, заставили теоретиков неореализма смягчить одно из своих
положений и видоизменить другие. Так, Колин Грей говорит об уменьшении
значения военной силы, по крайней мере, в решении вопросов, связанных с
ядерным оружием. С другой стороны, Барри Бузан и Джон Миршаймер
отмечают, что сегодня неореализм должен обратить особое внимание на
изучение этнических конфликтов и их влияния на трансформацию
международной системы. В свою очередь, М.Бречер настаивает на
необходимости анализа роли “периферийных” конфликтов (т.е. находящихся
за пределами интересов великих держав). В свете высказанного
отцом-основателем неореализма К. Уолцем в конце 70-х годов положения о
том, что для неореализма существуют только две супердержавы, и что,
соответственно, неореализм – это теория двух государств, призывы
указанных исследователей выглядят как серьезные новации. В то же время
быстрое крушение первоначальных иллюзий, связанных с прекращением
холодной войны, актуализировало значение реалистической парадигмы.
Неореализм оказался востребованным как государственными лидерами, так и
оппозиционными политиками разных стран. Тому есть несколько причин.

Во-первых, многие черты современной международной ситуации создают
впечатление, что после окончания холодной войны положение в мире стало
гораздо опаснее и что всякое явление, которое нельзя объяснить,
представляет собой угрозу. С одной стороны, широко распространенными
стали тревоги и сомнения, связанные с разрегулированием прежних
механизмов функционирования международных отношений, разрушением
ставшего привычным за полвека своего существования баланса сил,
возникновением на мировой арене новых государств и негосударственных
участников международного взаимодействия, наконец, всплеском
многообразных и многочисленных конфликтов нового типа. С другой стороны,
все эти явления высветили неэффективность ООН и других международных
организаций в деле построения нового международного порядка, основанного
на верховенстве универсальных ценностей и общих интересов государств, на
правовом урегулировании конфликтов и создании системы коллективной
безопасности.

Во-вторых, политический реализм традиционно является эффективным
инструментом в деле мобилизации общественного мнения того или иного
государства в пользу «своего» правительства, защищающего «национальные»
интересы страны. Тем самым он помогает ее руководству не только
обеспечивать поддержку своей власти со стороны общества, но и сохранять
государственное единство перед лицом внутреннего сепаратизма.

В-третьих, основные положения теории политического реализма – о
международной политике как орудии борьбы за власть и силу, о государстве
как главном и по сути единственном действующем лице этой политики,
которое следует принимать во внимание, о несовпадении национальных
интересов государств и обусловленной этим неизбежной конфликтогенности
международной среды и др. – оказались востребованными политической
элитой Запада и прежде

всего Соединенных Штатов. В США политический реализм позволяет
трактовать международные отношения в соответствии с американскими
представлениями о международном порядке как о совокупности совпадающих с
национальными интересами Америки либеральных идеалов, которые она
призвана продвигать, опираясь, если необходимо, на использование
экономической или военной силы. В других странах (как, впрочем, и в
самих США) политические элиты привлекает то положение теории
политического реализма, в соответствии с которым единственным
полномочным и полноправным выразителем национального интереса
государства на международной арене является его правительство,
обладающее на основе суверенитета монопольным правом представлять
внутреннее сообщество, заключать договоры, объявлять войны и т.п.

Наконец, в-четвертых, немаловажную роль в сохранении основных понятий
политического реализма в лексиконе государственных и политических
деятелей играют представители генералитета и военно-промышленного
комплекса, многочисленные эксперты и советники как силовых ведомств, так
и высших государственных руководителей, «независимые» частные
аналитические центры и отдельные академические исследователи.
Представители влиятельных социальных групп стремятся либо сохранить свою
власть, свой статус, либо удовлетворять спрос на рынке государственных
идеологий и притом воздействовать на его формирование. И в том, и в
другом случае наиболее подходящими в период нестабильности международных
отношений оказываются алармистские мотивы, рассуждения на тему
возрастающих угроз как мировой системе в целом, так и Западу, и США в
частности. В этом контексте широко используются снова вошедшие в моду
геополитические построения, многообразные сценарии грядущего миропорядка
и т.п.

Разумеется, сказанное не означает, что все сценарии или исследования, о
которых идет речь, не имеют отношения к действительности. Напротив, чаще
всего они опираются на весьма добротный анализ современного
международного положения и внешнеполитических интересов соответствующих
стран. В то же время односторонняя ориентированность таких исследований,
их идеологическая ангажированность вполне очевидны.

Приведем в качестве примера две концепции, которые получили, пожалуй,
наиболее широкий резонанс и к которым иногда ошибочно сводится
многообразие выдвинутых за эти годы положений об изменении природы
международных отношений. Речь идет о «конце истории» Ф. Фукуямы и
«столкновении цивилизаций» С. Хантингтона. Внешне они выглядят как
конкурирующие, даже как противоположные. Действительно, у Фукуямы речь
идет о триумфе западных ценностей, всеобщем распространении
плюралистической демократии, идеалов индивидуализма и рыночной
экономики. Хантингтон же говорит о нарастающей угрозе с Юга, связанной с
усилением мусульманской и конфуцианской цивилизаций, чуждых Западу и
враждебных ему. Однако по своей внутренней сущности они весьма близки. В
обоих случаях в основе теоретических построений лежит этно-, а вернее,
западо-центризм, связанный с созданием образа врага, роль которого
призваны играть все те, кто так или иначе противится унификации образа
жизни и мыслей по западному образцу, кто отстаивает свои национальные
или цивилизационные особенности. Обе концепции имеют самое прямое
отношение к

установкам власти и легитимации мероприятии, основанных на устаревшем
понимании международной безопасности, что указывает на их прямую связь с
парадигмой политического реализма.

В этом свете обращает на себя внимание, что обе названные концепции
исходят в своей трактовке природы международных, отношений именно из
распределения силы и решающей роли насилия в мировой политике. В обеих
концепциях рассуждения о необходимости сохранения мира и демократии
выливаются в апологию однополярного мира под эгидой США или же в поиски
врага, утраченного с окончанием холодной войны.

Подобные взгляды характерны и для других видных экспертов и советников,
обслуживающих внешнеполитические государственные структуры Запада. Так,
по мнению 36. Бжезинского и Ч. Краутхамера, важнейшим следствием победы
Запада над Советским Союзом в холодной войне и исчезновения одной из
двух сверхдержав является то, что ответственность за судьбы мира ложится
на оставшуюся единственной сверхдержаву – США, а ее возможности
позволяют обеспечить не только защиту, но и распространение ценностей
демократии, индивидуализма и рыночного общества во всем мире.
Наступление Pax Americana продемонстрировал уже вооруженный конфликт в
зоне Персидского залива, в результате которого стало ясно, что миру
придется согласиться с мягкой американской гегемонией, утверждает
Бжезинский. Близких позиций придерживается и Г. Киссинджер, хотя он не
столь прямолинеен в их обосновании. С его точки зрения, победа США в
холодной войне возлагает на них нелегкую, но вполне посильную миссию
единственного лидера в поддержании равновесия сил в мире. В то же время
он выступал против ведущей роли США в экспансии НАТО, полагая, что это
дело прежде всего самой Западной Европы.

Если же обратить внимание на то, что вышеуказанные авторы, по
справедливому замечанию К. Брутенца, формируют у своих читателей
подозрения в отношении России, то становятся более понятными и
настойчивые попытки изолировать ее от «цивилизованного мира» путем
заполнения «вакуума силы», в том числе и посредством расширения НАТО.

Таким образом, рассмотрение современных представлений о природе
международных отношений обнаруживает достаточно неоднозначную картину.
Несмотря на огромные тиражи публикаций с изложением указанных
представлений и их популярность среди определенного круга политиков, а
также несмотря на широкий резонанс в академических кругах, они все же не
являются для них ни репрезентативными, ни, тем более, единственными или
господствующими. Вот почему знакомство с ними не должно служить основой
для выводов о состоянии международно-политической науки и заслонять
необходимость изучения действительного многообразия существующих
воззрений на природу международных отношений и закономерности их
эволюции.

Закономерности международных отношений

Проблема закономерностей международных отношений остается одной из
наименее разработанных и наиболее дискуссионных в науке. Это объясняется
прежде всего самой спецификой данной сферы общественных отношений, где

особенно трудно обнаружить повторяемость тех или иных событий и
процессов и где поэтому главными чертами закономерностей являются их
относительный, вероятностный, непредопределенный характер. Главными
признаками социальных законов, объединяющих их с законами природы,
считаются наличие строго определенных условий, при которых их проявление
становится неизбежным, а также частичная, приблизительная реализация
условий, при которых действует закон. Подчеркнем в этой связи, что
степень этой приблизительности в сфере международных отношений так
велика, что многие исследователи склонны говорить не столько о законах и
закономерностях, сколько о вероятности наступления тех или иных событий.
Но и тогда, когда наличие закономерностей не подвергается сомнению,
существуют разногласия относительно их содержания. Как и в предыдущем
разделе, мы сначала рассмотрим здесь соответствующие положения различных
теоретических парадигм, а затем попытаемся вычленить те общие
закономерности, которые не вызывают сомнения (хотя и могут трактоваться
по-разному) ни у либералов и «транснационалистов», ни у неомарксистов и
сторонников мир-системного подхода, ни у реалистов и неореалистов.

Одной из наиболее привлекательных черт теории политического реализма
стало стремление обосновать мысль о том, что в основе международной
политики лежат объективные и неизменные законы политического поведения,
корни которых следует искать в самой человеческой природе. Центральное
понятие политического реализма – «интерес, определенный в терминах
власти», – связывает существование законов международных отношений с
потребностями людей в безопасности, процветании и развитии, которые и
должно защищать государство в своей внешнеполитической деятельности. О
стремлении к научной объективности говорит и другое положение
политического реализма – о необходимости рассматривать международные
отношения не с точки зрения какого-либо идеала, сколь бы хорош он ни
был, а с точки зрения сущности всякой – в том числе и международной –
политики. «Международная политика, подобно любой другой политике, есть
борьба за власть; какой бы ни была конечная цель международной политики,
ее непосредственной целью всегда является власть», – пишет Г. Моргентау.
Не отрицая необходимости создания гармоничного и мирного международного
порядка, основанного на демократии, универсальных ценностях и
верховенстве права, политические реалисты настаивают на том, что в
современном мире одной из главных особенностей международной политики
является постоянное стремление великих держав к сохранению существующей
на мировой арене ситуации – в том случае, если они считают ее
благоприятной для своих интересов, или же – к ее изменению в свою
пользу, если она воспринимается как противоречащая таким интересам. В
свою очередь, это приводит к особой конфигурации международных
отношений, называемой балансом сил, и, соответственно, к политике,
направленной на поддержание этого баланса.

К. Уолц, один из основателей неореализма, утверждает, что объяснение
социальных форм на основе психологических данных ошибочно, ибо групповые
явления не сводятся к особенностям индивидуального поведения. Вот почему
надо говорить не о природе человека, а о социальных факторах, и именно
их необходимо исследовать. Но это не значит, что можно ограничиться
ссылками на формы правления, политические режимы и т.п. В ситуации
стратегической

взаимозависимости поведение государств, их политика объясняются не
только внутренними причинами, но и поведением и политикой других
государств. Поэтому, если мы хотим понять или попытаться предсказать
такое поведение, то мы должны учитывать особенности межгосударственной
системы, специфику ее структуры. Уолц стремится преодолеть то, за что
теорию политического реализма упрекали модернисты: присущие ей
недостатки в методологии исследования международно-политических реалий.
В поисках методологической строгости он приходит к выводу о
необходимости системного подхода к их анализу Определяющая роль при этом
отводится понятию структуры, которая рассматривается Уолцем как
распределение возможностей (принуждений и ограничений), которые система
придает своим элементам – государствам, а также как функциональная
дифференциация субъектов. Сегодня такое понимание является настолько
распространенным, что системная теория международных отношений нередко
отождествляется именно с ним (более подробно об этом будет сказано
ниже).

Политический реализм скептически относится к возможностям регулирования
международного «общества» на основе правовых норм или нравственных
ценностей. Как пишет Г. Шварценбергер, в обществе, в котором отсутствует
верховная власть, главная функция закона заключается в содействии
установлению верховенства силы и иерархии, основанной на применении
власти. И во многих случаях международное право служит именно этим
целям. Подобное может быть сказано и относительно международной морали:
государство видит ее главное назначение не в том, чтобы она
контролировала его собственное поведение, а в том, чтобы служила силовым
оружием против потенциальных и реальных врагов.

Таким образом, основными закономерностями международных отношений
согласно теории политического реализма являются: бесспорная и
приоритетная роль государства как главного и, по сути, единственного
международного актора; обусловленность внешней политики государств
национальными интересами; сила (прежде всего военная) как главный
инструмент достижения целей; решающая роль великих держав в мировой
политике; баланс сил как средство поддержания международной стабильности
и главный регулятор международного порядка.

С точки зрения неолибералов, эти закономерности никогда не были
бесспорными, а в последние десятилетия и вовсе утратили свою
достоверность. Как считает Дж. Пай, сегодня во многих областях
международных отношений частные субъекты и небольшие государства
располагают гораздо большими возможностями, чем раньше. Одновременно
снижаются возможности великих держав использовать традиционные силовые
потенциалы для достижения своих целей. Сила становится все менее
применяемой, менее осязаемой и менее принудительной. Б. Бади и М.-К.
Смуте пишут, что мир 90-х годов находится в поисках новых отношений и
новых субъектов. Закономерность национального интереса теряет свое
прежнее значение. Многие современные элементы силы ускользают от
государственного авторитета, оставляя межгосударственной системе очень
мало средств эффективного влияния на происходящие процессы, заставляя
прибегать к опосредованным и всегда дорогостоящим способам принуждения.
Современные международные отношения дают все меньше

оснований рассматривать их как межгосударственные взаимодействия, ибо
сегодня происходят существенные и, видимо, необратимые изменения в
способах раздела мира, принципах его функционирования. Краеугольные
понятия, отражавшие сами основы, на которых веками покоились различные
исторические типы международного порядка, такие, как «безопасность»,
«территориальная неприкосновенность», «государственный суверенитет»,
«лояльность власти», либо теряют свой смысл, либо приобретают совершенно
новое значение.

Основой всех этих новых тенденций в международных отношениях является
закономерность возрастающей взаимозависимости мира под влиянием
микроэлектронной революции, революции в средствах связи, транспорта и
коммуникации. Результатом становится вторжение в сферу мировой политики
новых, нетрадиционных акторов – неправительственных организаций,
финансовых фирм, мультинациональных корпораций, частных групп,
демографических потоков, мафиозных структур и рядовых индивидов.
Государства уже не могут, как прежде, контролировать их деятельность,
которая все чаще осуществляется в обход государственного суверенитета и
вопреки ему. Поэтому монополия государства в международных отношениях
разрушается, хотя оно продолжает претендовать на нее. Геостратегические
приоритеты теряют смысл. Внутренняя и международная политика становятся
все более взаимопроницаемыми, граница между ними стирается. Сужение
полномочий национальных правительств, эрозия силовых отношений в
международных отношениях и увеличение числа и многообразия «акторов вне
суверенитета» создают новую картину взаимодействий на мировой арене.
Международные отношения становятся все более транснациональными и все
менее управляемыми. Отсюда сформулированный М. Никольсоном «парадокс
участия». Он состоит в том, что чем меньше количество и степень
разнородности участников международных взаимодействий, тем более
упорядоченной является система международных отношений и тем более
предсказуемы действия отдельных участников и их последствия. Если же
международные отношения пополняются новыми участниками, то прогноз, а
следовательно, и совершение эффективных действий становятся все более
трудными.

Итак, взаимозависимость и транснационализация международных отношений;
утрата государством его прежней роли «законодателя мод» во
взаимодействиях на мировой арене; упадок значения силы, а следовательно,
и баланса сил как регулятора этих взаимодействий; рост числа и
многообразия «акторов вне суверенитета» и обусловленный им «парадокс
участия»; стирание границ между внутренней и международной политикой –
таков идейный вклад «транснационализма» в познание закономерностей
международных отношений.

Что касается неомарксизма, то в исследовании закономерностей
международных отношений он исходит из экономического и социального
неравенства в рамках глобальной капиталистической мир-системы,
зависимости периферии мирового хозяйства от его центра. Глобализация
мир-экономики, сопровождаемая ростом богатств для самых богатых стран и
народов, ведет к разрыву социальных связей, неуправляемым
демографическим сдвигам и растущей поляризации между богатыми и бедными
в мировом масштабе. Существует вероятность того, что по мере развития и
обострения этих процессов наиболее

обездоленные группы могут скоординировать свои усилия для смягчения их
неблагоприятных последствий. Результатом такой координации станет
поэтапное строительство иных обществ, иных государственных форм и иного
миропорядка.

Неомарксисты утверждают, что господствующая в капиталистической
мир-системе идеология гиперлиберализма меняет роль национального
суверенитета. Роль государства рассматривается прежде всего с точки
зрения помощи рыночным силам. И наоборот, оно утрачивает свою роль
социальной защиты населения. Перераспределение в пользу бедных регионов
рассматривается в рамках указанной идеологии как «протекционистское
вмешательство», которое противоречит логике рынка. Поэтому регионы все
меньше связывают свои интересы с центром. Усиливаются сепаратистские
движения: богатые не хотят делиться с бедными, а бедные считают, что
отделение станет наилучшим путем решения их проблем.

Демократизация международных отношений ведет к манипулированию
политическим процессом со стороны тех, кто способен его финансировать и
кто владеет сложными технологиями манипулирования национальным и
международным общественным мнением, к стандартизации и имитации моделей
потребления развитых стран. Но одновременно она ведет и к
диверсификации. Она расширяет возможности появления новых субъектов
международных отношений и выражения ими своих особых интересов,
усиливает стремление избежать унификации культуры, может способствовать
проявлению желания жить и работать иначе. В длительной перспективе –
способствовать диверсификации путей общественного развития.

Таким образом, основная мысль, которую настойчиво проводит
неомарксистское течение, – это мысль о противоречивости таких тенденций
международных отношений, как глобализация, рост взаимозависимости и
демократизации, изменение роли государственного суверенитета. Их
развитие ведет к несправедливому распределению благ и, следовательно,
выдвигает объективное требование по меньшей мере сознательного
управления происходящими процессами.

На примере неомарксизма (как одного из наиболее радикальных
теоретических течений в рамках международно-политической науки),
пожалуй, наиболее отчетливо видно, что в изучении современных
международных отношений политическая наука исходит из признания
существования некоторых общих закономерностей международных отношений.
Попытаемся резюмировать те из них, которые признаются всеми течениями и
выглядят, с этой точки зрения, как относительно бесспорные (независимо
от выводов о настоящем и представлений о будущем, которые делаются
каждым из них на этой основе).

Во-первых, одной из таких закономерностей является рост
взаимозависимости современного мира, выражающийся в неоднозначных и
противоречивых явлениях глобализации экономических и финансовых
процессов и экологических угроз, в демократизации и гуманизации
международных отношений. Взаимозависимость может пониматься по-разному
сторонниками различных теоретических традиций и парадигм, но сам факт
признания ее роста, в частности, такими убежденными приверженцами
политического реализма, как Г. Моргентау и Р. Арон, свидетельствует о
том, что под влиянием новых реальностей (прежде всего ядерного оружия)
мирового развития они пришли к пониманию

того, что раньше безапелляционно опровергали: в ядерный век
неуязвимость одной, даже самой сильной в военном отношении, державы
невозможна. Это означает, что в международных отношениях появляются
общие интересы, которые могут быть реализованы только совместными
усилиями .

С этим связана другая закономерность, которая особо подчеркивается
транснационалистами и которая признается не только неомарксистами, но и
реалистами. Суть ее заключается в том, что государства – уже не
единственные участники международных отношений и что политика в
отношении новых акторов (ТНК, национально-освободительных движений и
др.) не может строиться на традиционном понимании внешней политики.
Поэтому представление о международной политике как о соперничестве
суверенных государств, в первую очередь сверхдержав, должно быть
скорректировано с учетом процессов разоружения и формирования
коллективной безопасности. В свою очередь, транснационалисты
подчеркивают, что фундаментальным для анализа мировой политики остается
понятие власти. Взаимозависимость, подчеркивают они, влияет на мировую
политику и поведение государств, но правительственные действия также
влияют на модели взаимозависимости. Создавая или принимая процедуры,
правила или учреждения для определенных видов деятельности,
правительства регулируют и контролируют транснациональные и
межгосударственные отношения. Иначе говоря, расширение числа и
многообразия участников международных взаимодействий, «размягчение»
государственного суверенитета и изменение содержания безопасности не
ведут к вытеснению государства со сцены мировой политики, а лишь
изменяют и усложняют их роль в поддержании стабильности.

Еще одна закономерность касается международного права. Известно, что, с
точки зрения неолибералов, главными регуляторами международных отношений
выступают универсальные нравственные нормы, которые кодифицируются и
становятся правовыми императивами, на этих нормах базируются
международные институты. Близких позиций придерживаются и сторонники
транснационализма, считающие, что основой и средствами поддержания
международного порядка должны быть нормы, структуры, институты и
процедуры вненационального или даже наднационального характера. В своем
крайнем выражении позиции рассматриваемых парадигм, касающиеся
международного права, выглядят следующим образом. Если представители
либерализма трактуют международное право, по сути, как единственный
легитимный регулятор международных отношений, то политические реалисты и
неомарксисты считают (хотя и по разным причинам), что роль
международного права не должна абсолютизироваться. Ведь оно может
противоречить национальным интересам или же справедливости в отношениях
между народами.

2Вместе с тем нельзя не отметить, что и в этом вопросе неореализм сделал
шаг назад по сравнению с традиционным реализмом. По сути, для
неореалистов единственным признаком взаимозависимости является ядерное
оружие. Наличие же международных институтов вовсе не говорит о ее
усилении. Так, по мнению Дж. Греко, ГАТТ или ВТО не может служить
примером роста взаимозависимости: протекционистские меры снизились, но
увеличилась роль нетарифных барьеров – субсидий, направленных на
поддержку начинаний, которые отвечают стратегическим интересам,
договоренностей (например, США с Японией) о квотах или о непоставках
определенных товаров и т.п.

И все же и те, и другие признают: несмотря на то, что современные
тенденции в международном праве демонстрируют тесную связь с мировой
политикой, нельзя отрицать, что здесь происходят существенные изменения.
Международное право в XIX в. и в более ранние столетия главенствовало
над всеми суверенными государствами и имело своей целью не устранение
войны, а лишь ее ограничение во времени, пространстве, методах ведения
и, следовательно, установление равновесия сил. Международное право XX в.
ставит своей целью формирование единого правового пространства при
сохранении независимости государств. Становление нравственных
универсалий и общих правовых норм отнюдь не однозначный процесс. Исход
конфликта между глобальной солидарностью и приверженностью интересам
конкретного государства, ценностям конкретной культуры или
этнонациональной группы не предопределен. Поэтому нет никаких серьезных
оснований считать, что международное «общество» станет «обществом»
универсальных ценностей и норм, заменивших и сделавших достоянием
истории ценности и нормы государств, этносов и культур. И тем не менее
попытки регулирования международных отношений на основе универсальных
ценностей и общеобязательных норм вовсе не обязательно обречены на
провал, т.к. в мировой политике, как подчеркивает Г. Шварценбергер,
существует не только закон силы, но и закон взаимодействия и даже закон
координации и согласования.

Следующая закономерность касается функционирования международных систем
(хотя характер и самих систем, и законов их функционирования может
пониматься по-разному). Представители всех трех парадигм признают, что
растущую роль в международной системе играет экономика, хотя эта роль
понимается по-разному: неореалисты рассматривают экономику как ресурс
власти, для неолибералов же это фактор процветания и богатства
государства. Считается, что общей чертой всех международных систем
является то, что происходящие в них процессы определяются наиболее
мощными государствами и состоянием отношений между ними. Допускается
возможность разных типов международных систем и критериев их
классификации. Напомним в этой связи, что именно политический реализм
ввел в оборот такие широко употребляемые понятия, как биполярная,
многополярная и имперская международные системы. Как известно, в
биполярной системе господствуют два наиболее мощных государства. Если же
сопоставимой с ними мощи достигают другие державы, то система
трансформируется в многополярную. В равновесной системе, или системе
баланса сил, несколько крупных государств сохраняют примерно одинаковое
влияние на ход событий, обуздывая чрезмерные претензии друг друга.
Наконец, в международной системе имперского типа господствует
единственная сверхдержава, по своей совокупной мощи далеко опережающая
все остальные государства (показателями этой мощи являются уровень
вооружений, экономический потенциал, запасы природных ресурсов, размеры
территории и т.д.).

Одна из главных идей, на которых базируется концепция международной
системы, – это идея об основополагающей роли структуры в познании ее
законов. Она разделяется абсолютным большинством исследователей. Суть
этой идеи заключается в следующем. Нескоординированная деятельность
суверенных

государств, руководствующихся своими интересами, формирует
международную систему, главным признаком которой является доминирование
ограниченного числа наиболее сильных государств, а ее структура
определяет поведение всех международных акторов. Как пишет К. Уолц, все
государства вынуждены нести военные расходы, хотя это неразумная трата
ресурсов. Структура международной системы также навязывает всем странам
такую линию поведения в экономической области или в сфере экологии,
которая может противоречить их собственным интересам. Структура
позволяет понять и предсказать линию поведения на мировой арене
государств, обладающих неодинаковым весом в системе международных
отношений. Подобно тому, как в экономике состояние рынка определяется
влиянием нескольких крупных фирм (формирующих олигополистическую
структуру), так и международно-политическая структура определяется
влиянием великих держав, конфигурацией соотношения их сил. Сдвиги в
соотношении этих сил могут изменить структуру международной системы, но
сама природа этой системы, в основе которой лежит существование
ограниченного числа великих держав с несовпадающими интересами, остается
неизменной.

Таким образом, именно состояние структуры международной системы является
показателем ее устойчивости и изменчивости, сотрудничества и
конфликтности; именно в ней выражаются законы функционирования и
трансформации системы. Вот почему в работах, посвященных исследованию
международных систем, первостепенное внимание уделяется анализу
состояния данной структуры.

Так, Р. Арон выделял три структурных измерения международных систем:
конфигурацию соотношения сил, иерархию акторов, гомогенность или
гетерогенность состава. Главным измерением, в полном соответствии с
традицией политического реализма, он считал конфигурацию соотношения
сил, отражающую существование «центров власти» в международной системе,
накладывающей отпечаток на взаимодействие между ее основными элементами
– суверенными государствами. Конфигурация соотношения сил зависит, как
уже отмечалось, от количества главных акторов и характера отношений
между ними. Два основных типа такой конфигурации – биполярность и
многополярность.

Иерархия акторов отражает их фактическое неравенство с точки зрения
военно-политических, экономических, ресурсных, социокультурных,
идеологических и иных возможностей влияния на международную систему.

Гомогенный или гетерогенный характер международной системы выражает
степень согласия, имеющегося у акторов относительно тех или иных
принципов (например, принципа политической легитимности) или ценностей
(например, рыночной экономики, плюралистической демократии). Чем больше
такого согласия, тем более гомогенной является система. Чем более она
гомогенна, тем больше в ней умеренности и стабильности. В гомогенной
системе государства могут быть противниками, но не политическими
врагами. Напротив, гетерогенная система, разрываемая ценностным и
идеологическим антагонизмом, является хаотичной, нестабильной,
конфликтной.

Еще одной структурной характеристикой международной системы считается ее
«режим» (понятие, которое выдвинуто сторонниками либеральной парадигмы),

т.е. совокупность регулирующих международные отношения формальных и
неформальных принципов, норм, соглашений и процедур принятия решений.
Это, например, правила, господствующие в международных экономических
обменах, основой которых после 1945 г. стала либеральная концепция,
давшая жизнь совокупности таких международных институтов, как МВФ,
Всемирный банк, ГАТТ/ ВТО и др.

Таким образом, зависимость поведения акторов от структурных
характеристик системы считается наиболее общей закономерностью
международных систем. Эта закономерность конкретизируется на уровне
каждой из таких характеристик (или измерений), хотя окончательного
согласия относительно их количества и содержания в науке пока не
существует.

Существующие сегодня точки зрения на закономерности международных
отношений могут быть представлены в виде следующей схемы:

Закономерности международных отношений Реализм и неореализм
Неолиберализм Неомарксизм Положения, разделяемые в той или
иной мере всеми парадигмами

Основная тенденция современного этапа международных отношений Ничего
нового от Фукидида и до наших дней движущим мотивом международной
политики остаются национальные интересы, а существом международной
политики – борьба за власть и силу Возрастание взаимозависимости мира и,
соответственно, значения совместных интересов и ценностей Усиление
“несимметричности” взаимозависимости и вытекающая из этого борьба между
“периферией” и “центром” мир-системы Усиление системного характера
вызовов и угроз, с которыми сталкивается сегодня человечество

Акторы Главным международным актором, определяющим характер
международных отношений остается государство Рост числа и многообразия
международных акторов и связанная с этим фрагментация МО Государства
становятся проводниками интересов мир-экономики, находящейся под
определяющим влиянием наиболее развитых стран Запада во главе с США Рост
числа и многообразия международных акторов при ведущей роли государства
и связанная с этим фрагментация МО

Регулирование международных отношений Сила и баланс сил –
главный регулятор МО Рыночные механизмы (спрос, конкуренция…) как
регулятор МО. Возрастание роли права и международных институтов в
регулировании МО и связанная с этим их демократизация Основной
регулятор – борьба “государств (и регионов) -классов” Роль
демократических институтов, международного права и рыночных
механизмов растет. Но важнейшими регуляторами международных отношений
остаются власть и сила (в ее разных измерениях)

Роль структурных факторов международной системы Детерминирующая роль
международной системы и ее структуры в поведении государств (неореализм)
Усиление роли экономики в трансформации мировой системы и связанная с
этим глобализация Определяющая роль мировой экономики в МО и связанная с
этим глобализация Растущая роль экономики в международной

системе

Представители рассматриваемых парадигм Г Моргентау, Р. Арон, К. Уолц, Б.
Бузан, Дж.Греко, Дж. Миршаймер Р.Кеохейн, Дж. Най, М Николсон, М.-К.
Смуте, Ч. Липсон, С. Стрендж КВалерстайн, С. Амин, Р .Кокс, М.
Рогальски, Ф. Кардозо, Т. Фалето

Эвристический характер системного подхода к изучению международных
отношений не вызывает сомнений. Он проявляется, в частности, в том, что
уже сама идея о существовании в них системных закономерностей позволяет
рассматривать их как результат принятия рядом государств определенного
политического, экономического и идеологического статус-кво на
международной арене, на общепланетарном, региональном или
субрегиональном Уровне. С этой точки зрения, каждая международная
система является ни чем иным, как неформальной институционализацией
соотношения сил между государствами в соответствующем
пространственно-временном контексте. В то же время было бы наивным
считать, что существующие в политической науке закономерности

функционирования и трансформации международных систем обладают такой
степенью строгости, которая позволяла бы делать на их основе
безошибочные прогнозы. Дело в том, что сколь бы глубокими ни были наши
представления о системе международных отношений, они всегда остаются
неполными, всегда «не поспевают» за эволюцией объективной реальности.

Сказанное относится и к закономерностям международных отношений в
целом. Оценивая их теоретическое значение и практическую роль, следует
иметь в виду, что международные отношения представляют собой чрезвычайно
сложную систему. Здесь допустима некоторая аналогия с теорией хаоса,
которая явилась результатом постепенного понимания всей сложности
объяснения и прогнозирования поведения сложных систем. Как известно,
метеорологи первыми попытались использовать компьютеры для
прогнозирования погоды на основе данных о динамике метеосистем и
достаточно быстро убедились в том, что относительно точные предсказания
в данной сфере возможны не более чем на три дня. Причиной же трудности
более долгосрочных прогнозов является то, что их результат зависит от
самых незначительных колебаний в исходных данных. Оказалось, что
подобное наблюдается и в других областях. Сложные системы обладают той
особенностью, что контроль над отдельными частями системы еще не
гарантирует контроля над системой в целом. Каждое действие,
предпринимаемое в рамках такой системы, имеет последствия, которые не
только невозможно предсказать, но и зачастую сложно проследить. К. Келли
отметил в 1994 г., что в традициях западной культуры воспринимать вещи
механистически. Подобные традиции не всегда учитывают, что после
определенного рубежа системы приобретают характер, качественно
отличающийся от суммы составляющих их частей. Действительно, если
принять во внимание различные взгляды шести миллиардов человек,
населяющих планету, наличие около двухсот правительств, которые ими
управляют, бесчисленные органы самоуправления, тысячи
неправительственных организаций, ТНК и транснациональные банки (ТНБ),
многообразие религиозных течений и этнических общностей,
интернационализирующуюся мировую экономику, расширяющиеся
телекоммуникационные системы, рост объемов и изменение характера
информации, то становится очевидным, что сфера международных отношений
является, возможно, самой сложной системой, которую можно найти за
пределами живой природы. И даже когда нет ошибки в анализе отдельных
частей той системы, то и тогда попытка анализировать их в отрыве друг от
друга приводит к неверным результатам. Поэтому, возможно, одна из
главных закономерностей международных отношений, которую следует иметь в
виду как политикам, так и исследователям, – это их постоянная эволюция,
их преемственность и изменение. Их исследование требует выхода за рамки
узких стереотипов внешнеполитического поведения, использования всего
багажа накопленных в этой сфере теоретических знаний и, разумеется, их
развития.

Рекомендованная литература

Богатуров А. Д. Современные теории стабильности и международные
отношения России в Восточной Азии в 1970 -1990 гг. – М, 1996

Жирар М. (рук. авт. коллектива). Индивиды в международной политике. -М.,
1996

Киссинджер Г. Дипломатия. – М., 1997.

Косолапое Н.А. Тема 2 Теоретические исследования международных отношений
(Современное состояние науки) // Мировая экономика и международные
отношения – 1998. № 2.

Косолапое Н.А. Тема 4 Явление международных отношений: историческая
эволюция объекта анализа (Введение в теорию) // Мировая экономика и
международные отношения. -1998. № 4.

Косолапое Н.А. Тема 5. Явление международных отношений: современное
состояние объекта исследований (Введение в теорию) // Мировая экономика
и международные отношения. -1998 № 5.

Най Дж. (младший). Взаимозависимость и изменяющаяся международная
политика // Мировая экономика и международные отношения -1989 -№12.

Поздняков Э. А. Философия политики. – М , 1994.

Политическая наука: новые направления. Часть V. Международные отношения
-М., 1999.

Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. -1990. – № 3.

Фурсов А. И. Мир-системный анализ: интерпретация послевоенного периода
(1945-1991).-М, 1997.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций/ТПолис. -1994. -№ 1.

Цыганков П. А. Международные отношения. – М., 1996.

Booth К. and Smith S. (eds.). Theory of International Relations loday –
Oxford, 1995.

ГЛАВА 2

ФОРМИРОВАНИЕ НОВОЙ СИСТЕМЫ МЕЖДУНАРОДНЫХ

ОТНОШЕНИЙ

Глобальный масштаб и радикальность происходящих в наши дни изменений в
политической, экономической, духовной областях жизни мирового
сообщества, в сфере военной безопасности позволяют выдвинуть
предположение о формировании новой системы международных отношений,
отличной от тех, которые функционировали на протяжении завершающегося
столетия, а во многом и начиная с классической Вестфальской системы.

В мировой и отечественной литературе сложился более или менее устойчивый
подход к систематизации международных отношений в зависимости от их
содержания, состава участников, движущих сил и закономерностей.
Считается, что собственно международные (межгосударственные) отношения
зародились в период формирования национальных государств на относительно
аморфном пространстве Римской империи. За точку отсчета принимается
завершение «тридцатилетней войны» в Европе и заключение Вестфальского
мира в 1648 г. С той поры весь 350-летний период международного
взаимодействия вплоть до наших дней рассматривается многими, особенно
западными исследователями, как история единой Вестфальской системы
международных отношений. Доминирующими субъектами этой системы являются
суверенные государства. В системе отсутствует высший арбитр, поэтому
государства независимы в проведении внутренней политики в пределах своих
национальных границ и в принципе равноправны Суверенитет предполагает
невмешательство в дела друг друга. Со временем государства выработали
основанный на этих

принципах свод правил, регулирующих международные
отношения, международное право.

Большинство ученых сходится во мнении, что основной движущей силой
Вестфальской системы международных отношений было соперничество между
государствами: одни стремились увеличить свое влияние, а другие – не
допустить этого. Коллизии между государствами определялись тем фактом,
что национальные интересы, воспринимаемые как жизненно важные одними
государствами, вступали в конфликт с национальными интересами других
государств. Исход этого соперничества, как правило, определялся
соотношением сил между государствами или союзами, в которые они вступали
для реализации своих внешнеполитических целей. Установление равновесия,
или баланса, означало период стабильных мирных отношений, нарушение
баланса сил в конечном счете вело к войне и восстановлению его в новой
конфигурации, отражающей усиление влияния одних государств за счет
других. Эту систему для наглядности и, естественно, с большой долей
упрощения сравнивают с движением бильярдных шаров. Государства
сталкиваются друг с другом, образуя меняющиеся конфигурации, и затем
движутся снова в бесконечной борьбе за влияние или безопасность. Главный
принцип при этом – собственная выгода. Главный критерий – сила.

Вестфальскую эпоху (или систему) международных отношений разбивают на
несколько этапов (или подсистем), объединенных общими, указанными выше
закономерностями, но отличающихся друг от друга особенностями,
характерными для конкретного периода отношений между государствами.
Обычно историки выделяют несколько подсистем Вестфальской системы,
которые часто рассматриваются в качестве как бы самостоятельных: систему
преимущественно англо-французского соперничества в Европе и борьбы за
колонии в XVII – XVIII вв.; систему «европейского концерта наций» или
Венского конгресса в XIX в.; более глобальную по географии
Версальско-Вашингтонскую систему между двумя мировыми войнами; наконец,
систему холодной войны, или, по определению некоторых ученых,
Ялтинско-Потсдамскую. Очевидно, что во второй половине 80-х – начале
90-х годов XX в. в международных отношениях произошли кардинальные
изменения, которые позволяют говорить о завершении холодной войны и
формировании новых системообразующих закономерностей. Основной вопрос
сегодня заключается в том, каковы эти закономерности, в чем специфика
нового этапа по сравнению с предыдущими, как он вписывается в общую
Вестфальскую систему или отличается от нее, каким образом можно
обозначить новую систему международных отношений.

Большинство зарубежных и отечественных международников принимают в
качестве водораздела между холодной войной и нынешним этапом
международных отношений волну политических изменений в странах
Центральной Европы осенью 1989 г., а наглядным его символом считают
падение Берлинской стены. В названиях большинства монографий, статей,
конференций, учебных курсов, посвященных сегодняшним процессам,
формирующаяся система международных отношений или мировой политики
обозначается как относящаяся к периоду «после холодной войны» (post-cold
war). Такое определение акцентирует внимание на том, чего в нынешнем
периоде нет по сравнению с предыдущим.

Очевидными отличительными моментами зарождающейся сегодня системы по
сравнению с предыдущей являются снятие политико-идеологического
противостояния между «антикоммунизмом» и «коммунизмом» ввиду
стремительного и почти полного исчезновения последнего, а также
свертывание военной конфронтации блоков, группировавшихся в годы
холодной войны вокруг двух полюсов – Вашингтона и Москвы. Такое
определение так же неадекватно отражает новую суть мировой политики, как
в свое время формула «после Второй мировой войны» не вскрывала нового
качества формировавшихся закономерностей холодной войны. Поэтому при
анализе сегодняшних международных отношений и попытках прогноза их
развития следовало бы обратить внимание на качественно новые процессы,
зарождающиеся под влиянием изменившихся условий международной жизни.

В последнее время все чаще можно услышать пессимистические сетования по
поводу того, что новая международная ситуация менее стабильна,
предсказуема и даже более опасна, чем в предыдущие десятилетия.
Действительно, четкие контрасты холодной войны яснее, чем многообразие
полутонов новых международных отношений. Кроме того, холодная война –
уже достояние прошлого, эпоха, ставшая объектом неспешного изучения
историков, а новая система только зарождается, и ее развитие можно лишь
предсказывать на основе еще небольшого объема информации. Эта задача тем
более усложняется, если при анализе будущего исходить из
закономерностей, характеризовавших прошлую систему. Частично это
подтверждается тем

Фактом, что, по существу, вся наука о международных отношениях
оперирующая методологией объяснения Вестфальской системы, оказалась не в
состоянии предвидеть крушение коммунизма и окончание холодной войны.
Ситуация усугубляется и тем, что смена систем происходит не мгновенно, а
постепенно, в борьбе нового со старым. Видимо, и ощущение повышенной
нестабильности и опасности вызвано этой изменчивостью нового, пока еще
непонятного мира.

Новая политическая карта мира

При подходе к анализу новой системы международных отношений, видимо,
следовало бы исходить из того, что окончание холодной войны завершило в
принципе процесс оформления единого мирового сообщества. Путь,
пройденный человечеством от изолированности континентов, регионов,
цивилизаций и народов через колониальное собирание мира, расширение
географии торговли, через катаклизмы двух мировых войн, массовый выход
на мировую арену освободившихся от колониализма государств, мобилизацию
противоположными лагерями ресурсов всех уголков мира в противостоянии
холодной войны, повышение компактности планеты в результате
научно-технической революции, завершился наконец крушением «железного
занавеса» между Востоком и Западом и превращением мира в единый организм
с определенным общим набором принципов и закономерностей развития его
отдельных частей. Мировое сообщество все больше становится таковым в
реальности. Поэтому в последнее время повышенное внимание уделяется
проблемам взаимозависимости и

глобализации мира, общему знаменателю национальных составляющих мировой
политики. Видимо, анализ этих трансцендентных универсальных тенденций и
может позволить более достоверно представить направление изменения
мировой политики и международных отношений.

По мнению ряда ученых и политических деятелей, исчезновение
идеологического возбудителя мировой политики в виде противоборства
«коммунизм – антикоммунизм» позволяет вернуться к традиционной структуре
отношений между национальными государствами, характерной для более
ранних этапов Вестфальской системы. В этом случае распад биполярности
предполагает образование многополярного мира, полюсами которого должны
стать наиболее могущественные державы, сбросившие с себя ограничения
корпоративной дисциплины в результате дезинтеграции двух блоков, миров
или содружеств. Известный ученый и бывший госсекретарь США Г. Киссинджер
в одной из последних своих монографий «Дипломатия» предсказывает, что
формирующиеся после холодной войны международные отношения все больше
будут напоминать европейскую политику XIX в., когда традиционные
национальные интересы и меняющееся соотношение сил определяли
дипломатическую игру, образование и распад союзов, изменение сфер
влияния. Действительный член Российской академии наук в бытность свою
министром иностранных дел РФ Е. М. Примаков уделял значительное внимание
феномену зарождения многополярности. Надо заметить, что сторонники
доктрины многополярности оперируют прежними категориями, такими, как
«великодержавность», «сферы влияния», «баланс сил» и т.д. Идея
многополярности стала одной из центральных в программных партийных и
государственных документах КНР, хотя акцент в них делается, скорее, не
на попытке адекватного отражения сути нового этапа международных
отношений, а на задаче противодействия реальному или мнимому
гегемонизму, недопущения формирования однополярного мира во главе с
Соединенными Штатами. В западной литературе, да и в некоторых заявлениях
американских официальных лиц речь нередко идет о «единоличном лидерстве
США», т.е. об однополярности.

Действительно, в начале 90-х годов, если рассматривать мир с точки
зрения геополитики, карта мира претерпела серьезные изменения. Распад
Варшавского договора, Совета экономической взаимопомощи положил конец
зависимости государств Центральной и Восточной Европы от Москвы,
превратил каждое из них в самостоятельного агента европейской и мировой
политики. Распад Советского Союза в принципе изменил геополитическую
ситуацию в евразийском пространстве. В большей или меньшей степени и с
разной скоростью государства, образовавшиеся на постсоветском
пространстве, наполняют реальным содержанием свой суверенитет, формируют
свои собственные комплексы национальных интересов, внешнеполитические
курсы, не только теоретически, но и по существу становятся
самостоятельными субъектами международных отношений. Дробление
постсоветкого пространства на пятнадцать суверенных государств изменило
геополитическую ситуацию и для соседних стран, ранее взаимодействовавших
с единым Советским Союзом, например

Китая, Турции, стран Центральной и Восточной Европы, Скандинавии. Не
только изменились локальные «балансы сил», но и резко возросла
многовариантность отношений. Разумеется, Российская Федерация остается
самым

мощным государственным образованием на постсоветском, да и на
евразийском пространстве. Но и ее новый, весьма ограниченный по
сравнению с бывшим Советским Союзом потенциал (если такое сравнение
вообще уместно), с точки зрения территории, населения, удельного веса
экономики и геополитического соседства, диктует новую модель поведения в
международных делах, если их рассматривать под углом зрения
многополярного «баланса сил».

Геополитические изменения на Европейском континенте в результате
объединения Германии, распада прежней Югославии, Чехословакии, очевидной
прозападной ориентации большинства стран Восточной и Центральной Европы,
включая государства Балтии, накладываются на определенное усиление
европоцентризма и самостоятельности западноевропейских интеграционных
структур, более рельефное проявление в ряде стран Европы настроений, не
всегда совпадающих со стратегической линией США. Динамика экономического
усиления Китая и повышение его внешнеполитической активности, поиск
Японией более самостоятельного, подобающего ее экономической мощи места
в мировой политике вызывают подвижки в геополитической ситуации в
Азиатско-тихоокеанском регионе. Объективное возрастание удельного веса
Соединенных Штатов в мировых делах после окончания холодной войны и
распада Советского Союза в определенной степени нивелируется повышением
самостоятельности других «полюсов» и определенным усилением
изоляционистских настроений в американском обществе.

В новых условиях с окончанием противостояния двух «лагерей» холодной
войны изменились координаты внешнеполитической деятельности и большой
группы государств, входивших ранее в «третий мир». Потеряло свое прежнее
содержание Движение неприсоединения, ускорилось расслоение Юга и
дифференциация отношения образующихся в результате этого групп и
отдельных государств к Северу, который также не монолитен.

Другим измерением многополярности можно считать регионализм. При всей
разноплановости, неодинаковых темпах развития и степени интеграции
региональные группировки вносят дополнительные особенности в изменение
геополитической кар ты мира. Сторонники «цивилизационной» школы склонны
рассматривать многополярность под углом зрения взаимодействия или
столкновения культурно-цивилизационных блоков. По мнению самого модного
представителя этой школы американского ученого С. Хантингтона, на смену
идеологической биполярности холодной войны грядет столкновение
многополярности культурно-цивилизационных блоков: западного –
иудео-христианского, исламского, конфуцианского,
славянско-православного, индуистского, японского, латиноамериканского и,
возможно, африканского. Действительно, региональные процессы развиваются
на разных цивилизационных фонах. Но вероятность принципиального деления
мирового сообщества именно по этому признаку на данный момент
представляется весьма умозрительной и пока не подкрепляется
сколько-нибудь конкретными институционными или политикообразующими
реалиями. Даже противоборство исламского «фундаментализма» с западной
цивилизацией со временем теряет свою остроту.

Более материализованным является экономический регионализм в виде
высокоинтегрированного Европейского союза, других региональных
образований

различной степени интеграции – Азиатско-тихоокеанского экономического
сотрудничества, Содружества Независимых Государств, АСЕАН,
Североамериканской зоны свободной торговли, аналогичных образований,
зарождающихся в Латинской Америке и в Южной Азии. Хотя и в несколько
измененном виде, но сохраняют свое значение региональные политические
институты, например Организация латиноамериканских государств,
Организация африканского единства и т.д. Они дополняются такими
межрегиональными многофункциональными структурами, как
североатлантическое партнерство, связка США – Япония, трехсторонняя
структура Северная Америка – Западная Европа – Япония в виде «семерки»,
к которой постепенно подключается Российская Федерация.

Короче говоря, после окончания холодной войны геополитическая карта мира
претерпела очевидные изменения. Но многополюсность объясняет скорее
форму, чем суть новой системы международного взаимодействия. Означает ли
многополюсность восстановление в полном объеме действия традиционных
движущих сил мировой политики и мотиваций поведения ее субъектов на
международной арене, характерных в большей или меньшей степени для всех
этапов Вестфальской системы?

События последних лет пока не подтверждают такую логику многополюсного
мира. Во-первых, Соединенные Штаты ведут себя значительно сдержаннее,
чем они могли бы позволить себе по логике баланса сил при нынешней
позиции в экономической, технологической и военной областях. Во-вторых,
при определенной автономизации полюсов в западном мире не
просматривается появление новых сколько-нибудь радикальных
разделительных линий противоборства между Северной Америкой, Европой и
АТР. При некотором возрастании уровня антиамериканской риторики в
российской и китайской политических элитах более фундаментальные
интересы обеих держав толкают их на дальнейшее развитие отношений с
Соединенными Штатами. Расширение НАТО не усилило центростремительные
тенденции в СНГ, чего следовало бы ожидать по законам многополюсного
мира. Анализ взаимодействия постоянных членов Совета Безопасности ООН,
«восьмерки» свидетельствует о том, что поле совпадения их интересов
значительно шире области разногласий при всей внешней драматичности
последних.

Исходя из этого, можно предположить, что на поведение мирового
сообщества начинают оказывать влияние новые движущие силы, отличные от
тех, что традиционно действовали в рамках Вестфальской системы. Для того
чтобы проверить этот тезис, следовало бы рассмотреть новые факторы,
которые начинают оказывать влияние на поведение мирового сообщества.

Глобальная демократическая волна

На рубеже 80 – 90-х годов качественно изменилось мировое
социально-политическое пространство. Отказ народов Советского Союза,
большинства других стран бывшего «социалистического содружества» от
однопартийной системы государственного устройства и центрального
планирования экономики в пользу рыночной демократии означал прекращение
в основном глобального

противостояния антагонистических социально-политических систем и
существенное повышение удельного веса открытых обществ в мировой
политике. Уникальной в истории особенностью самоликвидации коммунизма
является мирный характер этого процесса, не сопровождавшегося, как
обычно бывало при столь радикальной смене социально-политического
устройства, сколько-нибудь серьезными военными или революционными
катаклизмами. На значительной части евразийского пространства – в
Центральной и Восточной Европе, а также на территории бывшего Советского
Союза в принципе сложился консенсус в пользу демократической формы
социально-политического устройства. В случае успешного завершения
процесса реформирования этих государств, в первую очередь России (ввиду
ее потенциала), в открытые общества на большей части северного полушария
– в Европе, Северной Америке, Евразии – сформируется сообщество народов,
живущее по близким социально-политическим и экономическим принципам,
исповедующее близкие ценности, в том числе и в подходах к процессам
глобальной мировой политики.

Естественным следствием окончания в основном противостояния между

«первым» и «вторым» мирами явилось ослабление, а затем и прекращение

поддержки авторитарных режимов – клиентов двух лагерей,

противоборствовавших в годы холодной войны в Африке, Латинской Америке,

Азии. Поскольку одним из главных достоинств таких режимов для Востока и

Запада была, соответственно, «антиимпериалистическая» или

«антикоммунистическая» ориентация, с окончанием противостояния между
главным антагонистами они потеряли свою ценность как идеологические
союзники и в результате лишились материальной и политической поддержки.
За падением отдельных режимов такого рода в Сомали, Либерии, Афганистане
последовали дезинтеграция этих государств и гражданская война.
Большинство же других стран, например Эфиопия, Никарагуа, Заир, начали
движение, правда, различными темпами, от авторитаризма. Это еще больше
сократило мировое поле последнего.

На 80-е годы, особенно на их вторую половину, приходится напрямую не
связанный с окончанием холодной войны широкомасштабный процесс
демократизации на всех континентах. Бразилия, Аргентина, Чили перешли от
военно-авторитарных к гражданским парламентским формам правления.
Несколько позже эта тенденция распространилась на Центральную Америку.
Показательным для результатов этого процесса является то, что 34
руководителя, участвовавшие во встрече в верхах стран Северной и Южной
Америки в декабре 1994 г. (Куба не получила приглашения), были
демократически избранными гражданскими лидерами своих государств.
Аналогичные процессы демократизации, разумеется, с азиатской спецификой,
наблюдались в это время в АТР – на Филиппинах, Тайване, в Южной Корее,
Таиланде. В 1988 г. избранное правительство пришло на смену военному
режиму в Пакистане. Крупным прорывом к демократии не только для
Африканского континента явился отказ ЮАР от политики апартеида. В других
странах Африки отход от авторитаризма шел более медленными темпами.
Однако падение самых одиозных диктаторских режимов в Эфиопии, Уганде,
Заире, определенное продвижение демократических

реформ в Гане, Бенине, Кении, Зимбабве свидетельствуют о том, что волна
демократизации не обошла и этот континент.

Необходимо отметить, что демократия имеет довольно разные степени
зрелости. Это наглядно проявляется в эволюции демократических обществ со
времен французской и американской революций до наших дней. Первичные
формы демократии в виде регулярных многопартийных выборов, например, в
ряде африканских стран или в некоторых новых независимых государствах на
территории бывшего СССР в значительной степени отличаются от форм зрелых
демократий, скажем, западноевропейского типа. Несовершенны и самые
передовые демократии, если исходить из определения демократии, данного
Линкольном: «правление народа, избранное народом и осуществляемое в
интересах народа». Но очевидно и то, что между разновидностями
демократий и авторитаризмом существует и демаркационная линия,
определяющая качественное отличие внутренней и внешней политики обществ,
находящихся по обе стороны от нее.

Глобальный процесс смены социально-политических моделей проходил в конце
80-х – начале 90-х годов в разных странах с различных стартовых позиций,
имел неодинаковую глубину, его результаты в ряде случаев неоднозначны, и
не всегда есть гарантии против рецидивов авторитаризма. Но масштабность
этого процесса, его одновременное развитие в ряде стран, тот факт, что
впервые в истории поле демократии охватывает более половины человечества
и территории земного шара, а главное, самые мощные в экономическом,
научно-техническом и военном плане государства – все это позволяет
сделать вывод о качественном изменении социально-политического поля
мирового сообщества. Демократическая форма организации обществ не
отменяет противоречия, а иногда и острые конфликтные ситуации между
соответствующими государствами. Например, факт функционирования в
настоящее время парламентских форм правления в Индии и Пакистане, в
Греции и Турции не исключает опасной напряженности в их
взаимоотношениях. Значительная дистанция, пройденная Россией от
коммунизма к демократии, не отменяет разногласий с европейскими
государствами и Соединенными Штатами, скажем, по вопросам расширения
НАТО или применения военной силы против режимов Саддама Хусейна,
Слободана Милошевича. Но фактом является то, что на протяжении всей
истории демократические государства никогда не воевали друг с другом.

Многое, разумеется, зависит от определения понятий «демократия» и
«война». Обычно демократическим считается государство, если
исполнительная и законодательная власти формируются путем
соревновательных выборов. Это означает, что в таких выборах участвуют по
крайней мере две независимые друг от друга партии, предусматривается
право голоса по крайней мере половины взрослого населения и имел место
по крайней мере один мирный конституционный переход власти от одной
партии к другой. В отличие от инцидентов, пограничных столкновений,
кризисов, гражданских войн международными войнами считаются военные
действия между государствами с боевыми потерями вооруженных сил свыше
1000 человек.

Исследования всех гипотетических исключений из этой закономерности за
всю мировую историю от войны между Сиракузами и Афинами в V в. до н. э.

вплоть до сегодняшнего времени только подтверждают тот факт, что
демократии воюют с авторитарными режимами и нередко начинают такие
конфликты, но никогда не доводили до войны противоречия с другими
демократическими государствами. Надо признать, что есть определенные
основания для скептицизма у тех, кто указывает на то, что за годы
существования Вестфальской системы поле взаимодействия демократических
государств было относительно узким и на их мирное взаимодействие влияло
общее противостояние превосходящей или равной по силе группы
авторитарных государств. Еще не совсем ясно, как поведут себя
демократические государства в отношении друг друга при отсутствии или
качественном сокращении масштаба угрозы со стороны авторитарных
государств.

Если все же закономерность мирного взаимодействия демократических
государств не будет нарушена в XXI в., то происходящее сейчас в мире
расширение поля демократии будет означать и расширение глобальной зоны
мира. В этом, видимо, состоит первое и главное качественное отличие
новой формирующейся системы международных отношений от классической
Вестфальской системы, в рамках которой преобладание авторитарных
государств предопределяло периодичность войн как между ними, так и с
участием демократических стран.

Качественное изменение соотношения между демократией и авторитаризмом в
глобальном масштабе дало основание американскому исследователю Ф.
Фукуяме провозгласить окончательную победу демократии и в этом смысле
объявить о «завершении истории» как борьбы между историческими
формациями. Однако, как представляется, масштабное продвижение
демократии на рубеже веков еще не означает ее полную победу. Коммунизм
как социально-политическая система, хотя и с определенными изменениями,
сохранился в Китае, Вьетнаме, Северной Корее, Лаосе, на Кубе. Его
наследие ощущается в ряде стран бывшего Советского Союза, в Сербии.

За исключением, пожалуй, Северной Кореи во всех других социалистических
странах вводятся элементы рыночной экономики, они так или иначе
втягиваются в мировую экономическую систему. Практика отношений
некоторых сохранившихся коммунистических государств с другими странами
регулируется скорее принципами «мирного сосуществования», чем «классовой
борьбы». Идеологический заряд коммунизма ориентирован больше на
внутреннее потребление, во внешней политике все чаще берет верх
прагматизм. Частичное экономическое реформирование и открытость
международным экономическим связям порождают социальные силы, требующие
соответствующего расширения политических свобод. Но доминирующая
однопартийная система работает в противоположном направлении. В
результате наблюдается эффект «качелей», движущихся от либерализма к
авторитаризму и обратно. В Китае, например, это было движение от
прагматических реформ Дэн Сяопина к силовому подавлению студенческих
выступлений на площади Тяньаньмэнь, затем от новой волны либерализации к
закручиванию гаек, и снова к прагматизму.

Опыт XX в. показывает, что коммунистическая система неизбежно
воспроизводит такую внешнюю политику, которая вступает в противоречие с
политикой, генерируемой демократическими обществами. Разумеется, факт
радикального отличия социально-политических систем не обязательно

обусловливает неизбежность военного конфликта. Но равно обосновано и
предположение о том, что наличие этого противоречия не исключает такого
конфликта и не позволяет надеяться на достижение уровня отношений,
которые возможны между демократическими государствами.

В авторитарной сфере еще остается значительное число государств,
социально-политическая модель которых определяется либо инерцией личных
диктатур, как, например, в Ираке, Ливии, Сирии, или аномалией
процветания средневековых форм восточного правления в сочетании с
технологическим прогрессом в Саудовской Аравии, государствах Персидского
залива, некоторых странах Магриба. При этом первая группа находится в
состоянии непримиримой конфронтации с демократией, а вторая готова
сотрудничать с ней до той поры, пока та не стремится поколебать
установившийся в этих странах социально-политический статус-кво.
Авторитарные структуры, хотя и в измененной форме, закрепились в ряде
постсоветских государств, например в Туркмении.

Особое место среди авторитарных режимов занимают страны «исламской
государственности» экстремистского толка – Иран, Судан, Афганистан.
Уникальный потенциал воздействия на мировую политику придает им
международное движение исламского политического экстремизма, известного
под не совсем корректным названием «исламский фундаментализм». Это
революционно-идеологическое течение, отвергающее западную демократию как
образ жизни общества, допускающее террор и насилие в качестве средства
реализации доктрины «исламской государственности», получило в последние
годы широкое распространение среди населения в большинстве стран
Ближнего Востока и других государствах с высоким процентом
мусульманского населения.

В отличие от сохранившихся коммунистических режимов, которые (за
исключением Северной Кореи) ищут пути сближения с демократическими
государствами, по крайней мере в экономической области, и идеологический
заряд которых затухает, ис-ламский политический экстремизм является
динамичным, массовым и реально угрожает стабильности режимов Саудовской
Аравии, стран Персидского залива, некоторых государств Магриба,
Пакистана, Турции, Центральной Азии. Разумеется, при оценках
масштабности вызова исламского политического экстремизма мировому
сообществу следует соблюдать чувство меры, учитывать противодействие ему
в мусульманском мире, например, со стороны светских и военных структур в
Алжире, Египте, зависимость стран новой исламской государственности от
мировой экономики, а также признаки определенной эрозии экстремизма в
Иране.

Сохранение и возможность увеличения числа авторитарных режимов не
исключают вероятности военных столкновений как между ними, так и с
демократическим миром. По всей видимости, именно в секторе авторитарных
режимов и в полосе соприкосновения последних с миром демократии могут
развиваться в будущем наиболее опасные, чреватые военными конфликтами
процессы. Небесконфликтной остается и «серая» зона государств, отошедших
от авторитаризма, но еще не завершивших демократических преобразований.
Однако общая тенденция, рельефно проявившаяся в последнее время, все же
свидетельствует о качественном изменении глобального
социально-политического поля в пользу демократии, а также о том, что
авторитаризм ведет арьергардные

исторические бои. Разумеется, исследование дальнейших путей развития
международных отношений должно включать более тщательный анализ
закономерностей отношений между странами, достигшими разных стадий
демократической зрелости, влияния демократического преобладания в мире
на поведение авторитарных режимов и т.д.

Глобальный экономический организм

Соразмерны социально-политическим изменения и в мировой экономической
системе. Принципиальный отказ большинства бывших социалистических стран
от централизованного планирования экономики означал включение в 90-х
годах в глобальную систему рыночной экономики масштабного потенциала и
рынков этих стран. Речь, правда, шла о прекращении противоборства не
двух примерно равных блоков, как это было в военно-политической области.
Экономические структуры социализма никогда не представляли
сколько-нибудь серьезной конкуренции западной экономической системе. В
конце 80-х годов доля стран – членов СЭВ в валовом мировом продукте
составляла порядка 9%, а промышленно развитых капиталистических стран
-57%. Большая часть экономики «третьего мира» ориентировалась на
рыночную систему. Поэтому процесс включения бывших социалистических
экономик в мировое хозяйство имел скорее перспективное значение и
символизировал завершение формирования или восстановление на новом
уровне единой глобальной экономической системы. Качественные же ее
изменения накапливались в рыночной системе еще до окончания холодной
войны.

В 80-е годы в мире наметился широкий прорыв в сторону либерализации
мировой экономики – сокращения государственной опеки над экономикой,
предоставления больших свобод частному предпринимательству внутри стран
и отказа от протекционизма в отношениях с зарубежными партнерами, что,
правда, не исключало помощи со стороны государства при выходе на мировые
рынки. Именно эти факторы в первую очередь обеспечили экономике ряда
стран, например Сингапура, Гонконга, Тайваня, Южной Кореи,
беспрецедентно высокие темпы роста. Кризис, поразивший в последнее время
ряд стран Юго-Восточной Азии, по мнению многих экономистов, явился
следствием «перегрева» экономик в результате их быстрого взлета при
сохранении архаичных политических структур, деформирующих экономическую
либерализацию. Экономические реформы в Турции способствовали
стремительной модернизации этой страны. В начале 90-х годов процесс
либерализации распространяется на страны Латинской Америки -Аргентину,
Бразилию, Чили, Мексику. Отказ от жесткого государственного
планирования, сокращение бюджетного дефицита, приватизация крупных
банков и госпредприятий, снижение таможенных тарифов позволили им резко
повысить темпы экономического роста и выйти по этому показателю на
второе место после стран Восточной Азии. В это же время аналогичные
реформы, хотя и гораздо менее радикального характера, начинают пробивать
себе дорогу в Индии. В 90-е годы пожинаются осязаемые плоды открытия
экономики Китая внешнему миру.

Логическим следствием этих процессов стала существенная активизация
международного взаимодействия национальных экономик. Темпы роста
международной торговли превосходят мировые темпы внутриэкономического
роста. Сегодня более 15% мирового валового продукта реализуется на
зарубежных

рынках. Вовлеченность в международную торговлю превратилась в серьезный
и универсальный фактор роста благосостояния мирового сообщества.
Завершение в

1994 г. Уругвайского раунда ГАТТ, предусматривающего
дальнейшее

существенное снижение тарифов и распространение либерализации торговли
на

потоки услуг, преобразование ГАТТ во Всемирную торговую
организацию

знаменовали выход международной торговли на качественно новый
рубеж,

повышение взаимозависимости мировой хозяйственной системы.

В последнее десятилетие в этом же направлении развивался значительно
усилившийся процесс интернационализации финансового капитала. Особенно
ярко это проявилось в интенсификации потоков международных инвестиций,
которые с

1995 г. растут быстрее, чем торговля и производство. Это стало
результатом

существенного изменения инвестиционного климата в мире. Демократизация,

политическая стабилизация и экономическая либерализация во многих
регионах

сделали их более привлекательными для зарубежных инвесторов. С
другой

стороны, произошел психологический перелом во многих развивающихся
странах,

которые осознали, что привлечение иностранного капитала является
трамплином

для развития, облегчает выход на международные рынки и доступ к новейшим

технологиям. Это, разумеется, требовало частичного отказа от
абсолютного

экономического суверенитета и означало повышение конкуренции для
ряда

отечественных отраслей. Но примеры «азиатских тигров» и Китая побудили

большинство развивающихся стран и государств с переходной
экономикой

включиться в соревнование за привлечение инвестиций. В середине 90-х
годов

объем иностранных инвестиций превысил 2 трлн. долл. и продолжает быстро

расти. Организационно эту тенденцию закрепляет заметное повышение
активности

международных банков, инвестиционных фондов и бирж ценных бумаг. Еще

одной гранью такого процесса является существенное
расширение поля

деятельности транснациональных корпораций, которые сегодня
контролируют

около трети активов всех частных компаний мира, а объем реализации
их

продукции приближается к валовому продукту экономики США.

Несомненно, продвижение интересов отечественных компаний на мировом
рынке по-прежнему остается одной из главных задач любого государства.
При всей либерализации международных экономических связей
межнациональные противоречия, как показывают часто жесткие споры США и
Японии по вопросам торгового дисбаланса или с Европейским союзом из-за
субсидирования им сельского хозяйства, сохраняются. Но очевидно, что при
нынешней степени взаимозависимости мирового хозяйства почти ни одно
государство не может противопоставлять свои эгоистические интересы
мировому сообществу, поскольку рискует оказаться в роли мирового изгоя
или подорвать существующую систему с равно плачевными результатами не
только для конкурентов, но и для собственной экономики.

Процесс интернационализации и усиления взаимозависимости мировой
экономической системы идет в двух плоскостях – в глобальной и в
плоскости региональной интеграции. Теоретически региональная интеграция
может подхлестнуть межрегиональное соперничество. Но сегодня эта
опасность ограничивается некоторыми новыми свойствами мировой
экономической системы. Прежде всего, открытостью новых региональных
образований – они не возводят по

своей периферии дополнительных тарифных барьеров, а снимают их в
отношениях между участниками быстрее, чем тарифы снижаются в глобальном
плане в рамках ВТО. Это является стимулом для дальнейшего, более
радикального уменьшения барьеров в мировом масштабе, в том числе и между
региональными экономическими структурами. Кроме того, некоторые страны
являются участниками нескольких региональных группировок. Например, США,
Канада, Мексика полноправно участвуют как в АТЭС, так и в НАФТА. А
подавляющее большинство транснациональных корпораций одновременно
функционирует в орбитах всех существующих региональных организаций.

Новые качества мировой экономической системы – стремительное расширение
зоны рыночного хозяйства, либерализация национальных экономик и их
взаимодействие через посредство торговли и международных инвестиций,
космополитизация все большего числа субъектов мировой экономики – ТНК,
банков, инвестиционных групп – оказывают серьезное влияние на мировую
политику, международные отношения. Мировая экономика становится
настолько взаимосвязанной и взаимозависимой, что интересы всех ее
активных участников требуют сохранения стабильности не только в
экономическом, но и военно-политическом плане. Некоторые ученые,
ссылающиеся на то, что высокая степень взаимодействия в европейской
экономике начала XX в. не предотвратила развязывания. Первой мировой
войны, игнорируют качественно новый уровень взаимозависимости
сегодняшней мировой экономики и космополитизации ее значительного
сегмента, радикальное изменение соотношения экономического и военного
факторов в мировой политике. Но наиболее существенным, в том числе и для
формирования новой системы международных отношений, является тот факт,
что процесс создания нового мирового экономического сообщества
взаимодействует с демократическими преобразованиями
социально-политического поля. Кроме того, в последнее время глобализация
мировой экономики все больше играет роль стабилизатора мировой политики
и сферы безопасности. Особенно это влияние заметно в поведении ряда
авторитарных государств и обществ, движущихся от авторитаризма к
демократии. Масштабная и увеличивающаяся зависимость экономики,
например, Китая, ряда новых независимых государств от мировых рынков,
инвестиций, технологий заставляет их корректировать свои позиции по
политическим и военным проблемам международной жизни.

Естественно, мировой экономический горизонт не безоблачен. Основной
проблемой остается разрыв между индустриально развитыми государствами и
значительным числом развивающихся или экономически стагнирующих стран.
Процессы глобализации охватывают в первую очередь сообщество развитых
стран. В последние годы усилилась тенденция прогрессирующего расширения
такого разрыва. По мнению многих экономистов, значительное число стран
Африки и ряд других государств, например Бангладеш, отстали «навсегда».
Для большой группы развивающихся экономик, в частности Латинской
Америки, их попытки приблизиться к мировым лидерам сводятся на нет
огромным внешним долгом и необходимостью его обслуживания Особый случай
представляют экономики, совершающие переход от системы централизованного
планирования к рыночной модели. Их выход на мировые рынки товаров,
услуг, капиталов особенно болезнен.

Существуют две противоположные гипотезы относительно влияния этого
разрыва, условно обозначаемого как разрыв между новыми Севером и Югом,
на мировую политику. Многие международники видят в этом долгосрочном
феномене основной источник будущих конфликтов и даже попыток Юга
насильственно переделить экономическое благосостояние мира.
Действительно, нынешнее серьезное отставание от ведущих держав по таким
показателям, как удельный вес ВВП в мировом хозяйстве или доход на душу
населения, потребует, скажем, от России (на которую приходится около
1,5% мирового валового продукта), Индии, Украины, нескольких десятилетий
развития темпами, в несколько раз превышающими среднемировые, для того
чтобы приблизиться к уровню США, Японии, Германии и не отстать от Китая.
При этом надо иметь в виду, что сегодняшние страны-лидеры не будут
стоять на месте. Точно так же трудно предположить, что в обозримом
будущем какая-либо новая региональная экономическая группировка – СНГ
или, скажем, зарождающаяся в Южной Америке – сможет приблизиться к ЕС,
АТЭС, НАФТА, на долю каждой из которых приходится свыше 20% валового
мирового продукта, мировой торговли и финансов.

Согласно другой точке зрения, интернационализация мировой экономики,
ослабление заряда экономического национализма, тот факт, что
хозяйственное взаимодействие государств перестает быть игрой с нулевым
результатом, позволяют надеяться на то, что экономический разрыв между
Севером и Югом не превратится в новый источник глобальной конфронтации,
особенно в ситуации, когда, хотя и отставая по абсолютным показателям от
Севера, Юг все же будет развиваться, повышая свое благосостояние. Здесь,
вероятно, уместна аналогия с модус вивенди между крупными и средними
компаниями в рамках национальных экономик: средние по масштабам компании
не обязательно антагонистически сталкиваются с корпорациями-лидерами и
стремятся ликвидировать разрыв между ними любыми средствами. Многое
зависит от организационно-правовой среды, в которой функционирует
бизнес, в данном случае мировой.

Сочетание либерализации и глобализации мировой экономики наряду с
очевидными выгодами несет в себе и скрытые угрозы. Цель конкуренции
корпораций и финансовых институтов -прибыль, а не сохранение
стабильности рыночной экономики. Либерализация уменьшает ограничения на
конкуренцию, а глобализация расширяет ее поле. Как показал последний
финансовый кризис в Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, России,
затронувший рынки всего мира, новое состояние мирового хозяйства
означает глобализацию не только позитивных, но и негативных тенденций.
Понимание этого заставляет мировые финансовые институты спасать
экономические системы Южной Кореи, Сянгана, Бразилии, Индонезии, России.
Но эти разовые операции лишь подчеркивают сохраняющееся противоречие
между выгодами либерального глобализма и ценой поддержания устойчивости
мирового хозяйства. По всей видимости, глобализация рисков потребует
глобализации их менеджмента, совершенствования таких структур, как ВТО,
МВФ и группа семи ведущих индустриальных держав. Очевидно и то, что
растущий космополитический сектор глобальной экономики меньше подотчетен
мировому сообществу, чем национальные экономики государствам.

Как бы то ни было, новый этап мировой политики определенно выдвигает ее
экономический компонент на передний план. Так, можно предположить, что
объединению большой Европы в конечном счете препятствуют, скорее, не
столкновения интересов в военно-политической области, а серьезный
экономический разрыв между ЕС, с одной стороны, и посткоммунистическими
странами – с другой. Подобно этому главная логика развития международных
отношений, например, в Азиатско-тихоокеанском регионе диктуется не
столько соображениями военной безопасности, сколько экономическими
вызовами и возможностями. На протяжении последних лет такие
международные экономические институты, как «семерка», ВТО, МВФ и
Всемирный банк, руководящие органы ЕС, АТЭС, НАФТА, явно сравниваются по
влиянию на мировую политику с Советом Безопасности, Генеральной
Ассамблеей ООН, региональными политическими организациями, военными
союзами, а нередко и превосходят их. Таким образом, экономизация мировой
политики и формирование нового качества мировой экономики становятся
другим основным параметром формирующейся сегодня системы международных
отношений.

Новые параметры военной безопасности

Каким бы парадоксальным ни представлялось, на первый взгляд,
предположение о развитии тенденции к демилитаризации мирового сообщества
в свете последнего драматического конфликта на Балканах, напряженности в
районе Персидского залива, неустойчивости режимов нераспространения
оружия массового уничтожения, оно все же имеет основание для серьезного
рассмотрения в долгосрочном плане.

Окончание холодной войны совпало с кардинальным изменением места и роли
фактора военной безопасности в мировой политике. В конце 80-х – 90-х
годах наблюдается масштабное сокращение глобального потенциала военной
конфронтации холодной войны. Со второй половины 80-х годов устойчиво
снижаются мировые расходы на оборону. В рамках международных договоров и
в порядке односторонних инициатив осуществляется беспрецедентное в
истории сокращение ракетно-ядерных, обычных вооружений и личного состава
вооруженных сил. Снижению уровня военной конфронтации способствовали
значительная передислокация вооруженных сил на национальные территории,
развитие мер доверия и позитивного взаимодействия в военной области.
Идет процесс конверсии большой части мирового военно-промышленного
комплекса. Параллельная активизация ограниченных конфликтов на периферии
центральной военной конфронтации времен холодной войны при всей их
драматичности и «неожиданности» на фоне мирной эйфории, характерной для
конца 80-х годов, по масштабам и последствиям не может сравниться с
ведущей тенденцией демилитаризации мировой политики.

Развитие этой тенденции имеет несколько фундаментальных причин.
Преобладающая демократическая монотипность мирового сообщества, а также
интернационализация мировой экономики сокращают питательную
политико-экономическую среду глобального института войны. Не менее
важным фактором является неопровержимо доказанное всем ходом холодной
войны революционное значение характера ядерного оружия.

Создание ядерного оружия означало в широком плане исчезновение
возможности победы для какой-либо из сторон, что на протяжении всей
предыдущей истории человечества являлось непременным условием ведения
войн. Еще в 1946г. американский ученый Б. Броуди обратил внимание на эту
качественную характеристику ядерного оружия и высказал твердое
убеждение, что в будущем единственной его задачей и функцией будет
сдерживание войны. Некоторое время спустя эту аксиому подтвердил А.Д.
Сахаров. На протяжении всей холодной войны и США, и СССР пытались найти
пути обхода этой революционной реальности. Обе стороны предпринимали
активные попытки выйти из ядерного пата посредством наращивания и
совершенствования ракетно-ядерных потенциалов, разработки изощренных
стратегий его применения, наконец, подходов к созданию противоракетных
систем. Пятьдесят лет спустя, создав около 25 тыс. только стратегических
ядерных боезарядов, ядерные державы пришли к неизбежному выводу:
применение ядерного оружия означает не только уничтожение противника, но
и гарантированное самоубийство. Более того, перспектива ядерной
эскалации резко ограничила возможность применения противостоящими
сторонами обычных вооружений. Ядерное оружие сделало холодную войну
разновидностью «вынужденного мира» между ядерными державами.

Опыт ядерной конфронтации в годы холодной войны, радикальные сокращения
ракетно-ядерных арсеналов США и РФ в соответствии с договорами СНВ-1,
СНВ-2, отказ от ядерного оружия Казахстана, Беларуси и Украины,
принципиальная договоренность РФ и США о дальнейших более глубоких
сокращениях ядерных зарядов и средств их доставки, сдержанность
Великобритании, Франции и Китая в развитии своих национальных ядерных
потенциалов позволяют сделать вывод о признании ведущими державами в
принципе бесперспективности ядерного оружия как средства достижения
победы или эффективного средства влияния на мировую политику. Хотя
сегодня трудно представить такую ситуацию, когда одна из держав может
применить ядерное оружие, вероятность использования его в качестве самой
крайней меры или в результате ошибки все же остается. Кроме того,
сохранение ядерного и другого оружия массового уничтожения даже в
процессе радикальных сокращений повышает «негативную значимость»
обладающего им государства. Например, опасения (независимо от их
обоснованности) относительно сохранности ядерных материалов на
территории бывшего Советского Союза дополнительно повышают внимание
мирового сообщества к его правопреемникам, в том числе и к Российской
Федерации.

На пути всеобщего ядерного разоружения стоит несколько фундаментальных
препятствий. Полный отказ от ядерного оружия означает и исчезновение его
основной функции – сдерживания войны, в том числе и обычной. Кроме того,
ряд держав, например Россия или Китай, могут рассматривать наличие
ядерного оружия в качестве временной компенсации относительной слабости
их потенциалов обычных вооружений, а вместе с Великобританией и Францией
– и как политический символ великодержавности. Наконец, тот факт, что
даже минимальные потенциалы ядерного оружия могут служить эффективным
средством сдерживания войны, усвоили и другие страны, особенно
находящиеся в

состоянии локальных холодных войн с соседями, например Израиль, Индия,
Пакистан.

Проведение испытаний ядерного оружия Индией и Пакистаном весной 1998 г.
закрепляет патовую ситуацию в конфронтации между этими странами. Можно
предположить, что легализация ядерного статуса давнишними соперниками
заставит их более энергично искать пути принципиального урегулирования
застарелого конфликта. С другой стороны, не совсем адекватная реакция
мирового сообщества на такой удар по режиму нераспространения может
породить соблазн и других «пороговых» государств последовать примеру
Дели и Исламабада. А это приведет к эффекту «домино», в результате чего
вероятность несанкционированного или иррационального срабатывания
ядерного оружия может перевесить его сдерживающие возможности.

Некоторые диктаторские режимы, учитывая результаты войн за Фолкленды, в
Персидском заливе, на Балканах, не только осознали бесперспективность
конфронтации с ведущими державами, обладающими качественным
превосходством в сфере обычных вооружений, но и пришли к пониманию того,
что гарантией против повторения аналогичных поражений может стать
обладание оружием массового уничтожения. Таким образом, в ядерной сфере
на передний план реально выходят две среднесрочные задачи – укрепление
системы нераспространения ядерного и другого оружия массового
уничтожения и одновременно определение функциональных параметров и
минимально достаточных размеров ядерных потенциалов обладающих ими
держав.

Задачи в области сохранения и укрепления режимов нераспространения
сегодня оттесняют в плане приоритетности классическую проблему
сокращения стратегических вооружений РФ и США. Долгосрочной же задачей
остается продолжение выяснения целесообразности и поиска путей
продвижения к безъядерному миру в условиях новой мировой политики.

Диалектическим звеном, связывающим режимы нераспространения оружия
массового уничтожения и ракетных средств их доставки, с одной стороны, с
контролем над стратегическими вооружениями «традиционных» ядерных держав
-с другой, становится проблема противоракетной обороны и судьба Договора
по ПРО. Перспектива создания ядерного, химического и бактериологического
оружия, а также ракет средней дальности, а в недалеком будущем и
межконтинентальных ракет рядом государств выдвигает в центр
стратегического мышления проблему защиты от такой опасности. США уже
обозначили предпочтительное для себя решение – создание «тонкой»
противоракетной обороны страны, а также региональных противоракетных
комплексов театров военных действий, в частности, в АТР – против
северокорейских ракет, и на Ближнем Востоке – против ракет Ирана. Такие
противоракетные потенциалы, развернутые в одностороннем порядке,
девальвировали бы ракетно-ядерные потенциалы сдерживания РФ и Китая, что
могло бы привести к стремлению последних компенсировать изменение
стратегического баланса наращиванием собственных ракетно-ядерных
вооружений с неизбежной дестабилизацией глобальной стратегической
ситуации.

Другой актуальной проблемой является феномен локальных конфликтов.
Окончание холодной войны сопровождалось заметной активизацией локальных

конфликтов. Большинство из них были, скорее, внутригосударственными,
чем международными, в том плане, что вызвавшие их противоречия были
связаны с сепаратизмом, борьбой за власть или территорию в рамках одного
государства. Большая часть конфликтов стала результатом распада
Советского Союза, Югославии, обострения национально-этнических
противоречий, проявление которых ранее сдерживалось авторитарными
системами или блоковой дисциплиной холодной войны. Другие конфликты,
например в Африке, стали следствием ослабления государственности и
экономической разрухи. Третья категория – это длительные «традиционные»
конфликты на Ближнем Востоке, в Шри-Ланке, Афганистане, вокруг Кашмира,
которые пережили завершение холодной войны, или вспыхнули вновь, как это
случилось в Камбодже.

При всем драматизме локальных конфликтов на рубеже 80 – 90-х годов с
течением времени острота большей их части несколько спала, как,
например, в Нагорном Карабахе, Южной Осетии, Приднестровье, Чечне,
Абхазии, Боснии и Герцеговине, Албании, наконец, в Таджикистане.
Частично это объясняется постепенным осознанием конфликтующими сторонами
высокой цены и бесперспективности военного решения проблем, а во многих
случаях эта тенденция подкреплялась принуждением к миру (так было в
Боснии и Герцеговине, Приднестровье), другими миротворческими усилиями с
участием международных организаций – ООН, ОБСЕ, СНГ. Правда, в
нескольких случаях, например в Сомали, Афганистане, такие усилия не дали
должных результатов. Эта тенденция подкрепляется серьезными подвижками в
сторону мирного урегулирования между израильтянами и палестинцами, а
также между Преторией и «прифронтовыми государствами». Соответствующие
конфликты служили питательной средой нестабильности на Ближнем Востоке и
юге Африки.

Изменяется в целом и глобальная картина локальных вооруженных
конфликтов. В 1989 г. имело место 36 крупных конфликтов в 32 районах, а
в 1995 г. было зарегистрировано 30 таких конфликтов в 25 районах.
Некоторые из них, например взаимное истребление народностей тутси и хуту
в Восточной Африке, приобретают характер геноцида. Реальной оценке
масштабов и динамики «новых» конфликтов мешает их эмоциональное
восприятие. Они вспыхнули в тех регионах, которые считались (без
достаточных на то оснований) традиционно стабильными. Кроме того, они
возникли в тот момент, когда мировая общественность уверовала в
бесконфликтность мировой политики после завершения холодной войны.
Беспристрастное же сравнение «новых» конфликтов со «старыми»,
бушевавшими в годы холодной войны в Азии, Африке, Центральной Америке,
на Ближнем и Среднем Востоке, несмотря даже на масштабность последнего
конфликта на Балканах, позволяет сделать более взвешенный вывод
относительно долгосрочной тенденции.

Более актуальными сегодня становятся вооруженные операции, которые
предпринимаются под руководством ведущих западных стран, в первую
очередь США, против стран, которые, как считается, нарушают
международное право, демократические или гуманитарные нормы. Наиболее
наглядными примерами являются операции против Ирака с целью пресечения
агрессии против Кувейта, принуждение к миру на заключительном этапе
внутреннего конфликта в Боснии, восстановление законности на Гаити и в
Сомали. Эти операции проводились с

санкции Совета безопасности ООН. Особое место занимает крупномасштабная
военная операция, предпринятая НАТО в одностороннем порядке без
согласования с ООН, против Югославии в связи с ситуацией, в которой
оказалось албанское население в Косово. Значимость последней заключается
в том, что она ставит под вопрос принципы глобального политико-правового
режима, как он был зафиксирован в Уставе ООН.

Глобальное сокращение военных арсеналов более рельефно обозначило
качественный разрыв в вооружениях между ведущими военными державами и
остальным миром. Фолклендский конфликт на завершающем этапе холодной
войны, а затем война в Персидском заливе и операции в Боснии и Сербии
наглядно продемонстрировали этот разрыв. Прогресс в миниатюризации и
повышении способности поражения обычных боезарядов, совершенствование
систем наведения, контроля, управления и разведки, средств ведения
электронной борьбы, повышение мобильности обоснованно считаются
решающими факторами современной войны. Выражаясь категориями холодной
войны, баланс военных сил между Севером и Югом еще больше изменился в
пользу первого. Несомненно на этом фоне возрастание материальных
возможностей США влиять на развитие ситуации в сфере военной
безопасности большинства регионов мира. Абстрагируясь от ядерного
фактора, можно сказать: финансовые возможности, высокое качество
вооружений, способность быстрой переброски крупных контингентов войск и
арсеналов вооружений на большие расстояния, мощное присутствие в Мировом
океане, сохранение основной инфраструктуры баз и военных союзов – все
это превратило США по имеющимся возможностям в единственную глобальную
державу в военном плане. Дробление военного потенциала СССР при его
распаде, глубокий и длительный экономический кризис, болезненно
затронувший армию и военно-промышленный комплекс, медленные темпы
реформирования оружейных сил, фактическое отсутствие надежных союзников
ограничили военные возможности Российской Федерации евразийским
пространством. Систематическая, рассчитанная на длительный срок
модернизация вооруженных сил Китая дает основание предположить в
перспективе серьезное повышение его способности проецировать военную
мощь в Азиатско-тихоокеанском регионе. Несмотря на попытки некоторых
западноевропейских стран играть более активную военную роль за пределами
зоны ответственности НАТО, как это было в ходе войны в Персидском заливе
или при проведении миротворческих операций в Африке, на Балканах, и как
это провозглашено на будущее в новой стратегической доктрине НАТО,
параметры военного потенциала собственно Западной Европы без
американского участия в основном остаются региональными. Все остальные
страны мира по разным причинам могут рассчитывать лишь на то, что
военный потенциал каждой из них будет одним из региональных факторов.

Новая ситуация в области глобальной военной безопасности в целом
определяется тенденцией к ограничению использования войны в классическом
понимании. Но одновременно возникают новые формы применения силы,
например «операция по гуманитарным причинам». В сочетании с изменениями
в социально-политической и экономической областях такие процессы в
военной

сфере оказывают серьезное влияние на формирование
новой системы международных отношений.

Космополитизация мировой политики

Изменение традиционной Вестфальской системы международных отношений
затрагивает сегодня не только содержание мировой политики, но и круг ее
субъектов. Если на протяжении трех с половиной веков государства были
доминирующими участниками международных отношений, а мировая политика в
основном политикой межгосударственной, то в последние годы их теснят
транснациональные компании, международные частные финансовые институты,
неправительственные общественные организации, не имеющие определенной
национальности, во многом космополитичные.

Экономические гиганты, которые раньше легко было отнести к экономическим
структурам конкретной страны, потеряли эту привязку, поскольку их
финансовый капитал – транснациональный, менеджеры – представители разных
национальностей, предприятия, штаб-квартиры и системы маркетинга часто
находятся на разных континентах. Многие из них могут поднять на
флагштоке не национальный, а только собственный флаг корпорации. В
большей или меньшей степени процесс космополитизации, или
«оффшоризации», затронул все крупные корпорации мира Соответственно
уменьшился их патриотизм по отношению к тому или иному государству.
Поведение транснационального сообщества мировых финансовых центров
нередко оказывается столь же влиятельным, как и решения МВФ, «большой
семерки».

Сегодня международная негосударственная организация «Гринпис» эффективно
выполняет роль «глобального экологического полицейского» и часто
определяет приоритеты в этой области, которые вынуждено принимать
большинство государств. Общественная организация «Международная
амнистия» обладает значительно большим влиянием, чем межгосударственный
центр ООН по правам человека. Телевизионная компания Си-эн-эн отказалась
от употребления в своих передачах термина «иностранный», поскольку
«отечественными» для нее являются большинство стран мира. Значительно
расширяется и растет авторитет мировых церквей и религиозных
объединений. Все больше число людей, родившихся в одной стране, имеющих
гражданство другой, а живущих и работающих в третьей. Человеку часто
легче общаться через Интернет с людьми, живущими на других континентах,
чем с соседями по дому. Космополитизация затронула и худшую часть
человеческого сообщества – организации международного терроризма,
преступности, наркомафии не знают отечества, а их влияние на мировые
дела остается на небывало высоком уровне.

Все это расшатывает одну из важнейших основ Вестфальской системы
-суверенитет, право государства выступать высшим судьей в национальных
границах и единственным представителем нации в международных делах.
Добровольная передача части суверенитета межгосударственным институтам в
процессе региональной интеграции или в рамках таких международных
организаций, как ОБСЕ, Совет Европы и др., дополнилась в последние годы
стихийным процессом его «диффузии» в глобальном масштабе.

Существует точка зрения, согласно которой международное сообщество
выходит на более высокий уровень мировой политики, с долгосрочной
перспективой формирования Соединенных Штатов Мира. Или, выражаясь
современным языком, движется к системе, схожей по стихийным и
демократическим принципам построения и функционирования с Интернет.
Очевидно, это слишком фантастический прогноз. В качестве прообраза
будущей системы мировой политики, вероятно, следовало бы рассматривать
Европейский союз. Как бы то ни было, с полной уверенностью можно
утверждать, что глобализация мировой политики, рост в ней удельного веса
космополитического компонента уже в ближайшее время потребуют от
государств серьезного пересмотра их места и роли в деятельности мирового
сообщества.

Увеличение прозрачности границ, усиление интенсификации
транснационального общения, технологические возможности информационной
революции ведут к глобализации процессов в духовной сфере жизни мирового
сообщества. Глобализация в других областях привела к определенному
стиранию национальных особенностей повседневного образа жизни, вкусов,
моды. Новое качество международных политических, экономических
процессов, ситуации в области военной безопасности открывает
дополнительные возможности и стимулирует поиск нового качества жизни и в
духовной области. Уже сегодня можно считать универсальной, за редкими
исключениями, доктрину приоритета прав человека над национальным
суверенитетом. Завершение глобальной идеологической борьбы между
капитализмом и коммунизмом позволило по-новому взглянуть на доминирующие
в мире духовные ценности, соотношение между правами отдельного человека
и благосостоянием общества, национальными и глобальной идеями. В
последнее время на Западе нарастает критика негативных черт
потребительского общества, культуры гедонизма, ведется поиск путей
сочетания индивидуализма и новой модели морального возрождения. О
направлениях поиска новой морали мирового сообщества свидетельствует,
например, призыв президента Чехии Вацлава Гавела возродить
«естественное, уникальное и неповторимое ощущение мира, элементарное
чувство справедливости, способность понимать вещи так же, как другие,
чувство повышенной ответственности, мудрость, хороший вкус, мужество,
сострадание и веру в важность простых действий, которые не претендуют
быть универсальным ключом к спасению».

Задачи морального ренессанса стоят одними из первых в повестке дня
мировых церквей, политики ряда ведущих государств. Огромное значение
имеет результат поиска новой национальной идеи, сочетающей специфические
и общечеловеческие ценности, процесс,который идет, по существу, во всех
посткоммунистических обществах. Высказываются предположения, что в XXI
в. способность того или иного государства обеспечить духовный расцвет
своего общества будет иметь не меньшее значение для определения его
места и роли в мировом сообществе, чем материальное благополучие и
военная мощь.

Глобализация и космополитизация мирового сообщества обусловлены не
только возможностями, связанными с новыми процессами в его
жизнедеятельности, но и вызовами последних десятилетий. Речь прежде
всего идет о таких общепланетарных задачах, как защита мировой
экологической системы,

регулирование глобальных миграционных потоков, напряженности,
периодически возникающей в связи с ростом народонаселения и
ограниченностью природных ресурсов земного шара. Очевидно – и это
подтвердила практика, – что решение таких проблем требует адекватного их
масштабам планетарного подхода, мобилизации усилий не только
национальных правительств, но и

негосударственных транснациональных организаций мирового сообщества.

* * *

Подводя итог, можно сказать, что процесс формирования единого мирового
сообщества, глобальная волна демократизации, новое качество мировой
экономики, радикальная демилитаризация и изменение вектора применения
силы, появление новых, негосударственных, субъектов мировой политики,
интернационализация духовной сферы жизнедеятельности человечества и
вызовов мировому сообществу дают основания для предположения о
формировании новой системы международных отношений, отличной не только
от существовавшей в период холодной войны, но во многом и от
традиционной Вестфальской системы. Судя по всему, не окончание холодной
войны породило новые тенденции в мировой политике – оно только усилило
их. Скорее, именно новые, трансцендентные, процессы в области политики,
экономики, безопасности и духовной сфере, зародившиеся в период холодной
войны, взорвали прежнюю систему международных отношений и формируют ее
новое качество.

В мировой науке о международных отношениях в настоящее время нет
единства относительно сути и движущих сил новой системы международных
отношений. Это, видимо, объясняется тем, что сегодня для мировой
политики характерно столкновение традиционных и новых, доселе
неизвестных факторов. Национализм борется с интернационализмом,
геополитика – с глобальным универсализмом. Трансформируются такие
основополагающие понятия, как «сила», «влияние», «национальные
интересы». Расширяется круг субъектов международных отношений и меняется
мотивация их поведения. Новое содержание мировой политики требует новых
организационных форм. Сейчас еще преждевременно говорить о рождении
новой системы международных отношений как о завершенном процессе.
Реалистичнее, пожалуй, вести речь об основных тенденциях формирования
будущего мирового порядка, вырастания его из прежней системы
международных отношений.

Как и при любом анализе, в данном случае важно соблюсти меру в оценке
соотношения традиционного и только появляющегося. Крен в любую сторону
искажает перспективу. Тем не менее даже несколько утрированное
подчеркивание новых тенденций формирующегося сегодня будущего
методологически сейчас более оправданно, чем зацикленность на попытках
объяснять возникающие неизвестные явления исключительно с помощью
традиционных понятий. Несомненно, что за этапом принципиального
размежевания между новыми и старыми подходами должен последовать этап
синтеза нового и неизменного в современной международной жизни. Важно
правильно определить соотношение национального и глобального факторов,
новое место государства в мировом сообществе, соразмерить такие
традиционные категории, как геополитика, национализм, сила, национальные
интересы, с новыми транснациональными процессами и режимами.
Государства, правильно определившие долгосрочную

перспективу становления новой системы международных отношении, могут
рассчитывать на большую эффективность своих усилий, а те, кто продолжает
действовать исходя из традиционных представлений, рискуют оказаться в
хвосте мирового прогресса.

Рекомендованная литература

Гаджиев К. С. Введение в геополитику. – М., 1997.

Глобальные социальные и политические перемены в мире. Материалы
российско-американского семинара (Москва, 23 – 24 октября /Отв. ред. А.
Ю. Мельвиль. – М., 1997.

Кеннеди П. Вступая в двадцать первый век. – М., 1997.

Киссинджер Г. Дипломатия. – М., 1997. Поздняков Э. А. Геополитика. – М.,
1995.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Полис. -1994. – № 1.

Цыганков П. А. Международные отношения. – М., 1996.

ГЛАВА 3

ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ РЕЖИМ

СОВРЕМЕННЫХ МЕЖДУНАРОДНЫХ

ОТНОШЕНИЙ

Если согласиться с тем, что в мировой политике сегодня происходят
изменения качественного характера, то логично предположить, что это
влечет за собой не менее радикальные изменения и свода правил,
регулирующих поведение участников политического взаимодействия,
образующего определенный политико-правовой режим современных
международных отношений.

Со времени выхода в свет работ основоположника международного права
голландского юриста Гуго Гроция, т.е. на протяжении 350 лет
существования Вестфальской системы, и вплоть до наших дней ведется
дискуссия об эффективности или даже самом существовании международного
права как такового. Крайние позиции выражаются в утверждении одного
крыла исследователей, что международное право должно играть определяющую
роль в поведении государств в международных делах, и в утверждении
другого, что это лишь набор легалистских аргументов для обоснования
любой акции государства, к которой оно считает необходимым прибегнуть.

Нередко международное право сравнивают с правилами дорожного движения,
которые принимаются всеми его участниками для общего удобства и
безопасности. В государственном (внутреннем) праве установленные нормы
права соблюдаются благодаря наличию общего «инспектора дорожного
движения» -государства. Весьма высока степень подчинения правилам в
международном частном праве, регулирующем отношения между
негосударственными субъектами транснациональных отношений – отдельными
гражданами, компаниями, организациями и т.д. в таких, например,
областях, как торговля, связь, туризм. Здесь эффективность
обеспечивается высокой вероятностью исключения нарушителя правил из
международного общения со всеми вытекающими отсюда

экономическими и иными последствиями для компании,
юридических и физических лиц.

Что касается публичного международного права, сфера применения которого

межгосударственные отношения, то оно характеризуется меньшей степенью

исполнения. Во многом это объясняют отсутствием «верховного
судьи и

исполнителя» над государствами. Действительно, основное ядро
международного

публичного права составляет вытекающий из обычая и заключенных договоров

свод правил, призванных исключить вооруженную борьбу между
государствами.

Тем не менее систематические военные конфликты и крупномасштабные войны

являлись такой же неотъемлемой чертой истории международных отношений на

всем ее протяжении, как и периоды мирных отношений между ними. Это вело
к

формированию довольно скептического или даже циничного
отношения к

международному публичному праву. Широко известно, например, высказывание

бывшего министра иностранных дел Израиля Абба Эбана: «Международное
право

это право, которое злонамеренные не выполняют, а праведные не принуждают

исполнять». Однако большинство государств в большинстве случаев все-таки

придерживаются обычных и договорных норм международного права. Но беда в

том, что исключением из этого правила являются войны, часто
перечеркивающие

все то позитивное, что накоплено в практике международного права в
мирное

время.

Сохраняя определенные принципы неизменными, международное право
развивалось и адаптировалось к специфике конкретных этапов международных
отношений. В последнее время, особенно после окончания холодной войны,
начинается переосмысление ряда базовых подходов к вопросу о своде
правил, которые должны регулировать международную жизнь в новых
условиях. Все большее число ученых, ссылаясь на тенденции глобализации
мировой политики, определенное уменьшение в ней удельного веса
межгосударственных отношений за счет возрастания роли негосударственных
субъектов, изменения ее повестки дня в результате возрастания
приоритетности экономических, технологических и духовных областей,
достигающих уровня традиционной области «высокой политики» – вопросов
войны и мира, предлагают новый подход. Они считают правомерным
рассматривать традиционную область международного права в более широком
контексте «режимов» мировой политики. Под режимами понимаются наборы
явно выраженных и подразумевающихся принципов, норм, правил и процедур
принятия решений, вокруг которых концентрируются ожидания участников в
конкретной области международных отношений. Совокупность этих режимов в
различных сферах мировой политики и составляет, по их мнению, еще
довольно аморфный организм «мирового менеджмента». Можно спорить о том,
какой из режимов – например, в сфере торговли и тарифов, или, скажем,
сокращения стратегических наступательных вооружений – оказывает большее
влияние на повседневную жизнь людей в различных уголках земного шара, а
следовательно, и на всю мировую политику.

Ограниченное пространство главы вынуждает все же сконцентрироваться на
более узком круге формирующегося режима «мирового менеджмента»
-сохраняющих остроту проблемах безопасности, в частности вопросах
суверенитета и вмешательства, войны и мира, которые в большой степени
определяют и

политико-правовой режим новой системы международных отношении, по
крайней мере, на уровне межгосударственных отношений. Актуальность и
значимость этой области ярко высветил последний конфликт на Балканах.
При этом следует подчеркнуть, что обозначенная проблема анализируется не
в строгих рамках юриспруденции, а в более широком контексте
взаимодействия политики, права и морали.

Принцип суверенитета, т.е. неподчиненности государства какой-то высшей
власти, традиционно рассматривался в качестве основополагающего в
международном публичном праве. Действие международного права
заканчивалось на границах суверенного государства, в пределах которого
все подчинялось исключительно его юрисдикции. Из высшего принципа
суверенитета вытекал и принцип невмешательства как обязательства других
субъектов не вовлекаться во внутренние дела государства без согласия
последнего. Разумеется, абсолютного суверенитета не существовало.
Государства, вступая в договоры или руководствуясь обычаем, могли идти
на отказ от части своего суверенитета. Например, принцип
экстерриториальности дипломатических представительств иностранных
государств или, скажем, обязательство большого числа государств
выполнять решения Европейского Суда по правам человека по искам
собственных граждан, естественно, ограничивают суверенитет. Глобальное
радио- и телевещание, Интернет «вторгаются» на территории суверенных
государств, по существу, без их согласия. Глобализация мира делает
границы более прозрачными. Но в целом уважение суверенитета и
невмешательство на протяжении длительного времени оставались
краеугольными принципами международного права.

Поскольку в международных отношениях нет высшего авторитета и все
государства в принципе равны и свободны в своих действиях, до начала XX
в. внешним проявлением суверенитета считалось и право любого государства
прибегать к военной силе в отношениях с другими государствами. Но в 1928
г. в пакте Кел-лога-Бриана, который до начала Второй мировой войны
подписали 62 государства, впервые в истории была кодифицирована норма,
запрещающая применение силы как инструмента национальной политики. Позже
она была подтверждена Нюрнбергским трибуналом, объявившим войну
«тягчайшим международным преступлением». Тем не менее было очевидно, что
одно юридическое объявление войны вне закона не гарантирует ее
предотвращения.

При подготовке Устава Организации Объединенных Наций была предпринята
попытка разработать более действенный механизм обеспечения одной из
главных целей этой организации – механизм «поддержания международного
мира и безопасности». Общие положения об отказе от вмешательства в дела
другого государства с применением силы были зафиксированы в статье 2
(4): «Все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их
международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против
территориальной неприкосновенности или политической независимости любого
государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с целями
Объединенных Наций».

С другой стороны, Устав предусматривал поддержание или восстановление
международного мира и безопасности в индивидуальном или коллективном
порядке, т. е. допускал в определенных случаях вмешательство, в том
числе и с использованием военной силы. Статья 51 закрепляла право на
самооборону. А

глава VII (статьи 39-42) предусматривала процедуры и меры по
коллективному принуждению к миру по решению Совета Безопасности, которые
могут приниматься при условии совпадения голосов (отсутствия вето) всех
постоянных членов – Великобритании, Китая, Франции, Соединенных Штатов и
Советского Союза (после 1991 г. – Российской Федерации). Статья 39
конкретно очерчивала круг эвентуальностей, при которых мог быть
задействован механизм главы VII: «угроза миру, нарушение мира или акт
агрессии».

Холодная война, по существу, начавшаяся сразу же после принятия Устава
ООН или одновременно с этим, блокировала предусмотренный главой VII
механизм коллективного поддержания мира и безопасности в результате
конфронтации между Советским Союзом и другими постоянными членами Совета
Безопасности. С 1946 по 1990 г. Совет Безопасности только дважды смог
принять решения, констатирующие факт «нарушения мира». Первый раз –
против КНДР в 1950 г. (резолюция 82), что объясняется случайностью,
поскольку представитель СССР в Совете Безопасности бойкотировал
заседания в момент принятия этого решения. Второй раз единогласия
постоянных членов Совета Безопасности для принятия такого решения
удалось добиться лишь в 1982 г. в связи с захватом Аргентиной
Фолклендских островов (резолюция 502).

За этот же период действия лишь двух государств были признаны
«агрессивными» (Израиля и Южной Африки), а в семи случаях Совету
Безопасности удавалось договориться о квалификации ситуаций как
представляющих «угрозу международному миру и безопасности»3. За 45 лет
Совет Безопасности только дважды смог договориться о введении невоенных
санкций -экономической блокады Южной Родезии (1966-1979 гг.) и эмбарго
на поставки оружия в Южную Африку (1977-1994 гг.). Если иметь в виду,
что за этот же период на планете было развязано порядка 80 войн между
государствами, а общее количество конфликтов (с учетом внутренних)
составило около 300, то придется признать, что механизм коллективного
обеспечения международного мира и безопасности ООН в годы холодной войны
был, по существу, парализован.

В практике ООН времен холодной войны сформировался паллиатив
коллективных мер по обеспечению международного мира и безопасности
-механизм «поддержания мира». В 1956 г. в связи с конфликтом на Ближнем
Востоке Генеральная Ассамблея ООН заложила прецедент, приняв резолюцию
«Единство в пользу мира», учреждающую «чрезвычайные силы ООН», и
предоставила Генеральному секретарю полномочия по их использованию. Но
принципы применения чрезвычайных сил ООН по «поддержанию мира»
качественно отличаются от принципов «принуждения к миру»,
предусмотренных главой VII. «Голубые каски» использовались как силы
разъединения конфликтующих сторон после заключения перемирия или с
согласия этих сторон. Как правило, такие контингенты могли применять
оружие только в случае нападения на них и для защиты жизни входящих в
них солдат и офицеров.

3Палестина – резолюция 54,1948 г.; Конго – резолюция 161,1961 г.; Южная
Родезия – резолюция 232,1966 г.; Бангладеш – резолюция 307,1971 г.; Кипр
– резолюция 353,1974 г.; Южная Африка -резолюция 418, 1977 г.; нападение
Израиля на штаб-квартиру ООН в Тунисе – резолюция 573, 1985 г.

Этот механизм оказался более приемлемым для постоянных членов Совета
Безопасности, в первую очередь для СССР и США, поскольку помогал либо
заморозить развитие конфликтов между клиентами Москвы и Вашингтона, как
это не раз бывало, в частности, на Ближнем Востоке, или предупредить
вмешательство великих держав в те конфликты, в которые по тем или иным
причинам они не были склонны втягиваться, например, на Кипре.

Тем временем государства – члены ООН, независимо от их мощи и статуса,
регулярно прибегали к использованию силы в отношениях друг с другом. В
качестве обоснований или предлогов использовались право на самооборону,
защита собственных граждан за рубежом, союзнические обязательства,
обращения за помощью (действительные или сфабрикованные) правительств
конфликтующих государств и т.п.

Перспектива возрождения консенсуса всех постоянных членов Совета
Безопасности открылась в результате окончания холодной войны и в связи с
агрессией Ирака против Кувейта в ноябре 1990 г. Совет Безопасности
принял резолюцию 678, которая уполномочила государства – члены ООН
применить «все необходимые меры для освобождения Кувейта». СССР и
западные постоянные члены Совета Безопасности поддержали резолюцию, КНР
воздержалась. Таким образом, принцип единогласия был соблюден. В январе
1991 г. возглавляемая Соединенными Штатами коалиция, в которую вошли
вооруженные силы 29 государств, начала операцию «Буря в пустыне».

Эта акция расценивается как начало возрождения эффективности Совета
Безопасности и как первый существенный случай использования механизма
коллективного обеспечения международного мира и безопасности.

Надо заметить, что сама Организация Объединенных Наций не располагает
вооруженными силами, а Военно-штабной комитет так и не начал
функционировать, как это было предусмотрено статьями 43 и 47 Устава.
Поэтому реализация ее санкций по обеспечению международного мира и
безопасности делегировалась тем государствам, которые имели возможности
и изъявляли готовность исполнить такие решения.

Другим, хотя и более сложным примером реализации коллективных мер по
обеспечению международного мира и безопасности под эгидой ООН, является
операция в Боснии. В данной главе нет возможности подробно рассмотреть
всю историю этой и других подобных операций по принуждению к миру и его
поддержанию. Но необходимо хотя бы схематично обозначить канву развития
событий.

В июне 1991 г. Словения и Хорватия заявили о выходе из СФРЮ. Проживающие
в Хорватии сербы, не согласные с решением Загреба, при помощи Белграда
начали боевые действия против вооруженных сил провозгласившей
независимость республики. Хорватия обратилась в ООН, и весной 1992 г.
Совет Безопасности принял решение о направлении сил по поддержанию мира
(ЮНПРОФОР) для наблюдения за заключенным к тому времени перемирием между
конфликтующими сторонами.

В марте 1992 г. независимость провозгласила другая республика СФРЮ
-Босния. Боснийские сербы при помощи Белграда начали боевые действия
против мусульманского правительства Сараево и добились контроля над
большей частью

территории республики. Аналогичные акции предприняли и боснийские
хорваты. В июне 1992г. Совет Безопасности распространил мандат ЮНПРОФОР
на Боснию. Помимо наблюдения за очередным перемирием, которое вскоре
было нарушено, миротворческому контингенту ООН было поручено обеспечение
доставки гуманитарных грузов в наиболее бедствующие районы Боснии. В
августе Совет Безопасности принял резолюцию 770, санкционирующую
принятие «всех необходимых мер» для обеспечения доставки гуманитарной
помощи населению в таких районах, а в октябре – резолюцию 781,
запрещающую полеты над Боснией любых самолетов участвовавших в конфликте
сторон.

Поскольку боевые действия не прекращались, ООН ввела эмбарго на поставки
оружия воюющим сторонам, экономические санкции против Союзной Республики
Югославии (в которой остались Сербия и Черногория), оказывавшей помощь
боснийским сербам, направила миротворческий контингент в отделившуюся к
тому времени Македонию для недопущения разрастания конфликта на эту
республику, санкционировала усилия представителя ООН, бывшего
госсекретаря США С. Вэнса и представителя Европейского сообщества,
бывшего министра иностранных дел Великобритании Д. Оуэна по поиску
дипломатических путей решения конфликта, а также «контактной группы» в
составе России, США, Великобритании, Германии и Франции. Кроме того,
Совет Безопасности объявил несколько районов Боснии «безопасными зонами»
и санкционировал применение силы в случае нападения на персонал ООН и
миротворческий контингент в этих зонах

Но решения ООН не претворялись в жизнь. ЮНПРОФОР, будучи контингентом
«по поддержанию мира», не имел возможности для принуждения к миру.
Европейское сообщество уклонилось от предоставленного мандата на
применение силы, а Соединенные Штаты на протяжении длительного времени
отказывались от принятия на себя той роли, которую они сыграли при
осуществлении операции «Буря в пустыне». В свою очередь Российская
Федерация, поддерживавшая в Совете Безопасности все решения по Боснии,
согласившись в 1994 г. на размещение российского контингента в составе
ЮНПРОФОР, тем не менее решительно выступала в последующем против
нанесения воздушных ударов по позициям боснийских сербов.

Перелом в боснийской ситуации наступил в начале 1994 г. В феврале
сербские силы, блокировавшие мусульманское Сараево, обстреляли
центральный рынок, в результате чего погибли 68 человек. В марте они
начали систематический обстрел Горажде с 65-тысячным, преимущественно
мусульманским населением, который был объявлен Советом Безопасности
«безопасной зоной» Эти акты, подробно освещавшиеся телекомпаниями, в
первую очередь Си-Эн-Эн, вызвали бурную реакцию мирового общественного
мнения. США и ряд европейских стран приняли решение выполнить резолюции
Совета Безопасности, предусматривающие принуждение к миру с
использованием инфраструктуры НАТО в координации с Генеральным
секретарем ООН и его представителем в Боснии.

В конце сентября 1994 г. авиация НАТО сбила четыре сербских самолета,
нарушивших запрет на полеты над Боснией, а в апреле нанесла несколько
ударов по сербской военной технике вблизи Горажде и Сараево. В мае 1995
г. самолеты

НАТО нанесли новые удары по позициям боснийских сербов, которые, в свою
очередь, захватили и использовали в качестве живого щита несколько сот
миротворцев из состава ЮНПРОФОР. В июне боснийские сербы захватили
Сребреницу и Зепу. При этом было расстреляно несколько тысяч мусульман.
В свою очередь в августе Хорватия начала наступление и изгнала около 150
тысяч сербов, проживавших в Крайне. К более активным действиям против
сербов перешли боснийские мусульмане и хорваты, объединившие к тому
времени свои усилия. В сочетании с воздушными ударами НАТО это изменило
соотношение сил в Боснии, создало условия для согласования в Дейтоне
(США) и последующего подписания в Париже 14 декабря 1995г. соглашения о
мирном урегулировании в Боснии и о размещении сил ООН по претворению
этого соглашения в жизнь (ИФОР) в соответствии с резолюцией Совета
Безопасности 1035.

Таким образом, коллективные действия ООН по принуждению к миру в
принципе достигли поставленной цели, привели к прекращению самого
кровопролитного конфликта в истории Европы после окончания Второй
мировой войны, заложили определенные основы для возможного мирного
развития Боснии. Вместе с тем эта операция отличается от «Бури в
пустыне» по многим аспектам.

Боснийский конфликт имел преимущественно внутренний, межэтнический
характер, хотя и при значительном внешнем вмешательстве со стороны
Сербии и Хорватии. Существенным отличием является присутствие
масштабного гуманитарного фактора – массовых насильственных перемещений
гражданского населения – и мусульман, и хорватов, и сербов – воюющими
сторонами по признакам национальности и религии, его планомерного
истребления, целенаправленного лишения продуктов питания и медикаментов.
Осуществление этой операции характерно и отсутствием на протяжении
длительного времени решимости кого-либо из членов ООН предложить свои
услуги для реализации решений Совета Безопасности о применении «всех
необходимых мер».

Американское вмешательство в конфликт в районе Персидского залива в
большой степени стимулировалось обеспокоенностью по поводу перебоев в
поставках нефти из этого района в целом и из Кувейта в частности. На
Балканах таких экономических интересов у США не было. Кроме того,
американское общественное мнение первоначально не было готово поддержать
новое применение своих вооруженных сил, памятуя о жертвах, понесенных в
ходе санкционированной ООН операции в Сомали. Другой отличительной
чертой явилось то, что в конечном счете военным инструментом ООН в
урегулировании конфликта стала НАТО.

Наконец, неоднозначной была и политика России. Не возражая против
резолюций Совета Безопасности по Боснии, в том числе и тех, которые
санкционировали применение «всех необходимых мер», Москва тем не менее
настороженно, а затем критически отнеслась к постепенному возрастанию
роли США и НАТО в событиях на Балканах. Эта настороженность явилась
следствием особых, традиционных отношений Москвы и Белграда, а также
нарастающих противоречий с Вашингтоном и Брюсселем по вопросу расширения
НАТО и общего отчуждения между Россией и Западом. Хотя при завершении
операции РФ сохраняла общий фронт с западными постоянными членами Совета
Безопасности и даже согласилась на фактическое подчинение своего
контингента в ИФОР

командованию НАТО, было очевидно, что за этим скрывается потенциал
раскола в рядах Совета Безопасности, а «окно возможностей» для
коллективных действий по коллективному сохранению или восстановлению
международного мира и безопасности под эгидой ООН начинает закрываться.
Расхождению позиций России с Западом способствовало также углубляющееся
противоречие по вопросу о новых военных акциях против Ирака. К этому
надо добавить влияние особой позиции КНР, которая хотя и не прибегала к
вето, но неоднократно воздерживалась при голосовании резолюций в Совете
безопасности, которые, по ее мнению, создавали опасный прецедент для
подрыва суверенитета и легализации вмешательства во внутренние дела
любого государства. А в начале 1999 г. Пекин заблокировал продление
мандата миротворческих сил в Македонии, которая незадолго до этого
установила официальные отношения с Тайванем.

Поэтому к новому балканскому кризису в связи с ситуацией в Косово
западные страны, с одной стороны, и Россия и Китай – с другой, подошли с
разных позиций. Тем более что косовский кризис качественно отличался от
ситуаций и в районе Персидского залива, и в Боснии.

Если в двух предыдущих кризисах ООН действовала на стороне правительств
независимых Кувейта и Боснии, то косовская ситуация в юридическом плане
была внутренним делом Союзной Республики Югославии и конкретно Сербии.
Суть ее вкратце заключалась в следующем. Правительство Милошевича в 1989
г лишило Косово автономии, проводило жесткую линию на подавление
первоначально ненасильственного неподчинения албанцев, которые
составляют подавляющее большинство населения Косово, белградским
властям. Косовскими албанцами была создана параллельная структура власти
в Косово, а лидер Демократического союза Косово И. Ругова был избран
президентом «Республики Косово». С формированием в последние годы
отрядов Армии освобождения Косово (АОК), не подчинявшихся Ругове и
прибегавших к методам вооруженной борьбы не только против сил
безопасности Сербии, но и против сербского гражданского меньшинства,
Белград резко расширил масштабы военных операций в Косово, от которых
все в большей степени страдало гражданское население. Сербская сторона
утверждала, что это является следствием борьбы с албанскими террористами
и теми, кто поддерживает их, а албанцы заявляли, что речь идет о
целенаправленных «этнических чистках»

Совет Безопасности уделял самое пристальное внимание развитию ситуации в
Косово и принял три резолюции (1160, март 1998 г.; 1199, сентябрь 1998
г; 1203, октябрь 1998 г.), в которых выражалась глубокая озабоченность
ухудшением гуманитарной ситуации в Косово, в частности, в том, что
касалось прав человека и международного гуманитарного права, и
содержалось требование к СРЮ отвести сербские силы безопасности из
Косово, обеспечить международное наблюдение за ситуацией в этой
провинции, а также содействовать безопасному возвращению беженцев и
перемещенных лиц. Эти резолюции также осуждали «все акты терроризма» со
стороны Армии освобождения Косово. В резолюциях содержалась ссылка на
главу VII Устава ООН, но не было никаких прямых определений относительно
того, что ситуация в Косово представляет «угрозу миру», а тем более,
санкций на применение «всех необходимых мер».

Россия последовательно выступала за мирное урегулирование конфликта.
Основным механизмом для достижения этой цели была избрана «контактная
группа», сформированная еще для разрешения боснийского кризиса, а затем
и «тройка» в составе представителей России, США и Европейского союза
Остроту ситуации удалось несколько ослабить в ходе встречи Б. Н. Ельцина
и С. Милошевича в Москве в июне 1998 г. Но осенью бои между силами
безопасности СРЮ, которые применили бронетехнику и артиллерию, и АОК
вспыхнули с новой силой, в результате чего около 300 тысяч косовских
албанцев вынуждены были бежать в горы. Приближающаяся зима грозила
физическим истреблением большей части беженцев.

В этой ситуации Совет НАТО заявил о том, что в Косово налицо все
признаки «гуманитарной катастрофы», и о своей решимости нанести
воздушные удары по сербским силам безопасности, если те не прекратят
боевые действия против мирного населения в крае В октябре 1998 г,
накануне начала планировавшейся воздушной операции НАТО,
спецпредставителю США Холбруку удалось договориться с Милошевичем о
промежуточном урегулировании. Правительство СРЮ соглашалось прекратить
боевые действия, сократить подразделения армии и сил безопасности в
Косово до количества, которое было размещено там в начале года,
обеспечить присутствие наблюдателей ОБСЕ в крае, а также
беспрепятственное возвращение беженцев в места прежнего проживания и
начать переговоры с албанцами о политическом будущем Косово в составе
Сербии

Эти обязательства частично были выполнены. В Косово были введены
наблюдатели ОБСЕ, в том числе и российские представители. Но албанцы
отказались от переговоров с Белградом, требуя, чтобы повестка дня
включала не только вопросы автономии, но и полного отделения Косово от
Сербии, на что не согласилось сербское правительство. В начале года
боевые действия между сербскими войсками и АОК вспыхнули с новой силой.

Представители ОБСЕ, по существу, следили не за соблюдением достигнутых
соглашений, а за возобновлением и эскалацией боевых действий, и в
конечном счете были выведены из Косово.

НАТО вновь предупредила о возможности нанесения воздушных ударов по СРЮ.
Россия определенно заявила, что в случае постановки такого вопроса в
Совете Безопасности будет голосовать против резолюции, санкционирующей
применение силы против СРЮ, и предложила продолжить поиск мирного
разрешения кризиса. Тем не менее после того, как предста