.

Школа адвокатуры. Руководство к ведению гражданских и уголовных дел. Гаррис Р. 2001 (учебник)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
1 26635
Скачать документ

ШКОЛА АДВОКАТУРЫ

Руководство к ведению гражданских и уголовных дел

Перевод с английского П. Сергеича

Гаррис Р.

Гаррис Р. Школа адвокатуры: Пер. с англ,— Тула: Автограф, 2001.— 352 с.—
(Школа зарубежного права).

Уникальная монография английского юриста XIX века служит и сегодня
блестящим руководством к ведению дел гражданских и уголовных. Правоведы
девятнадцатого столетия считали это сочинение «украшением судебной
литературы».

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие переводчика

Вступление

Глава I. Вступительная речь

Глава II. Первоначальный допрос

Глава III. Перекрестный допрос

Глава IV. Типы свидетелей и указания о приемах их перекрестного допроса

Лжец

Зубастый свидетель

Неподатливый свидетель

Нерешительный свидетель

Нервный свидетель

Веселый свидетель

Хитрец

Лицемер и ханжа

Свидетель, который частью говорит правду и частью лжет

Решительный свидетель

Свидетель «складная душа»

Полупрофессиональное лицо

Представитель правительственной власти (полицейский надзиратель М)

Полицейский

Правдивый свидетель

Врач

Щетинистый свидетель

Каторжник

Сыщик по призванию

Оценщик недвижимого имущества (г-н Однобокий)

Графолог

Глава V. Ложное алиби

Глава VII. О вступительной речи поверенного ответчика .

Глава VIII. О заключительной речи ответчика

Глава IX. О возражении со стороны истца

Глава X. Об обвинении на суде

Глава XI. О защите на суде

Глава XII. Примерные дела

Дело почтальона

Дело полицейского

Дело переплетчика

Решительный вопрос в деле о предумышленном убийстве

Дело о краже лошади

Иск об убытках, причиненных ложным доносом

Глава XIII. Разбор вступительной речи сэра Александра Кокбурна по делу
Пальмера, обвинявшегося в отравлении г-на Парсонса Кука (1856)

Глава XIV. Примеры возражений, заключений и т. п.

Глава XV. Еще один необыкновенный случай перекрестного допроса

Глава XVI. Несколько слов об учреждении должности государственного
обвинителя

Глава XVII. О сохранении обряда предания суду присяжными заседателями

Глава XVIII. Тактика

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Печатаемая нами в переводе книга Р. Гарриса «Hints on Advocacy» была
издана впервые в Англии во второй половине прошлого столетия. С тех пор
она выдержала тринадцать изданий. В Англии это первая и до сих пор
единственная попытка систематического изложения здравых правил ведения
гражданских и уголовных дел. Если сравнить это сочинение с книгами этого
рода в континентальной литературе, например с руководствами
Миттермайера, Ортлофа и отчасти даже с прекрасным руководством Фридмана,
нельзя не заметить разницы между ними. Эти книги написаны в кабинете по
другим книгам, та — создалась по заметкам, схваченным на лету в
бесчисленных процессах, где умный, образованный и опытный адвокат был
опасным участником судебного состязания или внимательным его
наблюдателем. Можно сомневаться, чтобы даже немец мог научиться
чему-нибудь по толстой книге Ортлофа или по Миттермайеру, и можно
сказать с уверенностью, что каждый товарищ прокурора и каждый адвокат,
будь он русский, француз или немец, научился бы многому, если бы изучил
Гарриса.

Английский процесс, в общем, достаточно знаком нашим читателям и не
требует предварительных разъяснений. Напомним только, что судебное
следствие начинается вступительной речью обвинителя или гражданского
истца, затем следует допрос выставленных им свидетелей; он называется
«главным» или «первоначальным» допросом. После этого представитель
противной стороны производит так называемый «перекрестный допрос» тех же
свидетелей и допрашивает свидетелей со стороны подсудимого или
ответчика. Последние, в свою очередь, поступают в распоряжение
обвинителя или истца; после перекрестного допроса каждая сторона имеет
право вторичного допроса своих свидетелей, так называемого
«передопроса». По принятому правилу сторона, выставившая свидетеля, не
имеет права задавать ему наводящих вопросов; со стороны противника такие
вопросы допускаются, но только по второстепенным, а не по существенным
обстоятельствам.

Известно, что искусство допроса доведено в Англии до совершенства, и
представитель стороны иногда вовсе отказывается от прений, предоставляя
присяжным разрешить иск или обвинение по данным судебного следствия.
Наши судебные деятели далеки от этого мастерства, и указания Гарриса по
этому предмету могут быть очень полезны для них. Нам кажется, что не
менее ценны и указания его о других моментах процесса, в частности о
судебных прениях.

Автор скромно назвал свое сочинение «Советами», «Намеками»; но это
название не соответствует истинному характеру книги и потому заменено
другим, как можно думать, более точным по ее существу. В подлиннике нет
подстрочных примечаний; те, которые приложены к тексту в настоящем
издании, принадлежат переводчику. Читатели найдут полезные указания в
книге Дж. Стифева «Очерк доказательственного права», перевод П. И.
Люблинского.

ВСТУПЛЕНИЕ

В жизни адвоката бывают два периода: первый — когда он ловит стряпчих,
второй – когда его ловят стряпчие. Чтобы дожить до второго периода, надо
быть настоящим адвокатом. Но у нас нет школы адвокатуры; нет лекций об
адвокатском искусстве; сколько мне известно, нет и книг об этом
искусстве. Вступив в сословие, молодому адвокату приходится выбираться
на дорогу собственными силами ценою немалого ущерба для вверенных ему
чужих нужд и достояний, ценою гибели не одного несчастного клиента.
Никогда не учившись искусству защиты, он так же мало подготовлен тому,
чтобы отстаивать права своих клиентов, как они сами, если не считать
того, что, благодаря знанию закона, может дать ему чисто юридическая
оценка дела. Мне кажется очень печальным, что искусство, требующее почти
бесконечного количества знания, остается без всякого руководства для
тех, кто посвятил себя ему. Нельзя научиться такту, но опытность
приводит к такту, а многие указания опыта могут быть переданы в виде
правил. «Я никогда так не чувствовал отсутствия старшего, как при
перекрестном допросе этого врача», — сказал один талантливый молодой
адвокат, уже достигший немалых успехов. Как могло это случиться?
Обстоятельство, о котором надо было допрашивать свидетеля, было совсем
несложное, хотя спор шел о том, страдало ли известное лицо душевной
болезнью или нет в определенный промежуток времени. Не имея ни правил,
ни общего указания о том, как надо действовать, он оказался в совершенно
беспомощном положении.

В адвокатском искусстве, как я уже говорил в другом месте, столь многое
зависит от «игры», что неопытный человек может сбросить лучшие карты и
потом удивляться, как мог проиграть. Многие молодые адвокаты думают,
что, воздерживаясь от перекрестного допроса, они выказывают свое
неумение вести дело, что потеряют доверие своих клиентов и многое
другое. Адвокат, имеющий право на это звание, не станет подчиняться
подобным соображениям, а будет твердо держаться того, что я называю
правилами здравого смысла. Если он сомневается, о чем спрашивать
свидетеля противной стороны, он не станет спрашивать вовсе. Никогда не
идите на ненужный риск; и помните, что только в безнадежном положении
можно рискнуть вообще.

Коль скоро мы признаем, что адвокатское искусство, как всякое другое,
имеет свои общие правила, хотя бы неписаные, всякий, кто служит ему,
будет стремиться найти эти правила и сообразовываться с ними в своей
работе. Если перекрестный допрос не есть простое издевательство над
свидетелем в целях довести его до потери самообладания и сознания, то
что же такое перекрестный допрос? Это есть умение выставить в наиболее
выгодном для интересов вашего клиента свете те данные, которые
заключаются в показаниях свидетелей противной стороны, дополнить их,
если можно, выяснением обстоятельств, которых не коснулся ваш противник,
и заложить основания для опровержения этих показаний, когда это нужно.
Соответственно этим положениям существуют три главных правила, из коих
вытекают несколько второстепенных указаний. Можно сделать такие же
указания и для других отраслей этого высокого, блестящего искусства, и
только отчетливое усвоение и неизменное соблюдение этих правил могут
создать настоящего адвоката.

Одна практика, без знаний, может только развить и укрепить небрежность и
неискусные приемы. Как часто адвокат, не усвоивший этих правил, вызывает
своими вопросами и речами как раз противоположное тому, к чему
стремился!

В числе многих преимуществ, связанных с ведением судебных дел по
правилам настоящего искусства, надо иметь в виду и экономию во времени
и, может быть, экономию в расходовании общественных средств. Как часто в
былые годы приходилось нам по целым часам слушать бессодержательную,
скучную болтовню адвоката, требующего проси отсрочки дела или
возражающего против нее, болтовню, наполненную многословными
повторениями и пошлыми общими местами, как мы страдали за четырех
истомленных судей, искупавших свое величие обязанностью выслушивать
ничтожные рассуждения по ничтожнейшим вопросам.

Если рассудить, как мало фактов бывает в большинстве наших дел, нельзя
не удивиться тому, как мало нужно вопросов, чтобы установить эти факты.
А если подумать еще и о том, что в большинстве случаев лишь очень
немногие вопросы могут быть полезны при перекрестном допросе и очень
многие могут быть прямо опасными, то всякому станет понятно, как важно
уяснить себе две вещи, прежде чем приступать к допросу: во-первых, о чем
надо спрашивать, и во-вторых, как надо спрашивать. То же можно в
большинстве случаев сказать и о речах. Говорить о многом судебному
оратору не приходится; и если достоинство речи заключается в том, что вы
говорите, то сила ее в значительной степени зависит от того, как вы это
скажете. Сила речи, как всякий знает, заключается в ясности и краткости,
а не в продолжительности и многословии.

Другое преимущество, связанное с изучением адвокатского искусства как
искусства, есть умение избегать ошибок. Можно сказать вообще, что для
того, кто учится только на практике, ошибки будут общим правилом, а
избежание ошибок — счастливой случайностью.

Избежать ошибки значит сделать шаг вперед на пути к совершенству, и мои
наблюдения убедили меня, что практика адвокатского искусства без его
теории больше приучает к ошибкам, чем отучает от них.

Есть еще одно обстоятельство, о котором может быть нелишним упомянуть.
Прежде думали, а некоторые думают и поныне, что отсутствие перекрестного
допроса свидетелей равносильно признанию верности их показаний. Это
безусловно ложное, логически несостоятельное мнение, которое давно пора
бросить.

Можно, конечно, было бы предписать такое правило, так же, как можно было
бы, если бы вздумал законодатель установить, что дело должно быть решено
в пользу того, кто дольше говорит. Но и само правило, и соблюдение
подобного правила или подобного недоразумения были бы вопиющим
нарушением здравого смысла.

Отсутствие вопросов к свидетелю с вашей стороны вовсе не значит, что вы
признаете верность его показаний: в противном случае иностранец, не
знающий нашего языка, будучи предан суду, подлежал бы непременному
осуждению, если бы в суде не нашлось переводчика. То же случилось бы со
всяким тяжущимся или подсудимым, если бы он взялся сам вести дело и не
захотел бы отдавать себя на общее посмешище перекрестным допросом. Все
это пережиток той нескладной старой школы, в которой адвокаты не учились
ничему, кроме непристойного поведения на суде.

Я понимаю, что в известных случаях признание может быть вполне
целесообразным приемом и что, как воздержавшись от перекрестного
допроса, так и всяким иным способом, вам не возбраняется указать, что вы
не спорите против того или иного положения обвинителя; но заключать из
этого, что вы признаете все показания свидетелей противника
неоспоримыми, столь же несправедливо, как логически неверно. Представим
себе, что высокопочтенное лицо, например епископ, утверждает под
присягой, что подсудимый, столь же почтенный человек, вытащил у него на
одной из лондонских железнодорожных станций кошелек из кармана.
Предположим также, что у нас обеспечено надежное алиби. Я хотел бы
спросить всякого, кто хоть на десять минут когда-нибудь вдумывался в
искусство адвоката, – какой вопрос мог бы он предложить этому свидетелю?
Если он сумеет ответить, я могу сказать только одно. Если нет, скажу что
из него выйдет настоящий адвокат.

Если мы не станем подвергать епископа перекрестному допросу, разве это
будет признанием вины? Да, это признание, скажет адвокат старой школы,
хотя бы вы со своей стороны привели архиепископа и лорда-канцлера в
удостоверение того, что в день происшествия подсудимый был вместе с ними
в самом северном уголке Англии. Ничего не значит, допрашивать все-таки
надо. Так полагается. Во всяком случае вы не откажетесь, может быть,
указать, о чем спросить свидетеля, ибо, признаюсь, я решительно не могу
придумать разумного вопроса.

Предположить, однако, что подсудимый на самом деле был на вокзале
железной дороги и стоял рядом с епископом в ту минуту, когда у него
вытащили кошелек. При этих условиях перекрестный допрос имеет смысл, как
всякий знает, ни отношению к одному обстоятельству, — но только к
одному. Но, если бы защитник не стал допрашивать потерпевшего, в этом
все-таки не было бы ничего погожего на признание; и нельзя наскакивать
на присяжных с намеками, что подсудимый «положительно признал» свою
вину. Всякое обращение к присяжным по этому поводу со стороны защиты,
естественно, касалось бы того же обстоятельства, о котором можно было и
допросить потерпевшего. Но я не уверен, что при наличности свидетелей,
удостоверяющих нравственную безупречность подсудимого, перекрестный
допрос не будет лишним, если только первоначальный допрос производился с
надлежащей сдержанностью.

Как бы то ни было, обвинитель не должен распространятся перед присяжными
в указанном выше смысле и ни в каком случае не должен обращать молчание
защитника в улику против подсудимого.

Труднее всего научиться тому, чего не следует делать.

Как часто в заметках, полученных от стряпчего, встречаются указания
такого-то свидетеля подвергнуть строгому перекрестному допросу. Как
будто дело в строгости, а не в уменье!

Нужно ли объяснять, что если даже приходится «нажимать» на свидетеля, то
следует делать это с тактом и осторожностью; как скоро он догадался,
куда ведут вопросы, вы уже ничего от него не добьетесь. Он скрывает
именно то, что вы хотите обнаружить, и потому все ваши натиски будут им
отбиты без труда.

В книге сэра Вальтера Скотта «Сердце Мидлотиана» встречается отличный
пример неудачи перекрестного допроса вследствие неумения
прокурор-фискала. Он допрашивает молодую девушку Эффи, чтобы выведать у
нее улики против Робертсона:

«— Большой он должен быть негодяй, Эффи, тот, кто привел вас в такое
положение? — сказал прокурор.

Я, может быть, более виновата,— сказала Эффи.— Сама должна была знать; а
он, бедный…— Она замолчала.

Всегда был отъявленным негодяем, конечно,— ска зал фискал.— Он ведь был
нездешний и дружил с этим без- законником и бродягой Вильсоном. Так,
кажется, Эффи?

Я бы дорого дала, чтобы сказать, что он никогда в глаза не видал
Вильсона.

Вот это верно, Эффи,— продолжал фискал.— Где это вы встречались с
Робертсоном в то время? Кажется, где-то около Лех-Кая?»

В своем удрученном состоянии доверчивая девушка до сих пор шла за
вопросами фискала, потому что он искусно приноравливал их к тем мыслям,
которые естественно занимали ее; это были не столько ответы, сколько
размышления вслух; человека, рассеянного от природы или придавленного
большим несчастьем, нетрудно привести в это настроение рядом искусных
внушений. Но последние слова прокурор-фискала были уже прямым допросом;
они рассеяли колдовство.

Что это я сказала? — воскликнула Эффи, вздрогнув и выпрямившись на своем
сиденье; она торопливо откинула назад свои спутанные волосы, открыв
измождении нес еще прекрасное лицо, смело и пристально взглянув на
фискала. — Вы дворянин, сэр, и вы честный человек; вы не станете ловить
слова бедной девушки, почти потерявшей рассудок. Господи!

«Нет, нет; конечно, нет, — поспешно сказал прокурор, стараясь успокоить
ее. — Я хочу только помочь вам, а чтобы помочь вам, мне надо изобличить
негодяя Робертсона.

«О, не клевещите, сэр, на того, кто никогда не клеветал на других. Я
знаю, что ничего худого о нем сказать не могу и не скажу!»

Чрезмерная настойчивость погубила старания прокурора.

То же происходит и при допросе полоумной Мэдж Диксом; он старается
выпытать то, что она знает о «Добром Георге».

А кто был этот Добрый Георг? — спросил Динс, сараясь вернуть ее к
прерванной нити рассказа.

О, это был Георг Робертсон; знаете, когда он жил в Эдинбурге; только это
не настоящее его имя; его зовут… А зачем вам знать, как его зовут? —
вдруг, как бы опомнившись спросила она».

Хотя Мэдж и была сумасшедшей, тем не мене этот отрывок верно указывает,
к чему приводит чересчур заметное старание добиться желательного ответа.
Можно ли приманить птицу криком?

«Мэдж продолжала отрывочную дикую болтовню, внушаемую ей расстроенным
воображением; в этом состоянии она несравненно охотнее говорила и о
себе, и о других, чем при попытках выведать у нее что-либо в этом
направлении прямыми вопросами или перекрестным допросом».

Только знание людей может подсказать нужные вопросы. В заметках
стряпчего их быть не может, хотя в них и могут быть указаны те факты,
которых должен касаться допрос. «Спросите о том-то и том-то», «будьте
настойчивы по отношению к этому обстоятельству» — это бесполезные
указания. Как сделать это, зависит всецело от понимания личности
свидетеля, а это понимание является плодом непосредственного наблюдения
за ним, когда он стоит перед судом, и знания человеческой природы
вообще.

Всякий раз, когда в своем изложении я решался сказать; это правило
искусства, хотя доныне нигде не написанное, но могущее быть выраженным с
точностью аксиомы,— в каждом таком случае я мог бы подтвердить свои
слова примерами: если кому-либо покажется, что их недостаточно, я могу
только возразить, что их слишком много.

Каким случайным делом было наше адвокатское искусство в былые годы!
Бесконечные речи, тянувшиеся по часам, иногда по целым дням; неумелые и
потому также нескончаемые перекрестные допросы; первоначальные допросы,
которые, вместо того чтобы расположить все данные дела в соответственном
порядке, сбивали все в кучу, как на складе старой мебели;
председательские наставления, скорее в духе «расширения торговли по
случаю ремонта», чем в виде точного изложения фактов для облегчения
присяжных, и — я позволю себе сказать, не к достоинству милорда судьи.
Мы видели все это своими глазами; и грустное наблюдение за всеми этими
несовершенствами побуждало меня набрасывать на бумаге замеченные ошибки,
с тем чтобы избегать их на будущее время.

Однако, скажут, величайшие адвокаты прошлого не знали писаных правил, а
все прочие с успехом обходились без них. Могу только сказать, что
великие адвокаты: Эрскин, Брум и немногие другие знали все правила, хотя
правила и не были написаны. Стоит только просмотреть их речи, чтобы
убедиться в этом; и стоит также проследить за деятельностью тех, которые
не знали правил, чтобы убедиться, что, хотя они легко обходились без
этого знания, их клиенты много выиграли бы, если бы их поверенные
обладали некоторыми познаниями в искусстве, которому служат.

Не знаю, позволительно ли будет привести здесь азбучный пример самого
неудачного приема, какой только можно представить себе в нашем деле.
Среди моих молодых друзей найдутся такие, которых он приводит в
негодование, но многие улыбнутся, зная, как много в нем обидной правды.

За свидетельской решеткой стоит полицейский констебель. Раздается нежный
вкрадчивый голос: перед чарами такого голоса, казалось бы, нет сил у
свидетеля удержать ответ, долженствующий распахнуть перед подсудимым
ворота тюрьмы на все четыре стороны: «Скажите, пожалуйста, констебель,
были у вас какие-нибудь определенные основания к задержанию подсудимого?
Почему, собственно, заподозрили вы его в этой краже?» (правила
английского судопроизводства не допускают показания о личности
подсудимого со стороны свидетелей обвинения; оглашение прежней судимости
также воспрещено).

Вот и образец прямого вопроса. Судьи любят прямоту в сторонах, присяжные
восхищены изящным обращением защитника, полицейский доволен, что ему не
ставят ловушек под ногами.

Почему заподозрил? — повторяет свидетель; да потому, что это первый вор
в целом околотке.

Я мог бы подняться от этого скромного начала до очень высоких пределов
негодности, но к чему это? Всем известно, что посредственные адвокаты
старой школы были столь же свободны от всяких познаний в области того
искусства, которое должно было лежать в основании всей их деятельности,
как если бы вы взяли первого встречного рабочего на улице и, надев ему
парик и тогу, послали его вести дело в суде. Несомненно даже, что он
сделал бы меньше ошибок, ибо скорее дошел бы до конца всех своих
стараний. Я знаю, что плохой адвокат может добраться почти до самого
конца процесса, не выдав своей негодности клиенту. Стряпчие,
по-видимому, думают, что все люди стоят приблизительно на одинаковом
умственном уровне и что адвокаты поступают в сословие так же, как
механическая обувь на рынок: все под один образец; разница только в
размерах, но не в выработке.

Вся эта посредственность служит своему посредственному назначению, но
адвокатское искусство должно стоять выше этого. Человек, севший за вист,
не зная правил игры, не представляет более жалкой фигуры в глазах
опытных игроков, чем адвокат, не знающий правил своего искусства,
никогда не думавший о том, как, почему, когда, каким способом, в каком
тоне следует задать вопрос; кто не научился читать в ответах свидетеля,
прислушиваться к его тону, следить за его обращением и за многими
другими подробностями, выясняющими значение его показаний. Палить в
свидетеля вопросами нетрудно, но и бесплодно; это не искусство; длинные
речи можно тянуть по часам, но это прямая противоположность искусства.
Это умеет почти всякий. А если задуматься над тем, что в деле бывают
поставлены на карту жизнь, достояние, общественное положение, честь и
доброе имя людей, вверившихся адвокату, то нельзя не сказать, что
нравственный долг обязывает его потрудиться настолько, чтобы усвоить
хотя бы основные начала того искусства, которое служит успеху в этой
ответственной борьбе.

ГЛАВА I

Вступительная речь

Не без значительных сомнений передал я эту книгу в руки издателя. Мне
казалось самонадеянным давать какие бы то ни было указания по столь
важному предмету. Но, обсудив свои колебания, я пришел к заключению, что
тот, кто предлагает начинающим некоторые замечания, основанные на
старательном изучении приемов, излюбленных лучшими знатоками дела, еще
не выражает этим притязаний на имя великого адвоката. Не нужно быть
талантливым писателем для того, чтобы написать критику о книге, или
художником, чтобы с должным пониманием относиться к произведениям
величайших мастеров, появляющихся время от времени на стенах Королевской
академии. Не какой-нибудь артист, а самый заурядный обыватель заметил,
что один великий художник изобразил живого красного омара в корзине
свежей рыбы. Зачем же думать, что я ищу признания за собой чего-либо
иного, кроме обыкновенной наблюдательности, нужной для того, чтобы,
изучая искусство наших мастеров или восхищаясь их изящными причудами,
подметить и промах, и удачный прием.

Я видал много достойного удивления, а отчасти и подражания, видал не раз
и красного омара в корзинах молодых мастеров, и сам не раз изображал
таких же ракообразных в самых пламенных красках. Но я не знаю ни одной
книги, которая могла бы служить руководством для тех, кто стремится к
лаврам нашей профессии (из которых величайший — быть образцовым
адвокатом), и это побудило меня предложить их вниманию изложенные ниже
замечания. Они приведены здесь не как непреложные правила, напротив
того, с полным сознанием их неточности и неполноты по сравнению с
ошибочным и возвышенным их предметом; но, если бы они оказались до
некоторой степени пригодными к тому, чтобы предостеречь молодого
адвоката от опасности провалиться в яму, или могли указать направление
его неопытной энергии, я буду рад, что преодолел свое сомнение и решился
напечатать их.

Опыт облегчает работу во всякой профессии; но мне пришлось видеть
столько несчастных случаев, вызванных только неопытностью, что кажется
нелишним отметить некоторые из тех основных положений, которыми,
по-видимому, руководствуются лучшие адвокаты и которые, по своей
всегдашней применимости и целесообразности, сложились у меня в уме в
виде правил, хотя не писанных, но могущих быть приведенными в систему; я
убежден, что соблюдение их может быть только полезно для начинающих.
Полагаю, никто не станет отрицать, что не одно верное дело было
проиграно вследствие неопытности и не одно безнадежное выиграно —
благодаря искусству адвоката. При плохих картах можно многое сделать
«игрой». Поэтому все, что в качестве правила может оказаться полезным
для молодого адвоката, удержать его от ошибок или указать ему, как с
честью провести взятое им на себя дело, несомненно заслуживает
некоторого внимания.

Я начну с положения, против которого едва ли кто станет спорить, а
именно с того, что здравый смысл есть основание адвокатского искусства.
Можно быть блестящим адвокатом, можно пользоваться успехом на суде, но
один блеск этого великолепия не осветит дорогу неопытному человеку.
Напротив того, этот блеск может сбить с пути начинающего, — вовлечь его
в опасные ошибки. Блестящий адвокат может быть смел, может выиграть дело
смелостью; при неудаче он сумеет прикрыть свое отступление искусными и
эффектными приемами, а человек обыкновенных способностей при неудачной
попытке подражать ему будет смешон и жалок в своем поражении. Здравый
смысл, этот неоценимый сотрудник всех человеческих начинаний, имеет
величайшее значение в адвокатском искусстве. Это – то исключительное и
единственное качество адвоката, без которого все прочие будут лишними; а
есть здравый смысл — почти ничего другого и не надо.

Вся работа адвоката идет в области человеческой природы. Люди — его
рабочий прибор, люди — та нива, над который он трудится. Измеряет ли он
силы противника, настроение присяжных, оценивает ли умственные
способности и добросовестность свидетеля, все равно — ключ к успеху
лежит в знании человеческой природы или человеческого характера.
Обращаться с людьми простыми как с машинами, что иногда делают некоторые
адвокаты, значит выказывать полное отсутствие того знания, которое
всегда есть первая необходимость для адвоката, хотя нередко оказывается
его последним приобретением. Худшее, что может сделать адвокат, — это
смотреть на присяжных, как на глупцов. Между тем такое отношение к ним
встречается нередко. Молодые адвокаты, не остывшие еще после своих
лавров в «Кружках прений» (так наз. Debating Societies, т. е. общества
для упражнений в искусстве научного спора; они очень распространены в
Англии), бывают склонны относиться с пренебрежением к скромным познаниям
простых обывателей. Это — ошибка, свойственная молодости. Каковы бы ни
были их умственные силы, будут ли они перед вами ограниченные или
разумные присяжные, недостаток уважения в обращении с ними есть лучшее
средство проиграть дело и выказать себя очень недалеким человеком. В
зауряднейшем из заурядных составов присяжных заседателей почти всегда
найдется один или два умных человека, а так как прочие пойдут за ними,
то берегитесь сделать их своими врагами; а вы неминуемо достигните
этого, если по вашим словам и вашему обращению им покажется, что вы
считаете их ограниченными людьми.

Иметь дело с присяжными — всегда нелегкая задача, и чем больше опыта у
адвоката, тем осторожнее он будет с людьми, от которых зависит исход
процесса.

Сдержанность в обращении всегда ближе ведет к цели, чем шумливость. Я не
знаю дел, выигранных шумом и треском; в пене нет веса, в яростных словах
нет силы. Я отнюдь не хочу сказать, что речь в разговорном тоне есть
сильная речь; напротив того, увлечь присяжных слабой речью так же
трудно, как поджечь зеленый тростник на реке. Плохая речь несравненно
хуже, чем полное молчание: пусть говорят факты; но крик никого не
убеждает; он притупляет слух присяжных, а иногда и вовсе оглушает их.
Никогда не приходилось мне наблюдать, чтобы громкие речи адвоката имели
успех у присяжных, разумею — в пользу их клиента.

Присяжные в большинстве случаев бывают проникнуты желанием сделать то,
что им кажется правильным, и вынести справедливое решение; это
стремление есть одно из прирожденных свойств человека; но опасность
этого превосходного свойства заключается в том, что желание быть
справедливым часто приводит их к несправедливому решению. Им кажется,
что своими соединенными силами они устанавливают некоторое естественное
правосудие, как будто им дана средняя мерка нравственности для целого
человечества; между тем эта мерка потребовала бы, несомненно, много
болезненного растяжения или ненужного пригибания, если бы заставлять
всякого подчиняться ей. Это естественное правосудие не есть, к
сожалению, ни закон, ни общечеловеческая справедливость, и в большинстве
случаев в процессе оно приносит зло обеим сторонам.

Адвокат, знающий, что эта естественная теория несовместима с правами его
клиента, должен убедить присяжных в их ошибке и привести их к более
внимательной оценке противоречивых домогательств сторон. Для этого нужны
не громкие фразы, а рассудочная деятельность. Вы должны уничтожить не
только теорию, ими изобретенную, но и основание ее. Для этого нужны и
проницательность и способность к логическим рассуждениям. Вам необходимо
выяснить с несомненностью, какое создалось у них представление о
сравнительных преимуществах сторон. Как это сделать? Шарлатан сказал бы:
«Чтением мыслей». – Адвокат ответит: «Здравым смыслом», т. е.
посредством умозаключений, основанных на знании людей. Вам, может быть,
ни разу не удастся уловить их точку зрения; если удастся и речь ваша
будет искусна по приемам и содержанию, вы подчините их себе; если нет —
тем хуже для вашего клиента; у вас нет надлежащего знания людей, и он
ничего не потеряет, если бы вы молчали, вместо того чтобы говорить; вы в
этом случае очень похожи на мать Тони Лемкинса, которую в темноте возят
кругом на одном месте, не подвигаясь ни шагу вперед.

Ничто не способно вызвать у присяжных более оскорбительного сознания
вашего пренебрежения к их умственным силам, как лесть. Говоря о лести, я
разумею грубые, недостойные приемы обращения, вроде следующих: «вы, как
просвещенные люди», «вы – английские присяжные» и т.п. Жалкие эпитеты,
подтверждающие только то, что природа не терпит пустоты». Бывает лесть
ласкающая и чарующая, но умение льстить дано немногим. Оно заключается в
употреблении таких выражений, в которых нет прямой лести, но которые
побуждают слушателей льстить самим себе. Оно вкрадчиво и незаметно; его
ласки неотразимы.

Посмотрите внимательно на присяжных в ту минуту, когда адвокат силится
убедить их, что они представляют нечто выше обыкновенных смертных, и вы
прочтете в их лицах то же выражение, с каким толпа слушает базарного
торговца, расхваливающего свой товар. Слушатели отлично понимают, что
им, как говорится, «втирают очки», но в последнем случае это забавляет
их, не раздражая; в первом — они возмущены и смотрят на вас с
пренебрежением, как на обманщика, который обмошенничал бы их, если бы
только мог.

Нечестные уловки на суде ничего, кроме жалкой известности, не создадут
для адвоката. Но можно всего достигнуть искренней убежденностью и
честным применением тех правил искусства, без которых и настоящий гений
оказался бы только блестящим неудачником.

Лучшее средство обеспечить себе внимание присяжных заключается в том,
чтобы быть или, по крайней мере, казаться искренно проникнутым своей
задачей. Если вы на самом деле горячо относитесь к ней, некоторая доля
вашего настроения передастся им. В этом и заключается искусство речи:
надо увлекать за собой помыслы и чувства слушателей.

Второе необходимое условие заключается в том, чтобы быть логически
последовательным; без этого ваша речь не будет даже понятной. Отдельные
мысли могут быть усвоены слушателями, но вся речь останется набором слов
и путаницей понятий.

Я отнюдь не хочу сказать, что вы обязаны представить логическое
освещение процесса с обеих сторон; таким путем вы могли бы погубить и
себя, и своего клиента. Я разумею освещение дела в ваших интересах,
притом независимо от того, обращаетесь ли вы к людям образованным или
невежественным. Человеческий ум есть машина рассуждающая, и он легче
усваивает доводы, изложенные в логической последовательности, нежели
такие, в которых посылки и выводы представляются в исковерканном виде.
Задача ваша не в том, чтобы вселять в них недоумение или возбуждать
удивление, а в том, чтобы разумными соображениями доказать им вашу
правоту.

Умелый и опытный адвокат всегда различит среди присяжных заседателей
того, которому подчиняются другие; к нему он и обратит свою речь. Ему
нетрудно будет убедиться и в том, произвели ли его слова известное
впечатление, или нет. Если это удалось, нет нужды особенно заботиться о
прочих, разве бы между ними нашлись люди, заранее предубежденные. Если
такие есть в составе присяжных, необходимо разобрать эти предвзятые
мнения и, если можно, рассеять их; иначе один или двое разумных
присяжных окажутся бессильными справиться с предубеждениями остальных.
Ум и предубеждение — это две силы, действию которых более всего
поддаются присяжные. Если у них нет предвзятых мнений, вы выиграете
дело, убедив умнейшего. Если этого нельзя сделать, попытайтесь склонить
в свою сторону слабейших, ибо, если это удастся вам, вы не проиграете.
Когда козыри вышли, и двойки и тройки могут брать взятки, а вы имеете
такое же право выиграть дело голосом совершенного невежды, как глубокого
философа. Присяжные вас слушают; вы вольны пользоваться любым честным и
законным доводом, чтобы обратить их в ваших союзников, представив им
дело в том виде, который наиболее подходит к их взглядам и настроению.
Тот, кто прямо просит их жалости, — плохой адвокат; а кто изображает им
факты так, что вызывает в них сожаление к своему клиенту, тот —
настоящий оратор. Этот знает людей, тот — нет. Одному вы сочувствуете,
другого презираете.

Если вы хотите, чтобы вас понимали и ценили присяжные, как общего, так
особого состава (при известных условиях, преимущественно в гражданских
процессах, стороны имеют право требовать, чтобы дело было рассмотрено
присяжными с повышенным цензом), остерегайтесь говорить красно; это
большая ошибка. Высокий слог не к месту в рядовом гражданском споре и
вообще никогда (разве перед лицом романтической девы) не достигает той
силы и убедительности, которые даются правильным выбором обыденных слов.
Он так же далек от естественности, как пестрый наряд акробата, и также
малопригоден для будничной деловой работы. Часто приходится слышать
адвокатов, которые облекают свои мысли в непонятные фразы, похожие более
на истерические писания дамской литературы, чем на здравый язык мужа и
сведущего юриста. Дельный и талантливый человек должен много работать и
пройти долгий искус, прежде чем решиться украшать свою речь узорами
риторики; самый талантливый, законченный оратор будет пользоваться ими
лишь в ограниченном количестве; обилие риторических фигур, как и простое
многословие, скорее затемняет смысл речи, чем поясняет его. Более всего
следует остерегаться искусственности: она раздражает всякого слушателя,
и нельзя не испытывать некоторого пренебрежения к тем, кто прибегает к
ней. Аффектация есть признак слабости даже в сильных умах, и хотя ее
иногда терпят в умных людях, ею никто не восхищается; в устах людей
заурядных она вызывает просто презрение.

В суде, за исключением лишь редких случаев, высшие дары ораторского
искусства представляют неуместную роскошь; судебный спор ведется в
ограниченных пределах, идет проторенными путями; их и следует держаться;
в числе этих путей красноречия нет; другими словами, следует избегать
того, что принято называть красноречием. На что был бы похож адвокат,
который вздумал бы подражать бурным размахам Берка или Шеридана в деле о
столкновении двух уличных повозок? Не в каждом процессе решаются судьбы
империи; можно защищать великобританского карманника и вести защиту в
самых широких границах, не подвергая жестоким нападкам британскую
конституцию. Строго говоря, от адвоката требуется только, чтобы он
толково и просто изложил присяжным обстоятельства дела. Чем меньше слов,
тем лучше, и чем меньше рассуждений, тем больше шансов, что они
отнесутся с доверием к вашему требованию. Как могут они сделать это,
когда вы торопитесь представлять доказательства, прежде чем ваш
противник успел возразить вам хотя единым словом? Иной раз адвокат уже
во вступительной речи заявляет присяжным, что истец держался правой
стороны, и он докажет им, что иначе и быть не могло, потому что и т. д.
и т. д.; как будто ему на каждом шагу приходится сталкиваться с
невероятностями, опровергающими его домогательства. Нельзя придумать
худшего вступления; оно с самого начала бросает тень сомнения на
собственный рассказ оратора. Я сейчас едва не сделал той же ошибки,
сказав, что, если кто сомневается в этом, пусть пойдет послушать, что
говорят в Вестминстерском уде; но это слишком грубый промах, чтобы доле
останавливаться на нем.

Главное основание доверия присяжных к вашим заявлениям до возражений
противной стороны заключается в том, что ваши свидетели подтверждают их
своей присягой. Если противник представит факты, опровергающие ваши
требования, тогда очередь за вашей аргументацией, и доводы ваши сохранят
интерес новизны, который утратили бы, если бы присяжные уже знали их;
они не будут похожи на лезвие ножа, притупившееся от резьбы на показ;
когда нет зерна, мельник останавливает мельницу.

Другое преимущество оратора, не высказывающего своих доводов
преждевременно, заключается в том, что его противник лишен возможности
обратить его соображения против него самого или подогнать свою
аргументацию к вашим теориям. Другими словами, следует уяснить себе игру
противника, прежде чем открывать ему свои лучшие карты.

Я старался остановить внимание начинающих на этом указании, хотя бы
ценой повторения, потому что считаю его в высшей степени важным. Слабой
и неосмотрительной вступительной речью можно заранее погубить и прочное
дело.

Первое, что надо сделать вступительной речью, это внушить присяжным
твердое убеждение в том, по крайней мере, что вы уверены в своей
правоте. Это может показаться столь очевидной азбучной истиной, что о
ней нечего говорить; всякий адвокат, конечно, понимает это. Мы все знаем
или думаем, что знаем это. Очень молодой человек скажет: «Конечно,
присяжные должны видеть, что вы считаете свое дело правым. Кто же не
знает этого?» — Так. Но я говорю не о том, что это надо знать, а совсем
о другом: о том, чтобы присяжные были убеждены в этом. Знание —
превосходная вещь: но само по себе оно может быть совершенно
бесполезным, как скажет вам хороший игрок в крикет. Знания у всех бывает
много, и, говоря вообще, чем моложе человек, тем больше он знает. Но мне
приходилось встречать адвокатов, которые держали себя на суде так, как
будто сами нимало не верили в свое дело. Слова и тон их были
недостаточно серьезны: это гибельная ошибка. Ничто так не раздражает
присяжных, как неуместная игривость в выражениях адвоката. Едва ли нужно
пояснять, что такая развязная игривость в словах ничего общего не имеет
с юмором, под видом коего ее нередко подносят присяжным. Юмор, когда он
кстати, есть одно из самых вкрадчивых свойств речи; он может быть
уместен почти во всяком деле и составляет одну из самых привлекательных
и полезных способностей адвоката. Но надо обладать настоящим даром, а не
дрянной подделкой; между тем и другим не меньше разницы, чем между
веселым смехом человека и осклабленной мордой уличной собаки.

Существует еще немаловажная ошибка в адвокатском искусстве: это
постоянное забегание навстречу противнику. Эта такой же промах, как
приведение доводов в подкрепление ваших утверждений, прежде чем против
них сделаны возражения, но, может быть, еще более опасный. Некоторые
адвокаты считают правильным предсказывать доводы защиты и сразу
разбивать их. Это было бы, несомненно, превосходной тактикой, если бы
она была выполнима; но не всякому дано быть Давидом и сразу вывести
противника из строя. Нынешние судебные порядки не допускают этого:
приходится поступаться легкой победой в пользу правосудия, сразиться с
противником на разных условиях: он имеет право построить свое возражение
так, как ему выгоднее; ваша задача — разбить его, если можно. Если даже
вы заранее в точности знаете намеченную им систему, все-таки не всегда
благоразумно сойтись с ним на полпути. Но в девяноста девяти случаях из
ста вы не знаете, каким образом поведет он дело, хотя, может быть, и
знаете, в чем будет заключаться сущность его возражения. После его
ответа, когда он уже высказал свои доводы, вы знаете его систему в
точности, и если вы все-таки не в силах разбить его теперь, то нет
сомнения, что и раньше не могли бы сделать этого. Не бросайтесь на
противника, пока он не перескочит через яму; не то может случиться, что
вы окажетесь в очень неприятном положении на полдороги.

Часто приходится слышать, как молодой (а иной раз и немолодой) адвокат
заявляет, что он «отказывается представить себе, что может возразить
против иска его почтении противник», — -что «это, г-да присяжные
заседатели, поистине безнадежный иск». А между тем часто, и даже большею
частью, за этими заявлениями следует вердикт в пользу почтенного
противника, защищавшего безнадежное дело. Нельзя представить себе ничего
менее искусного и менее целесообразного, чем такие преждевременные
выпады на противника. Эти заявления хуже чем бесполезны. Они не входят в
число необходимых частей вступительной речи; не составляют
доказательств; не придают большей силы основному положению, и они
неверны. Они не производят впечатления ни на судью, ни на присяжных; но
зато бывает, что поверенный, не умевший воздержаться от них, оказывается
в самом жалком положении. Если у почтенного противника действительно
безнадежное дело, ему не скрыть этого и без ваших напоминаний; а если
против иска есть серьезные возражения, они не исчезнут от того, что вы
скажете, что их нет. Это только устарелая уловка прежней, ныне уже почти
вымершей школы. Адвокат, прибегающий к такому приему, выказывает ни на
чем не основанную притязательность и непозволительную самонадеянность:
он как бы присваивает себе роль судьи и присяжного в своем собственном
деле и, мало того, как бы хочет отнять у своего противника право
возражать на предъявленные к нему требования.

Я не стал бы говорить больше о вреде громких фраз, если бы это не было
одной из обычных и худших ошибок молодых адвокатов. Всякому, конечно,
приятно бывает проветрить перед публикой свой ораторский талант, но в
этом, как и в проветривании других вещей, есть и нехорошая сторона:
делаются заметными прорехи. Вообще говоря, чем меньше слов, тем лучше
речь. Все, что говорится не для того, чтобы выразить определенные мысли,
лишнее, и, если уже допускаются такие ненужные слова, они должны быть
отборного качества: не служа существу речи, они могут служить ее
достоинству или украшению. Скажут, пожалуй, что сухая речь не может быть
прекрасной речью. Возможно, что это так; я не отрицаю, что цветы
красноречия придают известную привлекательность как оратору, так и его
речи. Несомненно, что каждому следует упражняться в таких украшениях
речи и пользоваться ими, когда он вполне их усвоит, но не раньше. Но
напыщенность слога есть не красота, а уродство, и единственное
упражнение в этом направлении заключается в том, чтобы раз и навсегда
отказаться от такого слога. Бедность языка — одно, тщательный подбор
слов — другое, и величайшая бедность языка может совмещаться с
величайшей напыщенностью слога. Приходится часто слышать адвокатов,
которые говорят не менее получаса, не высказав ни единой мысли: они
напоминают те мутные ручьи, которые после наводнения растекаются по всем
направлениям, не находя ни входа, ни выхода, ползут, громко шумят безо
всякого толку и нигде не могут остановиться.

Никто, конечно, не скажет, что надо забыть об украшении речи. Напротив
того, ими надо пользоваться самым тщательным образом, но так, чтобы за
украшениями не стало незаметным то, что они должны сделать лишь более
привлекательным. Впрочем, большинство наших ораторов едва ли может
заслужить упрек в злоупотреблении цветами красноречия. Мне никогда не
приходилось замечать у нас особого изобилия стилистических красот. Но и
алмазы, как бы ни были они редки и ценны, не всегда бывают к месту,
чтобы украсить человека или вещь.

Одно из самых целесообразных украшений речи — это примеры, употребляемые
в умеренном количестве. Это риторический прием настолько сильный, что
истина и логика нередко уступают ему. Человеческий ум подчиняется
обаянию блестящего сравнения и ради правдивости самого образа готов
признать верным и рассуждение, им поясняемое. Но во вступительной речи
примеров не должно быть вовсе. Факты, одни факты составляют силу
вступительной речи. Впрочем, впоследствии, когда я буду говорить о
примерах, я постараюсь показать, каким образом можно в случае
надобности, развивать факты пояснениями, сопоставлениям и усилением.

Главное достоинство вступительной речи заключается в группировке и
последовательности фактов. Без этого не может быть хорошего вступления.
Поэтому не следует жалеть времени на выписки из дела и обработку их с
целью представить дело присяжным в хронологическом порядке. Блестящим
образцом группировки фактов — и, надо сказать, одним из лучших в наших
судебных летописях — может служить вступительная речь обвинителя в
громком процессе отравителя Пальмера, о котором я буду говорить ниже.

Могут сказать: никто не сомневается в том, что последовательное
изложение и группировка фактов необходимы для хорошей вступительной
речи. Это так. Несомненно, что почти всякий это знает, и никто против
этого не спорит; но многие наши адвокаты говорят так, как будто не знают
этого; они не только пренебрегают последовательностью изложения,
системой и группировкой фактов, и при этом путают имена и числа, сбивая
с толку судей и присяжных, губя своих клиентов. Вот почему я считаю
нелишним настаивать на том, что необходимо величайшее внимание в
последовательности времени и фактов и в сопоставлении причин и
следствий. Каждое положение должно быть выставлено перед слушателями с
такой же отчетливостью, как если бы факты были самым тщательным образом
вычерчены на бумаге. Каждый последовательный ряд фактов должен быть
изложен в самом строгом порядке; и если в речь входят несколько рядов
фактов, имеющих самостоятельное значение, но оказавших влияние и на
главное событие драмы, они должны быть приведены в своем естественном
порядке и последовательности, прежде чем будет указано, что они
сосредоточиваются на одной общей цели. В самых сложных и запутанных
обстоятельствах не должно быть неясного. В том и заключается задача
адвоката и искусство судебной речи, чтобы отделить факты один от другого
и выяснить их взаимное отношение, зависимость и влияние на главное
событие. Все, что не относится к делу, должно быть старательно
устранено, и это далеко не так просто сделать, как кажется; это
достигается только внимательным изучением дела и вдумчивой работой.

Не имеющим отношения к существу спора следует считать все то, что
примешивается к обстоятельствам дела, не находясь с ним в естественной
связи и не оказывая влияния на его исход. В деле всегда бывают такие
факты, которые в известном смысле могут быть названы не имеющими к нему
отношения, но на самом деле имеют известное значение; например, в делах
о ложном доносе бывают случаи, когда следует принимать во внимание
обстоятельства или разговоры, послужившие поводом к возбуждению
уголовного преследования. То же бывает в делах о клевете в печати и
вообще в большей части тех дел, где умысел определенного лица составляет
основной предмет спора или один из существенных его элементов.

В чем заключается спор и от каких данных будет зависеть его решение?
Уясните себе это, и можно почти сказать, что доказательства сами собой
расположатся в естественном порядке. К сожалению, во многих процессах
то, что должно было прежде всего быть установлено в голове адвоката,
остается до конца не вполне ему ясным.

Возьмем для примера несколько исковых дел. А. хочет восстановить в
законной силе утерянное завещание. Он утверждает, что оно было
составлено и подписано в определенный день, пять лет тому назад, и воля
завещателя с тех пор не изменялась. Ответчик возражает, что завещание
было составлено без соблюдения законных условий, что завещатель не был в
здравом уме и твердой памяти; что оно было впоследствии уничтожено
завещателем, бывшем в здравом уме и твердой памяти, так как воля его
изменилась, и что истец не имеет права на участие в наследстве. Ясно,
что в деле есть несколько спорных вопросов, но для поверенного истца
может быть ясно и то, что весь спор может в конце концов быть сведен к
вопросу о том, видел ли определенный свидетель оспариваемое завещание в
определенное время или нет. Ответ на этот вопрос может зависеть не от
памяти свидетеля, а от достоверности его показания. При таких условиях
решение дела будет зависеть всецело от того, следует ли верить этому
свидетелю или нет. Может быть доказано с несомненностью, что завещание
было составлено, что до известного времени завещатель был психически
здоров; содержание завещания может быть установлено надлежащей копией
или каким-нибудь иным путем; может не быть спора о том, что завещание
было или не было уничтожено завещателем до известного момента; равно как
и о том, что с известного времени завещатель уже потерял дееспособность;
тогда спор сведется к вопросу о том, существовало ли завещание в
промежуток времени между двумя определенными моментами, а это будет
зависеть от показания свидетеля, видевшего оспариваемый документ в
течение этого времени. Поверят присяжные этому свидетелю, — решение
будет в пользу истца; не поверят — в пользу ответчика.

Понятно, что было бы потерей времени останавливаться подробно на таких
фактах, которые должны быть установлены с несомненностью при проверке
доказательств. Факты эти должны, разумеется, быть указаны с надлежащей
точностью и сжатостью; распространяться же о них значило бы только
напрасно утомлять присяжных и отвлекать их внимание от настоящего
предмета исследования. Надо в сущности сделать одно: убедить их в
достоверности показания вашего свидетеля; если они усомнятся в его
правдивости, вы проиграли дело; поэтому вам необходимо оградить его от
нападения вашего противника, который направит все свое искусство к тому,
чтобы подорвать это показание. Он будет знать, что в этом ключ вашей
позиции. Но как подкрепить показание свидетелей? Если нет доказательств
его правдивости, не приходится ли ограничиться его собственными словами?
Никоим образом. Сотня отдельных эпизодов в его рассказе может быть
подтверждаема показаниями других свидетелей, а это будет подтверждением
его правдивости. Надо искать таких подкреплений свидетельства, когда
других нет, и, если вам удастся доказать, что в общем его показание
подтверждается объяснениями других надежных свидетелей в таких
подробностях, которые ни сам он, ни те не считали существенными, если вы
докажете, что сам по себе его рассказ не представляет каких-либо
противоречий и не расходится с вероятными обстоятельствами дела, вы
можете быть уверены, что вердикт будет в вашу пользу.

Здесь, может быть, уместно обратить ваше внимание на безусловную
необходимость тщательного допроса ваших свидетелей. Если это будет
сделано неловко и бессвязно, свидетель передаст лишь часть своего
рассказа; те самые вероятности, о которых я говорил, обратятся в
невероятности, и его показание окажется не подкрепленным, а подорванным.
Из приведенного примера видно также, как велико участие рассудка в
вопросах этого рода. Присяжные не станут ни верить, ни не доверять
свидетелю без достаточных оснований. Вы должны поэтому озаботиться не
только тем, чтобы каждый факт, могущий войти в основание соображения,
подтверждающего ваше толкование дела, был удостоверен свидетелем при его
допросе, но и тем, чтобы сохранить этот факт в своей памяти и
своевременно указать на него присяжным, которые должны иметь его в виду
при решении дела.

Можно, кстати, заметить, что существует способ повлиять на ум присяжных,
нимало не подавая виду об этом, и это способ самый успешный из всех. Все
люди более или менее склонны к самомнению, и каждый считает себя умным
человеком. Каждый любит разобраться в деле собственными силами; всякому
приятнее самому найти ответ загадку, чем узнать ее от других, приятно
думать, что он не хуже всякого другого умеет видеть под землей.

Во многих случаях присяжные лучше понимают дело, чем судья или адвокат,
и иногда выносят правильное решение по соображению, ускользнувшему от
судьи и остающемуся неизвестным до конца. Самый опытный адвокат иной раз
не и силах объяснить вердикт, основанный на здравых и справедливых
соображениях; ни он, ни его противник не сумели указать их присяжным;
они сами нашли в житейской оценке фактов, на которые смотрели не как
законники, а как простые обыватели. Когда вы хотите произвести особенно
сильное впечатление на присяжных каким-нибудь соображением, не
договаривайте его до конца, если только можете достигнуть цели намеком;
предоставьте присяжным самим сделать конечный вывод. Будьте только
вполне уверены, что они сделают его; вы можете ошибиться в расчете на их
проницательность, если будете говорить слишком тонко и умно; это гораздо
хуже, чем говорить недостаточно тонко.

Загадочность есть превосходное покрывало для всякого обстоятельства,
особенно если вы предоставите самим присяжным развернуть его. Возьмем
случай таинственного исчезновения завещания в промежуток времени между
двумя определенными моментами. Если вы хотите показать, что оно, по всем
вероятиям, было скрыто известным лицом А. В., не бывшим наследником по
этому завещанию и заинтересованным в его уничтожении, вы можете
ограничиться доказательством того, что в деле нет данных, разъясняющих
факт исчезновения документа; что племянница завещателя, заинтересованная
в его сохранении, была единственной обитательницей дома в указанный
промежуток времени. Если затем вам удастся доказать, что А. В. хотя бы
на единую минуту заходил в дом, присяжные неизбежно придут к заключению,
без прямого на то указания с вашей стороны, что А. В. уничтожил
завещание, и самые незначительные улики будут достаточны для того, чтобы
они признали, что завещание не было уничтожено завещателем. Присяжные
сами сделают все нужные вам выводы.

Это не адвокатский «фокус»; если бы это было недобросовестной уловкой, я
предпочел бы вовсе не упоминать о ней. Такие уловки — прием плохих
адвокатов, и худшее или лучшее в них заключается в том, что они никогда
не достигают цели. Присяжные сразу видят их; они вредят делу, вместо
того чтобы служить ему, как объявления врача-шарлатана, выдающие его
обманы.

Какая может быть польза от попыток ослабить положение противника такими
словами, как: «Г-да присяжные! Я не говорю, что подсудимый получил эти
вещи посредством обмана, но утверждаю, что образ действий его не может
казаться вам похвальным». Эта уловка, правда, очень жалкая; но всякая
другая уловка показалась бы такой же, если бы я написал ее на бумаге.
Вот вам другая: «Я не придаю большого значения такому-то образу действий
или тому, что подсудимый сделал или сказал то-то и то-то. Я только
мимоходом указываю на это». В таких уловках нет ничего похожего на
искусство; они недостойны настоящего оратора. Это не есть правда, это не
слова прямого человека; а если у вас нет ни правды, ни искренности, вы,
даже обладая внешними качествами речи, не достигните высшего ее
искусства. Правда и искренность составляют основные достоинства и
прелесть красноречия; в них источник силы, увлекающей и подчиняющей
слушателей. Я вовсе не хочу сказать, что здравая мысль и неопровержимое
рассуждение не могут быть переданы двумя различными способами. Даже
правда и искренность в устах неразвитого и неискусного человека могут
казаться оскорбительными, и не только казаться, но и быть такими.
Поэтому, если вы хотите иметь успех у ваших слушателей, искусство должно
помочь правде и здравому смыслу; одна и та же мысль, одна и та же истина
может быть передана и грубым, и изящным языком. Нечего пояснять, в
котором из двух она покажется более убедительной; но уловки, о которых я
упоминал, представляют нечто отличное от того и другого и пригодны
скорее для фокусника на балаганах, чем для адвоката на суде.

Гримасы лица очень близко подходят к телесному кривлянью, и нельзя не
скорбеть о том, что они еще не вывелись в наше утонченно-воспитанное
время. Некоторые адвокаты обращаются к присяжным с таким искаженным
лицом, как будто принятая ими на себя тяжелая задача причиняет им
физическую боль. Другие стараются изобразить на своем лице величайшее
презрение, гнев или насмешку. Но не всякому дано выражать свои чувства
одним взглядом. Выражение лица есть отражение чувств человека; он не
властен придать себе естественное выражение, если оно не явилось
естественным путем, так же, как нельзя придать живую улыбку лицу
резиновой куклы. Только ценой долгого упражнения и вдумчивой работы
достается ваятелю слабая передача наших чувств в мраморе. Ясно, что мы
не обладаем умением в каждую данную минуту приводить в движение те
именно мускулы, которые нужны, чтобы изобразить на своем лице известное
выражение. Всякие попытки к этому не только смешны, но просто
бессмысленны. Я видел однажды, как адвокат сделал негодующее лицо, а у
присяжных рот расплылся в улыбку до самых ушей. Он хотел играть, не
будучи актером, и не сумел. Он, если можно так выразиться, дернул не за
те мускулы и неожиданно для себя оказался шутом.

Случается часто, что бранят фотографа за отсутствие сходства, тогда как
вина лежит на том, кого он снимал и который хотел выйти ученым,
интересным, грозным, вообще не тем, что он есть. Неужели вы думаете, что
можно просунуть голову в дыру полотна картины и быть собственным
портретом? Я думаю — нельзя. Люди по большей части столь плохие актеры,
что не умеют подражать даже самим себе, когда хотят этого. Я видал
другого адвоката, опускавшего голову и склонявшегося в сторону присяжных
тем движением, которое, вероятно, внушило Диккенсу обозначение
«присяжного изгиба», а потом выворачивал глаза кверху, чтобы наблюдать
за произведенным эффектом; все это должно было обозначать пафос. Но это
не вышло: остался дрянной актер перед насмешливыми зрителями. Игра,
заметная для окружающих, плохая игра. Заметная игра на суде, пожалуй,
хуже всякой другой плохой игры. Как только у присяжных явится
подозрение, что их хотят провести, все их доверие пропадет и они не
станут слушать самых убедительных ваших соображений; самое здравое и
правдоподобное из ваших рассуждений будет казаться им лишь самым лживым.

Если вы говорите с убеждением,— а так должен говорить адвокат в каждом
деле,— на чертах вашего лица безо всякого усилия с вашей стороны
отразятся все те чувства, для передачи коих они призваны самой природой.
И вы можете быть уверены, что, если не будете заниматься искусственной
мимикой, вы никогда не дернете не за тот мускул.

Не менее важно предупредить начинающего адвоката от очень
распространенной и заманчивой ошибки — от подражания. У всякого
истинного адвоката есть своя манера, своя индивидуальность, которые
потеряли бы всю свою привлекательность от попытки слить их с чужой
личностью. Подражать манере законченного мастера все равно, что одеть на
человека низкого роста кафтан высокого человека. Как бы ни был он хорошо
сшит на последнего, он будет казаться шутовским нарядом на первом.
Манера человека есть в такой же мере прирожденное его свойство, как и
умственные способности. Не следует также упускать из виду, что
подражатели в большинстве случаев усваивают себе недостатки, а не
достоинства тех, кому подражают. Аффектация в речи, неестественные
манеры — вот что большей частью привлекает внимание подражателя. Помимо
этого, всякое подражание плохо само по себе. Оно обыкновенно
представляет из себя нечто грубое и бывает не многим лучше балаганного
изображения оригинала. Как бы искусно оно ни было, всегда бывает видно,
что заимствованные черты — чужие, а не собственные.

Из этого, конечно, не следует, что не должно тщательно изучать
образцовых адвокатов; надо остерегаться рабской копировки, а не
старательного подражания изяществу и превосходству лучших. Спокойное,
ровное обращение, непринужденная любезность и предупредительность,
умеренное красноречие, порядок и построение речей, умелые и тонкие
приемы допроса свидетелей, независимость и смелость — все это
заслуживает самого внимательного изучения. Подражайте этому, если
можете. Но, где только м метите что-либо преувеличенное в приемах
адвоката, хотя бы оно и казалось в высшей степени привлекательным у
того, кому свойственны такие приемы, ни на минуту не поддавайтесь
искушению подражать им. Подражатель есть уже в силу вещей человек
второго или третьего юрта, а большей частью и того хуже. В лучшем случае
он играет незавидную роль, и самое искусное подражание может быть
поставлено ему лишь в самую незначительную заслугу.

Во вступительной речи сдержанность сильнее преувеличения. Последнее есть
слабость. При самом надежном положении обвинителя в процессе
вступительная речь не может заключать в себе доказательств. Ваша задача
— изложить существо (несколько больше, чем простой набросок) того, что
вы собираетесь доказать. Это надо сделать так, чтобы, когда затем улики,
являющиеся на судебном следствии обыкновенно в отрывочных и часто далеко
разбросанных частях, будут одна за другой представляться присяжным,
последние могли видеть связь каждой из них со всеми предыдущими, а затем
и со всем судебным материалом и оценить их значение. Ниже я укажу
пример, который представляется мне лучшим образцом вступительной речи
нашего времени; я не думаю даже, чтобы можно было превзойти его. Но
никогда не упускайте существенных положений во вступительной речи,
потому что каждое из них в большинстве случаев будет принято присяжными
в той форме, в какой вы хотите внушить им его, и они будут смотреть на
него почти как на доказательство, прежде даже, чем оно будет
подтверждено уликами. Когда явятся и последние, они часто найдут
подкрепление в том, что было сказано раньше. Хотя самые факты не
изменятся и не станут крупнее, впечатление от них в представлении
присяжных будет сильнее.

Предположим, что у вас есть известное число свидетелей, могущих
удостоверить ряд отдельных фактов, на первый взгляд не имеющих между
собой связи, но имеющих тем не менее прямое или косвенное отношение к
основному предмету спора. Эти свидетели представляют многочисленные
эпизоды, происходившие в разное время в различных местах, но тяготеющие
к одному общему центру, подтверждающие и дополняющие друг друга,
подготовляя главное событие всего дела и неизбежно ведя к нему.
Очевидно, что при таких условиях, если вы хотите, чтобы ваша
вступительная речь представляла ясный рассказ, вы должны представить
каждый отдельный ряд фактов в законченном виде, начав в большинстве
случаев с более ранних по времени. Они должны стать наглядными и
понятными для присяжных только как факты; не следует указывать на их
отношение к главному вопросу дела, пока другие разветвления предмета не
станут столь же понятны для присяжных. Если это будет сделано слишком
рано, эффект пропадет; будет нарушена последовательность рассказа, и
присяжные утратят ясное представление о фактах; надо изложить первый ряд
фактов и затем оставить их готовыми, чтобы в нужное время вставить их в
соответствующее место. Второй ряд, за ним третий и все другие будут
следовать в надлежащем порядке, пока наконец весь ваш материал не будет
приготовлен к тому, чтобы возвести его в задуманное вами построение.

Присяжные, у которых перед глазами таким образом прошли отдельные части
вашего рассказа, будут без труда различать положение каждой из них в
общем изложении, равно как и взаимные их отношения.

Едва ли нужно говорить, что, если вы слишком удлините какой-нибудь отдел
по сравнению с остальными, он займет слишком много места в речи и
нарушит ее общую симметрию. Не следует также украшать вступление
излишним красноречием, подобно тому как убирают цветными лентами быка,
которого ведут на убой; не должно и засорять его предубеждениями,
которые одинаково вредны как в надежном, так и в слабом деле. Адвокат не
должен внушать слушателям предубеждения; напротив, должен предостерегать
их от таких попыток. Старайтесь только изложить ваше вступление правдиво
и естественно. Если не будет этого, вступление не достигнет цели; если
будет больше этого, не достигнут цели доказательства.

Умеренность есть сила. Это несколько похоже на пропись в ученической
тетрадке, но это все-таки полезно запомнить. «Ваше вступление,— сказал
один блестящий ад-покат своему противнику,— было превосходно; оно было
сочетанием сдержанности с поразительной силой». Сила-то и заключалась
именно в сдержанности. В этом деле было множество фактов и были
различные группы фактов; но при этом, если два факта были верны, все
остальное также становилось несомненным, потому что эти два
обстоятельства находились в таком отношении к прочим, что вся цепь
событий не могла существовать без них и должна была существовать во всей
целости, коль скоро они занимали в ней положение, указанное оратором.
Здесь можно, кстати, заметить, что сдержанность тона так же необходима,
как и сдержанность языка. Она дает оратору возможность проявить самое
привлекательное из всех качеств ораторского искусства — модулирование.
Это — музыка речи: о ней мало заботятся в суде, да и где бы то ни было,
за исключением сцены; но это неоценимое свойство публичной речи, и его
следовало бы развивать самым тщательным образом. У нас еще есть немногие
ораторы, обладающие этим чарующим умением в совершенстве, и те, кому
приходилось слышать их, не станут спорить со мной.

Есть другая ошибка, о которой так же полезно предостеречь начинающего,
как от слишком громкой речи, это — слишком мягкая речь. Говори смело,
друг! Не мямли и не тяни слова, как будто продаешь тесемку по аршинам и
не уверен, что хватит товару. Тот, кто рычит, еще может выработать из
себя что-нибудь пригодное для судебной работы: но если вы обладаете
неслышным голосом, из вас ничего не выйдет. Как тяжело бывает смотреть
на мучительное выражение лица присяжного, который, приставив ладонь к
уху и раскрыв рот (как будто в надежде уловить что-нибудь этим путем),
напрягает все свои силы, чтобы разобрать, о чем говорит адвокат.
Неслышная речь бывает иногда следствием неуверенности в себе: с этим
можно справиться посредством настойчивого упражнения; но сомнительно,
чтобы робкому человеку пришлось часто упражняться на суде. Существуют,
впрочем, такие места, где он волен упражняться сколько угодно:
существуют морские берега и широкие поляны.

Но самое трудное и, может быть, самое полезное место для упражнения
голоса — это пустая комната. Чтобы обращаться вслух к самому себе, нужна
не только энергия, но и храбрость. Вам приходится бороться с сознанием
своего смешного, почти глупого положения, которого нельзя не понимать;
приходится прислушиваться к звукам собственного голоса, а эти звуки
обыкновенно кажутся какими-то укорами, если только вы не одарены очень
высоким представлением о самом себе; случается, что неудержимый порыв
бурного красноречия, как воздушный шар, уносит вас под облака, но вдруг
ослабевает, и вы летите вниз и, как ни стараетесь, не можете отделаться
от мысли, что представляете собой явление, ни с чем не сообразное. Но
именно эта мысль и ощущение, связанное с пониманием своего нелепого
положения, с сознанием полной бессмысленности действий человека,
рассуждающего вслух перед самим собой,— все это и делает подобное
упражнение в высшей степени полезным; тот, кто сумеет справиться с самим
собой наедине, легко сделает это перед слушателями. Кроме того, он
приучится следить за своей речью и относиться к ней критически; это —
огромное преимущество; наконец, если вы сколько-нибудь способны
модулировать голосом, вы имеете возможность упражняться в этом среди
полной тишины. Это лучшая обстановка для того, чтобы испытать гибкость
своего голоса и приучиться им управлять.

Нет никакого сомнения, что у нас обращают слишком мало внимания на эту
сторону адвокатского искусства. Очень многие, по-видимому, склонны
думать, что все люди родятся с прекрасным гибким голосом, со сладким
даром красноречия и с готовым умением пользоваться тем и другим в
совершенстве. На самом деле звучный голос есть одно из самых редких
человеческих свойств, требующее искусственного развития, чтобы
достигнуть совершенства. Насколько же важнее упражнение для тех, чей
голос не отличается ни полнотой, ни подчас приятностью!

Всякий шарманщик старается запастись по возможности лучшей шарманкой: он
знает, что больше заработает с ней; на суде мы пользуемся голосом тоже
для успеха; немо, что следует сделать его возможно приятным для
слушателей и дать ему наибольшее развитие.

Нелишним может быть упомянуть в заключение этой главы, что во
вступительной речи никогда не следует говорить быстро. Излишняя
торопливость речи есть сравнительно редкий недостаток, но все-таки
многие адвокаты говорят слишком скоро и вследствие этого успевают
высказать слишком мало. Только привычные ораторы умеют говорить
законченными фразами; но даже за их неторопливой речью присяжным нелегко
следить; каково же им слушать и понимать человека, говорящего с
неимоверной быстротой и не умеющего высказать ни единой мысли в
законченном виде? Это представляется мне похожим на игру в «зайца и
гончих» в потемках или на полицейский ключ «к делу»; при таких условиях
редко приходится быть на верном следу. «Ничего не разберешь,— говорит
один присяжный, прослушав весьма развязного юного адвоката,— чересчур
скоро говорит». «В чем же иск?» — недоумевает другой. «Он за истца или
за ответчика?» — спрашивает третий. Тому, кто не способен к более
толковому изложению своих требований, лучше вовсе не произносить
вступительной речи: он может только повредить своему клиенту.

Медленно, верно и коротко — вот хороший девиз для молодых адвокатов.
Длинное вступление утомительно и бесцельно; его продолжительность
создается повторениями. Я не говорю о тех, кто умеет говорить без конца
или кончить в любую минуту; я имею в виду не столько продолжительность
времени, сколько пустословие. Речь может быть сказана в двадцать минут и
быть очень длинной; может длиться шесть часов и быть необыкновенно
сжатой. Вступительная речь по обвинению Артура Ортона в ложных
показаниях под присягой (дело Тичборн) продолжалась несколько дней, и
тем не менее это образец точного, стройного и сжатого изложения.

Короткая речь сильнее длинной. Когда присяжные начинают барабанить
пальцами, вы можете быть уверены, что уже говорили дольше, чем
следовало, и каждое новое слово может оказаться не только утомительным
для них, но и опасным для вашего доверителя. Поэтому, считаясь с
необходимостью некоторого изящества речи, без которого она могла бы
показаться слишком сухой, имейте в виду, что чем меньше слов, тем лучше.
Это вовсе не значит, что вы должны говорить телеграфным слогом, но
следует отучиться от многословия; слог речи выиграет и в силе, и в
отделке, и в стройной красоте.

Присяжным нет никакого дела до самообольщений адвоката; им нужны факты
дела, и именно потому, что им ничего другого не нужно, вы должны
изложить перед ними факты в таком виде, чтобы они не только
запечатлелись у них в памяти, но и были поняты ими согласно с нашим
толкованием и интересами вашего клиента.

Другая опасная ошибка — это неумелые попытки к пафосу; они почти всегда
вызывают смех. Плачущий адвокат и смеющиеся судьи — это сцена, пригодная
для шутовского представления, а не для суда. Умение волновать чувства
слушателей есть высший и самый редкий дар природы оратору. Оно столь
высоко, что его можно назвать самим красноречием. Но эта власть над
сердцами не достигается упражнением; ее нельзя приобрести, как нельзя по
желанию вызвать в себе истинный пафос. Оратор может плакать, но это не
пафос; он может качать головой, воздевать к небу руки и глаза, может
делать все что угодно, чтобы представиться взволнованным, и все-таки не
тронет слушателей. К счастью, этот высший дар редко бывает нужен на
трибуне суда; напротив того, тот, кто обладает силой пафоса, должен
скорее сдерживать, чем поощрять ее в себе. Пытаться действовать на
чувства, не имея этой власти, значит признавать себя обманщиком и
показывать, что вы были бы готовы поступить нечестно, если бы могли.
Бывают случаи, когда дело, защищаемое адвокатом, затрагивает самые
глубокие чувства человеческой природы. Тогда, если вам дана :>та власть,
вы имеете право пользоваться ею как благородным оружием в защиту
угнетаемых или обиженных. Но если нет у вас этого высокого дара,
берегитесь рассеять пафос фактов жалкой подделкой возвышенных чувств.

В заключение можно заметить, что люди, получившие известность выдающихся
ораторов, достигали этого путем огромной работы, неутомимого упражнения
и старательного изучения великих художников слова. Может казаться лишним
проходить через все эти трудности только для того, чтобы сделаться
поверенным по мелким исковым делам; но если принять во внимание, что
умение говорить есть верное средство успеха, то надо признать, что ради
успеха можно трудиться всю жизнь. Кроме того, надо помнить, что всегда
может случиться, что вам предстанет необходимость проявить на деле
умение, приобретенное вами упорной работой молодых лет.

ГЛАВА II

Первоначальный допрос

Первоначальный допрос свидетелей есть один из важнейших моментов в
процессе. Молодой адвокат, если он обладает отвагой, обыкновенно
бросается в дело, вроде того как человек, не умеющий плавать, прыгает в
воду. Естественным последствием такого прыжка бывает много напрасных
усилий и мило толку. Голова в воде, руки над водой; так далеко не
уплывешь! Нервное возбуждение, неизбежно овладевающее им, когда он
встает, чтобы говорить перед опытным судьей, глаз которого — микроскоп
для его ошибок и который не всегда бывает снисходителен в своих
замечаниях, было бы само по себе величайшим затруднением, даже и том
случае, если бы начинающий адвокат уже был мастером своего дела. Между
тем в большинстве случаев он имеет лишь весьма слабое представление о
том, как следует вести допрос. Он сознает вместе с тем, что кругом сидят
поди слишком склонные подмечать всякий промах не по недоброжелательству,
а просто по привычке. Чем дальше, I см заметнее для него, как много
недостает ему в практическом опыте, и тем сильнее его нервное волнение.
Трудно представить себе менее завидное положение.

Я не рассчитываю на то, чтобы мои замечания могли вылечить его или дать
ему практический опыт; но надеюсь, что некоторые из моих указаний
принесут ту пользу, что помогут ему избежать многих ошибок и держаться
верного пути, проторенного опытными адвокатами. Необходимо запомнить
одно основное соображение: свидетель вызван вами, чтобы передать суду
простой и правдивый рассказ о том, что знает; доверие или недоверие
присяжных к этому рассказу, а следовательно и их решение, зависят от
того, как он будет говорить. Если бы свидетель говорил в кружке друзей
или знакомых, его рассказ мог бы оказаться расплывчатым, не слишком
точным, но все факты были бы налицо; а это именно то, что всего важнее,
если только вы беретесь за чистое дело (другого предположения я,
конечно, делать не могу). Мне часто приходилось слышать, как вследствие
неумелых вопросов юного адвоката свидетель передавал лишь половину
своего рассказа, и притом худшую, так что его старшему товарищу
приходилось ловить случай помочь свидетелю досказать нужное уже на
дополнительном допросе. Если бы свидетель давал свое показание при
упомянутых выше условиях, в частном кружке, все присутствующие понимали
бы его без труда, и если бы он был известен за правдивого человека, все
бы поверили его словам. Все обошлось бы без содействия адвоката,
путающего события и смешивающего дни. Возьмем другую обстановку: мы в
суде и тот же человек передает тот же рассказ перед судьей и присяжными.
Он уже заранее знает, что ему не дадут говорить просто. Его будут
допрашивать; из него будут извлекать то, что он знает, отрывками, по
кусочкам, рядом отдельных вопросов; на каждом шагу его почему-то будут
перебивать самым бестолковым образом, хуже, чем если бы каждый из
присутствующих в зале вздумал по очереди спрашивать его о том, что он
должен показать, вместо того чтобы спокойно выслушать, что он скажет сам
(как не узнать в этих строках наши судебные заседания, где прокурор,
гражданский истец, защитник и сам председатель то и дело перебивают друг
друга во время допроса, извиняются, кланяются и опять вмешиваются в
чужие вопросы, не дождавшись очереди). Это несколько напоминает
судебно-медицинское вскрытие; разница в том, что свидетель жив и очень
чувствительно относится к мучительной операции. Он знает, что каждое
слово его будет предметом спора, а иногда и прямого обвинения во лжи. До
сих пор, может быть, никто никогда не позволял себе усомниться в его
правдивости, а теперь, того и гляди, придется выслушивать намеки на
лжесвидетельство под присягой.

Таким приблизительно должно быть состояние духа человека, впервые
выступающего свидетелем на суде. Итак, прежде всего, он находится в
настроении, менее всего подходящем для допроса: он волнуется, он смущен
и растерян. Поставьте перед ним взволнованного, смущенного и
растерянного молодого адвоката — и получите худшее из всех сочетаний для
выяснения того, что требуется, т. е. улик. Начинается с того, что его,
как на экзамене, спрашивают, как его зовут; одно это иногда вызывает ряд
недоразумений и приводит свидетеля в удрученное состояние: он видит, что
судья удивлен, а иной раз и негодует на то, что он не сумел обзавестись
более приятным прозвищем, и даже на то, что у него вообще существует
имя, какое ни на есть. Свидетель краснеет, чувствует себя униженным, но
считает, что пока отделался еще очень дешево, не получив строгого
выговора. Вслед за тем он поворачивается в сторону адвоката и старается
угадать, о чем его будут спрашивать.

Лучшее, что может сделать адвокат при таких условиях, это помнить, что
свидетель должен рассказать нечто, имеющее значение для дела, и что есть
разумное основание рассчитывать, что он выполнит эту задачу весьма
удовлетворительно, если только он, адвокат, не помешает ему сделать это
так, как ему легче. Следовательно, чем реже его будут перебивать, тем
лучше и тем меньше потребуется вопросов. Самое главное — следить за
показанием; особенно за тем, чтобы рассказ свидетеля не загромождался
посторонними обстоятельствами, не имеющими отношения к делу. Самая
обыкновенная ошибка — это показания по слухам: или он сказал кому-нибудь
другому, или кто-либо другой сказал ему что-нибудь такое, о чем нельзя
показывать на суде; это задерживает рассказ о последовательных событиях.
Но свидетель очень волнуется, и надо быть очень осмотрительным в
старании устранить его постоянное «он мне говорит: я, говорит…», чтобы
окончательно не сбить его с толку. Помогите ему выбраться из чащи и
дайте оглядеться; если хотите, смотрите на него, как на слепого,
которого надо вывести на дорогу и, повернув в нужную сторону,
предоставить ему самому дойти до конца пути.

Самые простые вопросы всего полезнее, для того чтобы извлечь нужные
факты из уст свидетеля. Гораздо лучше спросить: а что было потом, чем
повторять то, что значится в заметках, переданных вам стряпчим (они
называются brief – это частное дознание, произведенное стряпчим —
солиситором); эти повторения часто вызывают прямое отрицание со стороны
свидетеля. Вопросительное: «Так?», которое, не спрашивая ни о чем
определенном, спрашивает обо всем гораздо лучше кудрявых оборотов: «Не
припоминаете ли вы, что сказал на это или что после этого сделал
подсудимый?» Такой вопрос большей частью приводит свидетеля в
недоумение, точно ему задали загадку и хотят, чтобы он признался, что не
умеет ее разгадать.

Судьи часто останавливают молодых адвокатов на таких вопросах, как:
«Припоминаете ли вы 29-е число прошлого месяца?» Вопрос заключается
совсем не в том, помнит ли свидетель определенный день; помнит он или
нет, это никакого значения не имеет. Вам нужно, чтобы он удостоверил то,
что в этот день происходило, т. е. нужны факты, и если число месяца
имеет какое бы то ни было значение для дела, то вопрос предложен в самой
худшей для спрашивающего форме. Услыхав его, свидетель начинает
размышлять о том, помнит он это число или не помнит, и не знает, что
сказать. Мы не запоминаем дней. Спросите его, помнит ли он 1 мая 1816 г.
(день его рождения), вместо того чтобы спросить, когда он родился. Это
одна из самых обыкновенных и вместе с тем самых глупых ошибок, какие
только бывают на суде. Поэтому, хотя это и будет повторением, привожу
еще один пример. Предположим, что вы спрашиваете свидетеля, помнит ли он
10 июня 1874 г.; по всем вероятиям, он не помнит этого дня; вы оба в
одинаковом затруднении и думаете, что ищете разных вещей; спросите, был
ли он на Ниагарском водопаде в этом году,— от ответит без колебаний;
спросите, в какой день это было,— он скажет: 10 июня. Такими вопросами
вы избегаете повода входить в оценку памяти свидетеля; а это всегда
рискованный прием, полезный при перекрестном, но не при первоначальном
допросе. Забывая об этом и подрывая своими неумелыми вопросами доверие к
свидетелю уже с первого его слова, адвокаты наши погубили и будут еще
губить немало верных дел. Если, окончив свой допрос, вы оставите
свидетеля в смущенном и растерянном состоянии, вашему противнику
останется только завершить уже сделанное вами, разбить двумя-тремя ловко
рассчитанными вопросами все показание вдребезги. Насколько могу судить
по личным наблюдениям, у вас в таких случаях остается уверенность, что
дело было выиграно, если бы его не погубила непроходимая глупость
свидетеля.

Неумелый допрос приносит делу неисчислимый вред; и тем не менее на эту
отрасль адвокатского искусства почти не обращают внимания. Всякий
думает, что это так просто, что тут промахи невозможны. Я считаю, что
это самое трудное, что только есть в адвокатской деятельности; это, во
всяком случае, самое важное, потому что свидетельские показания
определяют решение дела. Едва ли нужно говорить, что нельзя выказывать
раздражения против свидетеля. Если он глуп, ваше недовольство не поможет
ему, как не помогут и те резкие замечания, которые гак часто приходится
слышать на суде. Чем глупее свидетель, тем терпеливее должен быть
адвокат. Палка — плохое средство к тому, чтобы заставить хромую собаку
перепрыгнуть высокую огородку: притом глупость не всегда бывает на
стороне свидетеля. Каждый вопрос, обращенный к свидетелю, должен не
только быть понятным и относящимся к делу сам по себе, но и быть
предложенным в такой форме, чтобы отношение было понятно допрашиваемому.
Не будучи наводящим вопросом, он должен быть скорее напоминанием о
событии, чем испытанием памяти свидетеля. Я приведу пример, чтобы
показать, как легко сделать ошибку и как важно избежать ее.

К железнодорожному обществу предъявлен иск об убытке за противозаконное
лишение свободы. Факты таковы. Пассажир потерял свой билет и
отказывается платить за проезд; сторож у выхода пригласил инспектора;
тот послал за полицейским и передал ему пассажира для задержания. Чтобы
уничтожить всякое значение объяснений истца, следует вести допрос
следующим образом:

У вас спрашивали билет?

Да.

Вы предъявили его?

Нет.

Почему же?

Потому что я его потерял.

Но вы твердо помните, что взяли билет?

Да.

Вы в этом вполне уверены? (Это очень предупредительно по отношению к
вашему противнику: вы бросаете тень сомнения на своего собственного
свидетеля.)

Вполне.

А что говорили ответчики? То есть я хочу спросить, что сказал сторож?

Этот вопрос окончательно сбивает с толку свидетеля; он отвечает: «Тут
меня и арестовали». Он не сказал и половины того, что должен был
удостоверить.

На последний ответ поверенный уже возражает свидетелю — для вящего
разъяснения дела:

—Нет, нет; выслушайте меня.

Свидетель поглаживает подбородок с таким видом, как будто его собираются
брить. Судья посматривает на него и думает: врет или не врет? Блестящий
поверенный ответчиков улыбается; присяжные переглядываются с догадливым
видом и начинают подозревать, что перед ними сутяжное дело, подстроенное
недобросовестным стряпчим. Раздается следующий вопрос:

Когда поезд остановился, вы вышли из вагона?

Да, сэр; я вышел, когда поезд остановился.

Спрашивал у вас кто-нибудь ваш билет?

Спрашивал! — громогласно заявляет свидетель; ему кажется, что допрос
наладился.

Кто спрашивал?

Я положительно не знаю, кто он такой; я в первый раз в жизни видел его.

Ну, хорошо. Что же он сделал?

Да он ничего не делал, сэр.

Свидетель недоумевает; ему представляется, что он забыл какое-нибудь
важное обстоятельство, от которого зависит все дело.

Все это кажется столь нелепым на бумаге, что иные читатели, пожалуй,
усомнятся в самой возможности подобного допроса. Я могу только сказать,
что в наших судах часто бывает еще гораздо хуже, когда молодой адвокат
допрашивает так называемых «глупых свидетелей». На суде почему-то всегда
кажется, что в глупости виноват тот, кого спрашивают; на бумаге выходит,
что на глупость имеет как будто больше прав тот, кто спрашивает.

Я считаю нужным указать по этому поводу одно основное правило допроса
своих свидетелей. Отчего правило это не усваивается и не соблюдается,
как аксиома, всяким адвокатом с его первых шагов, я не знаю; разве
потому, что никогда не было написано на бумаге.

Правило же заключается в том, что при допросе свидетелей необходимо
всегда сохранять последовательность времени.

В книжке это кажется очень простым правилом, и всякий скажет:
разумеется, это ясно, как любая из десяти заповедей; и это столь же
часто нарушается молодыми адвокатами. Загляните в суд, вы увидите, что
события бегут вперегонки, как муравьи по муравейнику. Правило не только
не соблюдается, его и признавать не хотят. Правда, главные события
обыкновенно излагаются в некотором порядке, потому что судья требует
этого для точности своих заметок. Но как это бывает трудно, когда
неопытный молодой человек вылавливает здесь одну мелочь, там — другую,
примешивает к ним неверные факты и числа, предоставляя судье самому
разобраться в них, как картами в пасьянсе!

Свидетель излагает свое показание в естественном порядке (если только
ему не мешают), сохраняя в своем рассказе и последовательность времени.
Но адвокат неожиданно перебивает его вопросом: «Позвольте, свидетель;
одну минуту. Что, собственно, вы сказали, когда заговорили с
ответчиком?»

Нить рассказа сразу прервана, память свидетеля с трудом возвращается
назад, как раненый солдат к тылу, и нужно некоторое время, чтобы вновь
ввести его в линию боя. Это не все. Судья сердится, недоволен (если
только может сердиться судья), а присяжные теряют способность следить за
ходом рассказа. Если вопрос был существенный, судье приходится менять
свои заметки, и в них, вероятно, окажется путаница. Если бы
последовательность рассказа не была нарушена, исправления бы не
потребовалось; теперь, благодаря несвоевременному вопросу, все
последующие события могут получить иную окраску. Кроме того,
нарушение этого правила имеет стремление к размножению. Так как вопрос
был предложен не вовремя, то судья спрашивает: «Когда это было?»
Свидетель путается, старается припомнить и весьма легко может отнести
ответ совсем не туда, куда следует; ему напоминают, что этого быть не
могло, предлагают быть осторожнее и т. д., к вящему недоумению
решительно всех, кроме поверенного ответчиков; последний мысленно
благодарит своего противника за неожиданное содействие. Из этого ясно,
что каждое событие должно быть помещено в своем естественном месте и
каждое существенное обстоятельство и разговор, сопровождавшие это
событие, должны быть переданы в связи с ним; таким образом, все
исчерпывается по мере хода рассказа. Если вы не сумели сделать этого для
вашего клиента, ему было бы лучше обойтись без ваших услуг.

Итак, пусть события будут изложены в той последовательности, в которой
они происходили, вместе с разговорами, их сопровождавшими, если эти
разговоры имеют значение и могут быть передаваемы свидетелями, и с
окружавшими их фактами, хотя бы и незначительными.

Другая слишком обычная ошибка заключается в повторении таких выражений,
как: «Не говорите нам, что было сказано, а только, что было сделано», «А
он сказал вам что-нибудь? Не говорите, что именно он сказал» (английский
процесс допускает только прямые устные доказательства). Присяжные, мало
знакомые с правилами о судебных доказательствах, иногда поневоле думают,
что поверенный боится, чтобы свидетель не сказал чего-нибудь невыгодного
для него, и недоумевают, видя, что адвокат спрашивает, сказал ли
кто-нибудь что-то, и тревожно предостерегает свидетеля не говорить, что
именно. Скажут, что предостережение было необходимо; это возможно. Но
нет нужды заслонять им самый допрос. Не следует шуметь о нем, как будто
бы вы хотели поведать всему свету свое глубокое знание правил
судопроизводства. В девяноста девяти случаях из ста для всех очевидно,
что нечто было сказано; против этого не будет спора, и наводящий вопрос
(наводящие вопросы допускаются по второстепенным обстоятельствам)
поможет свидетелю обойти техническое затруднение, вместо того чтобы
сбивать его, и наталкивает на недоумение о том, отчего ему нельзя
передать содержание происходящего разговора.

Другое важное правило заключается в следующем. Никогда не
передопрашивайте своих собственных свидетелей. И это кажется
самоочевидным. Тем не менее нужно усилие над собой, чтобы соблюдать это
указание. Зайдите в суд и услышите, как адвокат, сам того не замечая,
настойчиво ведет перекрестный допрос своих собственных свидетелей, если
рядом с ним нет старшего товарища, который удержал бы его.

Не так давно один молодой адвокат выступал в качестве обвинителя перед
судьей Гокинсом. Был допрошен потерпевший, и его показание, казалось,
вполне установило факты. Но обвинитель спросил его:

«Вы уверены в этом?» — «Да»,— сказал свидетель. «Вполне?» — спросил
поверенный. «Вполне».— «У вас нет никаких сомнений?» — «Какие же могут
быть сомнения? — ответил свидетель.— Я и у жены спрашивал». Судья
сказал: «Вы спросили жену, чтобы быть вполне уверенным?» — «Именно,
милорд».— «Значит, раньше у вас было некоторое сомнение?» — «Пожалуй,
что у меня было маленькое сомнение, милорд».

Этот ответ похоронил дело, потому что весь вопрос сводился к безусловной
достоверности показания потерпевшего. Я, конечно, не хочу сказать, что
следует замалчивать факт, нужный для установления истины, и в этом
отдельном случае адвокат вполне правильно настаивал на выяснении
обстоятельства, от которого зависел исход процесса. Но в обязанности
адвоката совсем не входит старание разбивать данное его свидетелем
показание, если оно кажется ему правдивым. Мало этого. Перекрестный
допрос своего свидетеля может погубить дело. Свидетель может смешаться и
хотя первоначально считал себя вполне уверенным в фактах и потому мог
удостоверять их безусловно, тем не менее вследствие постоянных
приставаний он начинает сомневаться в том, может ли он утверждать
безусловно; получается впечатление, что в нем нет полной уверенности.
Такие вопросы, как: «Вы в этом совершенно уверены?», «Вы безусловно
удостоверяете?» — составляют в сущности перекрестный допрос; в
первоначальном допросе они являются наносным материалом. Когда фокусник
спрашивает: «А вы уверены, что деньги у вас в руках?», окружающие
начинают сомневаться.

Трудно рассчитывать на то, что противник позволит вам задавать свидетелю
наводящие вопросы, но если он и допустит это, то в большинстве случаев
сделает это не в вашу пользу. Показания, даваемые по наводящим вопросам,
имеют ничтожное значение; важно не показание свидетеля, а то
впечатление, которое оно оставляет у присяжных. Они всегда относятся
недоверчиво к показаниям, исходящим не столько от свидетеля, сколько от
стороны. Поэтому, независимо от нарушения правил ведения дел или
практики судов, следует тщательно избегать наводящих вопросов по
существенным обстоятельствам из чисто тактических соображений.

Иначе как при исключительных обстоятельствах не следует вести допрос по
заметкам солиситора. Самое сложное событие легче всего передается в
обычном и естественном порядке. В записке факты приведены для вашего
сведения, а не для поучения свидетеля. Дайте ему рассказать, что он
знает, не перебивая его, если только это возможно, и он, по всей
вероятности, сделает свое дело удовлетворительно; ваши вопросы по
записке стряпчего могут только помешать ему. Но, если он пропустил
существенное обстоятельство, необходимо тотчас же навести его на верный
путь.

Самая обычная ошибка начинающих адвокатов заключается в торопливости.
Судья часто напоминает им, что ему необходимо записать ответы; между тем
для вас чрезвычайно важно, чтобы показания ваших свидетелей были
занесены в его заметки с надлежащей полнотой, если только в ваши расчеты
не входит, чтобы дело было отложено. Когда свидетель дает благоприятное
показание, у нас, естественно, является соблазн поторопить его, по в
этом случае надо думать о том, чтобы оно достигло цели, а не скользило в
уме присяжных, как струя воды, которая несется над мельничными колесами,
не задевая их.

Коль скоро смысл ответа ясен, вам нет никакой нужды в его повторении.
«Не троньте того, что хорошо»,— сказал один судья начинающему адвокату,
который был в таком восхищении от ответа свидетеля, что во что бы то ни
стало желал насладиться им еще и еще. Есть и другая опасность: свидетель
может бессознательно изменить свой ответ, если вы будете приставать к
нему с одним и тем же вопросом.

Однако если, с одной стороны, всего желательнее, чтобы свидетель по
возможности передавал рассказ так, как он сложился у него в голове, то,
с другой стороны, безусловно, необходимо удержать его от пересказа
обстоятельств, не имеющих отношения к делу.

Малообразованные свидетели обыкновенно начинают свой рассказ с
какого-нибудь совершенно безразличного обстоятельства; допустим, что
свидетель имеет удостоверить факты, происходившие во время пожара; он
начнет: «Я стал было запирать дверь с черного хода, как вдруг слышу
крик». Постарайтесь поскорее навести его на самый пожар, и он сам
расскажет все, что нужно.

В наши дни чудеса редки; события идут друг за другом в естественной
связи; и так как одно обыкновенно бывает причиной другого, то иногда
ничтожнейшее обстоятельство может иметь самые важные последствия.
Возьмем для примера ежедневные случаи уличных столкновений. Сталкиваются
две повозки, и сталкиваются показания обоих возниц. Каждый обвиняет
другого, и, если верить обоим, никакого столкновения не могло произойти,
потому что каждый держался своей стороны и ехал у самой панели: их
разделяла улица во всю свою ширину. Ясно, что оба показания не могут
быть верны. Прочие свидетели рассказывают самые невозможные вещи. Самое
положение повозок после столкновения оказывается спорным обстоятельством
и не может разъяснить дело присяжным. Но на колесе или на крыле экипажа
может оказаться весьма важная царапина или зазубрина, а предмет, которым
причинено это повреждение, может иметь еще большее значение. Направление
и форма этих отметок также могут быть существенно важными. Из этого
можно видеть, как важно, чтобы свидетель при первом допросе удостоверил
все, хотя бы ничтожные, факты, могущие иметь значение для дела.

Не так давно в Лондоне был подобный случай. Кеб, ехавший по улице
Регента, столкнулся с коляской, переезжавшей ее под прямым углом. Все
вероятности решительным образом складывались в пользу коляски. Трудно
было допустить, чтобы кучер гнал ценную лошадь через бойкую улицу
настолько неосмотрительно, что налетел на другую повозку. Дама, сидевшая
в коляске, утверждала, что извозчик был в нетрезвом состоянии; кучер
говорил, что он был пьян; полицейские, задержавшие его, возбудили против
него обвинение в пьянстве и неумении править. Участковый врач дал отзыв,
что он «был в нетрезвом виде; мог ездить, но не мог управлять кебом».
Выигрыш дела для владельца коляски казался обеспеченным, и извозчику
предстояла крупная денежная ответственность, так как ценная лошадь,
запряженная в экипаж, была пристрелена на месте происшествия.

Свидетельские показания о самом столкновении были противоречивы до
крайности, и, к вящей неудаче извозчика, его седоки не были вызваны в
суд, и их показания остались неизвестными. Ему пришлось ссылаться только
на проезжих извозчиков и кучера похоронных дрог; они давали показания о
скорости езды. Однако среди всей этой путаницы нашлось одно
неопровержимое обстоятельство. Исход дела не зависел ни от степени
нетрезвости извозчика, ни от быстроты езды кеба, ни от других показаний
свидетелей; оно было решено на основании незначительной царапины,
сделанной на наружной стенке кеба передним концом дышла коляски. Одна
эта царапина решила дело в пользу извозчика.

Другая обычная и немаловажная ошибка заключается в неумении выслушать
ответ свидетеля до конца или предоставить ему рассказать все, что ему
известно по существенному предмету дела. Очень часто случается, что в то
время, как свидетель дает объяснения по какому-нибудь важному
обстоятельству, ему неожиданно предлагают вопрос о каких-нибудь
пустяках, не имеющих для существа дела никакого значения. На бумаге это
кажется до такой степени несообразным, что нельзя обойтись без примера.
Свидетель отвечает на предложенный ему вопрос, его перебивают и
спрашивают: «Когда это было?» или: «А с мистером Смитом вы встретились
раньше этого?» Благодаря таким ненужным вопросам нередко первоначальный
вопрос получает ответ лишь наполовину, и может случиться, что самое
главное останется недосказанным. «Да меня он об этом и не спрашивал»,—
говорит свидетель после заседания. Или: «Я бы показал это, если бы он
дал мне говорить». Если первый вопрос касался существенного
обстоятельства, следует непременно выслушать ответ до конца; если нет,
не надо было и спрашивать; но, раз вопрос поставлен, нельзя уже
останавливать свидетеля; иначе у присяжных может остаться впечатление не
в вашу пользу. Вопросы, перебивающие показание, сбивают с толку
свидетелей и присяжных и могут только повредить вам.

В заключение этой главы я приведу пример того, как не должно вести
допрос. Пример этот записан почти дословно. Дело вел опытный адвокат, но
он слишком заботился об «исчерпывающих» вопросах; если в вопросе
заключается слишком многое, ответ обыкновенно теряет смысл.

Присутствовали ли вы при переговорах между поверенным ответчика и
истцом, когда между ними состоялось соглашение?

Ответ: «Да».

Будьте столь добры передать, что именно происходило между сторонами,
поскольку это касается состоявшегося между ними соглашения?

Вот пример ненужного многословия, из коего видно, что, задавая вопросы,
следует избегать длинных предложений. Вопросы следует предлагать в самой
сжатой форме, имея в виду, что они должны быть вполне понятны не только
для свидетеля, но и для присяжных. Все, что было нужно, можно было
высказать так:

Состоялось ли соглашение между поверенным ответчика и истцом? В чем
заключалось это соглашение?

Трудно поверить, что после того, как один свидетель ответил на
приведенный выше вопрос и тем самым дал адвокату все, что требовалось,
по отношению к этой части иска, он задал тот же вопрос другому
свидетелю, уснастив его еще большим пустословием:

Будьте столь добры сообщить нам, что именно произошло между сторонами,
насколько это сохранилось в вашей памяти и поскольку касается того
соглашения, которое, по вашему показанию, состоялось между ними. Будьте
любезны сказать нам, не дословно, конечно, но, насколько вы можете
передать это своими словами, какие именно выражения он употребил? (Если
забыть на минуту, что русские присяжные не решают гражданских дел, не
скажет ли всякий, что это записано в Петербурге или Москве?)

Всякому ясно, что, если бы адвокаты трудились над своим искусством так,
как трудится школьник над таблицей умножения, мы не слыхали бы в суде
подобных вопросов, так же, как не встретим ученика, который, чтобы
узнать, сколько будет девятью девять, стал бы вычислять это по пальцам.

Нет сомнения, что наши адвокаты часто в непозволительной мере заставляют
присяжных терять время только по неумению вести допрос своих свидетелей.
Удачная форма вопроса имеет чрезвычайно важное значение, и искусство это
достигается только путем тщательной работы. Одной практики для этого
недостаточно; она почти ничего не дает адвокату в этом отношении и
скорее разовьет склонность к многословию, чем отучит от него. Я
предостерегаю здесь от длинных вопросов, а не от медленного произнесения
их. Если вопросы задаются дельные и сжатые, нет большой беды в том, что
они не торопятся один другому вслед. Гораздо опаснее бывает их
стремительность. Если вы будете гнать ваши факты мимо присяжных, они не
успеют вглядеться в них. Каждая существенная частица в свидетельском
показании должна быть отчетлива, удобопонятна и должна стоять на своем
месте, не то ваше дело и в целом окажется небезупречным. Если у вас есть
шансы выиграть дело, лучше ведите допрос слишком медленно, чем слишком
скоро. Если показание свидетеля необходимо или, как иногда бывает,
неизбежно, вы должны вызвать его; раз он вами вызван, ведите допрос так,
чтобы было видно, что вы верите тому, что он говорит, а не сомневаетесь
в нем. Если он погубит ваше дело при перекрестном допросе, в этом не
будет вашей вины. Вам нечего краснеть за дело, проигранное потому, что
ваши свидетели не дали вам возможности провести его. Ваш клиент
проиграет неверное дело — и только; было бы хуже, если бы он выиграл
его.

Наряду с допросом своих свидетелей, нет ничего более важного и более
трудного в адвокатском искусстве, чем допрос свидетелей противника. Это
опаснейшая часть процесса, ибо здесь ошибки почти всегда бывают
непоправимы. В судебном бою этот допрос походит на то, что в морской
тактике называется «ходить под выстрелами», и адвокат должен обладать
многими такими же свойствами, какие при этих условиях необходимы для
моряка: нужны смелость и осторожность, решительность и изворотливость,
рассудительность и верный взгляд на вещи. Нельзя брать слишком прямой
курс, нельзя слишком неуклонно держаться принятого направления; не то
неприятель без труда определит расстояние и, пользуясь вашей простотой,
потопит вас одним выстрелом. Необходимо усиленно лавировать, посылая то
тут, то там ядро в противника, пока, если улыбнется счастье, не удастся
настигнуть его врасплох и вскочить к нему на борт. Перекрестный допрос
сравнивают с обоюдоострым мечом, но он представляет нечто несравненно
более опасное; это скорее страшная машина — вроде молотилки, и
неискусный адвокат чаще бросает в нее защиту своего клиента, чем
обвинение своего противника.

Прежде чем говорить об условиях, необходимых для умения вести
перекрестный допрос, может быть небесполезным указать на некоторые
опасности, сопряженные с ним.

«В вопросах практической пользы,— говорит Уэтли,— всего важнее принимать
в соображение возможные опасности, ибо всякий человек в области своей
профессии обыкновенно достигает известных результатов, и не думая о них,
тогда как все опасности должны быть старательно отмечены и постоянно
иметься в виду, чтобы была возможность оградиться от них. Врач,
провожающий друга в жаркий климат, не будет распространяться о
благодетельном влиянии теплого воздуха на легкие, которым тот будет
пользоваться помимо всяких усилий с его стороны, но будет заботливо
предостерегать его от опасности солнечных ударов и болотных испарений».
Одно замечание.

Опасности перекрестного допроса так неуловимы, что они висят над
вопросами самых искусных адвокатов. Они, как болотные испарения,
незримы, но губительны. Однако бывают в суде и солнечные удары, под
которыми часто гибнет пышная юность.

Опытный адвокат сумеет, конечно, охранить себя от этих опасностей самыми
разнообразными способами и в большинстве случаев с успехом отразит их;
тем не менее опасности эти существуют, и то, что сказано о свойстве
искусного полководца, до некоторой степени можно сказать и об адвокате:
«Тот велик, кто не делает ошибок».

Одна ошибка при перекрестном допросе может погубить дело. Один вопрос
может дать толчок к целому потоку показаний, который опрокинет вас.
Предположим, что между некоторыми лицами происходил разговор, содержание
коего не подлежит оглашению в первоначальном допросе, но который,
проскользнув в дело, может вызвать предубеждение в присяжных или
обнаружить такие обстоятельства, которые, не имея прямого отношения к
делу, все-таки могут оказать на них некоторое неблагоприятное влияние;
было бы совершенным безрассудством предложить такой вопрос, который дал
бы противнику возможность

установить этот разговор при дополнительном допросе. Вы скажете: «Никто
никогда и не подумает сделать такую глупость; любой новичок сумеет
уберечься от этого безо всяких предостережений». Да, никто никогда об
этом не подумает, но очень многие это делают изо дня в день, не думая;
это одна из самых частых ошибок молодых адвокатов. Именно потому, что
эта опасность для всех очевидна, многие не обращают на нее внимания. В
недавнем процессе некто предъявил иск о возвращении нескольких займов,
полученных от него ответчиком разновременно в течение пяти лет. Ответчик
оспаривал правильность некоторых или всех этих исков. Займы несомненно
были. Один вопрос заключался в том, были ли произведены все указанные
займы, другой — получил ли истец уплату по всем займам, получение коих
признавал ответчик. Расписки были самого неопределенного содержания.
Было ясно, что при таких условиях самое ничтожное обстоятельство могло
оказать влияние на решение присяжных. Для истца было очень важно
огласить те данные, которые могли повлиять на них и внушить им
уверенность, что все займы, указанные истцом, были получены и ни один из
них не был возвращен; ответчик, который считал, что некоторые займы не
были получены, а другие были погашены (часть денег была уплачена в
суде), должен был сделать все возможное, чтобы исключить из процесса
все, что не входило в круг судебных доказательств. Ответчик говорил: «Вы
требуете возвращения некоторых сумм, которых, как я утверждаю, я от вас
не получал. Докажите свой иск. Я буду следить за тем, чтобы вы
пользовались только строго законными доказательствами. Я буду
пользоваться всеми законными своими преимуществами, чтобы не дать вам
удовлетворения по взысканию, которое представляется мне или ошибочным,
или несправедливым». Ответчик имел на это законное право.

Дело это разбиралось перед судьей Денманом. Оказалось, что истец или
вовсе не вел торговых книг, или потерял их. Ему приходилось удостоверять
по памяти подробности и время выдачи каждого из указанных им займов;
между тем займы эти выдавались с большими промежутками, и многие из них
относились к очень давнему времени. При первом допросе поверенный
спросил его, был ли у него список займов. Он ответил: да.— Когда был
составлен этот список? — Несколько времени тому назад.— По каким
сведениям? — По заметкам, не приложенным к делу. Пользуясь этим
последним обстоятельством, ответчик возражал против оглашения этого
списка.

Весьма возможно, что, если бы этот список был предъявлен присяжным, они
придали бы ему значение, которого он по закону не имел, и ответчик
поступил правильно, не допустив его оглашения. Истцу пришлось всецело
говорить по памяти, и ему удалось дать более или менее точные сведения о
времени и обстоятельствах по отношению только к двум из числа всех
займов.

При перекрестном допросе поверенный ответчика спросил: «Есть ли у вас
какой-нибудь список или заметки, по коим можно восстановить отдельные
займы?» Свидетель (истец) сказал: «Есть, вот он», и опять вынул из
кармана тот же список. Поверенный ответчика опять заявил требование об
устранении его из дела и спросил: «В каких суммах выдавались вам эти
займы?» Истец заглянул в свои заметки и ответил, что два займа были по
двадцати пяти фунтов, и… (здесь он был остановлен, так как стал читать
по заметкам). Поверенный истца заявил, что документ был оглашен, и
просил предъявить его присяжным. Судья признал, что он не подлежал
приобщению к делу, так как вопросов о его содержании не предлагалось. Из
этого видно,— а один этот пример стоит двадцати по своей
убедительности,— что при перекрестном допросе один лишний вопрос мог бы
ввести в цепь доказательств против ответчика такие обстоятельства, коих
поверенный истца своим допросом не мог раскрыть перед присяжными.

Необходимо остерегаться еще одной ошибки: не следует усиливать карты
противника, вызывая такие ответы свидетелей, которые производят больше
впечатления на присяжных при перекрестном, нежели при первоначальном
допросе. Бывает, что поверенный одной из сторон по тем или иным
соображениям считает уместным воздержаться от известного вопроса и
делает это безо всякого злого умысла. Если противник его не имеет
нужного опыта, он, по всем вероятиям, сам предложит этот вопрос и тем
даст ему нужный ответ. Нечего и говорить о том, насколько это
увеличивает силу показания.

Случается, что вы по собственной вине приводите к оглашению губительный
для вас разговор. Положим, что спор идет о содержании потерянного
завещания. Один из наследников, назначенных этим завещанием, дает такое
показание: «Я помню, что наследодатель составил завещание. Я видел, как
он писал его, и сам читал его. Мне было отказано тысяча фунтов и каждому
из двух моих братьев по стольку же. В последний раз я видел завещание
два месяца тому назад». Исход дела мог бы зависеть или исключительно от
точности памяти свидетеля, или не только от его памяти, но и от его
добросовестности. Поверенный ответчика желает установить, что в день
составления завещания свидетель ходил за врачом и тогда же рассказал ему
о содержании завещания. Если бы свидетель имел право повторить этот
рассказ перед присяжными и содержание его совпадало бы с показанием,
данным им в судебном заседании спустя несколько лет, ясно, что это
совпадение в значительной степени подтверждало бы не только точность
воспоминания, но и добросовестность этого свидетеля. Разговор этот не
может быть установлен при первоначальном допросе. Но один вопрос со
стороны противника может привести к оглашению его от первого до
последнего слова.

Допрос свидетеля окончен, но опасность еще не миновала.

В числе свидетелей находится и врач, присутствовавший при составлении
завещания. Он не читал его, но неосторожный вопрос может дать ему повод
удостоверить то, что предыдущий свидетель говорил ему в упомянутом выше
разговоре.

Встречается еще одна немаловажная ошибка.

Берегитесь настаивать на вопросе, если свидетель уклоняется от ответа.
Если вы заметили его нежелание удостоверить нужное вам обстоятельство и
сумели довести его до такой точки, за которую трудно рассчитывать
провести или протащить его, то дальнейшие попытки в этом направлении
всегда бывают опасны. Вы уже добились того, что он почти признал
известный факт; продолжая настаивать, вы можете раздразнить его
настолько, что он будет категорически отрицать его.

Тот, кто действительно хочет быть мастером в искусстве адвоката, сумеет,
наряду с указанными здесь ошибками, найти и другие. Только тщательная
работа может уберечь от них. Практика — медленный учитель, а последствия
подобного промаха могут задержать успехи адвоката в этой области, могут
и лишить его не одного клиента.

Перекрестный допрос очень похож на умственный поединок адвоката со
свидетелем. Поэтому первое качество, необходимое для нападающего (т. е.
для адвоката), есть знание человеческого характера. Это первое и
необходимое условие. Но я думаю, что почти все считают себя великими
знатоками в этом; с другой стороны, я никак не могу научить тех, кто
этим знанием не обладает; при таких условиях мне остается надеяться, что
мои читатели сами сумеют оценить те замечания, которые были бы
непонятными для людей, не сведущих в этой труднейшей из всех наук.

Не подлежит сомнению, что первое условие какого-либо успеха в
перекрестном допросе заключается в полном благодушии адвоката.
Раздраженный человек похож на упрямую лошадь; он будет делать все что
угодно, кроме того, что от него требуется. Чуть что — и на дыбы (разумею
адвоката). Несокрушимое спокойствие есть венец человеческого
самообладания и одно из существенных свойств хорошего адвоката. Ссылки
на природную раздражительность, нервную впечатлительность, плохое
пищеварение, роковую неудачу и тому подобное — все это никого не
извиняет. Вашему клиенту необходимо спокойствие его поверенного, и он
имеет право требовать, чтобы вы дали ему то, что ему нужно. У вас
раздражительный темперамент — тем хуже для вас, но, так или иначе, вы
обязаны владеть собой, пока участвуете в процессе. Нельзя даже
допустить, чтобы окружающим показалось, что вы вышли из себя, потому что
никто никогда не признает, что слова человека, потерявшего
самообладание, вполне соответствуют его мыслям. Слушающие всегда
производят некоторую «поправку» этой слабости. А коль скоро присяжным
приходится делать такую поправку, вы уже потеряли свои шансы на успех —
и с ними в большинстве случаев погубили и своего клиента.

Не следует упускать из виду и того, что присяжные бывают в высшей
степени восприимчивы к раздражительности адвоката. Она передается им так
же быстро, как домашним в семейном кругу.

Малый ребенок мгновенно чувствует недовольство старших. Его нельзя
скрыть. Оно так же бросается в глаза, как порыв ветра на гладкой
поверхности воды. Будь у меня дело в суде, я предпочел бы скромного, но
благодушного работника блистательному, но раздражительному адвокату. В
первом случае, если мое дело надежное, я, вероятно, выиграю его; во
втором — едва ли удастся не проиграть.

Итак, обладая некоторым знанием людей и наблюдая за свидетелем, пока его
допрашивает ваш противник, вы сумеете разобраться, что он за человек. От
вас не ускользнет, что он повторяет заученный рассказ; в этом случае
можно с большим вероятием предполагать, что не все в его словах правда,
особенно если рассказ длинный и сложный. Но это далеко не безусловный
признак. Заученное показание может быть и правдивым. Показания
полицейских часто бывают затвержены наизусть, и все-таки в большинстве
случаев они в существе своем соответствуют истине. Но общее поведение
свидетеля, характер его ответов, выражение лица, голос, отдельные слова,
жесты, иной раз одни глаза скажут вам, лжет ли он от начала до конца или
дает труднейшее для перекрестного допроса из свидетельских показаний —
рассказ, в котором правда перемешана с ложью.

Но, независимо от необходимости выяснить, правду ли говорит свидетель
или лжет, или искусно приспособляет действительные факты к вымышленным,
вам надо уяснить себе, нет ли у него заметного предпочтения или
предубеждения в ту или другую сторону. Если он сильно склонен говорить в
пользу вашего противника, вы разделаетесь с ним без труда, ибо вам легко
будет довести его до того, что его пристрастие сделается настолько явным
и навязчивым, что присяжные отвернутся от него; если такое показание
имеет решающее значение для дела, оно решит его в противоположную
сторону. Показание заинтересованного свидетеля ослабляет, а не
подкрепляет другие доказательства. Поэтому при перекрестном допросе
такого свидетеля желательно изобличить его пристрастие как можно скорее.
Если это будет сделано в конце допроса, у присяжных все-таки может
сохраниться некоторое впечатление от его показания. Итак, расчет
свидетеля на то или иное решение дела должен быть выяснен в начале
перекрестного допроса, если только не обнаружен уже ранее. Само собой
разумеется, что противник сделает все от него зависящее, чтобы не дать
вам в руки этого козыря. Но вы всегда можете покрыть его, подчеркнув
перед присяжными обстоятельство, которое он пытался сгладить; в этом и
заключается ваша задача.

Возможно, что у свидетеля нет личного интереса в деле. И тем не менее он
может быть сторонником вашего противника по общим интересам, лежащим вне
данного процесса,— по «партийности» (в широком, не только в политическом
смысле). Такие общие интересы бывают нередко сильнее личного расчета,
хотя последний и признается, не вполне, как мне кажется, справедливо,
самой сильной пружиной человеческих поступков.

Вы можете быть заранее уверены, что, если ваш противник иногда и
предупредит вас, указав на личный интерес в деле своего свидетеля, он ни
в каком случае не признает его своим партийным союзником. В этом
отношении вы в большинстве случаев останетесь хозяином положения и
можете свободно выбрать время, место и способ нападения; делайте это
так, как найдете удобным, лишь бы оно было сделано ближе к началу
допроса. Некоторая доля партийности свидетелей встречается во многих
процессах, и в виде общего правила можно сказать, что свидетели,
безусловно свободные от склонности в ту или другую сторону, встречаются
редко. С другой стороны, следует заметить, что более сильная партийность
свидетелей создается только в вопросах общественного характера, в
местных делах, в пограничных спорах, в яиа51 — политических делах, в
делах о различного рода оценках, столкновениях уличных повозок и т. п.,
когда свидетели, естественно, бывают склонны принимать ту или иную
сторону. Следует помнить, что, хотя люди являются на суд в качестве
свидетелей по внешнему принуждению, никто не дает своих показаний без
определенного внутреннего побуждения. Оно может быть сильным или слабым,
но оно существует; найдите его; это можно сделать, если вы будете
внимательно следить за свидетелем и внимательно слушать его. Человек,
который говорит только для того, чтобы сказать то, что знает, невольно
проявляет свою добросовестность и в голосе, и во взгляде, и в словах.
Когда вы уверены в правоте своего дела, вы можете рассчитывать, что и
такой свидетель не повредит ему, если только будете вести допрос с
надлежащим расчетом, т. е. так, чтобы ответы его не могли быть поняты
превратно. Но о чем же спрашивать его? Прислушайтесь к его показанию:
если оно не противоречит вашим интересам, не спрашивайте вовсе; в
противном случае, заметьте то, что идет против вас. Ниже, при разборе
приемов перекрестного допроса свидетелей разных типов, я постараюсь
показать, как следует вести допрос бескорыстных свидетелей, если их
показания идут вразрез с вашими основными положениями.

Предположим, однако, что свидетель дает показание под влиянием
побуждения другого свойства. Вы постараетесь угадать, в чем именно оно
заключается. Если вы будете внимательно следить за ним, вы подметите
некоторое изменение тона и манеры в те моменты, когда его слова ближе
подходят к этому скрытому побуждению. Допустим, что это месть. Он будет
напирать на все то, что кажется наиболее опасным для его врага. Всякий
ответ, клонящийся, по его мнению, ко вреду последнего, будет дан им с
особой готовностью в тоне и с явным удовлетворением. Оно выразится в его
голосе, взгляде, во всей его фигуре. Именно это и должно быть
запечатлено вашим перекрестным допросом в представлении присяжных. Но
бывают и более тонкие побуждения, неуловимые для обыкновенных
наблюдателей. Можно, однако, обнаружить и их, если приложить к тому
надлежащее старание. И, каково бы ни было это побуждение, где-нибудь
несомненно есть надежная почва для перекрестного допроса, который даст
что-нибудь в вашу пользу,— если только вы не взялись за неправое дело.

Как уже сказано, у всякого есть, или по крайней мере должна быть, своя
манера в искусстве. Кто занимает у других, тот, может быть, обладает
талантом подражания, но у него нет того, что составляет непременное
условие истинного превосходства, нет оригинальности. Что касается
внешнего обращения со свидетелями, то в этом отношении надо следовать
образцам. Истинные мастера в большинстве случаев держатся совершенно
просто; спокойное, сдержанное обращение скорее всего достигает цели. Я
не отрицаю того, что повышенный тон и просто грубость могут иногда сбить
робкого человека, но это не перекрестный допрос и не адвокатское
искусство. Это запугивание — не сила ума, а просто физическое насилие. Я
не утверждаю и того, что адвокат должен всегда выказывать голубиную
кротость по отношению к свидетелю. Строгость в тоне и в обращении,
соответствующая сознанию собственного достоинства спрашивающего, нередко
бывает необходима для того, чтобы держать допрашиваемого в должных
границах и побудить или заставить его сказать то, что он знает; но
строгость не утратит своей силы — напротив, окажется еще действительнее,
будучи сглажена совершенной учтивостью; тогда как резкая настойчивость
легко переходит в грубость. Такие случаи чрезвычайно редки в английском
суде; но они все-таки встречаются, хотя и вызывают обыкновенно громкое
осуждение общества. Это, впрочем, не может бросить тень на целую
корпорацию, ревниво оберегающую свою заслуженную репутацию честности и
рыцарской вежливости.

Я говорю это по поводу приведенного ниже отрывка из книги архиепископа
Уэтли «Основы риторики». В своих замечаниях о перекрестном допросе автор
этот выражает резкое порицание адвокатам вообще, порицание, насколько я
могу судить по собственному опыту и наблюдению, совершенно
незаслуженное. Он пишет:

«Пользуясь перекрестным допросом, искусный адвокат умеет заставить
свидетеля признать такие, иногда весьма существенные, обстоятельства,
которые тот хотел бы скрыть или представить в превратном виде.
Существует искусство иного рода, заключающееся в том, чтобы запугать,
запутать, сбить с толку добросовестного свидетеля и тем подорвать
доверие к его показанию или не дать ему высказаться до конца. По поводу
этого искусства, которое может быть названо едва ли не гнуснейшим и
безнравственнейшим злоупотреблением силой человеческого ума, я скажу
только одно».

Я должен остановиться здесь, чтобы сказать, что, судя по личным моим
наблюдениям, которые, смею думать, идут дальше того, что мог видеть
духовный писатель, начертавший приведенные выше слова, никогда ни одно
духовное лицо не бросало более незаслуженной клеветой в честную
корпорацию. Далее он пишет:

«Я убежден, что наиболее действенный способ добиться правды от свидетеля
нимало не похож на тот, посредством которого так легко смутить и сбить с
толку простодушного и честного человека. Мне приходилось наблюдать, как
опытный адвокат тщетно пытался достигнуть своей цели такими приемами
перекрестного допроса, которые, конечно, запугали бы и поставили бы в
тупик многих добросовестных людей».

Архиепископ Уэтли думает, что те приемы, которые всего легче могут
запугать и затруднить добросовестного свидетеля, не производят никакого
впечатления на недобросовестного. Я готов согласиться с этим, но мне
представляется невозможным подорвать показание добросовестного свидетеля
иначе как теми способами, о которых я говорил выше. Но никто, кроме
архиепископа Уэтли, не назовет это приемами «опытного адвоката». Он
продолжает:

«При дальнейшем допросе, пользуясь приемами прямо противоположного
свойства, которые никогда не затруднили бы добросовестного человека,
адвокат шаг за шагом заставляет свидетеля признать полную лживость всего
его показания. Говоря вообще, я думаю, что, если допрос производится
спокойно, мягко, без обиняков, но с надлежащей полнотой и
осмотрительностью, он скорее всего приведет свидетеля к правдивому
показанию; и что уловки и запугивания, которыми так легко смутить
добросовестного свидетеля, нимало не страшны для лжеца».

Читая эти широковещательные суждения, нельзя не пожалеть о том, что
почтенный архиепископ не ограничился своими богословскими трудами. Он,
по-видимому, думает, что под влиянием смущения и страха добросовестный
свидетель может солгать, и воображает, что ласковые слова и прямой,
подробный и тщательный допрос могут легче всего склонить наглого лжеца
показывать правду. Я могу только сказать, что его знакомство с
добросовестными свидетелями было, видимо, очень невелико, а лицемерие,
которым люди отвечали на его доброжелательные вопросы, очевидно, внушило
ему самые ложные представления о свойствах человеческой природы, от
которых не свободны и люди, считающие себя наиболее сведущими в изучении
душевной жизни человека. Я привел эти отрывки потому, что начинающие
адвокаты бывают склонны принимать на веру очень многое из того, что
говорится о человеческих свойствах, не исключая и поклепов на ту
корпорацию, в ряды которой они собираются вступить. Уэтли приводит
многие места из книги «Адвокатская распущенность», и его цитаты явно
направлены против репутации адвокатского сословия. Эти цитаты очень
далеки от истины, и я не вижу нужды останавливаться дольше на их
клеветнических нападках.

Некоторые правила перекрестного допроса.

Одно из основных правил перекрестного допроса заключается в том, чтобы
никогда не задавать вопросов, могущих вызвать неблагоприятные ответы.
Только безусловная необходимость может оправдать нарушение этого
правила. Каждый вопрос и каждый ряд вопросов укладывается в тысячу
различных форм, и тот, кто предлагает вопрос, способный погубить его
клиента, выказывает поистине жалкую нищету своего соображения. Опять
скажут: «Это все знают». Так; но, к удивлению, не все соблюдают. Многие
адвокаты, как в гражданских процессах, так и на выездных сессиях,
постоянно предлагают вопросы и вызывают ответы опасные, а часто и
губительные для их доверителей; между тем при некотором напряжении
своего остроумия, набирая нужные данные малыми частицами, они могли бы
мало-помалу добиться всего, что требуется, как целое: чтобы заманить
птичку, ей бросают крошку за крошкой, пока она не попадет в клетку. В
адвокатском искусстве вообще обращают слишком мало внимания на мелочи,
забывая, что нередко ничтожнейшее обстоятельство бывает осью, на которой
вертится все дело.

Но, раз только вы получили от свидетеля все, что нужно для целого,
помните, что большего добиться нельзя; и все равно, собрано ли оно
крохами или ломтями, берегитесь, чтобы свидетель не заметил целого; если
вы не будете следить за этим, легко может случиться, что он откажется
признать в целом то, что удостоверил по частям,— не говоря о том, что
дальнейшие вопросы легко могут перейти и в пререкание со свидетелем.
Если ряд отдельных вопросов неотразимо приводит к определенному
заключению, присяжные сами сделают вывод; нет никакой нужды привлекать к
нему внимание свидетеля.

Такой системы допроса должно держаться не только в тех случаях, когда
ожидаемый ответ представляется сомнительным, но и тогда, когда для
благоприятного решения дела вам нужно получить тот или иной определенный
ответ. Я предложил бы следующее разумное и надежное правило: если вам
надо получить ответ на определенный вопрос, не задавайте этого вопроса.
Иначе в большинстве случаев свидетель сообразит, к чему вопрос клонится,
и постарается по возможности не сказать того, что вам нужно. Если только
он не безусловно прямой человек (а таких именно свидетелей и следует
всегда ожидать на суде), он будет настороже и, если вам не удастся
обойти его, сумеет уклониться от вашего вопроса. В этих именно случаях и
проявляется искусство перекрестного допроса. Один адвокат сядет, ничего
не добившись, другой добудет все, что ему надо. Задача будет решена
рядом таких отдельных вопросов, из которых ни один не выдаст ответа, но
все будут вести к нему. Если факт налицо, вы заставите свидетеля
признать его или по крайней мере поставите свидетеля в такое положение,
что вывод будет очевидным из его молчания.

Один из величайших современных мастеров этого искусства советовал своему
ученику при допросе враждебного свидетеля по обстоятельствам, имеющим
важное значение, задавать по десяти несущественных вопросов на один
существенный, и притом предлагать последний так, как будто это наименее
важный из всех. (Это не слишком похоже на приемы, рекомендуемые
архиепископом; те кажутся нарочито изобретенными для того, чтобы
вызывать ложь.) «И как только вам удалось получить нужный ответ,—
прибавил истинный знаток дела,— оставьте его в стороне, отвлеките
внимание свидетеля каким-нибудь совсем незначащим вопросом». Если вопрос
был поставлен умело, всякое подчеркивание ответов свидетеля во время
допроса представляется лишним. Это вы сделаете в вашей речи. Как только
свидетель заметил по вашему обращению, что сказал что-нибудь невыгодное
для стороны, которой вызван,— если только это не добросовестный
свидетель,— он постарается изменить смысл сказанного, и тогда ему
удастся сгладить произведенное на присяжных впечатление. Если вы
остановитесь вовремя, возможно, что ваш противник не заметит важного
значения установленного факта и поймет его только тогда, когда уже
нельзя его оспаривать, а можно лишь толковать его так или иначе. Нет
худшей ошибки, как повторение вопроса, на который уже получен
благоприятный ответ.

Некоторые адвокаты ведут допрос с такой стремительностью, что задают по
два и по три вопроса подряд, не выжидая ответов. Следует воздерживаться
от такого избытка усердия, если вы хотите, чтобы допрос мог дать
что-нибудь определенное.

Итак, с одной стороны, следует остерегаться того, чтобы не вызвать
показаний, вредных для вашего клиента; с другой стороны, надо иметь в
виду, что перекрестные вопросы могут не только усилить впечатление от
показания, данного на вопросы вашего противника, но и придать ему такой
вид, как будто вы сами предложили это показание вниманию суда. Адвокат
должен избегать того, чтобы свидетели противной стороны не обратились в
его собственных; это именно то, что он делает, вызывая ответы,
благоприятные его противнику.

Другое верное правило перекрестного допроса заключается в том, чтобы не
задавать вопросов, не имея готового объяснения их целесообразности.
Многие начинающие адвокаты поднимаются с места, не имея никакого
представления о вопросах, которые собираются предлагать, и заставляют
свидетеля повторить его показание от начала до конца, как будто им мало
впечатления, уже произведенного им на присяжных. Можно ли представить
себе более неудачный прием? «Перекрестный допрос не есть громогласное
повторение первоначального», как заметил молодому адвокату один судья.
Это просто последствие неопытности и незнания основных правил
адвокатского искусства. Конечно, начинающий адвокат очень скоро
убеждается в том, что всякий вопрос должен иметь определенную цель, но я
делаю эти указания потому, что хотел бы, чтобы он узнал это с самого
начала и тем избегнул горького опыта многих ошибок.

Я предложил бы еще один маленький совет: не пытайтесь разъяснять
перекрестным допросом непонятные факты. Несомненно, что есть известная
заманчивость в возможности раскрыть тайну, оставшуюся непроницаемой для
других, но, когда вы убедитесь, что разгадка ее наносит вам сильнейший
удар, вас не слишком обрадует спокойная улыбка противника перед вашим
умением раскрыть то, чего он раскрыть не мог, особенно если он сам
предусмотрительно предоставил вам случай проявить проницательность и
усердие в его пользу. Не ступайте на лед, если не уверены, что он
выдержит.

Перекрестный допрос по поводу незначительных разноречий при передаче
свидетелями слышанных разговоров в большинстве случаев ни к чему не
ведет; как проверка правдивости свидетелей, он никогда не достигает
цели. Судья Стефен сказал в одном процессе: «Выяснение противоречий в
передаче свидетелями слышанных ими разговоров представляется мне самой
бесплодной тратой времени. Бывают существенные обстоятельства, по
которым перекрестный допрос необходим. Но я полагаю, что, если бы два
человека захотели повторить перед нами те слова, которыми почтенные
противники обменялись между собой в течение последних полутора часов, их
рассказы значительно разошлись бы один от другого».

Проверку правдивости свидетелей следует искать в их разноречиях по
существенным обстоятельствам и в отношении к таким данным, в которых
трудно допустить возможность добросовестных ошибок. Вне этих случаев
разноречие зависит только от большей или меньшей силы памяти, от
наблюдательности и от точности пересказа.

Не следует забывать, что, независимо от содержания вопросов, самый тон
спрашивающего оказывает значительное влияние не только на присяжных, но
и на свидетеля. Присяжные должны всегда видеть, что допрос имеет
серьезный характер; если им будет казаться, что адвокат просто
«старается» для удовольствия публики, они скоро придут к заключению, что
он сам не верит в свое дело. В каждой стадии процесса, от начала до
конца, вы должны держать себя так, чтобы они видели, что вы убеждены в
своей правоте. Возможно, что эта уверенность не слишком сильна в вас, но
вы и сами можете ошибиться в своей оценке; а так как вы защищаете не
свои интересы, а чужие, вы обязаны по крайней мере казаться убежденным.
На суде многое зависит от манеры адвоката. Всякий знает, что свидетель
может иногда ответить или не ответить на вопрос в зависимости от тона
спрашивающего, что ударение на известном слове может вызвать ответ
совершенно отличный от того, который получился бы при ударении на
другое.

Никогда не высказывайте враждебности при перекрестном допросе;
враждебность заразительна; она может передаться и на скамьи присяжных, и
за стол судьи. Будьте строги, но невозмутимы. Впрочем, в этом отношении
не может быть общих правил: у всякого своя манера. Хорошими советами
нельзя создать ни оратора, ни искусного адвоката, и, давая известные
указания, можно только надеяться, что они помогут молодым адвокатам
развить свои природные дарования и предостерегут их от некоторых обычных
ошибок.

ГЛАВА IV

Типы свидетелей

Типы свидетелей и указания о приемах их перекрестного допроса

1.ЛЖЕЦ

После сделанных выше замечаний о .внутренних побуждениях свидетелей и об
их особых отношениях к процессу, я перехожу теперь к распределению
свидетелей на те группы, в коих они обычно появляются в наших судах; при
этом прошу читателя иметь в виду, что мало-мальски опытный адвокат будет
иметь преимущество при допросе всякого свидетеля вообще, не исключая и
добросовестных, ибо последние часто сами подрывают доверие к своим
словам под влиянием волнения и опасения быть не вполне точными.

Человек, дающий ложное показание, должен лгать с чрезвычайным
искусством, чтобы не выдать себя уже при первоначальном допросе. Я
считаю, что с таким свидетелем всего легче справиться; притом, раз
только присяжные признают в нем лжесвидетеля, он настолько повредит
делу, что и десять добросовестных свидетелей не загладят его лжи.
Замечательнейшим примером свидетелей этого типа в наше время был
знаменитый «Сытагй» и его сообщник Люи. Ортон давал поразительные
показания о гибели судна, на котором находился Рожер Тичборн, о том, как
он спасся и был отвезен в Австралию, о своей тамошней жизни, о том, как
вернулся в Англию и как его узнавали люди, лично знавшие настоящего
наследника состояния и титула лордов Тичборн. На всех его объяснениях,
правда, лежал явный отпечаток лжи; но людям казалось слишком
невероятным, чтобы совершенно невежественный человек мог сочинить столь
искусный рассказ о столь необыкновенном происшествии; казалось
невозможным, чтобы внутренняя несостоятельность этого вымысла не выдала
его присяжным в уже первоначальном допросе; это представлялось столь
несообразным, что придавало неправдоподобной повести некоторое вероятие.
Как бы то ни было, факт налицо: этого не случилось. Приходится признать,
что сеть искусно сотканной лжи может ввести в сомнение судилище,
призванное искать истину. Обман был обнаружен и изобличен, но, несмотря
на это, тысячи людей продолжали верить Ортону и верят ему до сих пор.
Оказывается, следовательно, что не всегда бывает легко справиться с
ложным показанием в уголовном деле. В большинстве случаев, при некоторой
опытности, вы сумеете опровергнуть показание лжесвидетеля его
собственными устами. Написать, как это делается, нетрудно; нетрудно
бывает и объяснить человеку, как надо плавать; прыгайте с берега смело,
разводите шире воду руками, отталкивайтесь ногами, как лягушка,— и
пойдете на дно, как ключ.

(Буквально: «притязатель». Обстоятельства этого дела известны.
Австралийский эмигрант Артур Ортон, простой мясник, родом из местечка
Веппинг, называл себя лордом Рожером Тичборном, утонувшим в
Атлантическом океане в 1854 году на пароходе «Белла». Спустя двенадцать
лет после его гибели Ортон явился в Англию и предъявил к наследникам
покойного иск на его титул и состояние. Огромный денежный интерес,
связанный с исходом процесса, и свойственная людям готовность верить в
чудесное, а также ряд ошибок со стороны противников Ортона привели к
тому, что на суд явилось множество лиц, из которых одни ложно, а другие
в добросовестном заблуждении утверждали, что признают в нем Рожера
Тичборна).

Свидетель является в суд с заранее искусно сочиненным показанием,
говорит без запинки. Но вы знаете, что явления внешнего мира происходят
в сопровождении и в связи с другими явлениями. Ни одно событие не может
существовать вне других событий. Рассказ свидетеля составлен из ряда
фактов; если это — факты действительные, они подойдут ко множеству
других фактов; при этом они не могли существовать, не вызвав ряда других
фактов или не оказав на них некоторого влияния. Если показание ложно,
то, при всем искусстве вымысла, события, удостоверяемые свидетелем, не
могут подойти к окружающим фактам во всех своих подробностях. Окружающие
обстоятельства во всем своем множестве будут совпадать с показанием
правдивым, ибо последнее, как бы ни казалось оно малоправдоподобным,
составляет часть целого, ими образуемого,— подобно тому, как камень,
выбитый из скалы, хотя бы в самой причудливой форме, не может не подойти
к своему прежнему месту.

Чтобы судить о том, предлагают ли вам настоящий или поддельный обломок,
надо исследовать скалу, из которой он высечен. Другими словами, вам надо
приглядеться к окружающим обстоятельствам. Как бы ловок ни был
свидетель, он не может подготовиться к вопросам, которых не ожидал; и
если вы будете проверять вымышленные события, сравнивая их с
действительными, вы обнаружите, что во всей их совокупности и те и
другие существовать не могли; при сопоставлении неизбежно произойдет
некоторое перемещение действительных фактов, чего на самом деле быть не
могло.

Может ли вымышленный рассказ вполне подойти к действительным событиям?
Конечно, нет; но не всегда бывает возможно точно установить окружающие
обстоятельства; в этом именно заключается главная трудность. Но почти
всегда можно добраться до некоторых из этих обстоятельств, и, будь их
немного, они все-таки дадут вам возможность достигнуть цели.

Ездил ли человек, называвший себя Рожером Тичбор-ном, в Веппинг (т. е.
на родину мясника Артура Ортона, где лорд Тичборн никогда не бывал и
куда ему незачем было ездить после своего мнимого спасения и возвращения
в Англию)? Знал или не знал он дома, расположенные в окрестностях этого
заброшенного местечка, имена и фамилии их хозяев? Если знал, кто же был
он? Если бы Артур Ортон стал рассказывать суду о своей поездке в
Веппинг, он рассказывал бы правду и все окружающие обстоятельства
подошли бы к его рассказу и образовали бы с ним одно целое. Но он
говорит: я — лорд Тичборн; он ставит на место Ортона человека, который
по своему общественному положению и воспитанию никоим образом не мог
быть знаком с мельчайшими подробностями, касавшимися обитателей Веппинга
и его окрестностей. Переместите этих двух человек, и перед вами будет
один, который по своему прошлому именно должен был обладать всеми теми
подробнейшими сведениями о местных людях, которые он обнаружил на суде,
и каких никто другой, выросший в другом месте, иметь не мог.

И все это независимо от соображения, вытекающего из значительной
вероятности поездки Ортона в Веппинг и крайней невероятности поездки
туда Тичборна. «Приладить» Тичборна к обстановке жизни Ортона было
невозможно: для этого пришлось бы перемещать действительные факты.

Итак, чтобы проверить показание, ложное в целом или в частях, надо
сопоставить передаваемые свидетелем факты с окружающими фактами и
сравнить это показание с показаниями других свидетелей. Последняя
проверка будет тем более строгой и надежной, чем более вы будете
углубляться в мелкие подробности. Само собой понятно, что, чем больше
вызвано свидетелей в подтверждение вымышленного рассказа, тем с большей
уверенностью можно рассчитывать их изобличить. Более крупные факты могут
быть подобраны так, что войдут в показания каждого из этих свидетелей;
но люди не могут сговориться о таких мелочах, которые им и в голову не
приходили, и приготовить ответы на вопросы, которых не ожидали.

Однако и при таком способе перекрестного допроса надо остерегаться,
чтобы не получить кажущегося подтверждения вместо ожидаемого
противоречия.

Чтобы оградить себя от этого, следует принять за правило не предлагать
каждому свидетелю одни и те же вопросы по существенным данным судебного
следствия.

Если вам удалось установить противоречие в словах первого и второго
свидетеля по существенному обстоятельству, не идите дальше; следующий
свидетель может случайно дать удачный ответ и подтвердить то, что уже
стало сомнительным; это существенно ослабит впечатление присяжных.
Соблюдая эту тактику с разумным расчетом, вы можете достигнуть взаимного
противоречия между всеми свидетелями.

Говоря о затруднениях защиты в процессе королевы Каролины (Георг III
обвинял свою жену в прелюбодеянии), ее защитник Брум указывал на то, что
показания, доказывавшие наличность прелюбодеяния, были составлены так,
что в них не было ни одного значительного факта, который удостоверялся
бы двумя свидетелями. Это, конечно, было сделано с целью предупредить
возможность противоречия в их объяснениях. Когда несколько человек
передают один и тот же вымышленный рассказ, их нетрудно изобличить при
перекрестном допросе. Настоящее искусство проявляется в тех случаях,
когда каждый лжесвидетель удостоверяет только отдельный ряд фактов,
называя себя притом их единственным очевидцем. Как опровергнуть его?
Если личность его не представляется вам вполне безупречной, вы прежде
всего спросите его, кто он таков; этот вопрос, впрочем, едва ли может
смутить его; если он не местный житель, у него, по всем вероятиям,
заготовлен такой ответ, после которого всякие дальнейшие расспросы будут
бесполезны.

Немного ниже я укажу случай, когда один из величайших мастеров
перекрестного допроса, когда-либо выступавших перед английским судом,
оказался бессильным перед необыкновенной ловкостью лжесвидетеля. Если вы
определенно знаете, что свидетель — опороченный человек (например, что
за ним есть прошлая судимость), ваша задача будет сравнительно легка. Но
и в этом случае, если у вас нет против него формальных доказательств, он
может отбить ваш удар, ответив на ваши вопросы негодующим отрицанием.

Скажут, пожалуй: «Это всякий знает». Да; но вопросы о прежней судимости
свидетеля могут быть и очень искусными, и совсем неудачными, в
зависимости от того, как они предлагаются. Если вы сделаете это неумело,
эффект неожиданности может пропасть для присяжных, а на суде
неожиданность есть драгоценный союзник, которого надо иметь на своей
стороне. Адвокат, вооруженный искусством вопросов, неожиданных для
свидетеля, для присяжных, для противника,— опасный боец. Но вопрос может
быть поставлен так неловко, что вместо недоверия вызовет сочувствие к
свидетелю; если же, напротив, вы ведете допрос умело, вы можете
доказать, что он не заслуживает доверия не только по своему запятнанному
прошлому, но и потому, что его ответы изобличают в нем лжесвидетеля. Вы
можете достигнуть того, что он и солжет, и вместе с тем выдаст свою
судимость; присяжные оценят его слова по достоинству.

Если вы сразу дадите ему заметить, что его прошлое вам известно, он,
конечно, сообразит, что ему нет смысла лгать, и ответит прямо, не без
горечи в голосе. «Да, я осужденный человек; всякий рад твердить об этом;
но при чем в этом деле моя прошлая судимость?» Присяжные сейчас же
станут на его сторону. Он может быть несравненно лучшим актером, чем вы,
и все ваши усилия выставить его в настоящем свете останутся втуне. Если
же ваш вопрос подскажет ему, что у вас нет точных сведений о нем, он
даст другой ответ, и, хотя вы своими вопросами сперва побудили его
отрицать свою судимость, а потом заставили признать ее, это будет
поставлено в вину ему, а не вам: не надо было лгать.

Если вы спросите его, сколько раз он судился, он не скажет: ни разу, а
скажет: не помню. А если спросите, не было ли за ним каких-нибудь
подозрений или что-нибудь в этом роде, он запнется и ответит: нет, а
потом прибавит: был один такой случай, — в расчете на то, что вам
известен лишь последний из его подвигов.

«Лучшее или, вернее сказать, единственное средство изобличить ложное
показание свидетеля,— говорит архиепископ Уэтли,— при добросовестной
уверенности в его лжи состоит в том, чтобы не выказать впечатления,
произведенного его словами. Думая, что ему верят, он будет говорить
легко и гладко и рано или поздно сам запутается в каком-нибудь
безвыходном противоречии, разойдется сам с собой, в отдельных частях
своего рассказа, или с фактами общеизвестными, или установленными
доказательствами из других источников».

Если нет данных о личности свидетеля, следует проверить его показание
обстоятельствами, с ним соприкасающимися, незаметно подгоняя его
рассказ. Поощряемый видимым успехом своих слов, он скоро перешагнет за
границы воображения присяжных или наткнется на факты, которые окажутся
сильнее его. В одном процессе, разбиравшемся несколько лет тому назад в
Варвике, перед судом выступили несколько свидетелей, которые, следуя
крайне искусно задуманному плану, удостоверяли аНЫ подсудимого,
обвинявшегося в разбойном нападении на дом. Один из свидетелей показал,
что во время совершения разбоя подсудимый находился вместе с ним и
четырьмя или пятью другими лицами в расстоянии нескольких миль от места
преступления. Вопрос о времени имел, конечно, существенное значение в
деле, и потому свидетеля спросили, как мог он дать точное определение
времени. Он ответил, что в комнате, в которой они были с подсудимым,
висели часы, и они заметили время, когда они вошли и когда выходили. Ему
предложили посмотреть на часы, висевшие на стене судебной залы, и
сказать, который час. Он долго смотрел на стрелки с беспокойным видом и
наконец сказал: «Очень мудреные: по ним никак не разобрать».— «Не можете
разобрать время по часам?» — «По этим никак не могу.

Еще замечательнее было то, что тот же вопрос был предложен каждому из
свидетелей, и только один из шести сумел сказать время по часам суда. А
между тем все они под присягой удостоверяли время с такой же
настойчивостью, как и первый, и повторяли то же объяснение о том, почему
точно заметили время. Алиби было разбито вдребезги, и подсудимый был
осужден.

Я не буду говорить теперь о способе опровержения ссылки на алиби в тех
случаях, когда все факты, удостоверяемые свидетелями, соответствуют
действительности, за исключением только дня события. Но этот случай
может служить примером такого опровержения. Из сказанного видно, что это
достигается, в тех случаях, когда вообще представляется осуществимым,
посредством перекрестного допроса об обстоятельствах, лежащих вне
главных фактов.

Упомянутый выше замечательный свидетель на процессе по обвинению Артура
Ортона в даче ложных показаний на суде был некто Люи. Это был очень
ловкий человек, и давал он свои объяснения суду с поразительной
отчетливостью и кажущейся точностью. Что показание было вымышлено, в
этом почти не было сомнения, но представлялось чрезвычайно
затруднительным, почти невозможным, доказать вымысел. Рассказ был
неправдоподобный, но его нельзя было назвать безусловно невозможным. А
между тем, если Люи говорил правду, тот, кого считали Артуром Ортоном,
был Рожер Тичборн, или, по крайней мере, вероятность этого была так
необычайно велика, что никакой состав присяжных не признал бы его
Ортоном. Показание было изложено безупречно. После суда мне пришлось
случайно встретиться с одним из присяжных, и я спросил его, какое
впечатление произвел на него Люи и мог ли он на минуту поверить ему. Он
ответил, что после первоначального допроса Люи рассказ последнего
казался настолько неправдоподобным, что нельзя было отнестись к нему с
доверием. «Однако,— прибавил он,— после того, как м-р Гокинс бился с ним
целый день и не мог справиться с ним, мне стало казаться, что, если
такой мастер перекрестного допроса не в силах найти у него уязвимого
места, в его рассказе должна быть доля правды, и я стал колебаться. У
меня в голове не укладывалось, чтобы это показание, если оно было
сплошной ложью от начала до конца, могло устоять перед столь искусным
адвокатом».

Вся трудность заключалась в том, что факты, расположенные вне
происшествия, заключенного в показании свидетеля, были настолько
отдалены от этого события, что всякая связь между ними была устранена.
При всем искусстве и находчивости обвинителя он не мог добраться до этих
фактов помимо какой-нибудь связующей черты. Единственный очевидец
описываемого происшествия был свидетель, стоявший перед судом и
старательно отдалявший свой рассказ от всякого другого события в своей
жизни и от всяких обстоятельств, допускавших возможность опровержения.

В распоряжении блестящего представителя короны не было данных для
перекрестного допроса, а факты, выяснившиеся впоследствии по чистой
случайности, казались в то время совершенно невозможными. Факты эти
будут указаны ниже; они могут быть занимательны и поучительны для
начинающих адвокатов, не знакомых с отчетами о процессах Ортона.

Замечу, кстати, что тот, кто внимательно и вдумчиво ознакомится с этими
процессами, не пожалеет о потраченном времени; в них встречаются
блистательные примеры адвокатского искусства по всем его отраслям: это
кладезь неисчерпаемых сокровищ для тех, кто стремится в первые ряды.

После допроса свидетелей защиты была сделана попытка задержать свидетеля
Люи в распоряжении суда; причина этого выяснилась впоследствии. Судьи
удалились, но вследствие заявления, сделанного одним из стряпчих
государственного казначейства, заседание было возобновлено. М-р Гокинс
объяснил, что ему только что было доставлено письмо, предъявляемое им
суду, и что в суде находятся двое лиц, могущих опознать Люи. Впрочем,
он, м-р Гокинс, никакого ходатайства по этому поводу к суду не имеет.

Просмотрев письмо, милорд верховный судья сказал, что до тех пор, пока
не будет заявлено, что это обстоятельство имеет определенное значение
для дела, например, что эти лица могут удостоверить, что Люи не мог быть
в тех местностях, о которых упоминал в своих показаниях, суд не находит
повода к каким-либо распоряжениям со своей стороны. Если в зале суда
есть лица, могущие дать существенные сведения о Люи, он здесь, и они
могут сами заявить о себе, но суд не считает нужным принимать каких-либо
особых мер по отношению к нему.

В следующем заседании защитник подсудимого сослался на то, что со
стороны обвинения было сделано заявление о предстоящем вызове двух
свидетелей в опровержение показаний Люи.

М-р Гокинс возразил, что заявление было сделано условно, во избежание
возможного промедления, на тот случай, если бы оказалось, что в их
показаниях имеются данные, изобличающие Люи в уголовном проступке по
отношению к настоящему процессу; но, так как он убедился при совещании
со стряпчим, что этого не было, он не имеет оснований предъявлять
какие-либо требования к суду.

Это обстоятельство вызвало заявление защитника по поводу «скандальной
сцены» предыдущего заседания. Защитник утверждал, что неожиданное
заявление было подготовлено одним из письмоводителей стряпчего короны с
целью произвести противозаконное впечатление на присяжных, что м-р
Поллард позволил себе оказать неуважение суду. Было сделано еще
несколько заявлений сторонами, и затем лорд верховный судья предложил
м-ру Полларду представить суду письменное показание (affidavit) с
изложением обстоятельств, вызвавших его распоряжение (о передаче письма
обвинителю), и с указанием того, что именно говорили лица, опознавшие
Люи, для проверки фактов, на которые ссылалась защита. В акте,
представленном суду во исполнение этого требования, были указаны те
данные, которые могли быть удостоверены лицами, опознавшими Люи; лица
эти были вызваны в суд и допрошены. Они опровергли все его показания от
начала до конца, установив, что он содержался в тюрьме в то время,
когда, по его показаниям, находился в другом месте. Он был передан суду
и осужден за ложное показание под присягой.

Но не всякому дано быть таким мастером лжи, как Люи, и не всякому
адвокату приходится иметь дело с искусным лжесвидетелем. Обыкновенный
лжец далек от подобного совершенства в своей роли; далеко ему и до такой
проницательности. Отпустите ему лесу как можно дальше, и вы увидите, что
ложь, нанизанная в его показании, соответственно увеличится. Одна миля
превратится у него в три, если вы внушите ему, что хотели бы сократить
ее. Вместо темноты будет «светло как днем», луна будет «сиять
ослепительным блеском» в то время, как по календарю ее вовсе не
полагается. Один свидетель однажды заявил мне, что не знает, бывает ли
лунный свет в ясный июльский полдень. Трудно сказать, как далеко может
зайти размашистый лгун при некотором поощрении. Вам, может быть, не
удастся изобличить все им сказанное, но такое показание представляет ту
выгоду, что преувеличение в большинстве случаев и не требует
опровержения. Пусть только он усиливает рисунок и сгущает краски во всю
ширь своего вдохновения, и, когда он закончит картину, всякому будет
ясно, что это не картина, а нелепость; другими словами, никто не поверит
ни единому слову. «Не верь лжецу, хотя бы он и говорил правду». Это
старое изречение никогда не устареет настолько, чтобы потерять цену.

Но за свидетельской решеткой может оказаться актер, который не так скоро
выкажется в истинном свете. Он может быть тайным врагом истца или
ответчика, потерпевшего или подсудимого. Возможно, что, не имея
неприязни против главных участников процесса, он настроен самым
враждебным образом против какого-нибудь лица, заинтересованного в исходе
дела. Если хотите, чтобы ваш перекрестный допрос не пропал даром, вам
необходимо выяснить особое отношение этого свидетеля к делу. Помните,
что это именно то, что он всеми силами будет стараться скрыть, и как раз
то самое, что вам надо найти и изобличить. Если вы будете внимательно
следить за ним во время первоначального допроса, вам, вероятно, удастся
подметить его слабое место; если нет, надо выяснить его при перекрестном
допросе. Говоря об этом, я предложил бы вам одно указание: если вы
хотите узнать, что за человек стоит перед вами, следите за движениями
его рта; все другие черты лица подчиняются до некоторой степени воли; но
рот всегда выдает зоркому наблюдателю душевное волнение допрашиваемого.
Все страсти человеческие отражаются в движениях губ и кругом их; и если
вы будете задавать свидетелю неожиданные и немного резкие вопросы по тем
обстоятельствам, которые всего сильнее влияют на его душевное настроение
и служат источником лжи в его показании, вы заметите невольные движения
рта, которые немедленно выдадут его тайну. Даже борода не может вполне
закрыть от постороннего глаза этот удивительный показатель душевного
состояния человека.

В своем романе «История двух городов» Диккенс говорит: «Всякая резкая
перемена выражения лица у главного актера в сильной театральной сцене в
ту минуту, когда на него устремлены глаза зрителей, бессознательно
отражается на их собственных чертах».

Если вам удастся направить внимание свидетеля на те факты дела, которые,
по вашим догадкам, должны были вызвать в нем сильное недовольство против
истца, ответчика или иного заинтересованного в процессе лица, вы по
внешнему виду допрашиваемого можете судить о том, насколько справедливо
ваше предположение, и, что еще несравненно важнее, после двух-трех
вопросов с вашей стороны присяжные также поймут свидетеля; в конце
концов вы таким образом выведете его на чистую воду.

Здесь можно сделать еще одно замечание. Если вам удалось изобличить
свидетеля, не губите своего успеха — не старайтесь выставить его
недобросовестность в чересчур ярком виде. Нет ни малейшей нужды давать
ему возможность пройти вторично по уже знакомому пути. Вы получили
нужный ответ — берегите его: переходите немедленно к вопросу о других
обстоятельствах дела. Если вы будете добиваться того, чтобы свидетель
повторил сказанное для вящего впечатления присяжных, он может ввести
известное ограничение в свой ответ; весьма вероятно, что он и вовсе
изменит его смысл каким-нибудь лживым пояснением своих первых слов. Не
открывайте ему случая отделаться от того, что он уже удостоверил под
присягой. Это — задача противника, а не ваша.

2. ЗУБАСТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Если перед судом появляется свидетель с решительно закинутой головой и с
видом «обстрелянного воробья», выражающим приблизительно такое обращение
к вам: «Ну-с, г-н поверенный, я к вашим услугам; пожалуйста, не
стесняйтесь»,— вы можете быть уверены, что имеете дело с зубастым и
искуснейшим существом. Он твердо решил «резать» ответы смело и точно: да
или нет, и больше ни слова; при каждом ответе он дергает головой в вашу
сторону, как бы желая сказать: «Раз. Угодно еще?» Впрочем, хотя я и
употребил местоимение мужского рода, свидетель этот часто бывает
женщиной. Она явилась в суд, чтобы не ударить лицом в грязь перед
приятельницами. Накануне, за вечерним чаем, она уже объяснила им, как
это делается, и чувствует в себе силу справиться с любым «адвокатским
париком». «Дайте срок. Я ему покажу парик!» — вот зловещие слова,
написанные на ее лице. И нет сомнения, что все это так и должно быть во
всяком другом месте,— только не в судебном зале. Вам надо разбить эту
страшную особу, юный друг. Это допрос не на живот, а на смерть, и надо
победить во что бы то ни стало.

Не успели вы привстать с места с выражением величайшей, как подобает в
таких случаях, кротости на лице, как она уже встряхнула головой. Если бы
она собиралась вступить в рукопашный бой с дамским чемпионом любого
загородного проспекта, в ее фигуре не было бы более грозной решимости.
Кажется, что ее подбородок только что прогуливался по физиономии вашего
противника, а теперь сделал остановку у вас на носу: «Выходи, что ли?»
Сколько раз любовался я, как один из старых наших адвокатов обращался к
такой свидетельнице с любезнейшей улыбкой на устах. Я наблюдал его
перекрестный допрос, выражавшийся то улыбкой, то легким покачиванием
головы с веселым огоньком в глазах,— он напоминал мне полицейского,
обращающего свет потайного фонаря на вора, застигнутого где-нибудь в
темном углу; при этом — ни единого слова. Я, конечно, говорю это не в
виде примера для начинающих адвокатов. Эти приемы были столь же
неотразимы, как и неподражаемы.

Но мне часто приходилось наблюдать и то, как такая свидетельница
справлялась с менее искусным бойцом; быстрый ответ с некоторой примесью
яда превращает молодого человека в краснеющего мальчишку. Возможно, что
дерзкий ответ вызвал смех в публике. Лучшее, что можно посоветовать в
подобных случаях,— это, прежде всего, решительно сказать себе, что вы не
намерены уступать. Что бы ни случилось, в конце концов победителем
будете вы. Но необходимо сохранять самое невозмутимое, благодушное
спокойствие и, главное, отнюдь не отвечать свидетельнице. Если вы
поддались соблазну ответить на дерзость,— разве бы ваши слова могли
уничтожить ее на месте,— вы обнаружите свою уязвимость и покажете, что
она сильнее вас. Вступать в пререкание со свидетелем значит лишать себя
высокого преимущества, связанного с положением стороны в процессе; кроме
того, такие пререкания производят дурное впечатление на присяжных. Вы
уже не адвокат, а простой смертный, вступивший в спор с человеком, с
которым, по всем вероятиям, вам не справиться. Пререкание со свидетелем
не есть допрос; время выводов еще не пришло. Что можно сделать из
показания, вы увидите впоследствии; в настоящую минуту задача
заключается в том, чтобы навлечь вашими вопросами как можно более
благоприятных для вас указаний или опровергнуть как можно больше из
того, что было сказано против вас. Рассуждения и выводы будут уместны в
речи, а не во время допроса свидетельницы; это даст вам и то
преимущество, что она уже не будет иметь возможности изменить свое
показание или объяснить его в желательном для нее смысле.

При допросе такой свидетельницы следует старательно воздерживаться от
каких-либо резких возражений или попыток «сократить» ее. Следует,
напротив того, всячески стараться поддерживать ее самоуверенность и
поощрять пышный избыток ее боевой готовности, благодаря которому она
несомненно и скоро повредит тем, кому хочет служить. Небольшое поощрение
будет в этом случае полезнее всего, что можно было бы сделать, чтобы
укротить неудержимое словоизвержение этой фурии. У вас еще будет случай
подчеркнуть присяжным характер ее показания, и тогда самое сопоставление
вашего невозмутимого спокойствия с ее неистовой стремительностью покажет
им полную ненадежность ее объяснений. Недоверие их к отдельным отрывкам
ее показания поглотит, уничтожит и то впечатление, которое успели
произвести другие его части.

Не следует также забывать, что контраст всегда производит сильное
впечатление на слушателей. Он вызывает чувство, похожее на удивление, а
последнее всегда служит на пользу тому, кто сумел его вызвать.

Возможно, однако, что вам весьма желательно установить то или иное
обстоятельство устами именно этой неподатливой свидетельницы, ибо, хотя
ее показание не имеет никакой или почти никакой ценности по отношению к
стороне, ее вызвавшей, с другой стороны, все, что нам удастся извлечь из
нее в вашу пользу, будет тем более убедительно для присяжных, чем
сильнее сказалось ее враждебное отношение к вам. Из этого явствует как
опасность вызова такой свидетельницы, так и необходимость
воспользоваться всеми выгодами, сопряженными с ее появлением на суде.
Перед вами дикий зверь, готовый растерзать вас при первой возможности.
Идите в обход. Можете быть уверены, что она никогда не даст вам такого
ответа, который считает для вас выгодным. Эту свидетельницу можно иногда
довести до такого состояния, что она будет отказываться отвечать даже на
вопросы, которые кажутся ей благоприятными для ее собственной стороны,
из страха, чтобы противники как-нибудь не обратили ее ответ в свою
пользу. Необходимо поэтому зорко следить за благоприятным моментом, и,
если вы предоставите ей случай особенно удачно «срезать» вас и вызвать
смех на наш счет,— опьяненная успехом, она в вашей власти. Она и упоении
от своего торжества; вот когда пришло время для решительного вопроса. Но
не спрашивайте ее так, как будто придаете своим словам большое
значение,— а скорее так, как будто хотите сгладить свою неудачу и
доказать, что смех был неосновательным. Она не в силах следить за своими
словами в эту минуту, и, если вопрос предложен в удачной форме, ответ
сорвется у нее с бойкого языка прежде, чем она успеет сообразить его
возможные последствия. Но, как только получите его, спешите отвлечь ее
внимание в другую сторону каким угодно вопросом по самому пустому
обстоятельству. Этим указанием я обязан одному уважаемому другу, который
считает, что адвокату надлежит изучать адвокатское искусство, и
многократно наблюдал этот прием в перекрестном допросе у одного из
величайших современных знатоков этого дела. Личные наблюдения мои также
подтверждают это указание. Ваша выгода заключается в преждевременном
торжестве свидетельницы. Мой приятель сравнил это с выпадом при
фехтовании. Прежде чем вы успеете вернуть себе равновесие, противник
нанесет вам верный удар.

Вы видели, что ваш противник строго держал ретивую красавицу в поводу;
когда допрос будет за вами, отдайте повод, «пустите ее»: «Вы, кажется,
сказали моему почтенному другу, что…»

1 В нашем суде стороны бывают очень склонны повторять без нужды вопросы
противника. Вообще говоря, этого, конечно, следует избегать; но надо
помнить и право, предоставленное каждому законом в ст. 720 Устава
уголовного судопроизводства: «Каждая сторона может предложить свидетелю
вторичные вопросы в разъяснение ответов, данных на вопросы противной
стороны».

3. НЕПОДАТЛИВЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Неподатливый свидетель представляет прямую противоположность того, о
котором я сейчас говорил. Ему легче покачать отрицательно головой, чем
просто сказать: нет. Этим он как будто хочет сказать: «Меня не поймаешь.
Вот — он, г-да присяжные, а вот вам — я. Я себя подвести не дам». Точно
перед ним все время страх, как бы не попасть в лжесвидетели, и он знает,
что единственное средство уйти целым заключается в том, чтобы вместо
ответов на вопросы кивать или качать головой. Ему кажется, что каждое
его слово должно повредить делу, что бы он ни сказал. «Молчишь — не
грешишь» — так научили его старые люди.

Как с ним быть? Коль скоро он ничего против вас не показал, вы,
разумеется, оставите его в покое,— если только не рассчитываете извлечь
из него что-нибудь в свою пользу. Если будете его допрашивать,
остерегайтесь внушить ему подозрение, что собираетесь «поддеть его».
Большинство свидетелей именно этого и ждут от вас. Свидетель, который в
эту минуту стоит перед нами, смотрит на адвоката приблизительно так, как
маленький мальчик смотрит на большого, который ласково предложил ему
«показать Лондон»; опыт, заключающийся в том, чтобы держать малыша за
ноги головой вниз до тех пор, пока изумленный путешественник не завопит,
что действительно «увидал Лондон». С таким свидетелем необходима
некоторая доля вкрадчивости. Берегитесь только задавать ему чересчур
решительные вопросы. Довольствуйтесь маленькими ответами на маленькие
вопросы, и вы скоро убедитесь, что ответы нанизаны у него где-то внутри,
как бусы на нитке; тяните потихоньку, чтобы не .порвать нитку, и все
бусы выйдут легко, не причинив пациенту ни малейшего неудобства. У него
даже не будет ни малейшего представления о существе его показания до тех
пор, пока он не услышит маленький синтез его в вашей речи.

Этот свидетель не лжет, но он всегда настроен враждебно к вам; вы для
него опасный человек, нечто вроде шпиона: он смотрит на вас так, как на
скачках посмотрел бы на незнакомца сомнительного вида, старающегося
втянуть его в разговор. Понемногу он станет смелее, особенно если вы
сумеете доказать ему, что вы вовсе не такой страшный человек, как ему
показалось. И лучшее средство укрепить в нем это благоприятное
представление заключается в том, чтобы он привык отвечать. Пусть он
убедится, что вы задаете только самые простые вопросы, на которые
возможны только вполне очевидные ответы, так что кажется едва ли не
глупостью и спрашивать и отвечать. «Понятно»,— говорит он на один
вопрос; «Разумеется»,— на другой; «В этом нет сомнения»,— на третий и т.
д. Тут вы невзначай вставляете вопрос о том, что совсем не «разумеется»
и далеко не «понятно», и получаете нужный ответ. Смотрите на него, как
на доставленный в суд обломок человеческой породы, из которого при
находчивости и умении можно извлечь хотя бы малую крупицу пригодного для
вас материала — такую крупицу, какой, пожалуй, вам нигде в другом месте
не найти.

Иной раз (и часто) этот свидетель — старик; спор идет о праве прохода.
Допустим, что он «старейший старожил». Каковы истинные пружины
человеческих поступков? Для него — «уважение к справедливости»,
вскормленное в нем с детских лет, унаследованное от его отца: «право
есть право, и беззаконие никогда не будет правом». Самодовольство,
самомнение, воспитанные всеобщим признанием его «поразительной памяти»,
спокон веку восхищающей всех, кто его знает: никто из местных людей не
знает столько о прошлых делах, как он. Эгоизм, который он считает
прямотой и честной непреклонностью; «независимый характер» — он никому
не кланяется и всегда расплачивается чистопробной монетой,— все это
слабые места в его кольчуге; если вы не умеете направить стрелу в одно
из них, лучше вам повесить лук на стену: из вас никогда не выйдет
хороший стрелок. Он ответит на всякий вопрос, если только вы будете
обращаться к его удивительной памяти, или если в вопросе сквозит
восхищение перед его независимым характером, или сияет та самая «прямота
и неподкупная честность», которые, как он искренно верит, нашли в нем
свое законченное воплощение, а пожалуй, даже впервые явились миру.

Таковы те приемы, при помощи которых можно смягчить и приручить
«неподатливого» свидетеля, подобно тому, как с известным умением можно
заставить и более умную Божью тварь, слона, стоять на голове.

4. НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Нерешительный свидетель может быть очень осторожным и добросовестным
человеком или величайшим лгуном. Это надо уяснить себе еще до
перекрестного допроса. В большинстве случаев нерешительный свидетель
бывает озабочен не тем, чтобы ответить возможно точнее на вопрос, а тем,
чтобы сообразить, какое значение для дела может иметь его ответ. Такого
свидетеля отнюдь не должно торопить; дайте ему хорошенько взвесить то,
что он собирается сказать; пусть он сам решит, на которую чашку весов
попадут его слова, и вы можете с большой вероятностью рассчитывать, что
он сам положит их на вашу сторону. Если так и случится, отнюдь не
троньте их. Я говорю это потому, что часто видел, как молодые адвокаты
старательно снимают их со своей чашки и перекладывают в другую. Имейте
также в виду, что, чем дольше он будет думать, тем затруднительнее будет
ему казаться ответ; а если только он недобросовестный свидетель, то
такое затруднение его лучшая награда. Если он станет рассчитывать и
взвешиk