.

С М. Иншаков Зарубежная криминология 1997 (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
18 27779
Скачать документ

С М. Иншаков

Зарубежная криминология

1997

Введение

Противостояние общества и преступности насчитывает не одно тысячелетие.
За этот достаточно длительный период у человечества в борьбе с
социальным злом были и успехи и неудачи. В отдельные исторические
периоды в некоторых регионах удавалось снизить уровень нарушений
социальных норм до такого минимума, что люди переставали воспринимать
правонарушения как необходимую закономерность: свободно перемещались по
стране без страха подвергнуться нападению, не пользовались дверными
замками, честное слово было более надежной гарантией, чем судебная
репрессия. Обществу известны феномены свободы от преступности — в
отдельных странах возникали такие зоны (в основном это религиозные
центры), этнографами описаны древние социумы, культура которых исключала
преступность. Однако полностью избавиться от криминала не удалось ни
одному государству, ни одной общественной системе. Более того, успех в
противодействии преступности иногда казался настолько труднодостижимым,
что криминальный феномен начинали рассматривать как неизбежного спутника
социального развития: чем дальше шло общество по пути так называемого
прогресса, тем глубже погружалось оно в пучину социальных катаклизмов,
экологических катастроф и тем пышнее расцветала на этой благодатной
почве преступность.

Если попытаться теоретически осмыслить, почему обществу не удается
избавиться от преступности, то можно найти несколько причин:

— общество не знает всех факторов преступности, поэтому не устраняет их,
а те соответственно продолжают генерировать преступность;

— общество не нашло способов эффективного воздействия на эти факторы
(устранения или блокирования их);

— у общества не достает возможностей устранить криминогенные факторы,
несмотря на то, что и сами эти факторы и способы эффективного
воздействия на них открыты наукой и проверены практикой.

Большинство факторов преступности и мер их локализации известны людям.
Причем многое из того, что порой преподносится как “открытие”
сегодняшнего дня, использовалось в практике воздействия на преступность
уже в глубокой древности. В тот или иной исторический пери-

од, в той или иной стране криминогенные факторы удавалось полностью или
частично устранять. Правда, сконструировать такую систему воздействия на
преступность, которая избавила бы общество от всех причин и условий
антисоциальных проявлений, а также блокировала бы криминальные
склонности неисправимых, не удалось еще никому. Однако синтез различных
находок в сфере противодействия преступности является тем перспективным
направлением, которое позволит последовательно повышать эффективность
антикриминальной деятельности. Мировая практика представляет целый
спектр антикриминогенных мер, различных по степени жесткости, по
требуемым для их реализации материальным затратам и по степени
эффективности.

Задача ученых-криминологов заключается в обеспечении политиков
эффективной стратегией воздействия на преступность, стратегией, которая
позволила бы с максимальной результативностью распределить ресурсы
общества в противостоянии социальному злу. Одним из направлений в
решении этой задачи является изучение мирового опыта в данной сфере. С
определенной долей условности этот опыт, зафиксированный в различных
источниках, мы называем зарубежной криминологией. Она аккумулировала
результаты обширной теоретической и практической деятельности в области
противостояния общества и преступности. Ее изучение, анализ
эффективности различных методов и возможностей их адаптации к нашим
условиям — важное направление криминологических исследований. Изучение
практикуемых у различных народов методов воздействия на преступность
необходимо для выявления рациональных подходов и общих закономерностей
противоборства с социальным злом. Анализ деятельности антикриминальных
структур различных государств позволяет отыскать направление, в котором
во всех общественных системах развивалась соответствующая практика.
Выявление общесоциальных закономерностей, фундаментальных принципов
успеха в противостоянии преступности может оказаться той путеводной
нитью, которая даст возможность найти оптимальные решения проблем
декрими-нализации общества.

Зарубежная криминология — весьма многоплановое явление, объединяющее
самые различные теории причин преступности и мер воздействия на это
антисоциальное явление. Для того, чтобы не запутаться во всем
многообразии различных теорий и подходов, их обычно классифицируют по
тем или иным признакам.

Одна из наиболее распространенных в странах Западной Европы
классификаций выделяет три направления криминологической мысли, три
школы криминологии:

— классическая школа (Беккария, Бентам, Фейербах);

— антропологическая школа (Ломброзо);

— социологическая школа (Ферри, Дюркгейм, Сатерленд). Эта классификация
послужила основой для многих исследований, и большинство ученых
используют ее до сего времени с определенными модификациями.1

Один из основоположников американской криминологии Эдвин Сатерленд
выделял следующие школы криминологии:

— классическую;

— социалистическую;

— типологическую;

— картографическую;

— психиатрическую;

— социологическую.2

Видный американский криминолог Верной Фоке все криминологические подходы
классифицирует на три группы (он их называет моделями):

— регулятивная, или контрольная, модель, которая придает основное
значение правовым мерам воздействия на преступника — выявлению
преступления, аресту, судебному разбирательству и наказанию;

— психогенная модель, которая придает основное значение индивидуальным
особенностям преступника, рассматриваемого как социально
неприспособленное лицо, нуждающееся в индивидуальных мерах
некарательного воздействия;

— социогенная модель, которая придает основное значение социальным
факторам, таким как социальная дезорганизация, конфликт норм,
отчуждение, ограниченный доступ к образованию и профессиональному
продвижению, отсутствие работы.3

Похожую классификацию мы находим у А. М. Яковлева:

— теологическая модель;

— рационалистическая модель;

— антропологическая модель;

— психиатрическая модель.4

В отечественной криминологии наиболее распростра-

ненным было деление всех зарубежных криминологических концепций на
биологические, биосоциальные и социологические. Эта классификация не
лишена оснований. Основной водораздел между криминологическими теориями
проходит в двух плоскостях. Во-первых, их можно разделить на две большие
группы в зависимости от того, признают их авторы и сторонники
значительную роль биологических факторов в генезисе преступного
поведения или нет. Соответственно в этой плоскости можно выделить теории
биологической и социологической ориентации. Во-вторых, все подходы к
воздействию на преступность можно разделить на радикальные и умеренные в
зависимости от того, предполагается ли коренное изменение социальной
системы для достижения положительных результатов в борьбе с криминальным
феноменом либо существующий социальный порядок рассматривается как
константа, в рамках которой необходимо изыскать возможности для снижения
или стабилизации преступности.

Каждая из этих классификаций может быть использована в исследовательских
целях. Однако мы не пойдем в русле ни одной из них. В исследовании
зарубежных криминологических идей и теорий, подходов к воздействию на
преступность мы будем пользоваться историческим методом: рассмотрим
криминологическую мысль от истоков до современного состояния. Поэтому
главным критерием деления всех концепций и теорий будет их
востребованность практикой. На этом основании можно выделить две большие
области исследования:

— история криминологической мысли;

— анализ современных взглядов на преступность, ее природу и причины,
меры воздействия на это общественно опасное явление.

В рамках анализа истории криминологической мысли различные
криминологические школы мы будем рассматривать по мере их образования,
используя устоявшиеся наименования школ (классическая, антропологическая
и т. д.). Современные криминологические концепции мы будем
классифицировать на основе тех конкретным разработок, которые выдвинули
в качестве мер преодоления преступности представители исследуемых
криминологических направлений.

Глава I. История зарубежной криминологической мысли

§ 1. Истоки криминологии

Механизмы самозащиты присущи практически всему живому. На них
основывалась первоначальная практика защиты от нападений, которые в
период дикости были нормой, а затем в ассоциативный период (когда
произошло объединение в стада и племена) стали приобретать характер
сначала неодобряемого, а затем — запретного поведения. Неразвитость
механизмов стадного регулирования делала самозащиту основой практики
противодействия отклоняющемуся от социальных норм поведению.

Следующим этапом развития механизмов реагирования на нарушение
социальных установлений стали:

— развитие кровной мести;

— укрепление и развитие власти вожака (вождя, князя).

Кровные узы умножали силы отдельного человека. И если раньше было
свойственно лишь матери защищать своего ребенка, то в более развитом
обществе все члены рода осуществляют патронаж более слабых сородичей
(появляются определенные формы братства, отцовской и сыновьей опеки и т.
п.). Кровная месть, с одной стороны, затягивает конфликт. Инцидент уже
не исчерпывается причинением вреда сильным слабому (вспомните крылатую
фразу Сталина: “Нет человека — и проблем нет”) — вражда, сопровождаемая
уничтожением обидчиков, могла растянуться на долгие годы.

С другой стороны — перспектива кровной мести оказалась способной
предотвратить многие инциденты потому, что человек теперь
рассматривается не сам по себе, а как часть более сильного целого, и
именно это целое надо иметь в виду, причиняя вред слабому существу.
Говоря языком правовой науки, объект посягательства перемещается с
человека на родовые отношения. Кровная месть позволила расширить
пространственные и временные рамки конфликта, что, несомненно,
затрудняло ненормативное поведение.

В этом первичном механизме социальной защиты можно увидеть
принципиальную схему повышения эффективности воздействия на
преступность: расширение пространственных и временных рамок конфликта,
привлечение к

нему внимания как можно большего количества людей, что отрицательно
влияет на развитие и тем более на повторение эксцессов.

Развитие власти вожака происходило аналогичным образом. Первоначально он
регулировал отношения в общине, опираясь на собственную силу. Затем он
стал опираться на вооруженный отряд. Его запреты стали более
действенными, поскольку их нарушение влекло наказание нарушителя с
большей вероятностью.

Власть вожака в некоторой мере действовала параллельно с механизмом
регулирования на основе кровной мести. Однако этот параллелизм не был
прямым дублированием. Они успешно дополняли друг друга. Месть была
ориентирована главным образом на внеродовые отношения, а власть вожака
на внутриродовые.

Впоследствии по мере расширения власти вожака и формирования более
крупных объединений, включающих несколько родов, кровная месть начала
действовать внутри племени, чем ослабляла его, поэтому власть вождя
стала отрицать кровную месть (на кровную месть в рамках общины
накладывался запрет, решение конфликтов брал на себя лидер). Как
показывает исторический опыт, при сильной централизованной власти и
успешном решении ею конфликтов кровная месть постепенно исчезала из
культуры общения. При слабой центральной власти она оставалась живучей,
и в культурах отдельных народов традиции кровной мести весьма сильны по
сей день. Кроме того, анализ соотношения механизмов кровной мести и
власти вожака показывает более общую закономерность: при неэффективности
принимаемых центральной властью мер защиты людей, начинают формироваться
различные механизмы самозащиты, в том числе и такие, которые
противоречат законам и установлениям общества. Сейчас мы можем наблюдать
действие этого механизма, когда граждане обращаются за защитой к
преступникам. Аналогичные факты имели место в нашей стране и в 20-е гг.’

Власть вождя как историческая веха в развитии механизмов воздействия на
социальные отклонения выгодно отличалась от кровной мести:

— она устанавливала двухзвенную структуру конфликта (вред пострадавшему
— вред нарушителю), что предупреждало бесконечные “разборки”;

— власть вождя больших племенных объединений значительно превосходила
силу рода;

— воздействие вождя на преступность было более разнообразным по
сравнению с кровной местью, опирающейся исключительно на убийство. Более
того, власть вождя развивала меры реагирования на нарушение общественных
установлений в направлении как повышения их эффективности, так и
адекватности и соразмерности наказания нарушению. Поэтому наряду со
смертной казнью возникли карательные и имущественные наказания.
Имущественные наказания (так называемая система композиций) были, с
одной стороны, мягкой мерой воздействия на преступность, а с другой —
поводом к взысканию с нарушителя материальных ценностей в пользу
центральной власти.

По мере развития карательных способов реагирования на преступления
появилось “бессмертное” изобретение человечества — тюрьма. Первоначально
в этих целях использовались глубокие ямы (интересно, что в Америке в
качестве первой тюрьмы также использовалась разновидность ямы —
заброшенный рудник недалеко от Симсбери).* Нарушителей принятых в общине
правил и обычаев и раньше закапывали живыми в ямы. Теперь их стали
оставлять там жить. Причин этого было две: во-первых, наказание
приобретало более длительный, более мучительный, а значит, и более
впечатляющий характер; во-вторых, в отдельных случаях преступников
целесообразно было использовать на наиболее трудных и опасных работах
(так появились зачатки каторги и исправительно-трудовых лагерей). В
теплых районах одной из форм лишения свободы были деревянные кандалы
(колодки), в холодных — места для содержания преступников необходимо
было утеплять, чтобы они не погибли от холода, и тюрьмы постепенно стали
приобретать вид близкий к современному. Уже в Древней Греции и Древнем
Риме тюрьмы были похожи на те, что функционируют сейчас.

Таким образом, власть вождя, трансформировавшаяся впоследствии во власть
господина, князя, царя, положила начало развитию разнообразного арсенала
мер воздействия на преступность. Акцент делался на карательные меры.
Причем то, что сейчас нас заставляет содрогнуться, на определенном
историческом этапе было величайшим благом: ведь именно кровная месть и
карательная система вывели человечество из царства дикости и произвола,
где, по выражению американского писателя Д. Лондона, господствовало
право сильных мускулов и острых клыков. Родовая защита и власть вождя
дали слабому человеку право на существование.

В вождистской практике противодействия преступности выкристализовались
два важных принципа воздействия на это зло:

— необходимость постоянного поиска более эффективных мер воздействия,
что формирует систему достаточно разнообразных мер (появляются зачатки
системности в воздействии на преступность);

— требование экономичности мер воздействия, соответствия затрат на них
материальным и физическим возможностям вождя.

Эти принципы живы и по сей день. Мы можем увидеть их в практике
воздействия на преступность любого государства.

По мере развития цивилизации, когда лучшие умы человечества интуитивно
почувствовали, что кара не всесильна, поиск мер воздействия на
преступность стал осуществляться в других областях.

Наряду с карой мощнейшим средством воздействия на различные социальные
процессы, в том числе и на развитие преступности, стала религия. Шаманы
и жрецы выполняли самые различные функции: от лечения до наказания. Они
в не меньшей мере, чем кара, укрепляли власть вождя, освящали его
приказы, решения, устанавливаемые им порядки божественной волей. По
дошедшим до нас историческим свидетельствам, наиболее мощные системы
религиозного воздействия на общественную жизнь были созданы в IV—Ш
тысячелетиях до н. э. в Древнем Египте, Вавилоне, Индии.

В последующие периоды практически в каждом государстве религиозные
учреждения в той или иной мере оказывали определенное воздействие на все
социальные процессы, включая и криминогенные, а также процессы
воздействия на преступность. Религиозное воздействие основывалось на том
же принципе, что и воздействие кровной мести, с той лишь разницей, что
религия расширила до максимума временные границы конфликта, указывая,
что последствия конфликта могут настигнуть человека и после смерти.
Религии удалось идеально реализовать в сознании верующих принцип
неотвратимости наказания, что основывалось на вездесущести Бога и
неотвратимости наказаний за нарушения в загробной жизни, даже если от
них удалось уклониться в этом мире. Последующие попытки реализовать тот
же принцип не идеально, а реально были менее успешными, т. к.
безнаказанность устранить не удалось еще ни в одном государстве.

Религия контролировала не только дурные поступки людей, но и дурные
мысли, которые могут стать известны Богу. Таким образом, религиозная
форма социального контроля оказывалась самой всеобъемлющей. Эта практика
с определенной трансформацией была воспринята в тоталитарных
государствах, где путем доносительства и шпионства властям становилось
известно буквально все о подданных, в том числе и их мысли.

В древнем мире религиозное внушение и кара очень удачно дополняли друг
друга в практике воздействия на преступность. Кара заставляла уважать
религию, религия обожествляла кару. Одним из образцов такого
взаимопроникновения являются законы Ману.’ Вот какие мысли о наказании
вложили древние индусы в уста божественного прародителя человечества
Ману: “Чтобы помогать верховному правителю в его функциях, Господь с
самого начала произвел гения наказания, защитника всех существ,
исполнителя справедливости, собственного своего сына, природа которого
вполне божественна. Боязнь наказания именно дозволяет всем движущимся и
недвижущимся созданиям наслаждаться тем, что им принадлежит, и она же
мешает им удалиться от своих обязанностей. Наказание управляет
человеческим родом, наказание его охраняет, наказание бодрствует, когда
все спит; наказание — это справедливость, говорят мудрецы. Все классы
развратились бы, все границы были бы уничтожены, мир представлял бы
хаос, если бы наказание не исполняло своей обязанности”.2

Религия способствовала развитию у верующих, с одной стороны, послушности
воле правителя, в том числе и законопослушности, а с другой —
препятствовала развитию потребностей, всячески поощряла скромность и
аскетизм, бичевала гордыню (эти положения мы находим практически во всех
религиях мира), чем в немалой степени способствовала уменьшению мотивов
как корыстных, так и насильственных преступлений. Данные принципы были
успешно использованы в идеологической обработке населения многих
государств. Классическими примерами действенности религиозного метода
воздействия на преступность могут служить исламские фундаменталистские
государства (современный Иран). Однако и светские государства нередко
прибегали к использованию религиозных подходов в управлении людьми.
Соответствующая практика Сталина,

Гитлера, Мао Цзе Дуна, Пол Пота, Ким Ир Сена, которым удалось создать
своеобразные государственные культы по религиозному образцу (на смену
вездесущему Богу там пришли спецслужбы с мощнейшей системой
осведомителей), — не что иное, как возрождение хорошо забытого старого.

Привлечение к воздействию на преступность в таких масштабах различных
мер (в том числе и некарательных, а в некоторых государствах — главным
образом некарательных) было вызвано дальнейшим осознанием одного из
важнейших аспектов воздействия на преступность — принципа системности, в
соответствии с которым успеха в этой деятельности нельзя добиться
отдельной группой мер, какими бы жесткими они ни были. Лишь совокупность
мер, опирающихся на весь соответствующий потенциал общества, может
привести к заметным положительным результатам.

В IV в. до н. э. практика государственного управления Древнего Китая
продемонстрировала еще один подход к превентивному воздействию на
преступность. Эта практика была осмыслена и изложена в форме теории
государственного управления одним из первых лиц в китайской
государственной иерархии того времени, реформатором Гунсунь Яном
(390—338 гг. до н. э.). Он считал, что нельзя управлять людьми как
добродетельными — при таком подходе общество развалится. А вот если
управлять ими, заранее считая их пораженными всеми пороками, тогда в
государстве будет порядок. Если наказания будут применяться уже после
совершения преступления, искоренить злодеяния не удастся. Поэтому
стремящийся удержать и укрепить власть должен наказывать еще до того,
как совершен проступок, тогда исчезнут и тяжкие преступления. В “Книге
правителя области Шан” он писал: “Если управлять людьми как
добродетельными, они будут любить своих близких; если же управлять
людьми как порочными, они полюбят эти порядки. Сплоченность людей и
взаимная поддержка проистекают от того, что ими управляют, как
добродетельными; разобщенность людей и взаимная слежка проистекают от
того, что ими управляют, словно порочными. Там, где к людям относятся
как к добродетельным, проступки скрываются; там, где к людям относятся
как к порочным, преступления жестоко караются. Когда проступки
скрываются, — народ победил закон; когда же преступления строго
наказываются, — закон победил народ. Когда народ побеждает закон, в
стране воцаряется беспорядок; когда закон побеждает народ, армия
усиливается. Наказания должны быть суровы, а ранги законности —
почетны… Наводить порядок в стране следует еще до того, как вспыхнут
беспорядки…

Там, где людей сурово карают за мелкие проступки, проступки исчезают, а
тяжким преступлениям просто неоткуда взяться. Это и называется наводить
порядок еще до того, как вспыхнут беспорядки…

Надлежит сократить количество наказаний и ввести систему взаимной
ответственности”.’

Гунсунь Ян был сторонник радикальных мер в борьбе с преступностью:
“Государство, где порядок устанавливают за один день, добьется
владычества в Поднебесной. Государство, которое медлит с наведением
порядка, будет расчленено”.2 .

Эта практика явилась основой успешно практиковавшейся во многих
государствах полицейской системы правления, когда жесткие наказания за
малозначительные проступки, за нелояльность правителям в разговорах и
даже мыслях предупреждали совершение серьезных проступков и
преступлений, искореняли сами помыслы о них.

Развитие культуры постепенно подвело человечество к проблеме воспитания.
Истоки его лежат в необходимости передачи профессионального опыта и в
системе широкого распространения в обществе определенных религиозных
воззрений. Последующая практика показала, что детям и молодым людям
можно передавать не только навыки, умения или религиозные догматы, но и
определенное мировоззрение, взгляды и убеждения, которые могут
значительно повлиять на их отдельные поступки и поведение в целом.
Воспитание подрастающего поколения оказалось достаточно мягким, но
весьма эффективным методом регулирования общественной жизни. Возможности
предупреждать преступления посредством правильного воспитания были
отмечены такими философами древности, как Конфуций, Пифагор, Демокрит,
Сократ. Конфуций считал, что каждый человек должен по возможности
учиться и нравственно совершенствоваться. Правители обязаны воспитывать
и обучать народ, призывать его учиться у совершенных людей. Конфуций
развил теорию воспитания подданных примером правителя, а также теорию
семейного воспитания, основанного на беспрекословном подчинении младших
членов семейства старшим.3

Японские последователи этого учения разработали систему пяти
конфуцианских постоянств, якобы предустановленных велением неба, а
именно отношений нерушимого

подчинения императору — подданного, мужу — жены, отцу — сына, старшему
брату — младшего, таких же взаимоотношений между друзьями (вообще
подчинение старшему — младшего). Необходимо отметить, что эта
консервативная система постоянств до сего времени является одним из
столпов стабильности японского общества с одним из самых низких в мире
уровнем преступности.

По свидетельству современников, Пифагор заложил основы системы
гражданского воспитания в Древней Греции. Демокрит не только развил идеи
воздействия на преступность с помощью воспитания, но и в определенной
мере явился родоначальником виктимологической профилактики преступлений
при помощи воспитательных мер (он отмечал, что путем правильного
воспитания можно обезопасить от преступных посягательств как самого
человека, так и его имущество).’

Сократ связывал нравственность с разумом и отмечал, что добродетель
состоит в знании добра. Он считал, что корни преступности следует искать
в плохом воспитании молодежи, недостатках системы просвещения: человек
поступает дурно потому, что не знает, в чем его благо. Если ему
разъяснить, как следует себя вести и почему следует избегать плохих дел,
то, по мысли Сократа, человек не будет поступать дурно. По Сократу люди
совершают злые и порочные поступки против собственной воли, когда их
обкрадывает беспамятство, насилует страдание и обольщает удовольствие:
причина зла — несовершенство общества, недостаток подлинных знаний и
неумение жить.2

В одном из эллинских государств того периода — Спарте — сформировалась
оригинальная система воздействия на общественные отношения путем весьма
значительного вмешательства государства в достаточно деликатную и на
первый взгляд малоподдающуюся государственному регулированию сферу
семейных отношений. В Древней Спарте считалось незыблемым положение о
том, что брак есть учреждение, имеющее своей единственной целью
“производство” здоровых в физическом и нравственном отношении граждан.
Государство не только активно контролировало и направляло в общественно
полезную сторону процесс воспитания подрастающего поколения, но и
проводило достаточно жесткий отбор пар, вступающих в брак. Если в браке
не появлялось детей, он считался недействительным,

и гражданин должен был вступить в новый брак — безбрачие считалось
преступлением. Количество детей, которых могла иметь спартанская семья,
было строго определено законом. В стране действовали жесткие критерии не
только нравтственного, но и физического состояния нового поколения (лиц,
имевших те или иные признаки вырождения, отбирали у родителей и лишали
жизни в первые дни их появления на свет). Убийство младенцев родителями
в эллинских государствах не считалось преступлением.’ Такая жесткая и
негуманная система воспитания подрастающего поколения была обусловлена
достаточно суровыми законами того времени, диктовавшимися постоянными
войнами, которые вел спартанский народ с азиатскими агрессорами,
многократно превосходившими его в численности (по свидетельству
Геродота, на горном перевале при Фермопилах триста спартанских воинов
несколько дней успешно противостояли двухмиллионному войску Ксеркса,
доказав, что “людей у персов много, а мужей среди них мало”.2 Спарта
убедительно доказала миру, что семейные отношения и процесс воспитания
детей может достаточно эффективно контролироваться государством в
различных целях, в том числе и для предупреждения преступлений.
Криминологические исследования американских ученых подтвердили древнюю
истину: в укреплении семьи скрываются немалые резервы воздействия на
преступность. Конечно, сегодня для этого используются более мягкие меры,
основанные на экономической поддержке. “Государству трудно заставить
кого-либо вступить в брак или полюбить родственников, но предоставить
работу и обеспечить профессиональное обучение — это вполне в пределах
компетенции государства”.3

В Древней Греции особое значение придавалось государственному устройству
как фактору, обуславливающему уважение к законам и исполнение их.
Протагор отмечал, что общественная жизнь есть результат политического
искусства. Искусство руководителя заключается в создании такого
государственного устройства, при котором все люди будут убеждены в
справедливости законов и будут считать за благо их исполнение.

Много полезных законодательных новелл греки переняли у других народов.
Например, египетский царь Амасис в VI в. до н. э. обязал каждого
египтянина ежегодно объявлять правителю округа свой доход. Тем, кто
уклонялся от этого предписания либо не мог представить законного
обоснования высокого уровня жизни, грозила смертная казнь. Великий
реформатор Солон установил в Афинах такой же порядок. Делать красивую
жизнь на основе незаконных доходов стало чрезвычайно непросто,
соответственно и стремление к преступной наживе заметно ослабело. С
помощью права и фискального аппарата египтянам и грекам удавалось
управлять социальными процессами. В этом смысле и нам есть чему
поучиться у древних.

Платон развил положение о социальных переустройствах как факторе,
препятствующем преступности. Знаменитый древнегреческий философ Платон
не только высказывал различные мысли о преступности и ее природе, но и
провел одно из первых социологических исследований криминального
феномена. Платон впервые стал рассматривать нарушения законов как
следствие величайшей болезни государства. Одним из главных источников
этой болезни он считал междуусобие и раздор бедности и богатства. В
целях предупреждения преступлений и беспорядков, по мысли Платона,
законодатель должен установить пределы бедности и богатства. Допустимо,
чтобы имущество самых состоятельных лишь в 4 раза превышало “богатство”
самых бедных.1 Интересно, что по прошествии двух тысячелетий
экономические исследования Л. И. Абалкина практически подтвердили эту
догадку философа.2

В трудах Платона мы находим зачатки бентамовской теории удовольствий и
страданий. По мнению Платона, человек постоянно пребывает в ожидании
скорби и удовольствий. Над всем этим стоит разум, решающий, что из них
лучше, что хуже. Платон разбирает факторы, которые могут удержать людей
от нарушения законов. К их числу он относит ожидаемое зло, которое
причиняют нарушителям закона; общественное мнение (“как бы нас не сочли
за дурных людей”); совестливость и привычку достойного поведения;
поощрение правопослушных граждан.3 Теория борьбы с преступностью у
Платона настолько многоаспектна и

детальна, что включает не только наиболее эффективные, по мнению автора,
меры наказания за различные преступления, но даже и оптимальное
количество тюрем в государстве.1

Платон предписывал законодательствовать, предвосхищая события:
устанавливать законы и угрожать наказанием для предотвращения вредных
поступков.2 Платон вскрыл отрицательную роль безнаказанности как одной
из основных причин проступков.3

Рассуждая о преступности, Платон выступает не как схоластический
философ, строящий свои рассуждения лишь на логических умозаключениях.
Свои выводы он основывает на достаточно простых, но все же специальных
криминологических исследованиях. В “Законах”, например, мы можем найти
социологию мотивов убийств в современных философу Афинах: на первом
месте по распространенности — стремление к богатству; на втором —
честолюбие; на третьем — стремление скрыть ранее совершенное
преступление.4

Аристотель, затрагивая в своих трудах практически все области научного
познания, не оставлял без внимания и преступность. К числу причин
преступлений он относит бедность, необоснованные привилегии определенных
социальных слоев и политическое бесправие других, национальные
противоречия (“разноплеменность населения”). Он осуждает культ
богатства, отмечая, что величайшие преступления совершаются из-за
стремления к избытку, а не из-за недостатка предметов первой
необходимости.5

Отрицая теорию прирожденного преступника, философ отмечал: от самого
человека зависит быть достойным или дурным. Не правы те, кто считает,
что люди дурны не по своей воле. Ведь если бы это было так, то за дурные
дела незачем было бы устанавливать наказание: нелепо запрещать то, что
не во власти человека исполнить.6

Среди мер воздействия на преступность особо он выделяет следующие
социальные факторы:

— справедливое государственное устройство;

— стабильность законов;

— беспрекословное их главенство над должностными лицами;

— борьба с коррупцией (в частности, он предлагает меру, которая могла бы
быть весьма эффективной и сегодня — запрет одному человеку в государстве
занимать одновременно несколько должностей);

— развитие экономики, обеспечивающее высокий уровень жизни (“в том
государстве, которое желает иметь прекрасный строй, граждане должны быть
свободны от забот о предметах первой необходимости”, “в бедном
государстве частные лица корыстолюбивы”);

— предоставление возможности реализовать в социально полезных формах
активность различных слоев населения.1

Борьбу с коррупцией Аристотель рассматривает как основу обеспечения
государственной стабильности: “Самое главное при всяком государственном
строе — это посредством законов и остального распорядка устроить дело
так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться”.2 “Только те
государственные устройства, которые имеют в виду’общую пользу, являются,
согласно со строгой справедливостью, правильными”.3 Отклонения же от
справедливости в государственном строе он считает главной причиной
крушения государств.4 “Правонарушения прокрадываются в государственную
жизнь незаметно, подобно тому как небольшой расход, часто повторяясь,
ведет к потере состояния”.5

В воспитании молодежи Аристотель главным считал формирование способности
подчиняться законам, восприимчивости к добродетели, податливости
законодателю. Он призывал: “Должно молодежь оберегать от соприкосновения
со всем дурным, в особенности с тем, в чем есть что-либо низменное или
разжигающее ненависть”.’ Неправда ли, звучит весьма злободневно.

Немалый интерес представляет исследование Аристотеля о государственных
переворотах, их причинах, меха

низмах и мерах профилактики. Вот несколько фрагментов:

“Государственный переворот имеет целью усилить или ослабить
государственный строй… Производятся государственные перевороты путем
либо насилия, либо обмана, причем к насилию прибегают или
непосредственно с самого начала, или, применяя принуждение, по
прошествии некоторого времени. И обман бывает двоякого рода. Иногда,
обманув народ, производят переворот с его согласия, а затем по
прошествии некоторого времени насильственным путем захватывают власть
уже против воли народа… Демагоги, желая подольститься к народу,
начинают притеснять знатных и тем самым побуждают их восстать, либо
требуя раздела их имущества, либо отдавая доходы их на государственные
повинности; то они наводят на богатых изветы, чтобы получить возможность
конфисковать их имущество”.’ Как видим, истоки государственных
переворотов весьма тривиальны: стремление к переделу собственности,
алчность заговорщиков и инертность народа, который позволил себя
оболванить. Анализируя причины крушения государств, Аристотель
формулирует один из фундаментальных принципов профилактики негативных
социальных процессов: “Если нам известны причины, ведущие к гибели
государственных устройств, то мы тем самым знаем и причины,
обусловливающие их сохранение: противоположные меры производят
противоположные действия”.2

Подобно Платону он противник чрезмерного социального расслоения: “Лучше
всего попытаться посредством соответствующих-законоположений наладить
дело так, чтобы никто слишком не выдавался своим могуществом, будет ли
оно основываться на обилии друзей или на материальном достатке”.3

Основой стабильности государственного строя Аристотель считает систему
воспитания: “Но самое главное из всех указанных нами способствующих
сохранению государственного строя средств, которым ныне все
пренебрегают, — это воспитание в духе соответствующего государственного
строя. Никакой пользы не принесут самые полезные законы, если граждане
не будут приучены к государственному порядку и в духе его воспитаны”.4
Образец государственной системы воспитания продемонстрировала Римская
империя.

Древний Рим дал обществу не только примеры жестких мер воздействия на
преступность путем применения таких жестоких и публичных видов
наказания, как распятие на кресте, растерзание дикими животными
осужденных преступников при большом скоплении народа, обращение в
рабство детей за непослушание отцу. В Римском государстве были воплощены
многие идеи древнегреческих философов. В Риме в ходе длительной и
изнурительной войны с Карфагеном, которая потребовала предельного
напряжения национальных сил (практически все мужчины, включая детей и
старцев, превратились в воинов), сформировалась особая система
воспитания, которая дисциплинировала мужчин, прививала им с раннего
детства понятия о воинской чести и доблести, направляла их устремления к
достижению вершин воинского искусства и физического совершенства. В
Древнем Риме был воспринят и многократно преумножен благодатный опыт
Спарты, где военный быт и постоянная готовность к войне определяли весь
строй общественной жизни. Эта постоянная готовность держала в тонусе
нацию и оказалась мощным средством оздоровления всех областей
общественной жизни и эффективной мерой сведения к минимуму
противоправных эксцессов. Этот период, несмотря на его драматизм,
историки справедливо называют золотым веком великого государства. Именно
об отой эпохе Тит Ливии с гордостью писал: “Никогда не существовало
государства, в которое бы столь поздно проникли жадность и роскошь и где
бы дольше оказывался столь великий почет бедности и воздержанию”.1

Древнеримские правители периода республики и начального периода империи
в значительной мере реализовывали наказ Конфуция о том, что правитель
должен быть образцом для подданных. В Древнем Риме много внимания
уделялось развитию религиозности граждан. При этом отношение к религии
было не столько сокральным, сколько прагматичным. Один из римских
консулов — Цицерон отмечал, что вера в богов приносит благочестие,
полезное государствам.2

Социальное неравенство нивелировалось особой ролью аристократии в жизни
государства. Чем богаче был человек, тем более сложные функции он
выполнял в жизни общества. Например, наиболее состоятельное сословие не
случайно носило название всадников. Богатство позволяло им приобрести
весьма дорогостоящее воинское снаря

жение (боевого коня, тяжелое оружие, средства защиты), и в боевых
порядках римских легионов они занимали первые ряды. Наиболее бедные
вообще не допускались к военной службе. Это считалось справедливым, и
такой порядок полагался установлением богов. Его незыблемость
практически не подвергалась сомнению. В современном обществе картина, к
сожалению, прямо противоположная.

В Древнем Риме в период консульства Помпея был проведен один из первых
успешных криминологических экспериментов, когда плененных на Средиземном
море пиратов не казнили, а переселили в отдаленные от моря области и
наделили землей, что позволило превратить их из преступников в
добропорядочных слуг общества. Вот как описывает это событие Плутарх:
“Помпеи исходил из убеждения, что по природе своей человек никогда не
был и не является диким, необузданным существом, но что он портится,
предаваясь пороку вопреки своему естеству, мирные же обычаи, перемена
образа жизни и места жительства облагораживают его. Даже лютые звери,
когда с ними обращаются более мягко, утрачивают свою лютость и
свирепость. Поэтому Помпеи решил переселить этих людей в местность,
находящуюся вдали от моря, дать им возможность испробовать прелесть
добродетельной жизни и приучить их жить в городах и обрабатывать
землю”.’

Юлий Цезарь также реализовал ряд криминологических идей. По
свидетельству Транквилла: “Он усилил наказания преступникам; а так как
богатые люди оттого легче шли на беззакония, что все их состояние
оставалось при них, он стал наказывать за убийство гражданина лишением
всего имущества, а за иные преступления — половины… Особенно строго
соблюдал он законы против роскоши”.2 Интуиция не подвела Цезаря: именно
неумеренная роскошь впоследствии стала одной из причин гибели великой
империи.

Преемник Цезаря — Август — ввел в государственную практику использование
войск в полицейских целях:

караулы легионеров стали эффективным средством предупреждения разбоев.3
Приемный сын Августа Тиберий оценил этот опыт как удачный. Став
императором, “более всего он заботился о безопасности от разбоев,
грабежей и беззаконных волнений. Военные посты он расположил по Италии
еще чаще прежнего”.4 Этот опыт в определенной мере

нашел отражение в системе полицейских постов в Японии. Карательную
политику Тиберий проводил вполне в стиле Гунсунь Яна: “Всякое
преступление считалось уголовным, даже несколько невинных слов… Со
многими вместе обвинялись и осуждались их дети и дети их детей”.’ У
Сталина и других диктаторов новейшей истории было немало учителей. К
слову, в анналах истории помимо практики применения сверхжестких
карательных методов можно найти и свидетельства того, что участь самих
диктаторов была весьма незавидна: маниакальные депрессии при жизни и
презрение потомков после смерти. Вот строки одного из по-•сланий Тиберия
сенату: “Пусть волей богов и богинь я погибну худшей смертью, чем
погибаю вот уже много дней”.2

Период, последовавший за крушением Древнеримской империи, в истории
получил название средневековья. Символом средневековья в плане борьбы с
преступностью стали необычайная жестокость наказаний преступников, а
также господство религиозных взглядов на сущность преступности и методы
борьбы с этим явлением. Еще Аврелий Августин (354—430), очевидец падения
Рима и его разгрома племенами вандалов, развил учение о сущности борьбы
людей как противоборства добра и зла, воплощенного в человеческом
обличье. Идея противостояния зла и добра появилась на свет задолго до
святого Августина. Все дуалистические религии, в том числе и наиболее
древняя из них — буддизм, развивали идеи о вечном противоборстве добрых
и злых сил. Августин заложил основы концепции свободной воли, в
соответствии с которой человек свободен в выборе поступков, и лишь под
воздействием злой воли, результата вселения в него злых сил, он
совершает то, что принято называть преступлениями.3 Августин пытался
проникнуть в сущность феномена зла: “Откуда это, если все, что создал
Бог Добрый — доброе. Большее и высочайшее добро создало добро меньшее,
но и Творец и тварь — добры. Откуда же зло?”4 В поисках решения этой
проблемы он делает очень важный методологический вывод: “Зло есть не что
иное, как умаление добра”.5 Достаточно сложные и подчас недоступные
человеческому разуму процессы трансформации добра приводят к
возникновению сил зла, которые суть временное состояние доброй по
природе сущности8 и

которые неизбежно рано или поздно, проходя определенный круг
трансформации, вновь наберут должную меру добра. Закономерность бытия —
стремление к абсолютному добру. Зло же при кажущемся его могуществе
всегда находится в подчиненном положении по отношению к добру, оно не
может стать абсолютным (все победы зла над добром носят временный
характер). Умаление в человеке добра есть лишь процесс — “преступление
есть порочное движение души”.1 Зло не приводит к полному исчезновению
добра в человеке, у преступников имеет место лишь значительное его
уменьшение, носящее обратимый характер (не случайно разбойники иногда
становятся праведниками), причем увеличения добра в человеке не добиться
причинением ему зла. Августин открыл своеобразные механизмы
самоограничения зла: “Ведь злым на горе обращаются собственные дела
их”.2

Помимо достаточно сложных богословских выкладок в трудах Августина
немало социологических и психологических наблюдений: о роли соучастников
в генезисе преступлений3, о заблуждениях и ложных понятиях как причинах
преступлений4, о мотивах преступлений.5 Его критика гладиаторских зрелищ
(наслаждений чужой бедой) в переложении к современному шоубизнесу, а
также кинематографу и сегодня остается вполне актуальной.6

Святая инквизиция для обоснования своей деятельности потребовала
углубленных теоретических изысканий в области природы преступления.
Определенные положения о сущности преступности и мерах воздействия на
нее можно найти в трудах Иоанна Дамаскина, Фомы Аквинско-го, Шпренгера,
Крамера, Карпцова.

Теоретиками инквизиции было выработано понятие преступника как пособника
злых сил и разработаны практические приемы по выявлению их. К числу
таких приемов, помимо жестоких пыток, относился поиск специальных меток
дьявола. К ним относили родимые пятна, бледность лица, наличие на теле
мест, из которых при иглоукалывании не идет кровь.

Монахи-инквизиторы Я. Шпренгер и Г. Инститорис опубликовали в 1486 году
руководство по борьбе с преступностью — “Молот ведьм”. В этом довольно
объемном

труде были проанализированы теоретические аспекты проявления дьяволизма
в поступках людей, весьма тщательно разработаны различные аспекты
инквизиционного процесса (включая пытки, коварные обещания свободы в
целях выявления сообщников и т. п.), меры наказания.’

К числу наиболее гуманных (бескровных) видов наказания инквизиторы
относили сжигание на костре (земном прообразе чистилища). (По подсчетам
специалистов число жертв испанской инквизиции за всю ее многовековую
историю составило 300 тыс. человек, из которых 30 тыс. были преданы
огню.)2 При наличии смягчающих обстоятельств сжигаемых предварительно
подвергали удушению.

Интересны рассуждения Фомы Аквинского (1225—1274) об особом виде
преступности — преступности власти. Воздействие на эту преступность на
основе законов, главным гарантом которых являются власть имущие,
затруднительно. Остаются лишь крайние меры: если монарх, носитель всей
полноты власти, нарушает свои священные обязанности перед Богом и
народом, то его можно устранить насильственно. У людей нет другого
выбора: ведь монарх стоит над законами и им не подчиняется.

Реформаторы церкви — немецкий монах Мартин Лютер (1483—1546) и
швейцарский священник Жан Кальвин (1509—1564) отрицанием христианских
постулатов аскетизма, борьбы с корыстью и стяжательством способствовали
ожесточению богатых против бедных. В странах победившего протестантизма
(Англии, Швеции, Дании и др.) были приняты суровые законы против
обедневших граждан (нищих, бродяг). В этих странах одного факта бедности
было достаточно для того, чтобы оказаться на виселице: бродяг вешали в
таком количестве, что не хватало пеньки для веревок, леса для виселиц.

Окрашенная религиозным мистицизмом средневековая практика борьбы с
преступностью носила довольно мрачный характер, однако элементы
теоретических изысканий, выработанных ее идеологами, и по сей день можно
найти в основе практики воздействия на преступность. К таковым
относятся:

— рассмотрение преступности как проявления зла;

— учение о свободе воли как основа карательной практики;

— концепция особого внутреннего и внешнего состояния преступников и
возможности ранней диагностики этого состояния.

В период господства религиозных воззрений на преступника как пособника
сатаны идея социальных преобразований как мера воздействия на
преступность не была полностью уничтожена. Она развивалась Т. Мором, Т.
Кам-панеллой, которые ценой своей жизни и свободы отстаивали гуманные
подходы к воздействию на преступность. Их традиции продолжили ученые
нового времени.

Немецкий философ И. Г. Фихте, сконструировав свой тип идеального
государственного устройства, отмечал, “что достаточно народу прожить
полстолетия при предлагаемом им государственном строе — и сами понятия о
преступлении изгладятся из его памяти”.’

Как реакция на средневековую жестокость XVIII в. знаменует собой расцвет
гуманизма.

•^ § 2. Классическая школа угловного права

Развитие культуры, переосмысление возможностей жестокости как фактора
регулирования общественных отношений способствовали широкому
распространению гуманных воззрений на развитие различных социальных
процессов, в том числе и процессов воздействия на преступность.

Принцип гуманизма был положен в основу трудов великих просветителей
XVIII в. философов Руссо, Вольтера, Дидро, Монтескье. Они развили идеи
утопистов Т. Мора и Т. Кампанеллы о справедливом общественном устройстве
как способе избавления государства от преступности, сделали эти идеи
более реальными, менее утопичными.

Они выдвинули много положений о гуманизации всей системы воздействия на
преступность за счет уменьшения роли и степени применения кары.
Установление равенства граждан, устранение нищеты и бесправия самых
обездоленных социальных слоев, по их мысли, приведут к снижению уровня
преступности. Гармония в обществе, социальный мир — лучшая мера
устранения преступлений

Много идей было высказано ими о гуманизации наказаний. Им принадлежит
классический принцип: “Главное не то, чтобы было назначено строгое
наказание”. Они со всей остротой поставили вопрос о том, что
предупреждение преступлений должно главенствовать над наказанием.
Всемирную известность приобрел императив: “Лучше десять преступников
оставить безнаказанными, чем наказать одного невиновного”.

Научные изыскания Бсккариа

Идеи гуманистов синтезировал Ч. Беккариа, опубликовавший в 1764 г.
фундаментальный труд “О преступлениях и наказаниях”. Труд Ч. Беккариа в
значительной мере был основан на положениях французских
просветителей-энциклопедистов. Общность их принципиальных положений была
настолько велика, что, когда в конце 1765 г. книга появилась во
французском переводе, по Парижу поползли слухи: якобы она была
“сфабрикована” во Франции, а затем ее послали в Италию для перевода и
опубликования на итальянском языке с тем, чтобы снова перевести на
французский язык. И уж если не сами просветители написали эту книгу, то
по крайней мере мысль о ее написании принадлежит французским гуманистам.
Последующие изыскания ученых, исследовавших историю создания этой книги,
опровергли все мифы и полностью подтвердили оригинальное авторство Ч.
Беккария.

Анализируя основные идеи и методы различных школ криминологии, Э.
Сатерленд отметил, что единственным методом ученых классической школы
было кресло, на котором они сидели во время написания своих книг. Это не
совсем точно. Ч. Беккариа изучал юриспруденцию в университете
итальянского города Павиа, где в 1758 г. получил степень доктора права.
В процессе учебы он основательно ознакомился с господствовавшей в то
время практикой воздействия на преступность. Надо отметить, что
большинство профессоров, учивших Беккариа (Кларус, Феринациус и др.),
непреложно верили в волшебство и власть дьявола и стояли за беспощадное
применение пыток и истребление еретиков. Жестокость практиковавшихся мер
воздействия на преступность была основной причиной отказа Беккариа от
юридической профессии (вспомните изречение Демокрита: “Если не можешь
противодействовать несправедливости, то не способствуй ей хотя бы”). В
1760 г. за попытку жениться без разрешения отца доктор права был
арестован на несколько месяцев — таким образом он приобрел некоторый
личный пенитенциарный опыт. Ближайший друг Беккариа Александре Верри был
протектором миланских тюрем и доставлял исследователю обширную
информацию об условиях отбывания уголовного наказания на их родине.

Опубликование книги было сопряжено с определенным риском. По цензурным
соображениям она была издана анонимно без указания места издания.
Государственные инквизиторы разыскивали экземпляры книги и конфисковали
их.

Своей книге Беккариа предпослал в качестве эпиграфа слова Френсиса
Бэкона: “В делах наиболее трудных нельзя ожидать, чтобы кто-нибудь сразу
и сеял, и жал, а надо позаботиться, чтобы они постепенно созрели”.
Работа состоит из сорока шести параграфов, среди которых есть следующие:

— происхождение наказания;

— право наказания;

— толкование законов;

— соразмерность между преступлениями и наказаниями;

— цель наказаний;

— тайные обвинения;

— о пытке;

— незамедлительность наказаний;

— мягкость наказаний;

— о смертной казни;

— о назначении цены за голову преступника;

— как предупреждать преступления;

— о науках;

— воспитание.

Из этого перечисления видно, насколько широк круг разбираемых автором
вопросов.

В своем труде Беккариа систематизировал философ-ско-криминологические
идеи своих предшественников и облек их в форму следующих правовых
принципов:

“Лучше предупреждать преступления, чем наказывать”.’

“Хотите предупредить преступление? Сделайте так, чтобы законы были
ясными, простыми, чтобы вся сила нации была сосредоточена на их
защите”.2

“Должна быть соразмерность между преступлениями и наказаниями…3
Единственным и истинным мерилом преступлений является вред, который они
причиняют нации…4 Для достижения цели наказания достаточно, чтобы зло
наказания превышало выгоду, достигаемую преступлением”.5

“Цель наказания заключается не в истязании и мучении человека… цель
наказания заключается только в том, чтобы воспрепятствовать виновному
вновь принести вред обществу и удержать других от совершения того же”.6

“Чем скорее следует наказание за преступлением, чем ближе к нему, тем
оно справедливее, тем оно полезнее”.7

“Уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного наказания произведет
всегда большее впечатление, чем страх перед другим, более жестоким, но
сопровождаемый надеждой на безнаказанность”.1

“Смертная казнь не может быть полезна, потому что она подает людям
пример жестокости… Пожизненное рабство, заменяющее смертную казнь,
явилось бы поэтому достаточно суровым наказанием, чтобы удержать от
преступления и самого решительного человека”.2

“Власть толковать законы не может принадлежать судьям по одному тому,
что они не законодатели… Нет ничего опаснее общепринятой аксиомы, что
следует руководствоваться духом закона… Дух закона зависел бы от
хорошей или дурной логики судьи, от хорошего или дурного его
пищеварения”.3

Идеи Беккариа имели громадный резонанс не только в научной среде. Многие
монархи пытались реализовать их на практике. Король Пруссии Фридрих
Второй очень высоко ценил идеи Беккариа и пытался воплотить их в жизнь в
своем королевстве. В определенной мере его идеи были реализованы во
Французском уголовном кодексе 1791 г.

Идеи Говарда о гуманизации наказания

В русле классической школы уголовного права развивал свои идеи и
добивался их практической реализации британский филантроп Джон Говард
(1726—1790). Он очень много времени посвятил изучению положения
заключенных в тюрьмах разных стран мира. В 1777 г., когда ученому было
более пятидесяти лет, он на свои средства издал основной труд своей
жизни “Состояние тюрем в Англии и Уэльсе”. Эту книгу он раздал членам
британского парламента. Она оказала огромное влияние на общественное
сознание современников. В 1778 г. при содействии крупного ученого
Вильяма Блекстоуна (1723—1780) он подготовил проект закона, который под
названием “Акт о пенитенциарных учреждениях” был принят парламентом
через год. В то время все категории преступников содержались в тюрьмах
совместно. Говарду удалось добиться раздельного содержания не только
мужчин и женщин, но и изолировать несовершеннолетних преступников от
взрослых и даже разделить преступников в зависимости от вида
совершенного преступления. Его идеи оказали огромное влияние на мировую
практику тюремного заключения. Говард лично

способствовал распространению гуманного и рационального обращения с
заключенными в различных государствах. Смерть настигла великого ученого
и гуманиста в России, где он способствовал улучшению содержания
арестованных в местах лишения свободы.

Труды Говарда оказали огромное влияние на гуманизацию системы наказания
во всем мире. Через несколько десятков лет его идеи были восприняты даже
на Американском континенте, где под влиянием квакеров было принято
рассматривать тюрьму как своеобразный принудительный монастырь. Подобно
монахам, преступников содержали в одиночных камерах, что, по мысли
устроителей, должно было способствовать их размышлениям о смысле жизни.
В 1821 г. проверили эффективность полной изоляции как метода изменения
поведения заключенных, поместив 80 человек в камеры одиночного
заключения. Через год пять заключенных умерли, один сошел с ума, а число
лиц с подавленной психикой было так велико, что губернатор помиловал 26
человек и приказал перевести остальных на режим совместного содержания.
Интересно, что, по отзывам начальника тюрьмы, не было ни одного случая
исправления.’

Карающий императив Канта

В конце XVIII — начале XIX в. весьма популярны были философские идеи
Канта, в том числе и по вопросу о наказании. Иммануил Кант (1724—1804)
разработал оригинальную философскую систему, в которой значительное
место занимали проблемы нравственности. В работе “Религия в пределах
только разума” он достаточно основательно исследовал соотношение добра и
зла в природе человека. О его выводах красноречиво свидетельствует
название третьей главы — “Человек по природе зол”. Эпиграфом к этой
главе Кант взял слова Горация: “Кто без пороков родится?” По мысли
Канта, зло можно предположить как субъективно необходимое в каждом, даже
самом лучшем человеке.2 Эту кантовскую идею весьма популярно изложил С.
Ю. Витте: “Человек — существо крайне сложное… Нет такого негодяя,
который когда-либо не помыслил и даже не сделал чего-либо хорошего. Нет
также такого честнейшего и благороднейшего человека (конечно, не
святого), который когда-либо не помыслил и даже при известном стечении
обстоятельств не сделал гадости”.3

По мысли Канта наклонность человека к злому проистекает:

— во-первых, из слабости человеческого сердца и хрупкости человеческой
природы (“я хочу добра, но совершить его не могу”);

— во-вторых, из наклонности к смешению неморальных мотивов с моральными
(одного только закона в качестве достаточного мотива оказывается мало,
требуются и Другие мотивы);

— в-третьих, “наклонность к принятию злых максим, т. е. злонравие
человеческой природы и человеческого сердца”.1

Оценивая природу человека как злую, Кант делает несколько не
соответствующий исходной посылке вывод об основании нравственной и
правовой ответственности: “Если человек в моральном смысле бывает или
должен быть добрым или злым, то он сам себя должен делать или сделать
таким. И то и другое должно быть результатом его свободного
произволения; иначе это не могло бы быть вменено ему в вину”.2 Это
положение является основой современной теории субъективной вменяемости.

Каким же образом философ находит выход из противоречия между идеей о
прирожденной склонности человека ко злу и тезисом об ответственности
только за проявление свободы воли? В разрешении столь сложной антиномии
Кант опирается на идеи трансцендентализма (непознаваемости некоторых
сущностей): “Каким же образом может злой по природе человек сам себя
сделать добрым, — это выше нашего понимания”.3

В 1797 г. Кант опубликовал работу “Метафизические начала учения о
праве”, которая впоследствии вошла в качестве первой главы в
фундаментальный труд “Метафизика нравов”. Непреходящей ценностью
человеческой культуры стал раскрытый философом в этой книге принцип
правового принуждения: “Все неправое препятствует свободе, сообразной со
всеобщим законом, принуждение же препятствует свободе или оказывает ей
сопротивление. Следовательно, когда определенное проявление свободы само
оказывается препятствием к свободе, тогда направленное против такого
применения принуждение как то, что воспрепятствует препятствию для
свободы, бывает правым”.4

По мысли великого гуманиста, принуждение должно увеличивать свободу —
только в этом случае оно оправданно и способствует развитию общества. К
сожалению, далеко не всегда человечество прислушивается к советам мудрых
людей. Нарушение данного императива Канта не раз оборачивалось
колоссальными социальными катастрофами.

Весьма интересны идеи Канта о наказании. Им разработана концепция
карающего императива: “Наказание по суду… никогда не может быть для
самого преступника или для гражданского общества вообще только средством
содействия какому-то другому благу: наказание лишь потому должно
налагать на преступника, что он совершил преступление; ведь с человеком
никогда нельзя обращаться лишь как со средством достижения цели другого
лица… Он должен быть признан подлежащим наказанию до того, как
возникнет мысль о том, что из этого наказания можно извлечь пользу для
него самого или для его сограждан. Карающий императив есть
категорический императив, и горе тому, кто в изворотах учения о счастье
попытается найти нечто такое, что по соображениям обещанной законом
выгоды избавило бы его от кары или хотя бы от какой-то части ее согласно
девизу фарисеев: “Пусть лучше умрет один, чем погибнет весь народ”; ведь
если исчезнет справедливость, жизнь людей на земле уже не будет иметь
никакой ценности”.1 Из этой концепции Канта вытекали мысли Ф. М.
Достоевского об изначальной порочности мира всеобщего счастья,
построенного на слезинке ребенка.2

“Справедливость перестает быть таковой, если она продает себя за
какую-то цену”.3 Эта идея вполне убедительна.

Кант попытался выработать принцип наказания: “Каков, однако, способ и
какова степень наказания, которые общественная справедливость делает для
себя принципом и мерилом? Единственный принцип — это принцип равенства
(в положении стрелки на весах справедливости), согласно которому суд
склоняется в пользу одной стороны не более, чем в пользу другой”.4

Основой многих мировых религий является идея о том, что зло,
привнесенное в мир человеком, обязательно возвратится к нему (иногда
явно, иногда в скрытой форме).

Фома Аквинский на этой основе разработал принцип воздаяния, в силу
которого зло оплачивается злом, а добро — добром.’ Этот принцип получил
развитие в трудах Канта:

“То зло, которое ты причиняешь в народе, не заслужившему его, ты
причиняешь и самому себе. Оскорбляешь ты другого — значит ты оскорбляешь
себя; крадешь у него — значит сам обкрадываешь самого себя; бьешь его —
значит сам себя бьешь; убиваешь его — значит убиваешь самого себя. Лишь
право возмездия, если только понимать его как осуществляющееся в рамках
правосудия (а не в твоем частном суждении), может точно определить
качество и меру наказания.2

Принципы законодательства по Бентаму

Далеко не все ученые-правоведы были согласны с идеями Канта. Английский
ученый Иеремия Бентам (1748—1832) разработал свою теорию наказания,
которая оказала значительное влияние на развитие науки о преступности.

Жизнь и судьба этого ученого были весьма интересны. В детстве Бентам
проявил незаурядные способности, рано закончил обучение в школе и
тринадцати лет от роду начал изучать юриспруденцию в одном из наиболее
престижных колледжей Англии. Современники сулили ему будущность одного
из лучших адвокатов королевства. Однако Бентам отказался от блестящей
карьеры. Он занялся благотворительностью и научной деятельностью. В
1786—1787 гг. Бентам жил и работал в России вместе со своим братом,
который был генералом русской армии. По просьбе князя Потемкина Бентам
предпринял попытку реализовать на русской земле некоторые свои идеи, в
частности идею создания рациональной тюрьмы, которую он назвал
Паноптикум. Этот опыт он изложил в одноименной работе “Паноптикум” —
трактате о рациональном устройстве тюрем на началах одиночного
заключения и центрального надзора с устройством необходимых мастерских,
школ, больниц с целью исправления и перевоспитания заключенных. Но в
России построить образцовую тюрьму ему не удалось, как, впрочем, не
увенчалась успехом аналогичная попытка и в Англии, где он безуспешно
пытался реализовать

эту идею вплоть до 1811 г., пока не истратил на эти цели всех своих
денег.

Одну из причин преступности Бентам усматривал в несовершенстве законов.
Развивая идеи Монтескье и Бек-кариа о необходимости соразмерности
наказания, он попытался найти конкретный способ определения этой
соразмерности. Бентам сконструировал идеальную модель преступника и
процесса принятия им решения перед совершением преступного деяния. Тот
оценивает положительные и отрицательные последствия нарушения закона и в
зависимости от того, чего преступление принесет больше:

хорошего или плохого, решает, совершать его или не совершать. На основе
разработанного им метода моральной арифметики Бентам пытался (и во
многом ему это удалось) преодолеть догматику естественного права. Он
составил всеобъемлющую таблицу удовольствий и страданий, вскрыл условия,
влияющие на чувствительность личности.’ На этой основе Бентам вывел ряд
принципов назначения наказания преступникам:

— “должно, чтобы зло наказания превосходило выгоду преступления”;

— “чем менее неминуемость наказания, тем более должна быть строгость
его”;

— “чем важнее преступление, тем более можно решиться на наказание
жестокое для вящей надежды предупредить преступление”;

— “одинаковые наказания за одинаковые преступления не долженствуют быть
налагаемыми на всех преступников без изъятия. Надлежит принимать в
уважение обстоятельства, имеющие влияние на чувствительность”.2

Он выступал противником чрезмерного нерационального ужесточения
наказаний. В фундаментальном труде “Основные начала уголовного кодекса”
он писал: “Политика законодателя, все наказывающего смертной казнью,
похожа на трусливое отвращение ребенка, — он раздавливает насекомое, на
которое боится взглянуть… Не верьте слишком легко в эту необходимость
смерти. Избегая ее в наказаниях, вы предупредите ее в самих
преступлениях”.3

Внедрение Фейербахом идей классической школы в практику кодификации

Аналогичные идеи разрабатывал видный немецкий ученый Пауль Иоганн
Ансельм Фейербах (1775—1833), автор популярного в то время учебника по
уголовному праву.’ Этот учебник представлял собой комментированный
проект уголовного кодекса с детальным анализом аналогов из римского
права. Этот проект был утвержден в качестве Уголовного уложения Германии
в 1813 г.

Фейербах был одним из первых, кто начал выделять из уголовного права в
самостоятельные отрасли познания философию наказательного права,
криминальную психологию, уголовную политику2 — эти изыскания Фейербаха
можно считать началом процесса отпочковывания криминологии в
самостоятельную науку.

Теоретические положения о предупреждении преступлений, разработанные
Фейербахом, во многом сходны с идеями Бентама: “Сила желания совершить
поступок прекращается тем, что после дела его неминуемо последует зло,
гораздо большее той неприятности, какая от неудовлетворенного побуждения
произойти может”.3 Будучи приверженцем кан-товской философской
критической системы, Фейербах не счел возможным следовать в русле идей
великого философа в вопросах о каре. Он разработал уголовно-правовую
теорию психического принуждения, или психического устрашения, как цели
наказания. Наказания Фейербах делил на две группы:

наказания угрожаемые и наказания причиняемые. Цель первых — отвращение
страхом от преступления, цель вторых — демонстрация действенности
закона.4 Здесь мы видим лишь идеи общего предупреждения, хотя уже в
трактате о рациональной тюрьме Бентам достаточно четко в качестве
воздействия на преступность определил частную превенцию — перевоспитание
и исправление преступников в местах лишения свободы. Весьма основательно
идеи частной превенции были развиты последующими представителями
классической школы уголовного права — такими учеными, как Грольман,
Штельцер, Арене, Редер, которые относили исправление преступника к
главной цели уголовного наказания.

В историю криминологии Фейербах вошел и как автор двух оригинальных
изданий: “Удивительные уголов

ные судебные дела” и “Описание удивительных преступлений, выполненное по
судебным делам”. В этих книгах ученый уделил значительное внимание
анализу причин преступлений и исследованию личности преступника.

Философия права Гегеля

Законодательный” опыт Фейербаха был подвергнут основательной критике
Гегелем. Великий немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель
(1770—1831) разработал всеобъемлющую философскую систему объективного
идеализма, которая значительно отличалась от кантовской концепции
субъективного идеализма. Однако их воззрения на наказание весьма сходны.
Тем не менее, критикуя Фейербаха, Гегель задевает и Канта: “Фейербах
создал кодекс законов, исходя из философии Канта. О характере его
уголовного законодательства мы можем судить по одному примеру… Однажды
объявилась воровская шайка, похитившая сельскохозяйственные продукты с
полей. В соответствии с уголовным кодексом Фейербаха преступление
отягчалось тем, что воров было много, что похищены были продукты в поле
и что воровство было повторным. Решением суда один вор был приговорен к
40 годам тюремного заключения, другой — к 30 годам и т. д. Однако в
уголовном кодексе указывается, что тюремное заключение не должно
превышать 20 лет. Поэтому можно было ходатайствовать о том, чтобы
наказание в 40 лет было смягчено и заменено 20 годами. Решением короля
наказание было смягчено и сведено к 8, 16 и т. д. годам заключения.
Вслед за тем оказалось, что эти законы вообще слишком суровы, и
декретами министров наказания были еще смягчены. В результате этих новых
определений тот, кто был приговорен к 40 годам заключения, теперь
получил 14 дней. Такова непоследовательность, проистекающая из теории
Фейербаха”.*

Сам Гегель предпринял попытку разработать более последовательную теорию
преступления и наказания. Природу преступности Гегель усматривал в
особой сущности правовых законов: “Существуют законы двоякого рода:
законы природы и законы права. Законы природы абсолютны и имеют силу
так, как они есть… В природе величайшая истина состоит в том, что
закон существует. В законах права предписание имеет силу не потому, что
оно существует, и каждый человек требует, чтобы оно соответствовало его
собственному критерию”.2 Божественное, абсолютное, не зависящее от
сознания людей право (справедливость) существует как проявле-

ние абсолютной идеи: “Право есть нечто святое вообще уже потому, что оно
есть наличное бытие абсолютного понятия”.’ Абсолют по Гегелю есть Бог.
Человечество стремится уловить абсолютное право и отразить его в
законах. Однако не всегда это отражение адекватно: “Здесь,
следовательно, возможна коллизия между тем, что есть, и тем, что должно
быть, между в себе и для себя существующим правом, остающимся
неизменным, и произвольным определением того, что есть право”.2
Существуют “противоположности между правом в себе и для себя и тем, чему
произвол сообщает силу права”.3 Эти противоположности — источник
возможной оценки права как несправедливого, а соответственно и
субъективного оправдания его нарушения. Каждый человек может иметь
собственное представление о справедливости и может конструировать свое
собственное право — нормы поведения, которые он считает справедливыми.
Эти нормы не всегда совпадают с принятыми в обществе правовыми законами.
И человек нередко предпочитает ориентироваться именно на собственные
нормы, а не на государственные законы.

Эта идея Гегеля имеет очень глубокий смысл: чем справедливее законы, чем
большее число граждан признает их таковыми, тем меньше желающих их
нарушать, тем ниже уровень преступности. К сожалению, не часто
законодатель стремится воплотить гегелевскую установку в жизнь — отсюда
и растущий уровень преступности.

Гегель признавал право за каждым разумным человеком конструировать свое
право. Но при этом человек должен быть готовым приложить это право и к
себе: “Право государства заключено в самом деянии преступника, которым
он сам признает, что его надлежит судить. Будучи убийцей, он
устанавливает закон, что уважать жизнь не следует. Он высказывает в
своем деянии всеобщее; тем самым он сам выносит себе смертный
приговор”.4 Наказание по Гегелю делает честь преступнику: “В том, что
наказание рассматривается как содержащее его собственное право,
преступник почитается как разумное существо. Эта честь не будет ему
воздана, если понятие и мерило его наказания не будут взяты из самого
его деяния; так же и в том случае, если рассматривать его как вредного
зверя, которого следует обезвредить или стремиться запугать или
исправить его”.5

Мы видим, что Гегель вслед за Кантом тоже отрицал общую и частную
превенцию. Наказание есть прежде всего проявление справедливости. Этот
подход имеет гуманную сущность: если в случае убийства, человек дает
право убить и его, то в случае кражи колосков с колхозного поля, человек
дает право на причинение ему лишь аналогичного ущерба. В правовой
практике различных государств этот принцип практически никогда не
соблюдался. Наказание всегда преследует цель запугать преступника
реального и потенциального.

Гегель пытался выработать четкие научные критерии назначения наказания.
Теоретическая часть ему удалась вполне: “Снятие преступления есть
возмездие постольку, поскольку это возмездие есть по своему понятию
нарушение нарушения и поскольку преступление по своему наличному бытию
имеет определенный качественный и количественный объем и тем самым его
отрицание как наличное бытие имеет такой же объем”.’ В практической
части, в выработке конкретных критериев наказаний за определенные
преступления учение Гегеля осталось проблематичным. В случае убийства
адекватный объем наказания вполне очевиден: жизнь за жизнь. Сложнее,
например, с воровством: “Лишь со стороны этой внешней формы воровство,
грабеж, а также наказание в виде денежных штрафов и тюремного заключения
и т. п. совершенно несравнимы, но по своей ценности, по тому их
всеобщему свойству, что они нарушения, они сравнимы”.2 Каким же образом
их можно сравнивать? “Искать приближения к равенству в этой их ценности
— дело рассудка”.3 Философ, вероятно, считал, что углубление в детали
юриспруденции — не его кредо, дело не его рассудка. Возможно, его призыв
обращен к нам, уважаемые читатели. Остается лишь надеяться, что с высот
современных достижений науки нам удастся увидеть путь к решению
древнейшей проблемы, найти этот критерий равенства преступления и
наказания.

Анализируя феномен преступности, Гегель высказал ряд интересных мыслей о
способах воздействия на него. Огромное значение он придавал разумности
государственного устройства. Иногда Гегеля представляют конформистом,
готовым оправдать любой факт окружающей реальности, любую
государственную политику. В самом деле, Гегелю принадлежат слова: “Что
действительно, то разум-

но”. Однако их нередко вырывают из контекста. Эта фраза имеет
продолжение: “Но не все, что существует, действительно”.’ Действительным
Гегель признает лишь государство, в котором гармонично сочетаются
интересы общества и отдельной личности: “Государство действительно, и
его действительность заключается в том, что интерес целого реализуется,
распадаясь на особенные цели. Действительность есть единство всеобщности
и особенности… Если этого единства нет в наличии, нечто не
действительно, хотя бы и можно было принять, что оно существует. Дурное
государство — такое, которое лишь существует, больное тело тоже
существует, но не имеет подлинной реальности. Отсеченная рука еще
выглядит как рука и существует, но она не действительна; подлинная
действительность есть необходимость: то, что действительно, необходимо
внутри себя”.2

Гегель весьма осторожно оценивал возможности принуждения: “Человека
можно как живое существо принудить, т. е. подчинить власти других его
физическую и вообще внешнюю сторону, но свободная воля в себе и для себя
принуждена быть не может… Принудить к чему-то можно только того, кто
хочет, чтобы его принудили”.3 “Народ может испытывать принуждение и
все-таки умереть свободным, тогда он уже свободен от принуждения”.4
Может быть и наоборот. Задача здоровых сил общества — поддерживать и
развивать внутреннюю свободу в своем народе.

Гегель весьма скептически оценивал практику полицейской
государственности. Задачи полиции он видел не в усиленном контроле за
частной жизнью. “Цель полицейского надзора и опеки — представить
индивиду всеобщую наличную возможность для достижения индивидуальных
целей. Полиция должна заботиться об уличном освещении, строительстве
мостов, установлении твердых цен на товары повседневного потребеления, а
также о здоровье людей”.5 В царской России эти идеи Гегеля пытался
реализовать министр внутренних дел А. Н. Хвостов. Борьбу с дороговизной
он считал главной задачей своего министерства. В 1915—1916 гг. в составе
МВД было создано “Общество по борьбе с дороговизной”.5 Эта проблема
остается актуальной для России и сегодня.

Весьма интересные мысли Гегель высказывал о борьбе с коррупцией: “В
Афинах существовал закон, предписывающий каждому гражданину
отчитываться, на какие средства он живет; теперь же полагают, что это
никого не касается”.’ Наш Президент в 1996 г. отклонил аналогичный
закон, принятый Думой и утвержденный Советом Федерации. Жаль, что он не
прислушался к напутствию великого философа.

Идеи Гегеля имели огромное влияние на современников, исподволь его
теория готовила серьезные перемены в практике воздействия на
преступность — ее основной вектор был устремлен в будущее. В то же время
концепции общей и частной превенции, разрабатываемые представителями
классического направления уголовного права, оказались более
привлекательными для европейского законодателя, и именно они стали на
длительный период ориентирами уголовно-правовой практики.

Сущность классической школы

Работы Беккариа, Говарда, Бентама, Фейербаха и их последователей
сформировали классическое направление уголовного права. В рамках этой
школы развивались и криминологические идеи, которые органически
увязывались с уголовным правом. Основные идеи классической школы
сводились к следующему:

— человек является носителем свободной воли, и преступление есть
результат его произвольного выбора; в силу того, что лицо, обладая
нравственной свободой, избирает зло, оно должно нести наказание за свой
выбор;

— процесс принятия решения о совершении преступления носит исключительно
рациональный характер. Человек совершает преступление лишь в случае,
если считает его полезным для себя после взвешивания всех pro и contra;

— усиливая наказание, общество делает преступления менее
привлекательными, что позволяет удерживать людей от их совершения;

— искусство законодателя и его гуманизм заключаются в том, чтобы
ужесточение наказания проводилось не по принципу “чем больше, тем
лучше”, а по принципу “ужес-точать лишь настолько, чтобы сделать
преступление непривлекательным”.

Ученым классической школы пришлось выдержать немало критики.
Представителей классической школы иногда

упрекают в том, что они упустили из поля зрения личность преступника. Э.
Ферри, в частности, указывал: “Для криминалистов, судей и законодателей
область правосудия содержит в себе три момента: преступление, суд и
наказание. Классическая школа не знает преступника, который между тем
является началом и вместе с тем конечной целью деятельности общественной
обороны от преступности”.1 Данный упрек вряд ли можно считать
обоснованным. Конечно, концепция преступника у них была несколько
схематичной и упрощенной, чрезмерно рационалистичной (с
гипертрофированным “принципом пользы”). Но в этом их вряд ли можно
упрекать — они работали на уровне развития психологической и философской
мысли того времени. Ведь лишь в XX в. психологи установили, что
характерной чертой человека является: думать одно, говорить другое, а
поступать вопреки и первому, и второму. В то же время идеи этой школы не
случайно получили название классических, поскольку они живы до сих пор и
с незначительными модификациями являются основой системы воздействия на
преступность во многих странах, несмотря на революционные попытки
отказаться от них.

§ 3. Первые статистические исследования преступности (А. Герри, А.
Кетле)

Жизнеспособность идей классической школы многократно подвергалась
серьезным испытаниям и нередко общество пыталось предать их забвению.
Первыми толчками, заколебавшими почву под ногами классической школы,
оказались статистические исследования, проведенные во второй четверти
XIX в. Ученых этого направления иногда называют представителями
картографической школы, что не совсем точно, поскольку они анализировали
не только географическую зависимость преступности. В 1827 г. во Франции
опубликовали первый уголовно-статистический ежегодник. Его составитель
министр юстиции Франции Андре-Мишель Герри (1802—1866). Он установил
закономерности распределения преступности по возрастным группам (пик ее
приходится на возрастную группу 25—30 лет). Ему удалось вскрыть
парадоксальный факт: в наибеднейших департаментах Франции уровень
преступности был самым низким. Из министерского кабинета этот факт легче
всего было интерпретировать как аргумент в пользу от

сутствия связи между бедностью и преступностью. В то же время Герри
удалось установить связь между преступностью и дефектами систем
воспитания.

Наиболее обширные статистические исследования различных областей социума
(включая и криминальную) в этот же период провел бельгийский профессор
математики и астрономии Ламбер ‘Адольф Жак Кетле (1796—1874). За
выдающиеся успехи в различных областях науки Кетле был избран академиком
Брюссельской академии наук и литературы. Интересно, что лишь после этого
он удостоился чести быть назначенным королевским указом на должность
профессора военной академии. Кетле — один из немногих исследователей
преступности, которому благодарные потомки поставили памятник на
центральной площади столицы его родины.

Параллельно с Огюстом Контом Кетле заложил основы социологии. В том же
году, когда Конт издал свой “Трактат о позитивной философии”, Адольф
Кетле выпустил в свет свою первую статистическую работу.’ В отличие от
Конта исследования Кетле имели более предметный и более практически
значимый характер. Первое исследование Кетле посвящено закономерностям
рождаемости и смертности брюссельского населения, в этой области ученый
выявил определенное постоянство и цикличность. Затем Кетле пришла мысль
воспользоваться тем же статистическим методом для изучения
закономерностей преступности. Исследования показали, что число
совершенных преступлений и проступков остается из года в год почти
неизменным. Стабильна и структура преступности. В одной из первых
фундаментальных работ по социологии — “Человеческие возможности, или
Опыт социальной физики” ученый писал: “Существует бюджет, который
выплачивается поистине с ужасающей аккуратностью и правильностью. Это —
бюджет тюрем, рудников и эшафотов… Мы можем с полной достоверностью
предвидеть, сколько человек запачкают свои руки кровью ближнего, сколько
будет подлогов, отравлений; мы можем это сделать с такой же точностью, с
какой мы предсказываем количество смертных случаев и рождений в
ближайший год”.2 Эти открытия имели огромный общественный резонанс. Под
сомнением оказалась не только теоретическая идея свободы воли. Те, кто
прочел книгу

Кетле, невольно задавались вопросом: “Да существует ли вообще
добродетель или грех, раз человеческие поступки совершаются под влиянием
строгих, независящих от человека законов?”

Исследования Кетле показали, что преступления — не механическая сумма
произвольных деяний. Там, где на первый взгляд все зависит лишь от
решения лихого человека, выявляется действие каких-то скрытых сил. Ведь
в одной и той же стране ежегодно совершается практически одинаковое
количество убийств. Их не может оказаться в десять раз меньше или в
десять раз больше.

Развивая эти исследования статистики Маури и По-летти установили, что
число посягательств на личность изменяется ежегодно не больше чем на 4%,
а колебания преступлений против собственности достигают не больше 2%.
Они доказали, что существует закон, согласно которому колебания цифры
преступности не может превысить 10%.’ Эти положения классиков социологии
не мешало бы постоянно иметь в виду современным политическим деятелям,
которые подчас вынашивают планы расправиться с преступностью в течение
ста дней.

Какие-то неведомые силы держат число преступлений на одном уровне. В
очередной фундаментальной работе “Социальная система”, вышедшей в 1848
г., Кетле пишет:

“Цель моя — показать, что в мире, где многие упорно видят только
беспорядочный хаос, существуют всесильные и неизменные законы”.2 Законы,
управляющие различными социальными процессами (в том числе и
преступностью) столь же прочны, столь же непреложны, как законы,
управляющие небесными телами. Эти законы существуют вне времени, вне
людских прихотей. Вскрыть их должна созданная А. Кетле наука —
социальная физика.

Таким образом, главный фундаментальный вывод, сделанный Кетле,
заключается в том, что все совершаемые в обществе преступления суть одно
явление, развивающееся по определенным законам. Попытка избавиться от
преступности, строго карая нарушителей, обречена на неудачу. Необходимо
выявлять законы развития преступности, силы, которые влияют на ее рост
или уменьшение. И именно в соответствии с этими закономерностями
необходимо воздействовать на данное явление с тем, чтобы добиться бла

гоприятных для общества перемен. И в своих рекомендациях Кетле
достаточно радикален: “Если мы изменим общественный строй, то мы сейчас
же увидим, как изменятся явления, которые прежде происходили с таким
постоянством”.’ Большевики в России оказались первыми, кто реализовал на
практике данную рекомендацию Кетле, а позднее, когда в 1945 г. мировое
сообщество разделило побежденную Германию на зоны, был проведен
грандиозный социальный эксперимент, подтвердивший истинность
предсказаний Кетле: в социалистической Германии уровень преступности за
несколько десятилетий стал почти в десять раз ниже, чем в Германии
капиталистической.

Кетле установил, что практически все явления в обществе взаимосвязаны, и
одни из них обуславливают другие. Так появилась на свет знаменитая
теория факторов. К числу факторов, приводящих отдельного человека к
преступлению, по мнению Кетле, относятся “среда, в которой он живет,
семейные отношения, религия, в которой он воспитан, обязанности
социального положения — все это действует на его нравственную сторону.
Даже перемены атмосферы оставляют на нем свой след: несколько градусов
широты могут изменить его нрав; увеличение температуры разжигает его
страсти и располагает его к мужеству или к насилию”.2

Ученый установил, что при стабильности социальных условий стабильны и
социальные процессы: “Таким образом, в государстве должны повторяться
одни и те же явления: в нем будет одно и то же число новорожденных,
умерших, браков, если только законы, обычаи, нравы, просвещение и все
условия этого государства оставались одни и те же. Одна свободная воля
человека, по-видимому, могла бы изменить ход дела; но мы знаем, что ее
деятельность заключена в весьма тесных пределах и что она совершенно
уничтожается перед причинами, управляющими социальной системой”.3

На основании анализа социальных причин преступности А. Кетле приходит к
выводам, имеющим немалое практическое значение: “Нет сомнения, что
достаточно было бы изменить причины, управляющие нашей социальной
системой, чтобы изменились также и печальные результа-

ты, встречаемые ежегодно в летописи убийств и самоубийств. Только слепой
фатализм может думать, что факты, повторяющиеся с такою правильностью,
не могут измениться при улучшении нравов и учреждений человеческих; но
для производства заметных перемен нужно действовать на массы, а не на
отдельные личности. Насколько реформы будут полезны или вредны — покажет
нам будущая статистика”.1

А. Кетле одним из первых указал на значительное влияние общественного
мнения, которое то может оказывать на социальные процессы, включая
преступность, как в благоприятном, так и в отрицательном направлении.2

В концепции причин преступности А. Кетле органически сочетались
социологические и антропологические идеи (что было характерной чертой
практически всех исследователей преступности XIX в.). Антропологические
идеи А. Кегле авторы учебников обычно не рассматривают, дабы легче было
поместить ученого в прокрустово ложе определенной схемы. Однако, по
нашему мнению, нельзя пройти мимо ряда теоретических положений этого
автора — теоретических положений, которые во многом предвосхитили
экстравагантные открытия Ч. Ломброзо. А. Кегле достаточно определенно
высказывался о жесткой связи между телом и душой:

“Между физической природой человека и его нравственными и умственными
качествами существует столь тесная связь, что самый поверхностный
наблюдатель не может не видеть ее”.3 “Нравственные болезни то же, что и
физические: между ними есть заразительные, есть эпидемические, есть
наследственные. Порок передается в иных семействах, как золотуха и
чахотка. Большинство преступлений, причиняющих скорбь стране, вытекают
из нескольких семейств, над которыми следовало бы учредить особый надзор
и уединить их, подобно тому, как уединяют больных, в которых
предполагают зародыш заразы”.4 Таким образом, Кетле определил свободную
волю в достаточно узкие рамки социальных условий и физической природы
человека.

Кетле начал разрабатывать теорию о склонности человека к преступлению.
Он пытался на основе теории вероятностей вывести формулу, для
математически точного расчета этой величины у каждого человека.5 И хотя
термин

“опасное состояние личности” впервые прозвучал на итальянском языке
(pericolosita — его автором был Энрико Ферри, употребивший его в своей
докторской диссертации, защищенной в начале 70-х гг. XIX в.), основы
этой теории были заложены Адольфом Кетле.

В книгах Кетле можно найти и зачатки теории подражания Тарда (“иногда
источник преступления лежит в духе подражательности, в высшей степени
присущей человеку и обнаруживающейся во всем”)’, и основы ставшей весьма
популярной в XX в. теории стигмы (“Вас удивляет число повторяющихся
проступков, но вы сами порождаете их. Вы сначала клеймите, а потом
требуете, чтобы опозоренные вами явились в своем прежнем блеске”).2

Великому бельгийскому ученому удалось не только приоткрыть густую
завесу, наброшенную на тайну нашей социальной системы и на вечные
принципы, управляющие ее судьбами, но и заложить основы многих
криминологических теорий, развитых его последователями.

§ 4. Основы радикального направления в криминологии

Основоположники рабочего движения К. Маркс (1818— 1883) и Ф. Энгельс
(1820—1895), моделируя общество, соответствующее идеалу справедливости и
братства людей, немало внимания уделяли вопросам борьбы с преступностью.
К. Маркс, получивший степень доктора философии в возрасте двадцати трех
лет, и Ф. Энгельс, в двадцатипятилетнем возрасте написавший
фундаментальную исследовательскую работу “Положение рабочего класса в
Англии” обогатили криминологическое учение радикальной концепцией
воздействия на преступность.

Отличительными особенностями их криминологической концепции были,
во-первых, макроуровень разрабатываемых ими мер (предполагалась их
реализация одновременно в ряде государств, если не во всех странах
мира); во-вторых — революционное реформаторство как основа воздействия
на преступность (имелось в виду, что первым шагом всех, в том числе и
криминологических, преобразований и совершенствований общественной
системы должно стать отстранение от государственной власти господство-

вавших правящих сил, которые не могли и не желали принимать действенных
мер воздействия на преступность).

Основоположники теории научного коммунизма, взяв за образец схемы
общественных отношений в первобытной общине, где уровень преступности
был крайне низок (настолько низок, что не требовалось специальных
органов для борьбы с этим феноменом: без судов, тюрем и полиции все шло
своим чередом), пытались на той же основе смоделировать общество
будущего, где будет господствовать социальное равенство, к минимуму
сведутся различные противоречия, где отпадет необходимость в
государственном принуждении: преступность начнет исчезать без
специальных полицейских мер.

К. Маркс и Ф. Энгельс достаточно глубоко и объективно (без поправки на
возможную негативную реакцию правящих кругов) проанализировали причины
преступности в капиталистическом мире. К числу основных факторов
преступности они относили социальное неравенство, эксплуатацию
трудящихся, органическими последствиями которой являются безработица,
крайняя бедность и нищета, низкий уровень образования и воспитания в
рабочей среде.

В декабре 1847 г. в Брюсселе в Немецком рабочем обществе К. Маркс прочел
ряд лекций, которые позднее были опубликованы под названием “Наемный
труд и капитал”. В этой работе К. Маркс вскрыл сущность социального
неравенства. Используя образные сравнения, он отмечал:

“Как бы ни был мал какой-нибудь дом, но, пока окружающие его дома точно
так же малы, он удовлетворяет всем предъявляемым к жилищу общественным
требованиям. Но если рядом с маленьким домиком вырастает дворец, то
домик съеживается до размеров жалкой хижины. Теперь малые размеры домика
свидетельствуют о том, что его обладатель совершенно нетребователен или
весьма скромен в своих требованиях; и как бы ни увеличивались размеры
домика с прогрессом цивилизации, но если соседний дворец увеличивается в
одинаковой или в еще большей степени, обитатель сравнительно маленького
домика будет чувствовать себя в своих четырех стенах все более неуютно,
все более неудовлетворительно, все более приниженно.

Таким образом, хотя доступные рабочему наслаждения возросли, однако то
общественное удовлетворение, которое они доставляют, уменьшилось по
сравнению с увеличившимися наслаждениями капиталиста, которые рабочему
недоступны, и вообще по сравнению с уровнем развития общества. Наши
потребности и наслаждения порождаются обществом; поэтому мы прилагаем к
ним обществен

ную мерку, а не измеряем их предметами, служащими для их удовлетворения.
Так как наши потребности и наслаждения носят общественный характер, они
относительны”.’

В книге “Положение рабочего класса в Англии” Ф. Энгельс разработал
концепцию социальной войны всех против всех, которая является сущностью
капиталистического общества, основанного на безжалостной эксплуатации
одного человека другим: “Социальная война всех против всех провозглашена
здесь открыто. Подобно любезному Штирнеру, каждый смотрит на другого
только как на объект для использования; каждый эксплуатирует другого, и
при этом получается, что более сильный попирает более слабого и что
кучка сильных, т. е. капиталистов, присваивает себе все, а массе слабых,
т. е. беднякам, едва-едва остается на жизнь”.2

Нищета постепенно размывает все нравственные запреты, и человек
становится готовым ко всему: “Какие могут быть основания у пролетария,
чтобы не красть? Очень красиво звучит и очень приятно для слуха
буржуазии, когда говорят о “святости частной собственности”. Но для
того, кто не имеет никакой собственности, святость частной собственности
исчезает сама собой. Деньги — вот Бог на земле. Буржуа отнимает у
пролетария деньги и тем самым превращает его на деле в безбожника. Что
же удивительного, если пролетарий остается безбожником, не питает
никакого почтения к святости и могуществу земного Бога! И когда бедность
пролетария возрастает до полной невозможности удовлетворить самые
насущные жизненные потребности, до нищеты и голода, то склонность к
пренебрежению всем общественным порядком возрастает в еще большей мере.

Нищета предоставляет рабочему на выбор: медленно умирать с голоду, сразу
покончить с собой или брать то, что ему требуется, где только возможно,
т. е., попросту говоря, красть. И тут мы не должны удивляться, если
большинство предпочитает воровство голодной смерти или самоубийству”.3

В этой же книге Ф. Энгельс показывает, как определенные условия жизни
людей (тяжелый труд в сочетании с низкой заработной платой) практически
автоматически создают типичные схемы поведения: человек возвращается

усталый с работы и “попадает в неуютное, сырое, неприветливое и грязное
жилище” — “ему настоятельно необходимо развлечься, ему нужно что-нибудь,
ради чего стоило бы работать, что смягчило бы для него перспективу
завтрашнего тяжелого дня — его потребность в обществе может быть
удовлетворена только в трактире”.’ Эта маленькая зарисовка,
сопровождаемая психологическим анализом, очень хорошо показывает истоки
пьянства среди беднейших слоев общества, а соответственно и истоки
преступности, связанной с пьянством.

Исследователь установил, что рабочие постоянно находятся в нервозном,
взвинченном состоянии, затрудняющем самоконтроль. Помимо пьянства и
хронических заболеваний, причиной этого является “зависимость от всяких
случайностей и невозможность самому что-нибудь сделать для улучшения
своего положения”.2 Безработица оказывает отрицательное влияние на
психику не только тех, кто потерял работу, но практически всех
трудящихся, постоянно ощущающих ее угрозу. Глубокое
социально-психологическое исследование воздействия безработицы на
преступность было одной из крупнейших вех в криминологическом анализе
причин преступности. В последующем изучению данного феномена на Западе
было посвящено множество монографий, которые подтвердили верность
выводов Ф. Энгельса. В 70—80-х гг. XX в. было проведено более 40
эмпирических исследований, посвященных проблеме “Безработица и
преступность”. Всеобъемлющий обзор всех этих исследований показал, что
между уровнем безработицы и числом заключенных в тюрьмах существует
практически прямая зависимость.3

“Другим источником деморализации является для рабочих принудительность
их труда. Если добровольная производительная деятельность является
высшим из известных нам наслаждений, то работа из-под палки — самое
жестокое, самое унизительное мучение”.4

В книге “Положение рабочего класса в Англии” дается объективная оценка
процессов урбанизации: большие города только создают условия для более
быстрого и полного

развития зла. Именно в больших городах искушения порока и разврата
раскидывают свои сети; именно здесь преступность поощряется надеждой на
безнаказанность, а праздность — обилием примеров.’

Ф. Энгельс с горькой иронией отмечает, что школьная система не оказывает
практически никакого сдерживающего влияния на преступность — из-за
жадности господствующих классов уровень образования и воспитания в
массовых учебных заведениях примитивен: “Школы не оказывают почти
никакого влияния на нравственность рабочего класса. Английская буржуазия
так тупа, так недальновидна в своем эгоизме, что она даже не пытается
привить рабочим современную мораль, ту мораль, которую буржуазия
состряпала в своих же собственных интересах и для собственной своей
защиты! Даже и эту заботу о своих собственных интересах одряхлевшая,
ленивая буржуазия считает слишком дорогостоящей и излишней.

Неудивительно поэтому, что рабочие, с которыми обращаются как с
животными, либо на самом деле уподобляются животным, либо черпают
сознание и чувство собственного человеческого достоинства только в самой
пламенной ненависти”.2 Интересно, что через полтора века исследования
американских криминологов выявили, что современная школьная система США
продолжает соответствовать этой характеристике.3

Социологический анализ приводит исследователя к выводу о неизбежности
преступлений при создании определенных условий жизни: “Неуважение к
социальному порядку всего резче выражается в своем крайнем проявлении —
в преступлении. Если причины, приводящие к деморализации рабочего
действуют сильнее, более концентрированным образом, чем обычно, то он
так же неизбежно становится преступником, как вода переходит из жидкого
состояния в газообразное при 80 градусах по Реомюру. Под воздействием
грубого и отупляющего обращения буржуазии рабочий превращается в такое
же лишенное собственной воли вещество, как вода, и с такой же
необходимостью подвергается действию законов природы: наступает момент,
когда он утрачивает всякую свободу действия”.4

После работ А. Кетле стало чрезвычайно модным вскрывать статистическую
зависимость между различными явлениями без глубокого качественного
анализа сущности этой связи. Ф. Энгельс демонстрирует пример
оптимального сочетания качественного и количественного анализа: “Когда
людей ставят в условия, подобающие только животным, им ничего более не
остается, как или восстать, или на самом деле превратиться в животных”.’

“Первой, наиболее грубой и самой бесплодной формой этого возмущения было
преступление. Рабочий жил в нужде и нищете и видел, что другим людям
живется лучше, чем ему. Ему было непонятно, почему именно он, делающий
для общества больше, чем богатый бездельник, должен терпеть такие
лишения. Нужда к тому же побеждала его традиционное уважение к
собственности — он воровал. Мы видим, что с развитием промышленности
растет и преступность и что годовое число арестов находится в постоянном
отношении к числу кип обрабатываемого хлопка”.2

В 1859 г. во время последней сессии английского парламента обеим палатам
была представлена синяя книга, озаглавленная “Краткий статистический
обзор Соединенного Королевства за каждый из последних 15 лет с 1844 по
1858 год”. Изучив эту книгу, К. Маркс сделал удивительное сопоставление:
по мере роста общественного богатства Соединенного Королевства там тем
не менее постоянно увеличивалось количество нищих (пауперов), а темпы
роста преступности были выше темпов роста населения. Нетрудно понять,
что при таком соотношении все большая часть населения криминализируется,
и в перспективе все общество может оказаться составленным из
преступников. Анализ приводит мыслителя к печальному выводу: “Должно
быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине такой социальной системы,
которая увеличивает свое богатство, но при этом не уменьшает нищету, и в
которой преступность растет даже быстрее, чем численность населения”.3
Из этого тезиса вытекает вся марксистская концепция воздействия на
преступность: замена гнилой социальной системы на здоровую.

В работе “Смертная казнь” К. Маркс на основе статистических данных
убедительно показывает, что карательные меры подчас не только не дают
положительного эф

фекта, но приводят к противоположному результату: “Самые зверские
убийства совершаются тотчас же вслед за казнью преступников”.’ Во весь
голос К. Маркс задает вопрос, имеющий громадный философский и
нравственный смысл: “Какое право вы имеете наказывать меня для того,
чтобы исправлять или устрашать других?”2 К. Маркс ставит под сомнение
нравственность идей общей превенции, на которых веками основывалось
уголовное наказание и на которых оно зиждится и до сего времени. Для
подтверждения собственной правоты он приводит исторические и философские
аргументы: “История и такая наука, как статистика с исчерпывающей
очевидностью доказывают, что со времен Каина мир никогда не удавалось ни
исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот.

С точки зрения абстрактного права существует лишь одна теория наказания,
которая в абстрактной форме признает достоинства человека: это — теория
Канта, особенно в той более строгой формулировке, которую придал ей
Гегель. Гегель в “Основах философии права” говорит: “Наказание есть
право преступника. Оно — акт его собственной воли. Преступник объявляет
нарушение права своим правом. Его преступление есть отрицание этого
права. Наказание есть отрицание этого отрицания, следовательно есть
утверждение права, которого домогается сам преступник и которое он сам
себе насильно навязывает”.3

К. Маркс дает очень высокую оценку исследованиям А. Кетле, он называет
книгу “Человек и его способности” превосходным научным трудом: “В своем
прогнозе вероятных преступлений, опубликованном в 1829 году, г-н Кетле
действительно с поразительной точностью предсказал не только общее
число, но и все разнообразные виды преступлений, которые были затем
совершены во Франции… Показывает, что среднее число преступлений,
совершаемых среди той или иной национальной части общества, зависит не
столько от особых политических учреждений данной страны, сколько от
основных условий, свойственных современному буржуазному обществу”.4 И
далее К. Маркс делает вывод: “Итак, если преступления, взятые в большом
масштабе, обнаруживают по своему числу и по своей квалификации, такую же
закономерность, как явления природы, если, по выражению Кетле, “трудно
решить, в кото-

рой из двух областей” (физического мира или социальной жизни)
“побудительные причины с наибольшей закономерностью приводят к
определенным результатам”, то не следует ли серьезно подумать об
изменении системы, которая порождает эти преступления, вместо того,
чтобы прославлять палача, который казнит известное число преступников
лишь для того, чтобы дать место новым”.1 Аналогичные выводы сделал и Ф.
Энгельс: “Современное общество, ставящее отдельного человека во
враждебные отношения ко всем остальным, приводит, таким образом, к
социальной войне всех против всех, войне, которая у отдельных людей,
особенно малокультурных, неизбежно должна принять грубую,
варварски-насильственную форму — форму преступления. Чтобы оградить себя
от преступлений, от актов неприкрытого насилия, общество нуждается в
обширном, сложном организме административных и судебных учреждений,
требующем безмерной затраты человеческих сил. В коммунистическом
обществе это тоже будет бесконечно упрощено, и именно потому, — как это
ни кажется странным, — именно потому, что в этом обществе управлению
придется ведать не только отдельными сторонами общественной жизни, но и
всей общественной жизнью во всех ее отдельных проявлениях, во всех
направлениях”.2 Далее автор формулирует одно из глобальных направлений
воздействия на преступность: “Мы уничтожает антагонизм между отдельным
человеком и всеми остальными, мы противопоставляем социальной войне
социальный мир, мы подрубаем самый корень преступления и этим делаем
излишней большую, значительно большую часть теперешней деятельности
административных и судебных учреждений. Преступления против
собственности сами собой отпадут там, где каждый получит все необходимое
для удовлетворения своих физических и духовных потребностей, где отпадут
социальные перегородки и различия. Уголовная юстиция исчезнет сама
собой, гражданская юстиция, которая разбирает почти исключительно
имущественные отношения или, по крайней мере, такие отношения,
предпосылкой которых является состояние социальной войны, также отпадет;
тяжбы, которые теперь являются естественным результатом всеобщей вражды,
станут тогда только редким исключением и легко будут улаживаться
третейскими судами. Админи

стративные органы также имеют в настоящее время источником своей
деятельности постоянное состояние войны — полиция и вся администрация
поглощены заботой о том, чтобы война оставалась скрытой, косвенной,
чтобы она не выродилась в открытое насилие, в преступление”.’

На смену методу репрессивного сдерживания был предложен метод снятия
социального напряжения, устранения противоречий, генерирующих
преступность. Вместо того, чтобы переводить социальную войну в скрытую
форму, марксизм предложил добиться социального мира и таким путем
подрубить самый корень преступности. Правда, путь к социальному миру
оказался достаточно непростым.

§ 5. Антропологический подход к изучению преступника

В общественном сознании криминальная антропология довольно прочно
ассоциируется с именем Чезаре Ломброзо (1836—1909). Слава этого ученого
вполне заслуженна — его научные выводы основываются на изучении 383
черепов умерших, 3839 черепов живых людей, всего им обследованы и
опрошены 26886 преступников, которые сравнивались с 25447 студентами,
солдатами и другими добропорядочными гражданами. Причем Ломброзо изучал
не только современников, но и исследовал черепа средневековых
преступников, вскрывая их захоронения. Не каждый исследователь имеет
такой научный багаж.

Будучи врачом по образованию (он изучал медицину в Падуе, Вене и Париже
и в возрасте 26 лет стал профессором психиатрии в Павии), Ломброзо
длительный период практиковал на поприще медицины, приобрел немалую
известность в Италии как специалист по лечению пелагры, в Песаро
возглавлял клинику для душевнобольных, где провел интересные
исследования зависимости поведения психически больных от климата и
погоды. В последующем он стал профессором судебной медицины и
психиатрии, а затем заведующим кафедрой криминальной антропологии в
Туринском университете. Интерес к изучению преступников возник у
Ломброзо, когда он занимался психиатрией. Напомним, что во времена
Ломброзо еще свежи были воспоминания об отношении к душевнобольным как к
преступникам. Вначале профессор заметил связь между преступным
поведением и эпилепсией. Затем возникла идея

проведения более глубоких исследований криминального феномена. Должность
профессора судебной медицины представила ему обширный фактический
материал.

Даже если бы Ломброзо не стал заниматься исследованием преступности,
вклад его в науку был бы значительным. Но судьбе оказалось угодно, чтобы
Ломброзо подобно детонатору инициировал целый взрыв криминологических
исследований, приобрел всемирную известность и в определенной мере
скандальную славу. Сейчас вряд ли найдется специалист, занимающийся
проблемами преступности, который не знал бы Ломброзо.

Его грандиозная слава началась с небольшого труда, которому он дал
весьма оригинальное название “Преступный человек”. Эта работа,
написанная в популярной форме, в стиле памфлета, начала публиковаться
начиная с 1871 г. на страницах “Юридического вестника Ломбардии”. В 1876
г. книга вышла отдельным изданием. Буквально с первых же страниц, где
автор делает заявление о том, что проблема преступности решена для него,
он вводит читателя в интригующий мир криминальной антропологии.

Предыстория антропологического подхода к объяснению преступности

Идеи о связи тела и души высказывались задолго до Ломброзо. Пожалуй
наиболее древней областью познания в этом отношении была хиромантия,
которая претендовала на то, что изучая руку человека, можно определить
его характер и предсказать будущие поступки. Отдельные высказывания на
эту тему мы находим у Гиппократа, Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского.
Вплотную приблизились к фундаментальному исследованию данного вопроса
френологи и физиогномики в начале XIX в.

Физиогномика (наука о распознавании природных задатков по физическим
свойствам человека) имеет достаточно древнюю традицию. Гиппократ изучал
ее по источникам, дошедшим из стран Древнего Востока. В 1586 г. на эту
тему опубликовал исследование Дж. де Ла Порт. В XVIII в. мощный импульс
ее развитию дали исследования пастора Ла-фатера (1741—1801), который в
1775—1778 гг. опубликовал фундаментальный труд “Физиогномические
фрагменты для поощрения человеческих знаний и любви”.

Френология — учение о локализации в различных участках мозга отдельных
психических способностей, диагностируемых путем ощупывания внешнего
рельефа черепа. Основатель френологии австрийский врач и анатом Франц

Йозеф Галль (1758—1828) в 1825 г. писал: “Объектом законодательства
должно быть, поскольку позволяет природа человека, предупреждение
преступлений, исправление преступников и обезопашивание общества от тех
из них, которые неисправимы”.’ На основании длительных исследований
ученый сделал открытие, актуальное и до сего времени, об особой роли
коры головного мозга и мозговых извилин (до него считалось, что душевная
жизнь сосредоточена в желудочках мозга). Галль утверждал, что в мозгу
человека можно найти 27 основных человеческих способностей. По мнению
Галля, можно определить в мозгу места, откуда исходят побуждения к
убийству, кражам. Различия в мозговых извилинах поддаются определению по
форме черепа, по наличию определенных шишек и т. п.

Последователи Галля — ученые Вуазен, Клеф, Клерк, Каспер, Брока, Ловерн
провели интересные исследования физиономий преступников, их черепов.
Феликс Вуазен представил в 1837 г. во Французскую академию наук
сочинение “О недостатках мозговой организации большей части
преступников”. В Германии Каспер в 1854 г. опубликовал исследование о
физиономии убийц. В 1862 г. Аве Лалеман издал обширную монографию о
германских преступниках. По мнению Э. Ферри, начало
уголовно-антропологическому движению положили исследования английских
тюремных врачей Винслоу, Мэйю, Том-сона и Деспина, которые в 50—60-х гг.
XIX в. провели интересные исследования антропологических признаков
преступников.2 Мэйю и Деспин, например, сравнивали преступников с
дикарями. Особым объектом их исследований была связь между преступностью
и различными аномалиями психики, эпилепсией и вырождением. Как отмечает
сам Ломброзо, исследования Корре, установившего связь преступного
поведения с асимметрией лица, и Альбрехта, выявившего такую же
закономерность в отношении аномалии челюсти, во многом повлияли на его
выводы.3 В 1857 г. французский психиатр Бенедикт Морель опубликовал
трактат “О вырождении”.

Сущность ломброзианства

Все эти идеи удалось синтезировать и развить туринскому профессору Ч.
Ломброзо, пытавшемуся основать новую науку — уголовную антропологию. В
центр своих исследований Ломброзо поставил преступника, изучению
которого, по мнению ученого, его предшественники уделяли недостаточно
внимания. “Изучайте личность этого преступника — изучайте не отвлеченно,
не абстрактно, не в тиши вашего кабинета, не по книгам и теориям, а в
самой жизни: в тюрьмах, больницах, в полицейских участках, в ночлежных
домах, среди преступных обществ и шаек, в кругу бродяг и проституток,
алкоголиков и душевнобольных, в обстановке их жизни, в условиях их
материального существования. Тогда вы поймете, что преступление есть не
случайное явление и не продукт “злой воли”, а вполне естественный и
наказанием не предотвратимый акт. Преступник — существо особенное,
отличающееся от других людей. Это своеобразный антропологический тип,
который побуждается к преступлению в силу множественных свойств и
особенностей своей организации. Поэтому и преступление в человеческом
обществе также естественно, как во всем органическом мире. Совершают
преступления и растения, которые убивают и поедают насекомых. Животные
обманывают, крадут, разбойничают и грабят, убивают и пожирают друг
друга. Одни животные отличаются кровожадностью, другие —
любостяжательностью” — в этом кратком фрагменте из книги “Преступный
человек” сконцентрированы основные идеи ломброзианской теории.1

Основная идея Ломброзо заключается в том, что преступник есть особый
природный тип, скорее больной, чем виновный (здесь сильно сказалось
влияние ученых доказавших, что сумасшедшие — не преступники, а больные).
Преступником не становятся, а рождаются. Это своеобразный двуногий
хищник, которого подобно тигру не имеет смысла упрекать в кровожадности.
Преступного человека необходимо выявить по ряду признаков и изолировать
(либо уничтожить).

Первоначально Ломброзо считал основой преступления атавизм. В третьем
издании “Преступного человека” (1884 г.) он наряду с атавизмом к
причинам преступлений отнес болезнь. В последнем издании этой работы
ученый тесно связал атавизм с патологическим состоянием организма,
считая основой последнего эпилепсию и нравственное помешательство.

Признаки прирожденного преступника

Разработке признаков преступного человека Ломброзо уделяет особое
внимание (здесь тоже очень велико влияние теоретиков инквизиции, которые
выискивали у преступников-грешников каинову печать). По исследованиям
Ломброзо, к антропологическим особенностям преступного человека
относится значительное число аномальных и дегенеративных признаков.

У прирожденных преступников Ломброзо отмечает аномалии черепа. Он
напоминает черепа низших доисторических человеческих рас. Мозг
прирожденного преступника по своим извилинам также отличается от мозга
нормального человека и приближается к строению мозга человеческого
зародыша или животного. Для них характерны атавистические признаки:
чрезмерная волосистость головы и тела, либо раннее облысение,
неравномерное расположение зубов (иногда в два ряда), чрезмерное
развитие средних резцов, косоглазие, асимметрия лица. Преступники имеют
вообще прямой нос с горизонтальным основанием, умеренной длины, не
слишком выпуклый, часто несколько отклоненный в сторону и довольно
широкий. Преступники с рыжими волосами встречаются очень редко, в
основном это брюнеты или шатены. У преступников морщины появляются
раньше и чаще в 2—5 раз, чем у нормальных людей, с преобладанием
скуловой морщины (расположенной посреди щеки), которую ученый называет
морщиной порока. Руки у них чрезмерно длинны — длина распростертых рук у
большинства прирожденных преступников превышает рост.

Подобно дикарям прирожденные преступники любят татуировать свое тело. С
дикарями их роднит и пониженная чувствительность, пренебрежение к боли и
собственному здоровью (в 15% случаев у них практически отсутствует
болевая чувствительность). Притупленность болевой чувствительности
(аналгезия) представляет самую значительную аномалию врожденного
преступника. Лица, обладающие нечувствительностью к ранениям, считают
себя привилегированными и презирают нежных и чувствительных. Этим грубым
людям доставляет удовольствие беспрестанно мучить других, которых они
считают существами низшими. Отсюда их равнодушие к чужой и собственной
жизни, повышенная жестокость, чрезмерное насилие. У них притуплено
нравственное чувство (Ломброзо даже разрабатывает новое научное понятие
— нравственное помешательство). В то же время для них характерны
чрезвычайная возбудимость, вспыльчивость и раздражимость.

Ломброзиапская типология преступников

Исследователь не ограничивается выявлением общих черт преступного
человека. Он создает типологию — каждому виду преступника соответствуют
лишь для него характерные черты.

Убийцы. В типе убийц ясно видны анатомические особенности преступника, в
частности, весьма резкая лобная пазуха, очень объемистые скулы,
громадные глазные орбиты, выдающийся вперед четырехугольный подбородок.
У этих наиболее опасных преступников преобладает кривизна головы, ширина
головы больше, чем ее высота, лицо узкое (задняя полуокружность головы
более развита, чем передняя), чаще всего волосы у них черные, курчавые,
борода редкая, часто бывает зоб и короткие кисти рук^ К характерным
чертам убийц относятся также холодный и неподвижный (стеклянный) взгляд,
налитые кровью глаза, загнутый книзу (орлиный) нос, чрезмерно большие
или, напротив, слишком маленькие мочки ушей, тонкие губы, резко
выделяющиеся клыки.

Воры. У воров головы удлиненные, черные волосы и редкая борода,
умственное развитие выше, чем у других преступников, за исключением
мошенников. Воры, преиму^ щественно, имеют нос прямой, часто вогнутый,
вздернутый у основания, короткий, широкий, сплющенный и во многих
случаях отклоненный в сторону. Глаза и руки подвижные (вор избегает
встречаться с собеседником прямым взглядом — бегающие глаза).

Изнасилователи. У изнасилователей глаза навыкате, лицо нежное, губы и
ресницы огромные, носы сплющенные, умеренных размеров, отклоненные в
сторону, большинство из них сухопарые и рахитические блондины.

Мошенники. Мошенники нередко обладают добродушной внешностью, их лицо
бледное, глаза маленькие, суровые, нос кривой, голова лысая. Ломброзо
удалось выявить и особенности почерка различных типов преступников.
Почерк убийц, разбойников и грабителей отличается удлиненными буквами,
криволинейностью и определенностью черт в окончаниях букв. Для почерка
воров характерны буквы расширенные, без острых очертаний и криволинейных
окончаний.

Ломброзианские подходы к воздействию на преступность

Как уже отмечалось, Ломброзо рассматривает преступников как больных
(нравственно помешанных). Соответственно и меры воздействия на них
сходны с мерами воздействия на сумасшедших. На его взгляды в этой
области, помимо психиатрической практики, значительное вли

яние оказала теория социальной защиты, разработанная Э. Ферри. В одной
из своих работ Ломброзо довольно популярно раскрывает сущность своей
концепции воздействия на преступников: “Мы говорим прирожденным
преступникам: “Вы не виноваты, совершая свое преступление, но не
виноваты и мы тоже, если прирожденные свойства нашего организма ставят
нас в необходимость ради собственной защиты лишать вас свободы, хотя мы
и сознаем, что вы более заслуживаете сострадания, чем ненависти”.’ В
ранних работах Ломброзо даже предлагал отменить институт судов и
заменить его комиссией психиатров, которая, пользуясь разработанным
одним из его последователей та-хиантропометром (Ломброзо называет его
антропометрической гильотиной), производила бы соответствующие
исследования и делала выводы относительно принадлежности человека к
классу прирожденных преступников. Впоследствии он отказался от этой
идеи, признал необходимость суда и антропологам отводил роль экспертов.

Эволюция идей Ломброзо

Взгляды Ломброзо, изложенные в первом издании “Преступного человека”,
отличались определенной односторонностью, что вполне понятно, если
учесть его необычайную увлеченность антропологическими идеями,
граничащую с экстатическим состоянием (как он сам указывал в предисловии
к одной из своих книг).2 Многие выводы и рекомендации Ломброзо были
наивны, что было обусловлено недостатком юридической подготовки ученого.
Под воздействием своего молодого соотечественника Энрико Ферри Ломброзо
во многом изменил и уточнил свои воззрения. Изменение первичных взглядов
Ломброзо под воздействием критики и рекомендаций Э. Ферри и других
ученых было настолько существенным, что пятое издание “Преступного
человека”, которое вышло в Турине в .1897 г. в трех томах (на русский
язык был переведен лишь последний том как отдельная работа под названием
“Преступление”), вряд ли можно считать работой чисто антропологического
направления. Выводы и высказывания Ломброзо стали более осторожными. Он
уже не заявляет, что проблема преступности решена для него. Более того,
он упрекает многих своих критиков, что они не знакомы с теми переменами
в его взглядах, которые произошли за десятилетия после выхода в свет
первого издания “Преступного человека”, и что критикуют они выводы, от
которых он сам давно отказался или которые в значительной мере изменил и
уточнил.’

Действительно, надо признать, что по мере учета критики изменения во
взглядах Ломброзо произошли весьма существенные.

Во-первых, он отказался от понятия преступный тип человека и принял
предложенный Э. Ферри термин “прирожденный преступник” и перестал
рассматривать всех преступников как прирожденных.

Ферри предложил деление преступников на пять групп (душевнобольных,
прирожденных, привычных, случайных и преступников по страсти)2, и
Ломброзо принял эту классификацию, в соответствии с которой прирожденные
преступники составляют лишь 40% от всех нарушителей закона.

Во-вторых, Ломброзо во многом под воздействием Ферри признал очень
существенную роль социальных факторов как причин преступлений. Третий
том последних изданий “Преступного человека” посвящен анализу
неантропологических факторов, среди которых метеорологические и
климатические, географические, уровень цивилизации, плотность населения,
эмиграция, рождаемость, питание, неурожаи, цены на хлеб, алкоголизм,
влияние просвещения, экономическое развитие, беспризорность и сиротство,
недостатки воспитания и др.3

В-третьих, он вынужден был признать, что прирожденный преступник не
обязательно должен совершить преступление. При благоприятных внешних,
социальных факторах преступные наклонности человека могут так и не
реализоваться в течение всей его жизни. Таким образом, применение
антропометрической гильотины может оказаться излишним. Признание этого
положения многие ученые расценили как конец антропологической школы.
Справедливости ради надо признать, что, помимо ранних трудов самого
Ломброзо, вряд ли справедливо относить к биологической школе
криминологии труды его сподвижников, тем более неверно это делать в
отношении одного из крупнейших уголовных социологов XIX в. Э. Ферри, так
же как неверно называть Э. Ферри учеником Ломброзо, поскольку влияние
идей Ферри на Ломброзо было гораздо более сильным, нежели наоборот. Хотя
сам Ферри и считал себя представителем антропологической школы, это
название “ан

тропологическая следует воспринимать весьма условно, ибо уже с первого
издания “Уголовной социологии”, которая вышла в свет в Болонье в 1881
г., он выступал активным проводников социологических взглядов на природу
преступности и некарательные социальные методы воздействия на
преступность считал наиболее действенными.

В 1885 г. в Риме был проведен Первый конгресс уголовной антропологии, на
котором собралось огромное количество ученых со всего мира, горячо
одобрявших выводы Ломброзо, в значительной мере уже подредактированные
Ферри. Среди участников конгресса были и ученые из России — Дриль и
Тарновская. Характерной деталью, раскрывающей сущность антропологической
школы было то, что на конгрессе работали две секции: уголовной биологии
и уголовной социологии (первой руководил Ломброзо, второй — Ферри).

Критика ломброзианства современниками

На Втором парижском конгрессе обоснованность выводов Ломброзо была
подвергнута сомнению. Аргументы его оппонентов носили в основном
логический характер. Так, французский исследователь Тард высказал мысль
о том, что если бы главной причиной преступности были физиологические
аномалии преступников, то количество преступлений всегда оставалось бы
неизменным, в то время как цифра преступности колеблется в зависимости
от социальных условий. Французский криминолог Лакассань сравнил
преступников с микробами, которые всегда есть в любом здоровом
организме, и если организм силен, то он не дает им отрицательно проявить
себя, — поэтому истоки преступности следует искать в больном
общественном организме. Эти положения принципиально не противоречили
модифицированным взглядам Ломброзо (но многие критики умышленно или по
незнанию не учитывали, что Ломброзо значительно доработал и изменил свою
теорию). Защищая основные постулаты антропологической школы, настаивая
на том, что прирожденный преступник отличается от нормального человека,
Гарофало предложил сформировать международную комиссию в составе
Ломброзо, Лакассаня, Бенидикта, Берти-льона, Мануварье, Маньяна и Лаваля
для того, чтобы провести ряд сравнительных наблюдений по крайней мере
над ста живыми преступниками и ста честными людьми. Конгресс единогласно
одобрил это предложение. Однако противники идей Ломброзо отказались от
исследований и ограничились беспредметной критикой (комиссия так ни разу
и не собралась). Этот факт возмутил сторонников Ломброзо и

на Третий конгресс в Брюссель ни один из них не приехал. Этот Третий
конгресс, проходивший в 1892 г., некоторые ученые считают крахом идей
ломброзианства. А вот как его описывает Э. Ферри: “Отсутствие итальянцев
на этом конгрессе дало, конечно, свободу самой усиленной и красноречивой
болтовне против преступного типа и уголовной антропологии, и тщетно
Ван-Гамель, Дриль и г-жа Тарновская пытались остановить этот поток”.1 В
то же время те из противников, кто по побуждению Ломброзо решил лично
прикоснуться к преступникам, немало изменили свои взгляды. Вот как
высказался один из них — консерватор и горячий сторонник идей
классической школы уголовного права профессор Канонико: “Я не фаталист,
но когда я увидел нескольких рецидивистов уже зрелого возраста,
собранных в одной камере Брухзальской тюрьмы, я сказал себе: что бы ни
делали, эти люди останутся всегда мошенниками”.2

В 1896 г. на очередной конгресс в Женеве не приехали противники
Ломброзо. Так что размежевание научных направлений приобрело характер
противостояния. Хотя анализ высказываний ломброзианцев на этом конгрессе
показывает, что непроходимой стены между учеными антропологической школы
и их оппонентами по существу не было. Ломброзо и его последователи
одобрили выступление Э. Ферри, в ходе которого тот еще раз подтвердил
высказанную им в 1880 г. мысль о том, что прирожденный преступник не
обязательно должен совершить преступление в течение жизни. Благоприятные
социальные условия могут нейтрализовать его природную
предрасположенность к преступлению так же, как правильное развитие
ребенка с предрасположенностью к туберкулезу и обеспечение ему
оптимальных климатических и гигиенических условий жизни могут
способствовать тому, что тот не умрет от этой болезни. Но ни у одного
специалиста не возникает сомнения в том, что существует клинический тип
прирожденного туберкулезника только из-за того, что возможно
предотвратить у последнего развитие болезни. И Ферри считает
необоснованным отрицание типа прирожденного преступника только на том
основании, что некоторые из лиц данной категории вследствие
благоприятного стечения обстоятельств в течение жизни не совершат
преступления.3

Постепенно, в основном под влиянием Э. Ферри, в рамках антропологической
школы выкристализовывался веро

ятностный подход в оценке склонности к преступлению (мы помним, что
основы этого подхода были заложены А. Кетле):

вероятность совершения преступления лицом, имеющим признаки
прирожденного преступника, несравненно выше вероятности совершения
подобных действий со стороны нормального человека. Рассчитывая процент
проявления тех или иных признаков у преступников различного типа,
Ломброзо сделал первые шаги к расчету цифры этой вероятности.’

Научные выводы и практические рекомендации Ломброзо постоянно
подвергались серьезной критике со стороны его оппонентов. Аргументы
критиков по мере их опровержения Ломброзо и его сторонниками становились
все более и более научными и убедительными — Ломброзо вынудил многих
своих оппонентов повернуться лицом к серьезным научным исследованиям,
наблюдениям и экспериментальной работе. Первые возражения против теории
Ломброзо носили скорее эмоциональный характер: этого не может быть,
потому что этого не может быть никогда. Затем стали выдвигаться
логические аргументы. Сразу же было подмечено, что единого преступного
типа быть не может, — различные преступники имеют и разные
антропологические признаки. Ломброзо с этим был вынужден согласиться и
вначале разделил всех преступников на убийц, воров и насильников, а
затем воспринял более основательную классификацию Ферри. Французский
ученый Легран отметил, что невозможно выделить тип прирожденного
преступника, поскольку само понятие преступления носит социальный и
исторический характер: то, что преступно в одном государстве, не
преступно в другом; то, что считалось нормой в древние времена, стало
преступным теперь, и наоборот. Парировать этот аргумент сам Ломброзо не
смог. Его последователь Р. Гарофало предпринял попытку разработать
понятие естественного преступления. Социолог Э. Ферри, отметив, что со
времен Древнего Рима отношение к убийцам и ворам практически не менялось
и во всяком государстве их признают преступниками, указал, что
антропологи разрабатывают теорию для современного цивилизованного
общества, а исторический анализ не имеет сколь-нибудь существенного
значения для разработки актуальных практических рекомендаций по защите
от преступников.

Французские криминалисты Дюбюсон и Джоли, отмечая, что некоторые
преступники, начиная как воры, заканчивают преступную карьеру как
убийцы, с изрядной долей

сарказма высказали сомнение, не меняют ли преступники при этом
внешность. Ломброзо, отстаивая свои выводы, опираясь на классификацию
преступников, разработанную Ферри, убедительно доказал, что лишь у
случайных или привычных преступников возможно совмещение убийства и
воровства. Среди прирожденных преступников воры и убийцы составляют два
совершенно различных класса: вору противно пролитие крови, убийце,
напротив, наиболее приемлемым способом хищения будет совершение насилия
над жертвой и после этого присвоение ее вещей.

Тард заметил сходство антропологических признаков прирожденного
преступника с антропологическими признаками женщины. Это, по мысли
Тарда, опровергает выводы антропологов, поскольку установлено, что
женщина реже совершает преступления и менее склонна к преступной
деятельности. Этот упрек Ломброзо признал частично обоснованным и сделал
вывод, что каждому полу соответствует свой набор антропометрических
признаков преступного человека. Эти идеи он развил в книге “Женщина
преступница и проститутка”, где привел очень много интересных фактов о
женской преступности.’

Ломброзо упрекали в том, что признаки преступного типа выявляются менее
чем у 50% преступников (у 45% убийц, 33% изнасилователей, 24% воров)2, а
о типичности тех или иных качеств можно говорить, когда они встречаются
по крайней мере более чем у половины людей. Приняв классификацию
преступников, разработанную Ферри, Ломброзо удалось найти
контраргументы: далеко не все преступники прирожденные, среди них немало
случайных, привычных, неосторожных и преступников по страсти. Лишь около
30—40% из них можно отнести к преступному типу. Именно у них-то и
выявляются криминальные признаки. Выводы Ломброзо значительно укрепили
данные исследований итальянского ученого Пенты, который, лично изучив в
каторжных тюрьмах 400 человек, совершивших тяжкие преступления, у 97% из
них нашел криминальные антропологические аномалии, у 96% из них он
наблюдал совокупность трех и более аномалий.3

Наиболее весомые аргументы против теории Ломброзо представили социологи.
В 1897 г. французский ученый К. Раковский опубликовал книгу “К вопросу о
преступности и

дегенерации”. В ней он обнародовал собственные исследования и данные
сравнительного анализа преступников и непреступников, проведенного
другими оппонентами Ломброзо. Он сделал вывод, который, по его мнению,
должен был окончательно низвергнуть криминальную антропологию: “Тип
прирожденного преступника не обоснован, поскольку те же самые признаки
можно обнаружить у нормального индивида”.’ Аналогичные выводы сделал и
английский тюремный врач Чарльз Горинг.2 Когда вышла в свет книга
Раковского, Ломброзо находился в преклонном возрасте. Исследования
Горинга были проведены уже после его смерти. Довольно убедительные
контраргументы представили единомышленники Ломброзо. В частности, Э.
Ферри противопоставил этим ученым следующие доводы:

— решающее значение для отнесения определенного человека к преступному
типу имеет не отдельный признак (который может быть обнаружен и у
нормального индивида), но их совокупность;

— “часто профаны придают некоторым признакам только потому, что они
более бросаются в глаза, такое значение, которого с научной точки зрения
они не имеют. Нередко думают, что нашли преступный тип у человека лишь
потому, что у него красные жилки на глазах, уродливый рот, всклокоченная
борода и т. п., а между тем все эти особенности могут не иметь никакого
значения для антрополога”;

— “иногда преступные инстинкты находят себе выход в какой-нибудь скрытой
форме и таким образом ускользают от уголовных законов. Вместо того,
чтобы заколоть свою жертву, ее можно вовлечь в какое-нибудь гибельное
предприятие; вместо того, чтобы грабить на проезжей дороге, можно
обирать людей посредством биржевой игры; вместо того, чтобы грубо
изнасиловать женщину, можно соблазнить какую-нибудь несчастную, а затем
обмануть ее и бросить и т. д.” Таким образом, человек “может не
совершить ни кражи, ни убийства, ни изнасилования и пр., и в то же время
не быть нормальным”;

— “мы не знаем, останется ли человек, отмеченный упомянутыми
антропологическими признаками и до сих пор еще не совершивший
преступления, не преступным до конца своей жизни”;

— “мы не знаем, действительно ли не преступен индивид, отмеченный этими
аномалиями. Кому не известно,

что совершается очень много таких преступлений, и весьма важных, которые
остаются не открытыми или совершители которых неизвестны”.’

Значение исследований Ломброзо

Современный стереотип восприятия научного наследия Ломброзо обычно носит
отрицательный характер. С таким положением дел вряд ли можно
согласиться, если объективно оценить вклад этого ученого в науку. Как
уже отмечалось выше, абсолютное большинство критиков Ломброзо не провели
и десятой доли того объема научных исследований, на которые опирался
итальянский профессор. Его чрезвычайная одержимость идеей поиска путей
защиты общества от преступности, неутомимая работоспособность, научная
добросовестность снискали ему глубокое уважение многих современников
(достаточно упомянуть лишь, что, когда Ломброзо посетил Россию в 1897
г., сотни студентов Московского университета выехали ему навстречу и
встретили его еще в Смоленске).

Уровень аргументов Ломброзо потребовал резкого повышения уровня научных
исследований многих его современников, чтобы критика его взглядов могла
носить предметный характер. Таким образом, он дал мощный импульс
проведению многочисленных глубоких исследований в криминальной сфере.

Поставив в центр научных исследований человека, который совершает
преступление, Ломброзо положил начало глубоким системным исследованиям
личности преступника — открыл глобальное направление криминологического
поиска. Идеи Ломброзо об отношении к преступнику как к больному человеку
были проникнуты гуманизмом. И хотя Ломброзо не удалось реализовать этот
гуманизм в системе воздействия на преступников, сама гуманная
устремленность его теории имела немалое значение.

Исследования Ломброзо пользовались большой популярностью у практических
работников. К его горячим сторонникам принадлежал известный французский
криминалист Бертильон, разработавший антропометрический метод
идентификации преступников, а также Гальтон и Ан-фосо,
усовершенствовавшие на основе уголовной антропологии методы
идентификации преступников.

Антропологические исследования Ломброзо легли в основу созданного им
детектора лжи, который сам Ломбро

зо назвал сфигмографом. При помощи этого прибора, фиксировавшего
изменения циркуляции крови и констатировавшего внутреннее волнение
человека, ученому удалось доказать, что лицо, заподозренное в краже
золотых вещей в Турине, не виновно. При этом прибор зафиксировал
волнение этого человека при упоминании о другой краже, в которой его не
подозревали (расследование подтвердило виновность его в последней).’ О
приоритете Ломброзо в этой области обычно не упоминают, хотя первым
автором этого оригинального прибора был именно он.

Немалое практическое значения имели исследования Ломброзо в области
графологии.2

Его описания татуировок преступников с раскрытием их тайного смысла до
сего времени имеют актуальность. То же можно сказать и о проведенном им
анализе преступного жаргона. Не случайно, видимо, взгляды Ломброзо
оказались так живучи в среде практиков, несмотря на их научный
остракизм. Как заметил известный немецкий криминолог Шнайдер, на идеи
Ломброзо во многих странах наложено своеобразное табу. Но несмотря на
это, периодически в разных странах появляются последователи
самозабвенного итальянского исследователя. К числу наиболее заметных
фигур среди продолжателей традиции Ломброзо можно отнести американских
ученых Хуттена и Глюка (об их исследованиях будет рассказано в следующей
главе). А вот как отзывается об исследованиях итальянского ученого А.
Гуров, ученый, возглавлявший первое в нашей стране управление по борьбе
с организованной преступностью: “Странно, разумеется, звучит его
утверждение о том, что мозг у преступника-убийцы весит на 30 граммов
меньше, чем у обычного человека. Такие данные были получены после
взвешивания мозга 400 гильотинированных преступников и около 200 умерших
обычной смертью граждан. Но более странно другое. Никто, кроме него,
больше не делал таких экспериментов, хотя в один голос заявляли об
абсурдности подобных выводов”.3

§ 6. Уголовная социология (Э. Ферри)

К средине XIX в., когда стало ясно, что реализация на практике идей
классической школы уголовного права не оказала сколь бы то ни было
значительного влияния на

цифру преступлений (один из представителей указанной школы — Гельцендорф
— эту ситуацию назвал “банкротством современной карательной системы”),
ученые стали искать иные пути эффективного воздействия на преступность.
И если главным двигателем исследований Ломброзо был научных интерес (в
выступлении на Втором парижском конгрессе уголовной антропологии он
заявил: “Мы трудимся не для юридического применения; ученые занимаются
наукой ради науки, а не для практического применения”)’, основным
источником научной активности Энрико Ферри (1856—1928), профессора
Римского университета, депутата итальянского парламента от
социалистической партии, была практическая польза.

Ферри был на двадцать лет моложе Ломброзо. В 1876 г., когда вышла
знаменитая брошюра Ломброзо — первое издание “Преступного человека”,
Энрико, выпускник юридического факультета, готовил к защите докторскую
диссертацию, которую защитил через два года в возрасте двадцати двух
лет. Тема докторской диссертации Ферри — “Теория невменяемости и
отрицание свободной воли” (в том же году Ферри опубликовал ее в виде
книги — первое издание “Уголовной социологии”).

Мы помним, что первые сомнения в том, что воля человека вообще и
преступника в частности свободна, появились после исследований А. Кетле.
Научные данные Ломброзо также отрицали факт свободы выбора преступных
форм поведения. Эти исследования укрепили уверенность Ферри в
правомерности его научных гипотез о том, что время наказания как фактора
эффективного воздействия на преступность прошло. Необходимо искать новые
меры воздействия, которые способны защитить общество от преступности и
свести масштабы этого феномена к минимально возможным.

Сущность позитивного метода

Э. Ферри был горячим сторонником использования в юридической науке
позитивного метода, под которым он понимал применение экспериментальных
исследований при изучении преступлений и наказаний в целях оживления
абстрактной юридической техники свежими наблюдениями, проводимыми
антропологией, статистикой, психологией и социологией.2 Сейчас пионеров
криминологии нередко упрекают в позитивизме как в чем-то ущербном.
Однако этот упрек необоснован. Позитивный метод в науке берет свое
начало в исследованиях Галилея, и его применение означает отказ от
мистики, априорных понятий и неаргументированных достоверными научными
фактами утверждений. С позитивным методом очень тесно связан принцип
практической пользы научных исследований, в качестве своей цели
позитивная школа уголовного права определяет уменьшение преступлений. И
если девизом основоположников классической школы был “гуманизм”, то
девиз позитивистов — “эффективность мер воздействия на преступность”.

В отличие от Ломброзо Э. Ферри был гораздо последовательнее, его взгляды
в течение его творческого пути не претерпевали радикальных перемен. И
если в 70-е гг. XIX в. нестандартность антропологических идей Ломброзо
как бы затмевала социологические исследования Ферри, то по мере того,
как становились очевидными некоторые биологические несуразности
концепции Ломброзо, роль Ферри как лидера позитивистского направления
криминальной науки становилась все более очевидной.

Суть концепции Ферри заключается в рассмотрении преступления как
продукта трех родов естественных факторов (антропологических, физических
и социальных). Физические факторы (климат, погода, географические
особенности) влияют на всех преступников почти одинаково;
антропологические факторы преобладают в преступной деятельности
преступников прирожденных, помешанных или по страсти, социальные же
факторы влияют особенно заметно на случайных преступников и на
преступников по привычке.’ При такой градации социальным факторам Ферри
отводит приоритетную роль: “Рост и уменьшение преступности зависят
главным образом от социальных факторов, т. е. от факторов, которые легче
других могут быть изменены и исправлены по воле законодателя”.2

Для объяснения генезиса преступления необходимо исследовать условия
семейной и общественной жизни преступника и его антропологические
особенности (анатомические, физиологические и психические).3

Научное кредо Ферри излагает следующим образом:

“Наука о преступлении и наказании была прежде изложением силлогизмов,
созданных одною силою логического мышления; наша школа сделала из нее
науку позитивного наблюдения, которая, опираясь на антропологию,
психологию и уголовную статистику, а также на уголовное право и на
тюрьмоведение, составляет ту синтетическую науку, которую я назвал
уголовной социологией”.’ Это было уже вполне определенное выделение
учения о преступности, ее причинах и мерах воздействия на нее в
самостоятельную науку, которая с легкой руки Топинара и Гарофало стала
называться криминологией.

Свои взгляды Ферри кратко резюмировал в трех пунктах: “1. Антропология
доказывает фактами, что преступник не есть нормальный человек, что,
наоборот, вследствие своих органических и психических ненормальностей,
наследственных и приобретенных, он составляет социальный класс, особую
разновидность человеческого рода.

2. Статистика доказывает, что возникновение, увеличение, уменьшение и
исчезновение преступлений находятся в зависимости от других причин, а не
от наказаний, вписанных в кодексы и применяемых судьями.

3. Опытная психология доказала, что мнимая свобода воли есть чистейшая
субъективная иллюзия.”2

Эти выводы можно считать смертным приговором старому уголовному праву,
которое Ферри, не отрицая полностью, предполагает значительно изменить.
Суть перемен правосудия должна заключаться в том, что оно из орудия
возмездия за нравственную вину превращается в средство охраны всего
общества, как при эпидемических заболеваниях или сумасшествии.
Перерабатывая идеи классической школы с позиций ограничения свободы
воли, Ферри разработал концепцию социальной защиты, суть которой
заключается в том, что главная энергия общества в противодействии
преступности должна быть сконцентрирована не на общей и частной
превенции (путем запугивания и перевоспитания), а на защите общества от
социально опасных элементов. Орудиями для этой защиты Ферри избирает
старые средства (лишение свободы, ссылка), но подходы к их использованию
он предлагает иные: главная цель лишения свободы или ссылки — не
запугивание, а изоляция и лишение возможности причинять вред обществу.
“Во всяком случае при лечении преступности, как и при лечении всякой
общей или душевной болезни, необходимо удалять из общества тех лиц,
которые всего менее приспособлены к жизни”.3 При этом он поддерживал
идею Гарофало о том, что срок заключения

не должен назначаться судьей априори, но дирекция того заведения,
которое предназначено для арестантов, должна высказаться относительно
необходимости временного или пожизненного заключения, опираясь на
психоантропологическое изучение арестанта.’ Он положительно относился
также к идее Гарофало назначать неограниченное по сроку заключение
убийцам и ворам-убийцам при первом же преступлении, когда экспертиза
признает их прирожденными преступниками. Но он расходится с ним во
взглядах на этот вопрос применительно к другим категориям преступников:

по его мнению, “для других, менее важных преступлений, как
изнасилование, раны, воровство, мошенничество, следовало бы установить,
что только после 2, 3 или 4 раз рецидива виновных следует присуждать к
заключению вместе с неисправимыми”.2

Ферри отрицательно относился к смертной казни, считая, что применение ее
в ограниченных масштабах не может дать положительного эффекта и
оказывает лишь разлагающее влияние на общество, а чрезвычайное
расширение смертной казни противоречит нравственному чувству общества. В
чрезвычайных условиях, когда депортация и изоляция неисправимых
преступников оказывается невозможной, Ферри допускает применение
смертной казни.3

Ферри весьма основательно исследовал сущность преступности и
закономерности ее развития. Он установил, что преступность — явление
достаточно инертное. Для ее динамики характерно приблизительное
постоянство ежегодного числа тяжких преступлений и постоянный рост менее
тяжких.4 Он отметил закономерность постоянного увеличения уровня
преступности в мире.5

Ферри первым стал рассматривать преступления как системное явление
(своеобразный живой социальный организм): “Основная и типичная
преступность вызывает в виде как бы рефлекса известные преступления,
потому что усиление тяжкой и более частой преступности само по себе
естественно влечет за собой большее число случаев сопротивления и
оскорбления властей, лжесвительства, обид, нарушений правил о надзоре,
побегов и т. д. К этому следует прибавить, что некоторые преступления
постоянно сопровождаются другими придаточными преступлениями,

которые сначала являются последствием, а затем в свою очередь становятся
стимулом для совершения преступлений того рода, которыми они были
вызваны. Так, с учащением краж учащается покупка краденого,
укрывательство;

с учащением убийств и нанесений ран — ношение запрещенного оружия и т.
д.'”

Ферри сформулировал закон насыщения общества преступностью. Суть этого
закона заключается в наличии определенной пропорциональности между
численностью населения, живущего в определенной среде, и числом
преступлений.2 Социальная среда, прирожденные наклонности и человеческие
страсти есть нечто устойчивое, что не поддается быстрым переменам.
“Наказания, в которых продолжают до сих пор видеть лучшее средство для
борьбы с преступностью, не имеют приписываемого им значения —
преступность увеличивается и уменьшается под влиянием причин совершенно
иных.”3 Ферри приводит интересные примеры неэффективности кары. В XVI в.
в Германии вследствие тридцатилетней войны необычайно распространилось
бродяжничество. И несмотря на наказание плетьми, клеймением, виселицей,
число бродяг росло с каждым днем настолько, что исполнители наказаний
стали опасаться возможной нехватки леса для виселиц и пеньки для
веревок. С изменением социальных условий бродяжничество без воздействия
кары практически исчезло. То же касается другого феномена. Чтобы
уничтожить богохульство, отрезали носы, языки, губы, а между тем оно
процветало в период средних веков. В XIX в. богохульство практически
исчезло, хотя за него не наказывали, — уровень культуры изменился и
изменилось поведение людей. В то же время в соответствии с законом
насыщения преступностью во всякой социальной среде имеется известный
минимум естественной и наследственной преступности, создаваемой
антропологическими факторами, — в этом мире не может быть совершенства.
Для этого минимума необходимо сохранить наказания, которые не будут
иметь карательной компоненты, ибо главная их цель — изоляция и
обезвреживание опасных для общества лиц.4

Учение о заместителях наказания со всей очевидностью показало, что
произошло оформление области научного познания, которая не умещается в
рамках уголовного права.

Сущность эквивалентов наказания заключается, по мнению Ферри, в
следующем: “Необходимо в законодательных актах (политических,
экономических, гражданских, административных и уголовных), начиная с
самых важных для общества установлений и кончая малейшими деталями,
направлять развитие социального организма с таким расчетом, чтобы
деятельность людей не находилась постоянно под бесполезной угрозой
репрессии, а направлялась постоянно косвенным образом на непреступный
путь, чтобы способности и потребности людей получали свободное
удовлетворение; естественные наклонности должны сдерживаться по
возможности меньше, а соблазн совершать преступления должен быть доведен
до минимума”.’ По мнению Ферри, мудрость государственных деятелей не
должна ограничиваться при столкновении с явлениями социальной патологии
созданием новых наказаний или увеличением старых; она должна помогать
отыскивать причины преступности, уничтожать их, давать им другое
направление или ослаблять их.2

К числу эквивалентов наказаний Ферри относит: ограничение монополий,
свободу эмиграции, уменьшение таможенных тарифов для уменьшения
контрабанды, введение системы налогообложения, которая будет поражать
богатство и сглаживать социальное неравенство, развитие общественных
работ и воспрепятствование безработице, ограничение производства и
продажи алкоголя, принятие полицейских мер для борьбы с распространением
спиртных напитков и психологических — для уменьшения у населения тяги к
спиртному, поднятие уровня жизни, уменьшение числа рабочих часов, замена
бумажных денег металлическими для затруднения фальшивомонетничества,
развитие законодательства, строго регулирующего развитие акционерных
обществ и банков в целях воспрепятствова-ния мошенническому изъятию
денег у населения, установление окладов, соответствующих нормальным
потребностям чиновников, для воспрепятствования взяточничеству, раздача
дров зимой в бедных деревнях для воспрепятствования хищения леса,
планировка улиц, затрудняющая незаметные нападения, обеспечение ночного
освещения улиц, уничтожение гетто и других подозрительных кварталов,
устройство ночлежных приютов, устройство помещений швейцаров в подъездах
домов как мера против квартирных краж, совершенствование дверных
запоров, применение рентгеновских лучей при осмотре багажа, дешевые дома

для рабочих, кооперативные общества и общества взаимопомощи, страховые
кассы на случай старости и несчастья, народные банки и сберегательные
кассы, комитеты, дающие пособия в виде предоставления работы,
земледельческие колонии для бродяг и нищих, безвозмездность и
доступность гражданского правосудия как мера, предотвращающая месть и
обращение к мафии за посредничеством, организация адвокатуры для бедных,
упрощение законодательства, развитие школьного образования и систем
общественного воспитания, запрещение жестоких зрелищ, предупреждение
вырождения посредством лучшего ухода за детьми, устранение
беспризорности детей (беспризорных детей он называет микробами
преступного мира).’ Многие из этих идей не помешало бы взять на
вооружение отцам современных российских реформ.

В теории Ферри центральное место занимает концепция эквивалентных
наказаний (средств, заменяющих наказания). Эти заменители наказания
оказываются более эффективными мерами социальной защиты и более гуманны.
“Труд социальной защиты должен быть не столько материальным усилием
подавить известные явления, сколько моральным усилием предупредить их”.2
“Разумный муж для сохранения верности своей жены, конечно, не станет
рассчитывать на статьи законов против адюльтера”.3 Наказание как
психологический мотив может быть противопоставлено лишь психологическим
факторам, да и то в ограниченном виде, поскольку далеко не всех
преступников наказывают, и общество достаточно осведомлено об этом.
“Человек всегда остается самим собой, и, конечно, не уголовный кодекс
более или менее строгий сможет уничтожить в нем естественные и
непобедимые тенденции, каковы стремление к наслаждению и постоянная
надежда на безнаказанность”.4 Социальные же факторы, такие как
экономические и политические кризисы, падение нравов, наказание не может
нейтрализовать, и они продолжают генерировать преступность, несмотря на
жестокость уголовных наказаний. Поэтому для достижения реальных сдвигов
в уменьшении преступности необходимо улучшать общественную среду:
социальные болезни должны лечиться социальными средствами.5

Антропологические воззрения в теории Ферри занимают не основное место.
Частично они совпадают с ломбрози-анской концепцией, но лишь частично.
Ферри был одним из

первых, кто провел критический анализ теории Ломброзо.’ Общим между его
взглядами и ломброзианством является то, что он признает справедливыми
антропометрические признаки прирожденного преступника. При этом, проведя
весьма значительные антропологические исследования убийц (он лично
обследовал 1711 индивидов здоровых, душевнобольных и преступных,
результаты этого исследования изложены в монографии “Убийца”),2 он
пришел к такому выводу: “Антропологически преступный тип состоит из
совокупности органических признаков, но самыми решающими признаками
являются черты и выражение лица. Аномалии в строении и в костях черепа и
тела служат как бы дополнением того центрального ядра, которым является
лицо, а в последнем, по крайней мере по моему опыту, особенно характерны
некоторые черты, именно глаза и челюсти. По этим двум чертам, особенно в
более резко выраженных случаях, я могу отличить преступника, пролившего
кровь, от всякого другого”.3 К числу основных аномалий насильственных
преступников он относит “удивительную физическую нечувствительность”,
которая является материальной основой и обратной стороной нравственной
нечувствительности, чаще прирожденной, чем приобретенной.4

Применив вероятностный подход к выводам криминальной антропологии, Э.
Ферри вывел ее из тупика, куда эта теория попала вследствие
недостаточной социологической и юридической подготовки Ломброзо (в то
время как именно в этих областях он пытался разрабатывать практические
рекомендации) и склонности туринского профессора к облегченным выводам и
упрощенным интерпретациям достаточно сложных феноменов общественной
жизни. Ферри сделал практически неуязвимыми для критики выводы
антропологов о преступном типе, отметив: “Когда говорят, что преступники
обладают известными ненормальными чертами, то этим вовсе не желают
сказать, что эти черты должны встречаться у всех преступников и никогда
не встречаться у людей непреступных. Положение это имеет относительное
значение, от чего оно не становится менее прочным и убедительным; оно
говорит лишь, что черты эти встречаются несравненно чаще у преступника,
чем у нормального человека; оно верно как относительно отдель-

ных черт, так и их групп в тех случаях, когда у одного и того же
преступника мы находим необыкновенное стечение аномалий, тогда, конечно,
вероятность существования и полнота типа возрастают в геометрической
прогрессии по сравнению с количеством его признаков”.’ Вероятностная
ценность выводов криминальной антропологии не была по достоинству
оценена современниками. Причина этого кроется, скорее всего, в
недостаточных познаниях криминалистов в области теории вероятностей
(указанный недостаток, к сожалению, имеет место и сегодня).

При всем сходстве его взглядов с ломброзианством они значительно менее
уязвимы: Ферри в отличие от первоначальных идей Ломброзо убежден, что
лицо, обладающее признаками прирожденного преступника не обязательно
должно совершить преступление, хотя вероятность этого высока. К этой
точке зрения ему удалось склонить и Ломброзо. Соответственно он считает
недопустимым принимать какие-либо меры по отношению к человеку, пусть
даже и имеющему криминальную внешность, но не совершившему преступления.
Опровергая надуманные обвинения своих оппонентов, он писал: “Надо
избегать того умозрительным путем делаемого вывода, к которому хотят нас
привести некоторые критики, — а именно, что согласно положениям нашей
школы, следовало бы подвергать заключению всякого обладателя
ненормальных биологических признаков. Повторяем еще раз, что
преступление является следствием также физических и социальных факторов.
А так как одно обладание биологическими признаками не может еще побудить
к совершению преступления (потому что оно может быть нейтрализовано
благоприятным влиянием среды), то общество может заниматься этими
биологическими аномалиями в целях педагогических и гигиенических, но
отнюдь не подвергать за них уголовной репрессии. Как против
душевнобольных принимаются оборонительные меры лишь тогда, когда их
болезнь проявится каким-нибудь неистовством, так и против преступных
наклонностей, даже если они заявляют о себе физиономическими и
психическими признаками, можно принять меры репрессивного характера лишь
тогда, когда они проявятся в конкретной форме, в каком-нибудь конкретном
действии, в покушении или оконченном преступлении”.2

В то же время при совершении таким лицом преступления реакция общества
должна быть иной, нежели

на преступление случайного преступника или преступника по страсти. К
первым он допускает применение пожизненного заключения, высылку их в
малярийные районы или на дикие острова, а также вынесение неопределенных
приговоров.

Э. Ферри проанализировал взаимосвязь социальных и биологических факторов
преступного поведения и на этой основе сделал вывод о возможности
социальными мерами нейтрализовать отрицательное влияние биологических и
наследственных движущих сил преступления (“тирании организма”). Он
убедительно доказывал, что “без содействия среды прирожденный преступник
не совершает преступлений, но самого легкого толчка достаточно для того,
чтобы он поддался своему физио-психическому предрасположению… Отсюда
ясно, в каком смысле мы признаем “фатальную неизбежность преступления” и
в то же время можем утверждать в теории предупреждения преступления,
что, изменяя среду, можно влиять в пределах индивидуального
существования на огромную массу случайных и привычных преступников, а в
течение нескольких поколений через посредство наследственности — на
класс преступников и душевнобольных от рождения”.’

Э. Ферри принадлежит приоритет в разработке классификации преступников.
Он первым пришел к выводу, что преступное сообщество очень разнородно и
подходить к изучению всех преступников с одной меркой нельзя: “Сначала
нам надо изучить и узнать самым позитивным и точным образом различные
классы преступников, а затем уже мы постараемся объяснить их
происхождение и природу”.* Ферри провел детальный анализ всех типов
преступников.3 При этом он обосновал весьма ценный в практическом
отношении принцип, связанный с тем, что в отношении каждого типа
преступников должны приниматься специфические меры социальной защиты.
При этом, оценивая его классификацию, необходимо учитывать, что с
позиций теории вменяемости термин “душевнобольной преступник” является
некорректным. Однако, исходя из разработанной Ферри концепции социальной
защиты, выделение в отдельный класс душевнобольных лиц, склонных к
общественно опасным действиям, и разработка мер защиты от них не лишены
здравого смысла. Причем Ферри был одним из первых, кто поставил вопрос
об ограниченной вменяемости, выдс-

лив подтип полупомешанного преступника.1 Ферри внес весьма существенное
уточнение понятия нравственного помешательства как прирожденного
отсутствия или атрофии общественного чувства дозволенного и
недозволенного.2 Разрабатывая тип прирожденного преступника, Ферри
выдвинул интересную гипотезу о непреодолимых прирожденных импульсах,
которые толкают человека на преступление.3

Идеи Ферри о случайном типе преступника в значительной мере были
использованы учеными фрейдистского течения в криминологии: “У всякого
человека, как бы он ни был чист и честен, при известных соблазнительных
обстоятельствах мелькает мысль совершить бесчестное или преступное
деяние”. Но у честного человека эта соблазнительная картина разбивается
о закаленную сталь его внутренней культуры, а для тех, кто не имеет
такой прочной нравственной защиты от криминальных соблазнов, не
исключено преступление.4 Особая роль в создании этой нравственной защиты
принадлежит, по мнению Ферри, воспитанию:

“Воспитание, оказывающее на человека длительное влияние еще с первых лет
его жизни и уже по одной этой причине способное сильнее действовать на
него, чем уголовная репрессия, влияет скорее тем, что препятствует
развитию тех антисоциальных наклонностей, которые в зародыше имеются
почти у каждого человека”.5

Ферри разработал принципиальный подход к разработке социальных мер
воздействия на преступность: “Социологу-криминалисту для его
практических и социальных выводов важно знать доступные наблюдению
факторы преступности биологического, физического и социального
характера. Из более или менее ненормальных и более или менее исправимых
наклонностей и настроений различных категорий преступников он выводит
свои заключения относительно различных средств, которые следовало бы к
ним применить, чтобы поддержать равновесие между необходимостью
социальной защиты для пострадавших и правами человеческой личности
преступника”.6

В оценке возможностей общества в воздействии на преступность Ферри
выступает как трезвый реалист. Открытый им закон насыщения преступностью
гласит, что определенное количество преступлений в любом обществе

неминуемо. “Жизнь предписывает борьбу, и эта борьба совершается как
посредством честной или экономической деятельности, так и посредством
деятельности бесчестной и преступной. С другой стороны, в социальном
организме, как и во всяком другом, происходят неизбежные трения; и глупо
принимать за порядок глубокую апатию и инертность слабого, рабского
народа… Общественный порядок не может уничтожить всех трений и толчков
в коллективном организме. Вся суть в том, чтобы свести все более или
менее преступные толчки к минимуму”.’

Ферри разработал концепцию общественной терапии преступности и
индивидуальной терапии преступников — из нее впоследствии выпестовались
социологическая и клиническая школы криминологии.

Ферри разработал интересные подходы к анализу латентной преступности. Он
установил, в частности, что в Италии на 100 мужчин старше 15 лет
приходится 5 невыявленных преступников.2

В значительной мере Ферри разработал теорию стигмы: “Всякий вновь
обнародованный закон является прямым или косвенным источником новых
нарушений, которые увеличивают цифру преступности. Мания же издавать
новые законы процветает теперь во всех цивилизованных странах;
близорукие правительства не замечают ничего, кроме симптомов
патологического состояния общества, и издают запретительный закон при
появлении всякого нового болезненного симптома или при обострении
старого. Многочисленные законы становятся, таким образом, еще
многочисленнее, но их предупредительное влияние не увеличивается, так
как причины данных симптоматических явлений остаются нетронутыми, а
иногда даже возрастают”.3 Причиной живучести такой иллюзии является то,
что просто “удобно верить вместе со всеми, что достаточно издать новый
закон, чтобы получить средство для исцеления от различных социальных
недугов или средство воспрепятствовать их дальнейшему росту”.4
“Краткосрочные наказания влекут за собой испорченность и рецидив”.5

Ферри сделал глубокий анализ воззрений современников на основные факторы
и сущность преступности. Результаты этого анализа он изложил
схематично.6

Надо отметить, что при увлеченности социологическими идеями, Ферри был
искусным антропологом. Он не просто успешно классифицировал преступников
по их антропометрическим признакам. Ему удалось развить необычное чутье:
по ряду внешних признаков, которые практически не улавливались
неспециалистами, он определял среди осматриваемых лиц не только
преступников, но и вид совершенного ими преступления.

Во время Парижского уголовно-антропологического конгресса в присутствии
французских криминалистов Тар-да и Лакассаня, высказывавших сомнение в
возможности диагностировать прирожденного преступника по
антропометрическим признакам, Ферри предложил отправиться в убежище
святой Анны (так назывался приют для душевнобольных, где отдельно
содержались и лица, совершившие общественно опасные деяния), и там среди
осмотренных дегенаратов он по форме головы безошибочно определил убийц и
воров.

Проводя сравнительное исследование 700 преступников и 700 солдат, у
одного из солдат он обнаружил ярко выраженные телесные признаки
прирожденного убийцы (низкий, скошенный лоб, огромные челюсти,
чрезвычайно развитые височные кости, тонкие губы, бледный и землистый
цвет лица, холодный взгляд и свирепая физиономия). При опросе этого
солдата выяснилось, что он ранее был судим за убийство, однако при
призыве на военную службу скрыл этот факт. Многие из присутствующих были
очень удивлены такой способностью Ферри, его сочли едва ли не
ясновидящим.

Это искусное владение антропологометрической техникой давало ученому
право писать: “Противники уголовной антропологии после посещения тюрем и
сумасшедших домов утверждают, что они не нашли у преступников
специфических черт; но это доказывает лишь, что они не умели их искать,
что будучи более юристами, чем антропологами, они не обладали ни
достаточными знаниями, ни научным опытом”.’

В результате таких убедительных демонстраций криминальная антропология
завоевала немалый авторитет у практических работников судебной системы.
В начале XX в. заключение антрополога могло оказаться решающим
аргументом при вынесении приговора. В книге немецкого ученого Г. Гентига
приводится весьма показательная в этом отношении иллюстрация: 12 января
1902 г. в Турине про-

пала шестилетняя девочка. Через несколько месяцев ее нашли мертвой в
подвале одного из домов. Подозрение пало на некого Тозетти, который
часто играл и шутил с девочкой. Тозетти арестовали и он предстал перед
комиссией антропологов. После того как комиссия пришла к выводу, что тот
не является прирожденным преступником, подозреваемого освободили.1

§ 7. Позитивное направление науки о преступлении. Рождение криминологии

В русле позитивистской школы развивал свои идеи видный итальянский
ученый, барон Рафаэль Гарофало (1852—1934), который научную деятельность
совмещал с практической — он был судьей уголовного апелляционного

суда города Неаполя.

В 1880 г., будучи еще молодым человеком, ученый опубликовал
фундаментальную монографию “Позитивный критерий наказания” (некоторые
авторы переводят ее название как “Критерии опасного состояния”).2

Гарофало преимущественно изучал и развивал юридические аспекты нового
научного направления. Он попытался сформулировать социологическое
понятие преступления. Под естественным преступлением Гарофало понимал
деяния, противоречащие главным социальным чувствам людей (честности и
состраданию), которые ни в одном цивилизованном обществе не могут
расцениваться иначе и которые караются уголовным наказанием. Интересно,
что у дикого африканского племени Чамаи (охотников за черепами) обычаи
предусматривают смерть за два преступления:

ложь и воровство. Определенное внимание Гарофало уделял и вопросам
уголовной антропологии. Он утверждал, что при определении типа
преступника надо отдавать преимущество психическим чертам.

В 1884 г. в Турине вышла в свет монография под знаменательным названием
— “Криминология”.3 Она практически конституировала новую науку. Эта
объемная монография имела подзаголовок: “Природа преступности и теория
наказания”. Она состояла из трех глав: “Преступность”, “Преступник”,
“Репрессия”.

В “Криминологии” автор делит всех преступников на две группы: тех, кого
наказание может удержать от преступления, и тех, на кого угроза
наказания не оказывает заметного сдерживающего воздействия.’ Он выступал
против отмены пожизненного заключения и против чрезмерного смягчения
наказаний для лиц, совершивших жестокие и бесчеловечные преступления. В
сочинениях Гарофало позитивная школа выс&#