.

Организация адвокатуры (учебник)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 94243
Скачать документ

Организация адвокатуры

Предисловие

Том I. Очерк всеобщей истории адвокатуры

Том II. Исследование принципов организации адвокатуры

Предисловие

Русская адвокатура находится в настоящее время накануне реформы.

Организация, данная ей Судебными Уставами 1864 года и дополнительными
законами 1874, 1875 и 1889 гг., принесла на практике
неудовлетворительные результаты. В последнее время все чаще и чаще стали
раздаваться в обществе и печати жалобы на современное положение вещей.
Правительство, со своей стороны, обратило внимание на необходимость
пересмотра законодательных постановлений об адвокатуре, и выработанный
особой комиссией проект со дня на день ждет своего утверждения.

При таких обстоятельствах; появление труда, посвященного исследованию
принципов организации адвокатуры, не может быть названо несвоевременным.

Задача и метод настоящего сочинения станут ясны читателю, когда он
ознакомится с содержанием его. Но автор считает уместным сделать на этот
счет несколько предварительных замечаний.

Выражение “организация адвокатуры” может быть понимаема двояким образом:
в смысле организации профессиональной деятельности адвокатуры (т. е.
определения ее роли, прав и обязанностей на суде) и в смысле внутреннего
устройства самого сословия адвокатов.

В заглавии настоящего сочинения оно употреблено в последнем значении.
Таким образом, предмет сочинения – организация сословия адвокатов, и
если автор касался их профессиональной деятельности, то лишь постольку,
поскольку это представлялось необходимым для главной цели.

Переходя к методу исследования, нужно, ввиду большой важности этого
вопроса, войти в некоторые подробности.

Наука об обществе (политика или социология) распадается на теоретическую
и практическую (прикладную*(1)) или, употребляя выражение Милля, на
науку в собственном смысле слова и искусство*(2). Теоретическая наука
описывает различные формы организации общественной жизни и “исследует
причины и следствия в области политических учреждений, как факты
естественные, таким же образом, как физика и химия объясняют явления
неорганического мира, а биология – явления жизни” (Бэн). Единственный
метод, который она может употреблять с уверенностью, что достигнет
истины и не впадет в ошибки, это так наз. исторический или обратно
дедуктивный, впервые рекомендованный для социологических исследований
творцом положительной философии Огюстом Контом*(3), а затем принятый
всеми авторитетными писателями по этому вопросу (Миллем*(4),
Льюисом*(5), Бэном*(6) и др.) Он слагается из двух частей: индуктивного
исследования фактов и дедуктивной поверки их. Задача теоретической науки
– раскрытие причинной связи между общественными явлением и определение
законов их сосуществования и последовательности. Ее выводы служат
материалом для практической науки, которая, подобно каждому искусству,
как напр., медицине, технологии и т. п., занимается приспособлением
средств к намеченной практической цели. “Отношение, в котором правила
искусства стоят к учениям науки”, говорит Милль: “может быть
охарактеризовано следующим образом. Искусство предлагает себе цель,
определяет ее и передает науке. Наука принимает ее, рассматривает как
явление или действие, которое нужно изучить, и, исследовавши ее причины
и условия, возвращает ее назад искусству, вместе с теоремой того
сочетания обстоятельств, которым она может быть произведена”*(7).
Другими словами наука исследует причины и производимые ими следствия, а
искусство ставит, прежде всего, определенную цель и, пользуясь выводами
науки, решает, какие обстоятельства приведут к этой цели, как причины к
следствию.

Адвокатура, как явление юридическое, а, следовательно, социальное, может
составить предмет исследования и теоретической науки (юриспруденции) и
практической (юридической политики), причем последняя в своих выводах
должна опираться на первую. Таким образом, научное исследование
адвокатуры должно состоять из двух частей: 1) теоретической
(исследование причин процветания и упадка адвокатуры) и 2) практической
(определение желательной организации адвокатуры). Первая часть, в свою
очередь, разделяется на два отдела: 1) индуктивное изучение фактов и 2)
дедуктивную поверку.

По такому плану было задумано настоящее сочинение. Но, выполняя его,
автор счел целесообразным соединить вместе дедуктивную поверку с
определением идеала организации адвокатуры и вести исследование
параллельно, в видах большей краткости и ясности изложения. Вследствие
этого, содержание труда распалось на две части: 1) индуктивную,
названную им “очерком всеобщей организации адвокатуры” и 2) дедуктивную,
а вместе с тем и прикладную, озаглавленную “исследованием принципов
организации адвокатуры”.

Насколько автору удалось исполнить предположенную задачу – судить не
ему. Но он надеется, что компетентные лица, знакомые с трудностью
предмета и скудностью разработанного материала, отнесутся снисходительно
к его попытке подвергнуть научному исследованию вопрос, составлявший до
настоящего времени почти исключительное достояние практических юристов и
представителей журнальной публицистики.

Том I. Очерк всеобщей истории адвокатуры

Введение

_ 1. Определение адвокатуры

_ 2. Происхождение адвокатуры

_ 3. Происхождение судебного представительства

Глава I. Греция

Литература

_ 1. Происхождение и развитие греческой адвокатуры

_ 2. Организация греческой адвокатуры

_ 3. Особенности греческой адвокатуры

_ 4. Судебное представительство в Греции

Глава II. Рим

Литература

_ 1. Происхождение римской адвокатуры

_ 2. Виды юридической профессии в Риме

_ 3. Организация адвокатуры в республиканский период

_ 4. Внутренне состояние республиканской адвокатуры

_ 5. Организация адвокатуры во времена Империи

_ 6. Внутреннее состояние адвокатуры в императорский период

_ 7. Судебное представительство

_ 8. Общий взгляд на римскую адвокатуру

Глава III. Франция

Литература

_ 1. Древнее время и средние века

_ 2. Новое время до революции 1789 г.

_ 3. Революция 1789 г. и последующее время

_ 4. Современная организация

_ 5. Деятельность и общественное положение адвокатуры со времен

революции

_ 6. Институт поверенных

_ 7. Причины процветания адвокатуры во Франции и общий характер ее

Глава IV. Англия

Литература

_ 1. Английская адвокатура с древнейших времен до XIX века

_ 2. Реформы XIX века и современная организация адвокатуры

_ 3. Институт поверенных

_ 4. Общий характер английской адвокатуры и принципы ее организации

Глава V. Германия

Литература

_ 1. Средние века

_ 2. Новое время до XIX в.

_ 3. Дореформенный период

_ 4. Современная организация

_ 5. Внутреннее состояние современной адвокатуры

_ 6. Общий взгляд на германскую адвокатуру

Глава VI. Австрия

Литература

_ 1. Дореформенная адвокатура

_ 2. Современная организация

Глава VII. Россия

Литература

_ 1. С древнейших времен до судебной реформы 1864 г.

_ 2. Современная организация

_ 3. Внутреннее состояние русской адвокатуры

Глава VIII. Остальные государства

_ 1. Бельгия

_ 2. Голландия

_ 3. Италия

_ 4. Испания и Португалия

_ 5. Швейцария

_ 6. Венгрия

_ 7. Босния и Герцеговина

_ 8. Скандинавские государства

_ 9. Турция

_ 10. Сербия

_ 11. Болгария и Румыния

_ 12. Греция

_ 13. Соединенные Штаты

_ 14. Бразилия

_ 15. Мексика и Перу

_ 16. Канада

_ 17. Египет

Заключение

Введение

_ 1. Определение адвокатуры

Слово “адвокатура”*(8) имеет в русском разговорном языке два значения.
Во-первых, им обозначается профессия адвокатов, т. е. известного рода
деятельность, заключающаяся в ведении на суде чужих процессов. В таком
смысле говорят, например: “необходимость адвокатуры в уголовных делах”,
“роль адвокатуры на суде” и т. д. Во-вторых, адвокатурой называется
также само сословием адвокатов, т. е. класс лиц посвятивших себя этой
профессии. Такой смысл имеет слово “адвокатура” в выражениях: “русская
адвокатура”, “самоуправление в адвокатуре”, и т. д. Но в науке и в
западноевропейских языках с термином “адвокатура (advocatio,
l’avvocatura, abogacia, die Advocatur, the advocacy, le ministere
d’avocat) соединяется иное, совершенно специальное понятие: он служит
для обозначения деятельности адвокатов в отличие от деятельности
поверенных или судебных представителей. Чтобы выяснить это специальное
значение слова “адвокатура” необходимо войти в рассмотрение понятия
судебного представительства.

У нас, как в обыденной жизни, так подчас и в юридической литературе не
проводят никакого различия между адвокатурой и судебным
представительством. Это объясняется, главным образом, тем
обстоятельством, что по русским законам адвокаты, по крайней мере, в
гражданском процессе, действительно являются полными представителями
тяжущихся. В ст. 249 Устава гражданского судопроизводства сказано:
“поверенный представляет лицо тяжущегося в суде”. Но, не говоря уже о
том, что даже по русскому праву отождествление адвокатуры с судебным
правительством не имеет места в уголовном процессе, где защитник не
заменяет вполне обвиняемого, и где во многих случаях требуется личная
явка последнего*(9), история и наблюдение над современной юридической
жизнью других народов свидетельствуют, что адвокатура и судебное
представительство два различных учреждения, вызванные разными
потребностями, развившиеся отдельно друг от друга и даже в настоящее
время существующие самостоятельно во многих государствах Европы.

Действительно, что такое судебное представительство по своей сущности?
Оно ничто иное, как один из частных видов того института гражданского
права, который носит название представительства и заключается в том, что
одно лицо (представитель, поверенный) совершает какие-либо юридические
действия взамен другого (представляемого, доверителя), причем все
последствия деятельности первого переходят на второе*(10). Существование
этого института вызвано насущною потребностью поручать в некоторых
случаях совершение того или иного действия другому лицу. “Он дает
возможность”, говорит г. Гордон: “отправлять посредством представителей
свою юридическую деятельность таким лицам, которые сами не могут этого
сделать вследствие каких-либо естественных, юридических и нравственных
препятствий (болезнь, отдаленность места деятельности, отсутствие
дееспособности, неумение защищать свое дело на суде и проч.). В этом
смысле представительство имеет значение замены одного лица другим.
Понятие о юридической замене лишь составляет основную, фундаментальную
идею представительства. Но, с большим развитием экономической жизни и ее
потребностей, эта основная идея получает более широкое практическое
применение; представительство становится средством для расширения сферы
юридической деятельности лица. Посредством представителей лицо может
одновременно совершать юридические действия в различных и самых
отдаленных местах. Одно лицо представляется действующим в нескольких
лицах”*(11)

Представительство может основываться: 1) на постановлении закона, 2) на
договоре, 3) на законе и на договоре вместе и 4) на простом факте.
Сообразно с этим оно бывает законным или необходимым, договорным,
смешанным и фактическим. Необходимое имеет место тогда, когда
представляемый по своим физическим или нравственным качествам неспособен
к совершению юридических действий. Оно определяется законом и
основывается, главным образом, на семейных и подобных им отношений.
Такого представительство несовершеннолетних детей родителям, сирот,
безумных, расточителей опекунами и т. п. Договорное представительство
выражается в том виде обязательственного права, который называется
договором доверенности (mandatum). Смешанное совмещает в себе признаки,
свойственные как необходимому, так и договорному: основываясь на законе,
оно в то же время определяется договором. Примером этого могут служить
всякого рода юридические лица: они по закону должны иметь представителя,
но выбор его производится самими членами. Наконец, фактическое
представительство, не вытекая ни из одного из указанных источников,
выражается в ведении чужого дела без просьбы заинтересованного лица
(negotiorum gestio*(12)). Каждый представитель может быть уполномочен на
совершение какого-либо действия, входящего в сферу гражданского права
(напр., купли – продажи, арендного договора), уголовного права (напр.,
возбуждение отцом преследования за обиду, нанесенную малолетнему сыну),
гражданского процесса (ведение чужого дела) и уголовного процесса
(тоже*(13)). Представительство в двух последних случаях носит название
процессуального или судебного.

Итак, судебное представительство есть такая замена в процессе тяжущегося
другим лицом, при которой все последствия судебной деятельности
представителя падают непосредственно на тяжущегося. Основная цель этого
института заключается в том, чтобы избавить тяжущегося от личной явки в
суде, часто очень затруднительной для занятого человека, а иногда просто
невозможной. Римское право с обычной ясностью указало эту цель. “Так
как”, говорится в институциях Юстиниана: “то обстоятельство, что от
чужого имени не дозволялось ни искать, ни отвечать на суде, причиняло
немалое неудобство, то люди начали судиться через поверенных. Ведь и
болезнь, и возраст и необходимое путешествие, и многие другие причины
часто мешают им вести свои дела лично”*(14). Из этого видно, что по
своей идее судебное представительство не требует ни
специально-юридического образования, ни какой бы то ни было особой
организации. Каждый представитель, будь то отец, опекун или поверенный,
может явиться взамен представляемого лица в суд точно так же, как может
заключить арендный договор или купить какую-либо вещь. Необходимость
организации судебного представительства может возникнуть только тогда,
когда оно становится профессиональным занятием особого класса лиц.

Совсем в ином положении находится адвокатура. Ее существование вызвано
другой жизненной потребностью. На первых ступенях юридического развития
всякого народа, когда правовые нормы настолько просты и несложны, что
доступны пониманию всех и каждого, тяжущиеся имеют возможность вести
свои дела лично, не прибегая к посторонней помощи. Но с развитием
культуры жизненные отношения становятся разнообразнее и запутаннее, а
вместе с тем усложняются и соответствующие юридические нормы. Знание и
применение их делается затруднительным для большинства граждан;
тяжущиеся, не обладая специальной подготовкой, уже не в состоянии сами
вести своих дел; им необходима помощь человека, хорошо знакомого с
постановлениями материального права и формами процесса; является
потребность в особом классе лиц, который бы специально занимался
изучением законов и мог оказывать нуждающимся юридическую поддержку или
правозаступничество (Rechtsvertheidigung)*(15). Эти-то
специалисты-правоведы или правозаступники носят на западе Европы
название адвокатов. Таким образом, адвокатура в собственном смысле слова
представляет собой правозаступничество, т. е., другими словами,
юридическую помощь, оказываемую нуждающимся в ней лицам
специалистами-правоведами. Отсюда вполне понятно, что в то время как
судебное представительство имеет целью устранить неудобство личной явки
сторон в суд и, по своей идее, не предполагает специальной подготовки,
сущность адвокатуры, являющейся подобно медицине, результатом разделения
труда и специализации знаний, состоит именно в знакомстве с материальным
и процессуальным правом, т. е. в юридическом образовании. Помимо того, в
интересах правосудия чрезвычайно важно, чтобы адвокаты, выступая на суде
защитниками сторон, не злоупотребляли своими знаниями, не тормозили, а
ускоряли отправление правосудия, были не врагами, а союзниками суда.
Другими словами, государство должно обставить деятельность адвокатов
известными условиями, дать им особую организацию, которая предупреждала
бы возможность злоупотреблений и в то же время гарантировала бы
добросовестность и знание.

Если, таким образом, адвокатура и судебное представительство вызваны к
жизни различными потребностями, то и круг их деятельности должен быть
неодинаков. В самом деле, каждый представитель вообще заменяет в данной
юридической деятельности личность своего доверителя. Следовательно,
судебный представитель обязан заместить тяжущуюся сторону на суде.
Принимая на себя ведение дела, он получает право совершать все те
действия, которые совершал бы сам тяжущийся, если бы явился лично: он
может делать признание от лица своего доверителя, подавать и получать
судебные бумаги, просить о назначении или отсрочке дела, прекращать его
миром, присутствовать при исполнении решения, вести дело единолично или
приглашать к себе на помощь адвоката,- словом, как принято говорить, он
является полным хозяином дела (dominus litis). Не такова деятельность
адвоката в своем чистом виде, т. е. в качестве правозаступника. Вне суда
она заключается в подаче юридических советов, руководстве при заключении
сделок, сочинении важных судебных бумаг и тому подобных действий,
имеющих правовой характер и требующих специальных знаний. На суд адвокат
является по приглашению тяжущегося или его представителя только для
участия в прениях. Никаких других обязанностей по производству дела и
исполнению решения он не принимает на себя: они относятся к сфере
деятельности самого тяжущегося или его судебного представителя. В
качестве правозаступника, адвокат участвует только там, где дело идет о
праве. Он по преимуществу и даже исключительно законовед, юрисконсульт,
помощник стороны в процессе, между тем, как судебный представитель –
ходатай по делу, уполномоченный стороны, хозяин тяжбы.

Было бы ошибочно думать, что столь строгое отделение деятельности
адвоката от обязанностей судебного представителя является результатом
теоретического отвлечения и не встречается на практике. Совсем напротив.
Такой порядок вещей выработался многовековой исторической жизнью самых
цивилизованных государств Европы. Во Франции, Англии, Бельгии, Италии и
Испании наряду с классом адвокатов (avocat, barrister, avvocato,
abogado) действует институт судебных представителей, носящих название
поверенных*(16) (procurer, avenue, solicitor attorney, procuratore,
procurador). Кроме того, и в республиканском Риме, и в древней Германии,
и до последнего времени во многих других странах (например, в некоторых
швейцарских кантонах, в Голландии и т. д.) адвокаты (advocatus,
Fursprecher, Vorsprecher, Redner) не исполняли обязанностей судебных
представителей (procurator, Gewalthaber, Klagfuhrer).

Но хотя адвокатура и судебное представительство резко различаются между
собой по своей сущности и по сфере деятельности, тем не менее, они имеют
одну общую точку соприкосновения: оба учреждения являются деятельностью
судебной: как адвокаты, так и поверенные действуют на суде. Такая
тождественность поприща деятельности привела к двум результатам. С одной
стороны, когда судебное представительство сделалось профессиональным
занятием особого класса лиц, то произошло некоторое смешение функций
адвокатов и поверенных. Так, например, французские и английские
поверенные (avoues, solicitors) получили с течением времени право
исполнять в определенных случаях обязанности адвокатов, а итальянские
адвокаты – заниматься судебным представительством.

С другой стороны, на практике возникла мысль соединить представительство
с правозаступничеством в руках одного класса лиц и, уничтожив институт
поверенных, предоставить его функции адвокатам. Так и случалось во
многих государствах. В современной Германии, например, уничтожено искони
существовавшее различие между адвокатурой (Fursprecheramt, Advocatur) и
судебным представительством (Anwaltschaft) и оба учреждения слиты в одно
(Rechtsanwaltschaft). Точно также русские присяжные поверенные,
созданные судебными уставами 1864 г., являются вместе и
правозаступниками и представителями сторон. Вообще, новейшие
законодательства обнаруживают тенденцию к слиянию этих двух учреждений.
Австрийский закон 1868 г., венгерский 1874 г., турецкий 1876 г.,
германский 1878 г., голландский 1879 г., швейцарские 1878 и 1880 г., все
они построены на таком слиянии.

Подводя итог всему сказанному, мы видим, что, термин “адвокатура” кроме
тех двух значений, которые придаются ему в нашем разговорном языке,
имеет еще одно, и что, следовательно, он может быть употребляем для
обозначения трех понятий. В тесном научном смысле, принятом
западноевропейскими языками, адвокатура называется правозаступничество в
противоположность судебному представительству. В обширном смысле под
адвокатурой понимается всякого рода профессиональная деятельность,
заключающаяся в ведении на суде чужих дел, т. е. правозаступничество
вместе с судебным представительством. Такое значение имеет слово
“адвокатура” у нас и в тех странах, где нет отдельного института
поверенных. Наконец, адвокатурой можно называть, как сделано нами в
заглавии настоящего сочинения, само сословие адвокатов*(17). В
последующем изложении мы будем употреблять слово “адвокатура”
преимущественно в смысле правозаступничества, придавая ему, однако, в
случае надобности также и два другие значения, и заменяя его, когда
могло бы возникнуть недоразумение, соответствующими синонимами.

_ 2. Происхождение адвокатуры

В литературе часто высказывалось и высказывается в настоящее время
мнение, что адвокатура представляет собой древнейшее и в то же время
общечеловеческое учреждение, т. е. что она существовала во все времена и
у всех народов. Старые авторы приписывали ей божественное происхождение.
“Адвокатская профессия”, говорит Фио-де-ля-Марш: “восходить до
Божественного Слова, которое защищало перед Господом потомство Адама,
более несчастное, чем виновное”*(18). Гуссон посвящает свое исследование
этому же Божественному Слову, первому по его выражению, адвокату
человеческого рода*(19).

Другие писатели, признавая адвокатуру учреждением естественного права,
полагали, что она возникла вместе с судом. “Происхождение адвокатуры”,
замечает ГреллеДюмазо: “по всей вероятности, современно первому процессу
и первому суду”*(20). Энциклопедисты думали, что “возникновение этой
профессии современно целому миру”*(21). По словам Форсита, “с того
времени, как люди впервые усвоили формы гражданского устройства, принцип
адвокатуры должен был существовать, хотя название ее могло быть
неизвестным*(22). Автор одного из новейших сочинений об адвокатуре Пришл
повторяет тот же взгляд: “перед первым судьей, вероятно, выступили и
первые адвокаты”*(23). В противоположность этому взгляду другие писатели
утверждают, что “адвокатура самый поздний цвет цивилизации”, что
“проходили тысячелетия, разрастались сильные цивилизации из зачатков
патриархального быта; издавались законы, устраивались суды, писались
книги о правоведении и управлении государством, но не учреждались
адвокаты*(24), что “есть народы столь же древние, как пирамиды, но не
имеющие адвокатуры”*(25).

Какое из этих двух мнений справедливее? Чтобы ответить на этот вопрос, а
также, чтобы узнать, как возникла адвокатура, и из какого зародыша она
развилась, необходимо рассмотреть три группы фактов. Во-первых, нужно
обратиться к данным антропологии и этнографии, касающимся юридического
строя первобытных народов; во-первых, следуетознакомиться с состоянием
правосудия в современных полуцивилизованных государствах, и втретьих,
заглянуть в глубь истории древних и новых культурных народов. Вот три
единственные источника, из которых можно почерпнуть сведения о
происхождении адвокатуры и о первичных формах ее. У первобытных народов
Африки, Азии, Америки и Австралии встречаются зачатки суда. В
полуцивилизованных государствах, каковы, например, Китай, Япония и
страны, где господствует ислам, юстиция уже достигает значительного
развития. Наконец, история древних и новых культурных народов может
непосредственно указать, как произошла и развилась адвокатура. Прежде
чем обратиться к последовательному обозрению этих трех групп фактов,
следует сделать несколько предварительных замечаний. Можно наперед
сказать, что на первых ступенях юридического развития мы не встречаем
адвокатуры в том виде, в каком она существует в настоящее время у
европейских народов. Подобно всем социальным учреждениям, она не
возникает сразу в совершенно организованном виде, а появляется в жизни
сначала в форме незначительного зародыша, который может при
благоприятных условиях развиться и достигнуть пышного расцвета, а при
неблагоприятных чахнуть и прозябать в глуши. Правозаступничество, как мы
видели, представляет собой результат процесса разделения труда. Поэтому,
его развитие и усовершенствование должно идти параллельно с усложнение
юридического строя общества. “Нельзя надеяться”, справедливо замечает
Форсит; “найти в младенческой цивилизации какое-либо формальное
признание необходимости адвокатуры, как отдельного ремесла или
профессии”*(26). Подобное признание возможно только на высокой ступени
развития юридической жизни, когда знание права стало недоступным для
неспециалистов. Точно также нельзя думать, что первые зачатки судебной
защиты сразу получили название адвокатуры. “Профессия адвокатов гораздо
древнее ее названия”, говорит Буше д’Аржи*(27). Таким образом, мы должны
быть заранее уверены в том, что встретим в странах с неразвитым
юридическим строем зачатки правозаступничества в таких формах и под
такими названиями, которые не имеют ничего себе подобного
вцивилизованных государствах Европы.

Переходя к данным антропологии, мы должны заметить, что появление суда в
смысле мирного разрешения правовых столкновений предполагает некоторую
политическую организацию. Суд возможен только при существовании
известной, хотя бы и слабой, общественной власти, которая была бы в
состоянии сдерживать произвол спорящих и ограничивает частную месть.
Отсюда понятно, что ничего, подобного юстиции, не может быть у тех
племен, которые не имеют никакой политической организации, каковы,
например, бродячие дикари Австралии, мало, чем отличающиеся от
зверей*(28), африканские бушмены, эскимосы*(29) и тому подобные
представители дообщественного индивидуализма*(30). Первичной формой
политической власти является главенство случайного характера*(31). Оно
имеет место в том случае, когда отдельные лица или семьи соединяются для
какого-либо определенного предприятия (напр. охоты, войны) и избирают
себе вождя*(32). Само собой понятно, что и в таком случае еще не может
быть речи о суде. Только образование постоянного главенства влечет за
собой и появление суда. Действительно, антропология учит, что первыми
судьями человечества являются племенные вожди и главари*(33). В своем
лице они совмещают зародыши всех функций правительственной деятельности:
они вместе и военачальники, и администраторы, и судьи. Но их судебная
деятельность вначале ограничивается только теми случаями, когда
затронуты интересы целых семейств или всего племени. Во всех остальных
господствует частная месть. Примером этого могут служить многие
индейские племена Америки*(34). Об адвокатуре при таком порядке вещей
еще нет упоминания. Таким образом, она несовременна суду и не возникает
вместе с ним.

По мере того, как усложняется политическая организация вследствие
соединения отдельных племен под властью общего главы отправления
правосудия становится не под силу одному лицу. “Глава”, говорит Спенсер:
“начинает нуждаться в помощниках для успешного выполнения
правительственного контроля. Он собирает вокруг себя людей, которые
добывают для него нужные сведения; таких, которые подают ему советы, и,
наконец, таких, которые выполняют его приказания”*(35). Некоторые из
нихпомогают ему, между прочим, отправлять правосудие, и, таким образом,
появляются органы суда. У народов, которые достигли этой ступени
развития, уже можно найти первые зачатки адвокатуры.

Таковы королевства зулусов и бечуанов, представляющие собой ограниченные
деспотии.

У зулусов верховная власть принадлежит королю, управляющему совместно с
двумя избираемыми им министрами, а у бечуанов место этих министров
занимает совет старейшин, большей частью, состоящий из двух лиц. Низшими
органами управления являются племенные вожди и старшины деревень.
Зулусское судопроизводство имеет следующий вид. “Лицо, намеревающееся
возбудить иск против кого-нибудь”, говорит Ратцель: “собирает своих
друзей или соседей, которые, вооружившись, отправляются вместе с ним к
хижине или к селению ответчика и располагаются там, на каком-либо видном
месте, чтобы спокойно выждать действие своего присутствия. При
несомненности намерений, с какими они пришли, им не приходится долго
ждать; вскоре собираются насупротив них в таком-то безмолвном ожидании
взрослые соседи ответчика или жители его селения. Один из них
восклицает, наконец, обращаясь к этим обыкновенно нежеланным пришельцам:
“расскажи нам новость”! Тогда истец излагает подробно свое требование,
причем его обыкновенно прерывают товарищи своими добавлениями и
поправками, а противники перекрестными вопросами. Но эти прения не
приводят ни к чему, так как после обмена мыслей, продолжавшегося, быть
может, несколько часов, партия ответчика все-таки решительно заявляет,
что способных рассуждать мужей нет дома, и что там остались только дети,
которые ничего не понимают в таких важных вещах. На следующий день они
собирают как можно больше мужей и между ними таких, которые известны,
как искусные ораторы; доводы “за” и “против” исследуются в самых
различных направлениях. Ответная сторона начинает излагать свое мнение;
партия истца должна снова изложить свое, причем его стараются
опровергнуть самым настойчивым и ловким образом в каждом отдельном
пункте. Если один оратор утомляется, то выступает другой и сызнова
проходит по уже возделанному полю с сошником новых аргументов. Когда все
доводы за и против исчерпаны обеими сторонами, тогда партия истца
удаляется, и обе они обсуждают выгоды и невыгоды достигнутого ими
положения. Если одна сторона чувствует, что она не может устоять, то она
предлагает наименьшее возможное вознаграждение. Если соглашение не
состоится, то тяжущиеся обращаются к умпакати (главарю, старосте)
соседнего округа, в присутствиикоторого еще раз повторяется весь спор с
возможно большей полнотой. Самые интимные отношения и в особенности
раздоры между семействами обсуждаются там с большой охотой. Когда
умпакати думает, что он понял дело, то он произносит решение, что,
впрочем, может потребовать с неделю времени. Если же он не в состоянии
сделать этого, или если одна из сторон недовольна решением, то может
произойти апелляция к главному вождю племени и совету умпакати”. Перед
этим новым судилищем еще раз происходит такая же процедура, как и
раньше, пока вождь не произнесет решения, на которое можно жаловаться
только королю*(36). Из этого описания видно, что судопроизводство
находится у зулусов на весьма низкой степени развития, но что, тем не
менее, у них существует адвокатура, хотя и в самой простой форме.
Адвокатами являются соседи, друзья и земляки (односельчане) тяжущихся и
в особенности те из них, которые “известны, как искусные ораторы”. В
этом последнем обстоятельстве заключается указание на разряд лиц,
которые по преимуществу призываются для защиты в суд, т. е. являются
примитивными адвокатами по профессии. Конечно, они имеют еще очень мало
общего с правозаступниками в собственном смысле этого слова. Они не
правоведы, не специалисты; они также относятся к адвокатам
цивилизованных государств, как первобытный юридический строй к развитой
правовой жизни. Тем не менее, в них нельзя не видеть зародыша
адвокатуры, так как они исполняют одну из ее обязанностей, именно
защищают чужие интересы на суде.

Подобные зачатки адвокатуры встречаются и у некоторых других первобытных
народов. Судопроизводство бечуанов в существенных чертах одинаково с
зулусским. У многих негрских племен процессы ведутся перед собранием
старшин; главный вождь открывает заседание, ораторы сторон выступают
вперед и по очереди произносят речи*(37). “Негры” замечает Вайц “в таких
случаях держат себя с известным достоинством и торжественностью и не
прерывают говорящего речь оратора”*(38). У кафров тяжущиеся являются на
суд со своими родными, которые заменяют им адвокатов*(39). Судебная
защита известна также жителям Сьера-Леоне и Анголы, но у них она, по
всей вероятности, появилась, благодаря влиянию завладевших этими
местностями англичан и португальцев*(40). Изложенные факты
свидетельствуют, что потребность в адвокатуре чувствуется даже
некультурными народами, находящимися на низкой ступени юридического
развития.

Теперь нам предстоит посмотреть, какую форму имеет адвокатура
всовременных полуцивилизованных государствах.

“В Китае”, говорит Реклю: “нет адвокатов. Если мандарин позволяет
родителям или друзьям защищать обвиняемого, то это простое снисхождение
с его стороны”*(41). В этих словах заключается очевидное противоречие.
Если особого класса адвокатов и нет в Китае, тем не менее, те родные и
друзья, которые защищают подсудимого, несомненно, являются в данном
процессе адвокатами. Таким образом, в Китае допускается, как и у кафров,
родственная адвокатура. Об адвокатуре в Японии не упоминается ни в одном
из известных нам источников*(42). Те страны и народы, которые исповедуют
магометанскую религию, как-то: Персия, Аравия, Турция и т. д., обладают
почти одинаковым юридическим строем, вследствие того, что их
законодательство проистекает из одного и того же источника, именно из
корана*(43). Священная книга Магомета является вместе и религиозным, и
гражданским кодексом для мусульман. Ввиду этого вполне понятно, что
отправление правосудия организовано во всех мусульманских странах
приблизительно одинаково, и что всюду мы находим класс лиц, специально
занимающихся изучением магометова кодекса и оказывающих
правозаступничество гражданам. Так, в Турции, где в 1876 г. введена
адвокатура по европейскому образцу, издревле существовали так называемые
муфтии, ученые знатоки магометанского права. Их деятельность
представляет поразительное сходство с деятельностью юрисконсультов
императорского Рима. Они не были ни судьями, ни адвокатами, а вещателями
права. Их обязанность заключалась в том, чтобы давать ответы на
предлагаемые им спорящими лицами юридические вопросы. Подобно мнениям
римских юрисконсультов (responsa prudentium), ответы муфтиев имели силу
закона, но для этого должны были быть составляемы по известной форме,
именно должны были заключать в себе: 1) печать муфтия; 2) адрес его; 3)
дословный арабский текст, относящийся к данному случаю и 4) указание
наканоническое сочинение, на котором основан ответ*(44). Подобные же
ученые правоведы существуют в настоящее время в других мусульманских
странах, причем в одних они являются только юрисконсультами*(45), а в
других принимают на себя и судебную защиту. Так, Мунго-Парк нашел еще в
конце прошлого века у племени мандинго (в западном Судане) настоящих
адвокатов. “Так-так”, говорит он: “судьи часто ссылаются на писанные
(магометанские) законы, которые, несомненно, должны быть незнакомы
туземным язычникам, то они ввели (чего я никак не ожидал встретить у
африканцев) в своих судах адвокатов из ученых, которые, как и у нас, в
Англии, излагают требования истца или ответчика. Этими адвокатами
являются негры-магометане”*(46). Такие же знатоки корана ведут судебную
защиту в стране племени фула*(47). У илофонов, живущих недалеко от
мандинго, тоже практикуют постоянные наемные адвокаты*(48). В
государстве Марокко стороны имеют право приводить с собой в заседании
своих защитников*(49). К числу полукультурных стран следует отнести
христианскую Абиссинию, где тоже существуют адвокаты, хотя и не в виде
особого класса*(50).

Таким образом, в некоторых полуцивилизованных государствах,
преимущественно магометанских, правозаступничество уже достигает
значительного развития и даже становится профессиональным занятием
специального класса лиц.

Если знакомство с состоянием правосудия у первобытных и
полуцивилизованных народов дает нам указание относительно первичных форм
правозаступничества, то история древних и новых культурных народов
должна познакомить нас непосредственно с процессом постепенного развития
интересующего нас института. К сожалению, скудность сохранившихся
памятников делает это в значительной мере невозможным. Дело в том, что
только древнейшая история европейских государств достаточно разработана
и может служить источником необходимых для такой цели сведений. Что же
касается государств других частей света, то наука застает их уже на
довольно высокой ступени культуры. Их ни в каком случае нельзя назвать
первобытными в антропологическом смысле слова. Они вышли из
младенческогосостояния цивилизации, и афоризм Сенеки: “древность –
детство мира”, может быть применен к ним только с большими оговорками.
Политическое устройство и юстиция находились у них не в зародыше, а уже
в значительно развитом виде, так что мы имеем основание думать, что
встретим у них более или менее организованные формы адвокатуры. Впрочем,
скудность материалов заставляет нас ограничиться только беглым очерком.

По всей поверхности земного шара насчитывается шесть главных культурных
очагов, т. е. таких районов, где возникла и развилась более или менее
самостоятельная культура, именно восточная Азия (Китай и Япония),
Индостан (Индия), Месопотамия (Иудея), северная Африка (Египет), средняя
Америка (Мексика и Перу), и Малая Азия вместе с ее островами и
противолежащими полуостровами Европы (Греция и Рим*(51)).

О государствах восточной Азии, достигших полукультуры, именно о Китае и
Японии, мы только что говорили.

В древней Индии*(52) правосудие отправлялось царем в качестве верховного
судьи и коллегиальными судами. Процесс основывался на принципах
устности, гласности и состязательности, как в гражданских, так и в
уголовных делах. В противоположность государственному раньше мнению,
новейшими исследования доказано, что древней Индии была известна
адвокатура, причем обязанности правозаступничества и представительства
совмещались в одном классе лиц*(53).

Древний Египет в достоверный период истории тоже достиг значительной
степени юридического развития. Существовали постоянные суды. Процесс из
устного и гласного, каким он бывает на низших ступенях культуры, уже
обратился в письменный и тайный. По свидетельству Диодора
Сицилийского*(54), подтвержденному новейшими исследованиями
папирусов*(55) обе тяжущиеся стороны дважды обменивались состязательными
бумагами, и вслед затем постановлялось решение. “Таким способом” говорит
Диодор: “египтяне разрешают все тяжбы, считая, что речи защитников
сильно заменяют справедливость”. По его словам, египтяне опасались,
чтобы искусственные уловки и красноречия ораторов” не побуждали судей
смягчать строгость законов и относиться с меньшим вниманием к
требованиям справедливости*(56). И действительно, ни в гражданском
процессе, ни в уголовном, как видно из сохранившихся папирусов*(57),
адвокатура не допускалась в Египте. Но уже то обстоятельство, что
египтяне были знакомы с опасностями и темными сторонами адвокатуры,
свидетельствует, что у них она существовала раньше, именно до введения
письменного производства. Некоторые факты даже указывают, что она была
сохранена и позже для исключительных случаев. Так, из одного папируса
видно участие адвокатов в гражданском процессе, происходившем между
жрецом и греческим наемным воином. Защитниками были два грека. После
подачи прошений и объяснений со стороны тяжущихся, адвокаты тоже
представили по одному писаному мемуару*(58). Это изъятие из общего
порядка судопроизводства объясняется тем, что одной из сторон процесса
был иностранец – грек.

Таким образом, в Египте адвокатура, по всей вероятности, появилась
вдревнейшее время, но не успела развиться и с введением письменного
производства была почти совсем уничтожена.

У древних иудеев право отождествлялось с религией*(59). Судьи считались
наместниками Иеговы. Главной обязанностью их было беспристрастие и
милосердие. Производство основывалось на принципах устности, гласности и
состязательности, и права подсудимых тщательно охранялись. При таких
обстоятельствах появление адвокатуры было не только возможно, но даже
неизбежно. В древнейшее время в качестве защитника мог явиться всякий
желающий. Это допускалось беспрепятственно и даже считалось священной
обязанностью. “Учитесь”, говорит Исайя: “делать добро, стремитесь к
справедливости, помогайте угнетенным, воздавайте право сиротам и
защищайте вдов”*(60). Его заповедь не осталась мертвой буквой, а была
осуществлена на деле лучшими и способнейшими людьми. “Когда я” говорит
Иов: выходил к воротам города и на площади ставил себе стул, князья
прекращали речь и полагали руку на уста свои; голос знаменитых мужей
скрывался, и язык прилипал к гортани их. Ибо ухо слышало и ублажало
меня, и око видело и восхваляло меня. Ибо спасал я страдальца вопиющего,
и сироту, когда не было помогающего ему. Благословение погибавшего
приходило на меня, и сердце вдовицы было мною обрадовано. Я облекался в
праведность, и она одевала меня собой; плащом и увяслем служило мне
правосудие. Слепому я был глазами, а хромому ногами. Нищим я был отцом и
вникал в дело незнакомого мне. И сокрушал беззаконному челюсти и из его
зубов исторгал похищенное… Внимали мне и в ожидании совета моего
безмолвствовали. После речей моих уже не возражали, и капало на них
слово мое. И ждали меня, как дождя, и как позднему отверзали уста
свои”*(61). Такова была патриархальная форма судебной защиты перед
патриархальным судом старейшин, собиравшихся у городских ворот для
отправления правосудия. Она не была профессией, а представляла собой
чисто благотворительную деятельность, благороднейшую, по выражению
Михаелиса, форму милостыни*(62).

В позднейшее время адвокатура приняла другую форму. По талмудическому
праву, при судах синедриона находились лица, готовившиеся быть судьями и
носившие название кандидатов. Они присутствовали на заседаниях и могли
говорить речи в защиту обвиняемых. Будучи специалистами, они несколько
более приближались к адвокатам в собственном смысле. Но так как они
выступали не по приглашению подсудимых и без предварительного соглашения
с ними, то их все-таки нельзя признать настоящими адвокатами*(63).

Впоследствии в еврейском языке появляется термин “адвокат”,
заимствованный из греческого*(64). Это, по-видимому, указывает, что
иудеи стали перенимать у греков настоящую адвокатуру. Но ничего
достоверного на этот счет доныне неизвестно*(65).

Древняя Мексика и Перу в момент их завоевания европейцами представляли
следы значительной культуры. В обоих государствах, подобно тому, как в
Египте, существовали постоянные суды, а в процессе преобладала
письменность. Но относительно адвокатуры не встречается никаких
указаний*(66). Можно предположить, что здесь, как и в Египте, она
официально не допускалась вследствие господства письменного процесса.

Что касается, наконец, Греции и Рима, а также других цивилизованных
государств Европы, то их истории будут посвящены особые отделы в нашем
исследовании.

Изложенные факты дают право сделать следующие выводы.

Во-первых, из них видно, что хотя адвокатура не возникает одновременно с
судом, тем не менее, зародыши правозаступничества появляются на самых
низких ступенях юридического развития.

Во-вторых, первыми правозаступниками служат лица, связанные с тяжущимися
какими-либо отношениями, именно родственники (Китай, земли каффров)
друзья или соседи (страны зулусов и бечуанов).

В-третьих, особый класс адвокатов, т. е. лиц, всецело посвятивших себя
правозаступничеству и занимающихся им, как профессией, возникает только
на более высокой ступени развития юридического строя, как обычное право,
живущее в сознании народа, заменяется писаным законом, и когда знание
этого закона перестает быть доступным для всех и каждого (мусульманские
страны).

В четвертых, даже в тех странах, где существует особый класс адвокатов
еще нельзя найти никаких следов организации профессии. Наконец, в-пятых,
история Египта дает первое указание на факт, с которым мы постоянно
будем встречаться впоследствии, именно на то, что письменный и тайный
процесс крайне неблагоприятен для развития адвокатуры.

_ 3. Происхождение судебного представительства

Чтобы определить, как произошло судебное представительство, следует
обратиться к тем же трем источникам, из которых были почерпнуты нами
сведения о происхождении адвокатуры. Антропология первобытных народов не
дает никаких указаний на этот счет. Даже в тех странах, которые достигли
некоторой степени политического развития, и где мы встретили зачатки
адвокатуры (земли зулусов и бечуанов), не было никаких следов
существования судебного представительства.

“По общему правилу” говорит Пост: “на низших ступенях культуры стороны
являются лично перед судьями”*(67). И это вполне естественно.
Представительство одно из самых отвлеченных юридических понятий. Для
первобытного ума совершенно непостижимо, каким образом постороннее лицо
может являться вместо тяжущегося в суд и действовать так, чтобы
последствия его действий переходили на заинтересованное лицо. Как мы
увидим ниже, даже римляне, наиболее богато одаренный юридическими
способностями народ, долго не могли выработать понятия представительства
и освоиться с ним. Если у первобытных народов и встречаются, быть может,
по исключению, случаи представительства на суде, то наверное можно
сказать, что они основываются на родственных отношениях. Только право
вмешательства родственников заинтересованного лица в его дела, только
заместительство отца сыном, жены мужем или вообще одного члена семьи
доступно пониманию неразвитого народа. Помимо того, не первичных
ступенях развития общественной жизни не может быть настоятельной
надобности в свободном представительстве. Мы заметили уже, что оно
вызывается потребностью поручать исполнение известных юридических
действий посторонним лицам, когда какие-нибудь обстоятельства
(отдаленность места жительства, болезнь, отсутствие дееспособности и т.
п.) препятствуют личному выполнению их. Чем больше развивается
экономическая жизнь народа, чем сложней становится гражданский оборот,
тем более увеличивается число таких обстоятельств, и тем более
усиливается потребность в представительстве. Конечно, и в неразвитом
юридическом быту встречаются случаи, когда ведение своих дел бывает
невозможно (болезнь, малолетство, дряхлость, и т. п.), и весьма
вероятно, что в этих случаях допускается родственное представительство.
Но, впрочем, даже относительно этого обстоятельства нельзя привести
никаких фактических данных из области антропологии. Первые зародыши
судебного представительства можно встретить только в полу культурных
государствах. В Китае, а также в Анаме, где действует кодекс, всецело
основанный на китайском законодательстве, судебное представительство
допускается, прежде всего, для старцев и немощных, которые могут
присылать вместо себя членов своего семейства вместе с ними. Из
терминов, употребленных в этом постановлении, по-видимому, следует, что
здесь идет речь только об уголовных процессах. Но на самом деле это не
так ввиду того, что китайцы до сих пор не научились различать неправды
уголовной от неправды гражданской*(68). Далее, представительство не
только, допускается но даже предписывается для должностных лиц
(мандаринов). Считая, что мандаринам не приличествует являться в
качестве тяжущихся, закон приказывает им вести свои частные процессы
через посредство лиц, принадлежащих к их семье или живущих в их
доме*(69). Наконец привилегией представительства пользуются также
женщины. За их преступления мужья и сыновья и притом, отвечают всецело,
т. е., даже подвергаются тем наказаниям, к которым приговорены женщины.
Надо заметить, что в Китае широко развито такое заместительство в
наказаниях. “Не только сын вместо отца” говорит Реклю: “но и постороннее
лицо может за плату принять на себя чужое наказание”*(70), и бедняки
нередко соглашаются подвергнуться казни, лишь бы только осужденный
уплатил их семейству определенную сумму денег. Этот порядок вещей
свидетельствует о низком уровне юридических понятий китайцев, которые не
дошли еще до уразумения основного принципа уголовного права: наказываем
должен быть только виновный*(71).

На значительно высшей ступени развития стоит судебное представительство
в мусульманских странах. Вначале оно допускалось только с согласия
противной стороны, и без такого согласия в случаях болезни или
отсутствия из данной местности самого тяжущегося. Но в настоящее время
каждый тяжущийся может посылать в суд вместо себя поверенного*(72).
Мусульманскому праву известен даже договор доверенности (венолет)*(73).

О положении судебного представительства в государствах древнего мира,
можно сказать весьма немногое ввиду того, что этот вопрос мало
разработан исследователямиспециалистами.

В Древней Индии, как уже было замечено, обязанности правозаступничества
и представительства были совмещены в одном разряде лиц. Помимо того,
право представительства на суде принадлежало ближайшим родственникам или
управляющим делами сторон без всякого специального полномочия*(74).
Лица, не обладавшие процессуальной деятельностью (дети, бездомные,
пьяные, женщины, рабы), не могли выступать на суде лично, а должны были
действовать через представителей. В важных уголовных делах
представительство совершенно не допускалось*(75).

О судебном представительстве в древнем Египте, Мексике и Перу, мы не
имеем сведений.

У древних иудеев действовал вначале принцип личной явки, так что даже
женщины вели свои дела сами. Но впоследствии, по-видимому, было допущено
судебное представительство. По крайней мере, в еврейском языке появился
термин, означающий это понятие*(76).

Таким образом, у некоторых из современных полуцивилизованных и древних
культурных народов мы находим судебное представительство. Тем не менее,
об особом институте поверенных в отличие от адвокатов нет никакого
упоминания. В одних странах представительство совмещалось с
правозаступничеством*(77) (Индия, мусульманские земли), в других вовсе
не допускалось свободное представительство в процессе*(78) но отдельная
профессия поверенных насколько, по крайней мере, можно судить по скудным
материалам, нигде не успела образоваться. Выработка этого института
точно также как и организация адвокатуры, была задачей цивилизованных
государств Европы. К ним нам и предстоит теперь обратиться.

Глава I. Греция

_ 1. Происхождение и развитие греческой адвокатуры

Греческие государства в древнейшее время, о котором сохранились
исторические сведения, представляли собой политические союзы первичной
формации, но уже с прочно установившимся, определенным главенством*(79).
Все внутреннее управление находилось в руках наследственной династии
царей. Суд производился или самими царями или старыми, опытными мужами
знатного происхождения. В процессе господствовали, как это всегда бывает
на низших ступенях юридического развития, принципы устности, гласности и
состязательности. Тяжущиеся являлись на суд лично, и сами защищали свои
права*(80). Картина такого суда мастерски нарисована Гомером:

“Много народа толпится на торжище; шумный

Спор там поднялся; спорили два человека о цене,

Мзде за убийство; и клялся один, объявляя народу,

Будто он все заплатил; а другой отрекался в приеме.

Оба решились, представив свидетелей, тяжбу их кончить.

Граждане вкруг их кричат, своему доброхотствуя каждый;

Вестники шумный их крик укрощают; а старцы градские,

Молча на тесаных камнях сидят средь священного круга;

Скипетры в руки приемлют от вестников звонкоголосых;

С ними встают и один за другим свой суд произносят”*(81).

Но с развитием юридической жизни появилась и адвокатура. Процесс ее
возникновения можно проследить довольно подробно в истории Афин, так как
другие греческие государства стояли несравненно ниже Аттики в культурном
отношении и не оставили никаких памятников относительно адвокатуры. Еще
Цицерон говорил, что ораторское искусство развилось исключительно в
Афинах, и что он не знает ни одного греческого оратора, который бы
происходил из другого государства*(82). Даже соперница Аттики Спарта
вследствие своей военной организации не могла дать простора для развития
общественной жизни и искусств*(83). Только в Афинах были на лицо все
условия, необходимые для появления адвокатуры: демократическое
устройство республики, развитая общественная жизнь, процветание
ораторского искусства, устность и публичность производства пред судом,
состоявшим из народа, и, вдобавок, господства состязательного принципа,
как в гражданском, так и в уголовном процессе. При таких условиях должна
была очень рано сказаться потребность в судебной защите для лиц,
необладавших юридическими знаниями и красноречием. В особенности, важное
значение имело в греческой жизни красноречие. “Стыдно” говорит
Аристотель: “не уметь защищать себя рукою, но еще стыднее не умеет
защищаться словом”*(84). “Аристотель, – замечает Перро, – верно передает
афинскую или, скорее, античную идею: каждый гражданин, чтобы быть
совершенным, должен удовлетворять всем требованиям и обязанностям
политической жизни. Привыкший с детства к гимнастическим упражнениям,
обученный военному делу, каждый афинянин должен был служить во время
войны,если он был богат, в кавалерии, а если был беден, в пехоте или во
флоте, в качестве гребца. В мирное время он был обязан знать интересы,
дела и законы своей страны настолько, чтобы следить за рассуждениями на
Пниксе, чтобы подавать голос с знанием дела и председательствовать в
народном собрании в качестве проэдра, в сенате – в качестве протана, и в
суде в качестве архонта: на все эти должности граждане назначались по
жребию”*(85). При таких обстоятельствах понятно, что каждый гражданин,
желавший принимать деятельное участие в общественной жизни, должен был
обладать даром слова, и что красноречие стало одним из главных средство
к тому, чтобы приобрести влияние на сограждан и выдвинуться.
“Поразительное совершенство, которое достигало ораторского искусства в
Афинах”, говорит Маколей: “должно быть, главным образом, приписано
влиянию, какое оно там имело. В смутные времена, при чисто
демократическом государственном устройстве, среди народа, образованного
до той степени, на которой люди делаются наиболее восприимчивыми к
сильным и неожиданным впечатлениям, делаются быстрыми, но не глубокими
мыслителями, пылкими в чувствах, но нетвердыми в убеждениях, страстными
поклонниками изящных произведений ума, ораторское искусство пользовалось
таким поощрением, какого с тех пор не встречало нигде”*(86).

Что касается специально судебной сферы, то и в ней красноречие играло
важную роль. Так как судьями являлись обыкновенные граждане, мало
понимавшие в юриспруденции, то не удивительно, что главное внимание их
было обращено на красноречие тяжущихся, и что плохо говорить значило
почти наверное проиграть дело. Между тем лица, не обладавшие даром
слова, должны все-таки лично защищать себя на суде в силу аттического
принципа, подтвержденного даже законом*(87). Столкновение этого принципа
с насущной потребностью жизни привело к обходу его в виде сочинения
речей для тяжущихся, которые заучивались ими и произносились на
суде*(88). Вначале такие речи, носившие название логографии, сочинялись
для родных и друзей, но затем писание их сделалось занятием особого
класса лиц, которые назывались логографами или дикографами. Первым
профессиональным логографом считается Антифон (V в. до Р. Х.), который,
по словам Аммиана Марцеллина и Плутарха, ввел обычай брать плату за
сочинение судебных речей*(89). За ним последовал целый ряд других
логографов, в числе которых находятся такие знаменитые ораторы, как
Лизий, Исократ, Эсхил и Демосфен.

Такова была первичная форма адвокатуры в Греции, форма, которую один
писатель остроумно назвал “немой адвокатурой”*(90). Она оставалась
господствующей до самого конца республики, и многочисленные дошедшие до
нас логографии выдающихся греческих ораторов ясно показывают, как она
была распространена*(91).

Тем не менее, логографии не могли вполне удовлетворить потребности в
судебной защите. Не говоря уже о трудности выучивать наизусть целые
сочинения*(92), логография годилась только для обвинительных и исковых
речей и могли иметь весьма ограниченное и несовершенное применение к
защитительным речам и репликам. В самом деле, логограф мог заранее
приготовить для тяжущихся иск или обвинение, но был ли он в состоянии
возражать обвинителю или истцу, еще не зная в точности, какие
доказательства приведут они на суде? Мог ли логограф предугадать с
достоверностью все доводы противной стороны, чтобы опровергнуть их
прежде, чем они будут высказаны? Не рисковал ли он промахнуться и
направить свои возражения совсем не в ту сторону, куда следовало?
Очевидно, логографии не могли заменить устных речей. Кроме того,
допущения защиты, по крайней мере, в уголовных делах стала требовать
простая справедливость. Дело в том, что в Афинах появился институт,
напоминающий современную прокуратуру. Частному обвинителю было
предоставлено право избрать себе одного или даже нескольких помощников
из числа выдающихся ораторов, а в важных случаях народ или высшие
правительственные учреждения и при отсутствии частных жалобщиков
назначали таких официальных обвинителей, которые носили название
категоров или синегоров*(93). В качестве их являлись важнейшие ораторы
Греции, начиная с Перикла, который был назначен народом для обвинения
Кимона*(94) и кончая Демосфеном, также выступавшим в роли синегора.
Справедливо ли было оставлять подсудимых без защиты перед лицом таких
могучих противников*(95)? И вот, с одной стороны, недостаточность
логографии, а с другой стороны, требования справедливости привели к
тому, что суды стали в отдельных случаях разрешать устную защиту
тяжущихся сторон посторонними лицами. Это происходило, в большинстве
случаев следующим образом. так как закон требовал, чтобы стороны
являлись и сами защищали свои интересы, то суды, не имея права нарушать
это постановление, прибегали к обходу: стороны по прежнему должны были
являться на суд и вести прения, но им было дозволено после произнесения
первой речи просить суд, чтобы вторую речь сказал кто-нибудь из
посторонних лиц. Вторая речь называлась девтерологией, а произносившие
ее – синегорами, по аналогии с уголовными обвинителями. Этим способом
достигалась двоякая цель: принцип личной защиты оставался в полной силе,
и в то же время была допущена судебная помощь со стороны неучаствующих в
процессе лиц. Нет никакого сомнения в том, что суда не сразу допустили
такой обход закона. Естественней всего предположить, что вначале к
защите сторон стали допускать только лиц, связанных с ними узами
кровного родства, и что по истечении некоторого времени, эта привилегия
была распространена на друзей тяжущихся, а затем и на всех посторонних
лиц. Несмотря на скудность исторических материалов, можно привести не
мало фактов в подтверждение этого предположения. Законы Солона,
установившие принцип личной защиты на суде, были изданы в начале VI в.
Ровно через сто лет в процессе Мильтиада была уже допущена родственная
защита на суде. Мильтиад был обвинен в государственной измене, но так
как вследствие тяжких ран полученных на войне он был не в силах говорить
на суде, то защиту вел его брат Стесагор*(96). Другой пример,
относящийся, впрочем, к более позднему времени, представляет логография
Изея за Эффилета, отрывок которой сохранен Дионисием
Галикарнасским*(97). Лицо, для которого написана эта речь дважды, в
начале и в конце ее, указывает на свое родство с Эвфилетом, побуждающее
его выступить в защиту подсудимого. Еще больше фактов можно привести в
доказательство допущения друзей и вообще близких тяжущимся лиц к
судебной защите*(98). Главным источником служат в этом отношении
сохранившиеся судебные речи лучших греческих ораторов, именно Антифона
(в V в. до Р. Х.), Лизия (тоже), Изея (в начале IV в.), и Сократа
(тоже), Демосфена и Эсхина. Четвертая часть одной тетралогии Антифона
начинается следующим образом: “так как подсудимый не явился в суд (не
потому, что он признал себя виновным, а потому, что устрашился
настойчивости обвинителей), то мы, как его друзья, сочли своей священной
обязанностью выступить в его защиту”*(99). Лизий в речи за Ференика
точно так же указывает на дружбу с обвиняемым, как на причину своего
вмешательства в его дело: “мне кажется нужным, судьи, сказать несколько
слов о дружбе моей с Фереником, чтобы никто из вас не удивился, видя,
что я, который доныне никогда не защищал никого из вас, выступаю теперь
в защиту Ференика”*(100). Таково же начало речей Изея о наследстве
Никострата и за Эвмата. В первой из них говорится следующее: “Агнон и
Агнофей мои друзья, о мужи, как и их отец был раньше, а потому мне
показалось необходимым помочь им”*(101). Во всех этих речах дело идет
или о родственниках или о друзьях сторон. Впервые у Исократа встречается
указание на допущение в качестве синегора постороннего лица. В
лигографии против Лихота лицо, для которого она написана, заканчивает
свою речь словами: “Я сказал о деле, сколько мог; если же кто-нибудь из
присутствующих имеет что-либо сказать в мою пользу, то пусть взойдет на
трибуну и скажет*(102). Таково же заключение лигографии Гиперида и
Ликофрона*(103). Из многочисленных логографий Демосфена в двух
призывается в качестве синегора друг*(104), а в двух других произнесение
девторологии предоставляется посторонним лицам*(105). Одна литография
Демосфена дает возможность объяснить, каким образом к защите подсудимых
были допущены вслед за друзьями – еще и посторонние лица. Именно речь
против Дионисидора, написанная для некоего Дария, оканчивается таким
заявлением: “я защищал себя, как мог; я хотел бы, чтобы кто-нибудь из
моих друзей сказал в мою пользу. Взойди же Демосфен”*(106)!. Вы
замечаете, что под видом друга тяжущийся приглашает в качестве защитника
самого автора лигографии, знаменитого оратора. Был ли Демосфен
действительно другом Дария,- неизвестно, да и неважно. Этот случай ясно
показывает, что тяжущиеся могли предоставлять защиту своих интересов
фиктивным, быть может, даже наемным друзьям*(107), так как суд
решительно не имел возможности контролировать их заявлений, и что, таким
образом, малопомалу вошло в обычай допускать к защите всякое указанное
стороной лицо. Таков естественный процесс возникновения и развития
греческой адвокатуры. Наряду с сочинением логографий возникла устная
защита, сначала в виде родственной адвокатуры, а затем в виде
свободнодоговорной. Хотя логографы существовали до последних лет
греческой независимости, тем не менее, некоторые факты показывают, что
устная защита постепенно вытеснила “немую”. Как известно, первый
профессиональный логограф Антифон никогда не говорил на суде, а только
писал речи для тяжущихся. Его современник Лизий, судя по его речам,
выступал всего 23 раза в качестве защитника друзей и родных*(108). То же
самое относится и к Изею (IV в.). Исократ, обладавший таким голосом и
слабым здоровьем, не решался говорить перед народом и ограничивался
преподаванием риторики и писанием лигографий*(109). Но ораторы
последнего периода, именно Демосфен*(110), Эсхин и Гиперид, наряду с
сочинением речей для тяжущихся занимались и устной защитой и, притом, не
только друзей, но, как мы видели, и посторонних лиц. Нет никакого
сомнения в том, что логографии со временем были бы совершенно вытеснены
устными речами синогоров, и что единственной формой адвокатуры осталась
бы устная защита. Точно также весьма вероятно, что в силу жизненной
потребности появился бы особый класс профессиональных адвокатов. К
несчастью, в то самое время, когда афинская адвокатура, по-видимому,
готовилась сделать этот шаг, падение политической свободы на долго
приостановило самостоятельное течение аттической жизни. За македонской
гегемонией последовало римское владычество, и юридическая жизнь Греции
пошла по чужому ей, проложенному могучим завоевателем, пути. Римляне
ввели всюду свои судебные учреждения и только в виде особой милости
предоставляли покоренным грекам участвовать в отправлении
правосудия*(111). Во времена империи правовой строй Греции был
окончательно преобразован, и история греческого права слилась с историей
римского.

_ 2. Организация греческой адвокатуры

Предшествующее изложение ясно показывает, как следует отнестись к
старинному спору о том, существовала ли адвокатура в Греции. Нет такого
общественного учреждения, которое явилось бы в жизни вполне развитым и
законченным. Все они соединяются медленной, тысячелетней работой, все
они органически вырастают из жизненных отношений и потребностей, как
вырастает дерево из незначительного зерна, брошенного на плодородную
почву. Вместе с Ле-Беркье, Молло и Малышевым можно признать, что
адвокатура существовала в Греции в том самом смысле, как мы говорим,
закапывая зерно в землю, что посадили яблоню. С другой стороны, следует
согласиться с Эгжером и Форситом, что афиняне не знали адвокатуры в том
смысле, как мы утверждаем, что зерно не яблоня. Те первичные формы
адвокатуры, которые мы встречаем у греков, также мало походят на
современную адвокатуру, как греческие обвинители-категоры на наших
прокуроров. Тем не менее, они все-таки формы адвокатуры, как категоры
зачатки прокуратуры.

Разногласие названных писателей объясняется тем, что они, упустив из
виду генетическую связь между институтами логографов и синегоров,
полагали, что те и другие возникли и существовали одновременно.
Усматривая затем черты сходства и различия между ними и современными
адвокатами, они то признавали существование адвокатуры в Греции, то
отрицали, смотря по тому, на что они обращали главное внимание: на
сходство или различие.

Итак, особого сословия адвокатов не существовало в Греции. Поэтому, не
может быть и речи о какой-либо организации этого института или о
правилах для подготовки и принятия в число адвокатов. Впрочем, в речи
Эсхина против Тимарха приведены два закона, имеющие отношение к этому
предмету. В одном из них запрещается говорить публично целому разряду
лиц,- именно тем, кто оскорбил действием или отказался содержать своих
родителей, кто уклонился от военной службы, расточил свое имущество и т.
п.*(112) Второй налагает штраф в размере 50 драхм на тех ораторов,
которые, держа речи перед ареопагом или народным собранием, “будут
уклоняться от предмета обсуждения, говорить дважды об одном и том же, и,
притом, пред теми же слушателями, позволять себе оскорбительные и
бранные выражения, говорить о посторонних вещах, беспокоить или
оскорблять эпистата”*(113). Как видно, эти законы относились вовсе не к
адвокатам, а к всякого рода ораторам, как политическим, так и судебным,
говорившим, как за других, так и за себя. Поэтому, их ни в каком случае
нельзя признавать профессиональными правилами адвокатуры*(114). Точно
так же, если женщины, рабы, чужестранцы, несовершеннолетние и лишенные
чести не могли быть синегорами, то это происходило не вследствие
специального запрещения, а вследствие того, что всем этим лицам вообще
был закрыт доступ в суды и народные собрания. Никаких других правил не
было, да и, как мы показали, быть не могло. Равным образом, не могло
быть и речи о профессиональной чести. Логографы, скрываясь за спиной
тяжущихся, не стеснялись принимать защиту каких угодно дел и даже писать
речи для обеих тяжущихся сторон сразу. Так напр., дошедшие до нас
тетралогии Антифона состоят каждая из 4 речей: две написаны для одного
тяжущегося, а две для его противника*(115). Точно также Демосфен написал
одну речь за Формиона против Аполлодора, а затем другую для Аполлодора
против Стефана, главного свидетеля со стороны Формиона, обвиняя его в
ложном показании в пользу своего бывшего клиента”. “Таким образом”,
замечает Плутарх по этому поводу: “Демосфен как бы продал обеим
сражающимся сторонам по кинжалу из своего оружейного склада”*(116).
Продажность логографов привела к тому, что их профессия стала считаться
позорной, и что торговцев речами нередко привлекали к ответственности.
Так было, напр., с Антифоном и Исократом*(117). Чтобы снять с себя
подозрение, многие ораторы должны были заявлять, что они не пишут
логографий, хотя, впрочем, большинство этих заявлений – ложно. Так
напр., Исократ в своей знаменитой апологии прямо говорил: “я утверждаю,
что никогда не занимался ни логографиями, ни процессами”*(118). Демосфен
поступил в одном случае еще бесцеремоннее. В логографии, написанной для
некоего Демона, он вложил в уста тяжущегося следующие слова: “Демосфен –
мой родственник, но, когда я пришел к нему и просил помочь мне, он мне
ответил, что, с тех пор, как начал заниматься общественными делами, он
не вмешивается в дела частных лиц”*(119). Что касается синегоров, то и
они готовы были за плату произносить девтерологию в пользу любого
тяжущегося. Оратор Ликург, современник Демосфена, в одной речи прямо
говорит, что прежде синегоры выступали в защиту по дружбе, а теперь за
плату*(120). Такие же упреки встречаются у Демосфена*(121).

_ 3. Особенности греческой адвокатуры

Говоря о греческой адвокатуре, нельзя пройти молчанием некоторых
особенностей ее, знакомство с которыми необходимо для дальнейшего
изложения. Прежде всего, следует остановиться на том уже указанном
раньше обстоятельстве, что греческая адвокатура была связана более с
ораторским искусством, чем с правоведением. Это объясняется разными
причинами. С одной стороны, греки вообще не отличались способностью к
юриспруденции, которая была у них мало развита. С другой стороны, будучи
народом в высшей степени художественным, они ревностно предавались
изучению всяких искусств и, между прочим, ораторского. Если еще принять
во внимание простоту и общедоступность законодательства, устность и
гласность судопроизводства пред обширной народной аудиторией, то станет
вполне понятен тот факт, что все известные нам профессиональные синегоры
были ораторами или, другими словами, что только ораторы, привыкшие
говорить пред народом в политических делах, исполняли обязанность
адвокатов. Юридических познаний от них не требовалось. Для этого
существовал особый класс юрисконсультов, законников (прагматиков),
которые сопровождали ораторов на суд и сообщали им в случаях надобности
нужные юридические сведения. Их профессия не пользовалась почетом. По
крайней мере, Цицерон говорит, что это были обыкновенно люди низкого
происхождения, привлекаемые к такому занятию ничтожной платой*(122).
Сообразно с характером адвокатуры, подготовка к ней состояла не в
изучении юриспруденции, а в занятиях ораторским искусством. Демосфен
учился у Изея*(123), Изей, Ликург и Гиперид у Исократа, который был
учеником Горция и т. д. Конечно, некоторые из них были хорошо знакомы с
законами; тем не менее, на первом плане стояло красноречие.

Другая, еще более замечательная особенность греческой адвокатуры
заключается в том, что тяжущиеся и их защитники не всегда могли говорить
на суде, сколько им казалось нужным. Как это ни странно, тем не менее,
прения сторон были ограничиваемы известным периодом времени. И, что
всего замечательнее, такое ограничение существовало для наиболее важных
дел, между тем как другие, мелкие и незначительные, не подвергались
никаким стеснениям. Время определялось водяными часами, носившими
название клепсидры*(124). По этой-то причине все дела разделялись на
“дела с водою” и “дела без воды”. Для разных дел полагалось разное
количество воды, смотря по большей или меньшей важности процесса. Но так
как устройство клепсидры в точности неизвестно, то нет возможности
определить среднюю продолжительность судебных прений. Можно только
сказать, что каждой стороне представлялось определенное количество воды,
невзирая на то, сколько ораторов выступало в ее защиту. Течение воды
приостанавливалось во время допроса свидетелей и чтения документов или
законов*(125). Несомненно, что употребление клепсидры было вызвано
многоречивостью ораторов, но нет сомнения также и в том, что ограничение
прений определенным временем было несправедливо, нецелесообразно и
вредно для интересов защиты*(126).

Далее необходимо заметить, что помимо логографов, синегоров и
прагматиков в Греции существовал еще один разряд лиц, деятельность
которых соприкасалась с деятельностью первых. Это были так называемые
параклеты. Некоторые писатели (напр. Стоянов) видят в них особый род
адвокатуры, но так как их роль заключалась не в защите тяжущегося, а в
удостоверении его нравственных качеств, то их следует отнести не к
адвокатам, а скорее к свидетелям. Другим народам тоже был известен этот
институт “свидетелей чести”. В Риме они носили название хвалителей
(laudatores), в древней России – послухов, в Чехии помощников и
очистников, в Полице – поротников*(127). Сами ораторы зачастую
конкурировали с параклетами, превознося нравственные качества своего
клиента. Вообще, они не стеснялись в средствах защиты: они умоляли судей
о помиловании подсудимого, приводили с собой его детей, родных и друзей,
которые своими слезными просьбами должны были смягчить строгость суда,
прибегали к разным театральным выходкам, как поступил, напр., Гиперид в
процессе Фрины и т. п.*(128).

Наконец, нельзя пройти молчанием еще одной стороны греческой адвокатуры:
крайней неразборчивости в выражениях, резкости и даже просто неприличия
многих речей ораторов. В пылу ораторского увлечения адвокат не щадил
ничего: ни доброго имени своего противника, ни чести его жены и матери,
ни скромности слушателей. В гражданских делах адвокаты были еще более
или менее сдержаны и умеренны. Но уголовные защиты нередко представляли
собой на половину памфлеты*(129). Некоторые речи Демосфена*(130) были бы
также невозможны в современном суде, как многие эпизоды Аристофановых
комедий на нынешней сцене.

_ 4. Судебное представительство в Греции

После всего, что было сказано, едва ли нужно останавливаться подробно на
объяснении того обстоятельства, что в древней Греции не могло
существовать свободного представительства на суде. Если античный принцип
“самопомощи” не дозволял тяжущемуся приводить в суд своего адвоката,
который бы вполне заменил его в прениях, то каким образом могло быть
разрешено сторонам не являться лично, а присылать вместо себя кого-либо
другого? Это было бы явной непоследовательностью, прямым нарушением
основного принципа, и, действительно, мы видим, что греческое право
допускало судебное представительство только в виде изъятия, в случаях
настоятельной необходимости. Ему были известны два вида
представительства, именно законное или необходимое представительство и
смешанное. Так как право искать и отвечать на суде принадлежало только
лицам право- и дееспособным, и так как женщины и несовершеннолетние не
входили в число этих лиц, то они должны были действовать на суде через
посредство своих опекунов, которыми были: отцы, мужья, старшие братья и
другие родственники. Точно так же страдающих умственными или физическими
недостатками заменяли их родственники*(131). Но за сирот, как лиц, не
имеющих естественных опекунов, могли заступаться даже посторонние*(132).
В особом положении находились чужеземцы. Все население Аттики
разделялось на три разряда: 1) граждан; 2) метэков, т. е. чужеземцев,
постоянно живущих в Аттике; и 3) чужеземцев, временно пребывающих в ней.
Метэки уплачивали определенный налог за право жить в афинской земле и
пользовались покровительством закона, но должны были в то же время
избирать себе патрона из числа прирожденных граждан. Временно
пребывающие тоже были обязаны исполнять последнее условие. В
процессуальном отношении разница между метэками и остальными
иностранцами заключалась в следующем. Метеки могли вчинить все без
исключения иски, но при участии своего патрона. “Хотя, – говорят Мейер и
Шенман, – мы не имеем достаточно указаний на взаимные отношения метеков
и их патронов, тем не менее, можно, по-видимому, принять с большей
вероятностью, что для вызова в суд противника и принесения жалобы, метек
должен был прибегать к помощи своего патрона, но что, напротив, жалоба
писалась от его собственного имени, и в последующем производстве он мог
вести дело самостоятельно и без содействия патрона”*(133). Впрочем,
некоторые метеки, так сказать, привилегированные могли обходиться вовсе
без патрона.

Остальные чужеземцы, временно пребывавшие в Афинах, тоже имели патронов,
и могли вчинить при их содействии иски, но не все, а только касавшиеся
их личных интересов*(134).

Помимо этих случаев, допускалось еще смешанное представительство,
применяемое, как было указано во введении, в отношении юридических
лиц*(135).

В таком виде было известно представительство древним грекам.

II. Рим

_ 1. Происхождение римской адвокатуры

По общепринятому в литературе мнению, римская адвокатура развилась из
патроната*(136). Это не совсем верно в том отношении, что в Риме, как и
в Греции, первичной формой адвокатуры была родственная адвокатура, а
патронат являлся только переходной ступенью от родственной к договорной.
В самом деле, сохранившиеся в некоторых памятниках известия о древнейших
судебных процессах свидетельствуют, что родственная адвокатура с давних
пор существовала у итальянских народов. Если верить Дионисию
Галикарнасскому, еще до основания города Рима в процессе Реи Сильвии,
матери Ромула и Рема, горячее участие принимал ее отец Нумитор*(137).
Точно так же при третьем римском царе (Тулле) в защиту Горация,
обвиненного в убийстве своей сестры, выступил пред судом царя отец
подсудимого*(138). В известном процессе Виргинии во время правления
децемвиров (V в.) защиту вели отец, дядя и жених ее*(139). Когда через
несколько лет Аппий Клавдий, разбиравший дело Виргинии, в свою очередь
подвергся суду народного собрания, дядя Клавдия, в сопровождении родных
и клиентов, явился на форум и умолял граждан помиловать его
племянника*(140). В пользу Цезона говорили на суде его
родственники*(141), Сервилия (V в.) оправдывали его товарищи и
друзья*(142), а Фабия (IV) защищал отец*(143). Все эти факты относятся к
древнейшей римской истории, к тому ее периоду, когда о свободной
адвокатуре еще не было и речи, и все они, несомненно, свидетельствуют,
что родственная защита была исстари обычным явлением в Риме. Если теперь
рассмотреть сущность института, известного под именем патроната, то
станет вполне ясно, каким образом совершился в Риме переход родственной
адвокатуры в свободную. Когда и как появился патронат, и какое значение
он имел в древнейшем быту, это очень темный и спорный вопрос.
“Возникновение патроната”, говорит Нибур: “так же мало доступно
историческому изложению, как и происхождение Рима”*(144). Неудивительно,
что на этот счет высказываются самые разнообразные мнения. Грелле-Дюмазо
принимает на веру передаваемый Дионисием Галикарнасским и Плутархом миф
о том, что патронат был учрежден Ромулом*(145). Моммсен отождествляет,
по крайней мере, отчасти клиентов с плебеями*(146). За ним следует
Иеринг*(147). Нибур, наоборот, проводит между ними строгое
различие*(148). Наконец, Фюстель-Куланж признает в патронате
общеарийский институт, возникший еще во время пребывания арийских
народов в Средней Азии*(149). Но какого бы из этих мнений мы ни
держались, во всяком случае мы должны признать, что отношения между
патронами и клиентами, как указал еще Дионисий Галикарнасский, были
построены по аналогии с родственными отношениями*(150). Клиент, избрав
себе патрона из числа кровных римских граждан (патрициев), приписывался
к его роду, приобщался к родовому культу и получал право называться
родовым именем. Он считался как бы усыновленным патрона. Его отношения к
патрону были не только подобны родственным, но считались даже выше,
священнее*(151), так как родственники не всегда участвовали в родовом
культе, а клиент принимался в роде только при этом условии*(152). Ни он,
ни патрон не могли вести тяжбу друг с другом, ни свидетельствовать один
против другого. Клиент был обязан относиться к патрону со всевозможным
почтением, оказывать ему услуги, одарять его дочерей приданным,
уплачивать за него и за его детей выкуп в случае, если они попали в плен
к неприятелю, участвовать своим имуществом в платеже его долгов или
покрытии издержек при отправлении общественной службы и т. п. Связь его
с патроном считалась постоянной и даже наследственной, и если он умирал
бездетным, то его имущество переходило к патрону. Взамен этого патрон
должен был всячески покровительствовать клиенту и, между прочим,
защищать его интересы перед судом подобно тому, как защищал интересы
своих родственников*(153). Таким образом, патронат сам по себе не внес
нового принципа в развитии адвокатуры: защита патронов была результатом
распространения родственной адвокатуры на лиц, находившихся в
отношениях, подобных родственным. Такое же самое явление, только в
другой форме, мы видели в Греции. Тем не менее, патронат был
непосредственным источником, из которого развилась свободная адвокатура.
Это произошло следующим образом. Как известно, знание и применение права
находились в древнем Риме исключительно в руках патрициев. Одни они
допускались к исполнению жреческих обязанностей; одни они принимали
участие в государственных делах, в отправлении правосудия и судебной
защите своих клиентов*(154). При отсутствии писаных законов они вплоть
до издания XII таблиц и даже позже являлись единственными сведущими в
праве людьми. Пока институт патроната находился в полной силе,
потребность в юридической защите всецело удовлетворялась адвокатурой
родственников и патронов. Но уже при первых царях вследствие новых
социальных и политических условий патронат стал расшатываться и
распадаться. Быстрый рост римской территории и увеличение населения
массой покоренных племен сделали его совершенно непригодным и
неприложимым на практике. При небольшом числе патрицианских родов и при
громадном количестве граждан низшего класса, раскинутых на обширном
пространстве, патриархальные отношения древнего патроната стали
физически невозможны. Патронат утратил свой обязательный характер*(155).
Крепость уз, связывавших патронов с клиентами ослабела, и патронат,
представлявший собой цельный общественнополитический институт, распался
на свои составные части. С одной стороны, из него выделился
частно-правный элемент в виде патроната господина над вольноотпущенными
рабами, продолжавшего существовать до позднейших времен*(156), а с
другой стороны судебно-процессуальный элемент, выражавшийся в
юридической защите, которую знатный и влиятельный патриций оказывал
лицам, прибегавшим к его помощи*(157). Эти лица по-прежнему носили
название клиентов, а их покровитель – патронов, но старые термины
прикрывали совершенно новое явление. Патрон освободился от всех
обязанностей относительно клиента, за исключением обязанности судебной
защиты. Равным образом, клиент должен был только оплатить какой-нибудь
услугой или подарком за покровительство, оказанное ему патроном в данном
процессе. Отношения между ними уже не были постоянными, пожизненными и
даже наследственными, как это было раньше,- они возникали только на
время процесса и прекращались вместе с ним. Прежде клиент мог избрать
только одного патрона; теперь он был в праве переходить от одного к
другому и даже иметь нескольких. Словом, под видом и под именем
патроната появилась настоящая адвокатура. В первое время, как уже было
замечено, она всецело находилась в руках патрициев, как потомков древних
патронов и, вдобавок, знающих право лиц. Первым шагом к новому порядку
вещей было издание XII таблиц. Но хотя оно и сделало общедоступным
знание законов, тем не менее, патриции сумели удержать в своих руках
ключ к применению их на практике. Дело в том, что XII таблиц касались
только материального права. Процессуальные же формы, которые состояли в
расписании дней и часов, когда можно было отправлять правосудие
(fastes), и в правилах пользования исковыми формулами 9legis actiones),
не были обнародованы и составляли, в качестве священного предмета, тайну
коллегии жрецов, членами которой могли быть только патриции. Благодаря
этому, тяжущиеся всетаки не имели возможности обойтись без содействия
патрициев. Только опубликование Флавием (V в.), а затем Элием (IV в.)
таблицы присутственных дней и исковых формул, нанесло окончательный удар
юридической монополии патрициев. Изучение и применение права стало
доступным для всех желающих, и адвокатура сделалась вполне свободной
профессией.

Лучший историк риской адвокатуры Грелле-Дюмазо иначе объясняет развитие
адвокатуры из патроната. “Первым результатом опубликования законов XII
таблиц”, говорит он: “был переход судебной защиты из рук патрициев в
руки родных и друзей тяжущегося. И те, и другие вначале являлись на суд
магистрата, сопровождая тяжущегося по его приглашению; они составляли
“advocatio”. Тит Ливий рассказывает, что Виргиния явилась к децемвиру
“cum ingenti advocatione”. Но так как вскоре, помимо патрициев,
некоторые лица специально занялись изучением законоведения, то было
вполне естественно, что к ним обращались за советами, прежде чем начать
процесс, подобно тому, как клиент обращался к своему патрону.
Какой-нибудь тяжущийся, не имевший ни родственников, ни друзей,
способных защищать его интересы, предложил своему советнику вести тяжбу
и выиграл ее. Побужденные этим успехом, другие последовали его примеру,
и таким образом возникла профессия”*(158). Как видно из этих слов,
Грелле-Дюмазо, совершенно игнорируя родственную адвокатуру в древнейшие
времена, производит ее из патроната. Такое объяснение извращает
естественный порядок вещей, так как патронат был построен по образцу
родственных отношений, а не наоборот, и противоречит многочисленным
фактам, приведенным нами.

_ 2. Виды юридической профессии в Риме

Итак, первыми юристами в Риме были патроны. В лице их совмещались две
профессии: юрисконсультов и адвокатов. Они не только защищали своих
клиентов в суде, но и разъясняли им законы*(159), давали юридические
советы, руководили ими при заключении сделок. Но когда патронат
окончательно распался, и изучение права сделалось достоянием всех
желающих, развитие юридической профессии пошло двумя различными путями.
Одни юристы, не обладавшие красноречием, занялись исключительно
юридической консультацией. Другие, наоборот, предались адвокатуре,
причем иногда совмещали с ней и консультацию, иногда же оставляли эту
деятельность, как почетную и менее утомительную, на старость*(160).
Первые носили название юрисконсультов или правоведов*(161). Их
деятельность заключалась в подаче юридических советов (respondere),
участии при заключении сделок для соблюдения требуемых формальностей
(cavere) и поддержек на суде адвокатов, которые навсегда были
основательно знакомы с право (agere)*(162). Консультации давались или на
дому или на форуме. Сидя по патриархальному обычаю у порогов своих
домов*(163). или гуляя по форуму*(164), где впоследствии правительство
выстроило особое здание для консультации, они помогали своими советами
всем обращавшимся к ним. В случае надобности они отправлялись со своими
клиентами в суд и сообщали адвокату, говорившему речь, юридические
сведения, необходимые для данного дела и часто неизвестные оратору. Но
не только тяжущиеся советовались с ними,нередко сами судьи обращались к
ним, чтобы, постановив решение в известном случае, сослаться на
авторитет ученого юриста*(165). Юрисконсультами были обыкновенно
патриции, и это обстоятельство вместе с безвозмездностью их
деятельности, вознаграждавшеюся только добровольными приношениями
клиентов, и высокой пользой профессии придавало ей особый почет. “У
греков”, с гордостью замечает Цицерон: “помощниками ораторов являются в
судах люди – низкого происхождения, привлекаемые ничтожной платой, у нас
же, наоборот, лучшие и знатнейшие мужи”*(166). В таких же выражениях
говорят о правоведах Ульпиан и Помпоний*(167). Даже беспощадный Ювенал и
насмешливый Марциал называют их деятельность – священной*(168). С
течением времени юрисконсульты постепенно все больше и больше отделялись
от адвокатов и вместе с тем теряли свой первоначальный характер. Из
простых советников они обратились после издания XII таблиц в
толкователей права. Главнейшей их деятельностью стала интерпретация этих
законов, но интерпретация не буквальная, а распространительная. Вновь
возникавшие жизненные явления они подводили под формы старого “строгого”
права*(169). Вследствие этого они еще в республиканский период приобрели
значение творцов права*(170). Август официально признал за ними это
значение и, вполне понимая важность их деятельности, с целью больше
упорядочить ее постановил, что мнения тех юристов, которые получают от
него право высказывать их (jus respondendi), будут иметь для судов силу
закона*(171). В случае, если бы несколько юристов разошлись во мнениях,
суд мог по своему усмотрению выбирать любое из них*(172). Золотым веком
римской науки право считается время от рождения Цицерона (106 до Р. Х.)
до Александра Севера (III в.), после которого творческий дух правоведов
совсем угас, и деятельность их стала чисто компилятивной*(173).

В противоположность юрисконсультам, адвокаты занимались судебной
защитой. Они по-прежнему продолжали называться патронами (patroni
causarum) до самого конца республики. Термин же “адвокат” (advocatus)
прилагался, как будет сказано сейчас, совсем к другому разряду лиц и
только во времена империи отождествился с термином “патрон”. Подобно
тому, как в Греции, адвокатура была тесно связана с ораторским
искусством. Патроны не столько заботились о приобретении юридических
позиций, сколько об изучении красноречия. Многие из них, поэтому, были
круглыми невеждами в юриспруденции и должны были за юридическими
сведениями обращаться к юрисконсультам и законникам (прагматикам)*(174).
В то же время они не были представителями сторон на суде. По древнейшему
римскому праву представительство допускалось только по исключению*(175),
и другие патроны являлись на суд вместе с тяжущимися клиентами. Что
касается адвокатов (advocati), то под этим названием разумелись
родственники и друзья тяжущегося, которые являлись вместе с ним в суд и
подавали ему советы или просто своим присутствием выражали сочувствие к
нему*(176). С течением времени название “адвокатов” было распространено
на лиц, которые помогали тяжущемуся вести процесс, собирали документы,
покрывали издержки, приготовляли средства защиты и сообщали их патрону.
Иногда даже адвокатами именовались обыкновенные свидетели. Но
преимущественно этот термин употреблялся, как уже было сказано, для
обозначения родных и друзей, сопровождавших тяжущегося на суд. Такой
обычай, существовавший издавна и аналогичный с древнерусским институтом
пособников, удержался до позднейших времен. Известно напр., что римские
императоры не раз являлись в суд в качестве таких адвокатов. Разница
между всеми этими соприкасающимися с настоящей адвокатурой родами
судебной деятельности ясно выражена в классическом месте Аскония: “кто
защищает кого-либо в суде, тот называется патроном, если он оратор;
адвокатом, если он помогает юридическими советами (jus suggerit) или
своим присутствием выражает дружеское участие (praesentiam commodat
amico); поверенным, если ведет дело, и коннитором, если принимает на
себя дело присутствующего и защищает как будто свое”*(177). Кроме того,
в Риме существовали хвалители (laudatores), которые в качестве
свидетелей выставляли на вид заслуги и достоинства подсудимого,
соответствуя греческим параклетам; напоминатели (monitores)*(178),
подсказывавшие оратору юридические положения, а иногда даже
участвовавшие в прениях; замедлители (moratores)*(179), задача которых
заключалась в том, чтобы говорить речь в то время, когда главный оратор
отдыхал, и законники (leguleii sive formulares) юрисконсульты низшего
разбора*(180). Все эти разновидности юридической профессии не могут быть
признаны адвокатурой. Только патроны (patroni causarum) были адвокатами
в полном смысле слова.

_ 3. окатуры в республиканский период

Как же была организована адвокатура во времена республики? Определил ли
закон какие-либо условия для поступления в число адвокатов? Обозначил ли
он права и обязанности их?

На все эти вопросы приходится дать отрицательный ответ. Республиканская
адвокатура была в полном смысле слова свободной профессией.
Законодательная регламентация почти не коснулась ее. Только практика и
обычай выработали некоторые правила, касающиеся различных сторон
профессиональной деятельности.

Хотя порядок приема в адвокатуру вовсе не был определен, но, по
свидетельству Плиния младшего, с давних пор существовало обыкновение, по
которому молодые люди, вступающие в адвокатуру, являлись в первый раз в
форум в сопровождении и как бы под покровительством какоголибо важного
лица, например бывшего консула*(181). Точно так же из некоторых данных
видно, что еще во времена республики выработались на практике
отрицательные условия для занятия адвокатурой, т. е. такие условия,
наличность которых устраняло право отправлять профессию. Эти условия,
принятые впоследствии в свод Юстиниана, были установлены преторским
эдиктом*(182). Говоря о праве ходатайствовать (de postulando)*(183),
претор различает три категории лиц. К первой он относит тех, которые не
могли вести ни чужих, ни своих дел, а должны были брать себе адвоката.
Таковы: 1 несовершеннолетние, т. е. не достигшие 17 лет и 2) глухие, в
виду того, что они не в состоянии слышать распоряжений суда*(184). Если
они не имели адвоката, то претор сам назначал им его*(185). Вторая
категория состояла из лиц, которые могли вести только свои дела именно:
1) слепые на оба глаза, в виду того, что они не могли видеть знаков
преторской власти*(186) и 2 женщины, на том основании, что “они не
должны в противность приличной их полу скромности вмешиваться в чужие
дела и браться за мужские занятия”*(187). Впрочем, вначале, несмотря на
запрещение Нумы Помпилия*(188), женщины, по-видимому, выступали в судах
за других лиц, так как приведенное распоряжение претора было вызвано
назойливостью некоей Каии Афрании, бесстыднейшей, по словам Ульпиана,
женщины, постоянно надоедавшей своими кляузами магистрату*(189). История
сохранила сведения еще о двух женщинах, хотя не занимавшихся
адвокатурой, но обладавших ораторским талантом, именно об Амезии, Сентии
и Гортензии. Первая сказала блестящую речь в свою защиту, так что была
почти единодушно оправдана во взведенном на нее обвинении, а вторая,
дочь знаменитого оратора Гортензия, говорила перед триумвирами против
налога, которым были по одному случаю обложены римские женщины, и,
благодаря ее замечательной речи, налог был значительно уменьшен*(190).

Наконец, третья категория лиц обнимала собой тех, которые могли
выступать не за всех тяжущихся, а только за некоторых, как-то: за своих
родителей, детей, патронов, супругов, вольноотпущенных, родственников,
свойственников и тех, над которыми они состояли опекунами или
попечителями*(191). Другими словами, они могли выступать только в
случаях родственной защиты. К этим лицам принадлежали: лишенные
гражданской чести, подвергшиеся уголовному наказанию, занимающиеся
позорными ремеслами, напр. гладиаторы*(192), и вообще все те, которые по
закону, решению народного собрания, сенатскому постановлению и эдикту
претора дозволено было ходатайствовать только за определенных лиц.

Как видно, приведенные постановления преторского эдикта, собственно
говоря, не относились специально к адвокатуре, но, определяя общие
условия судебного ходатайства, тем самым затронули и вопрос об
адвокатуре, а потому могут быть отнесены к правилам профессии. В самом
деле, если несовершеннолетние и глухие не могли выступать в судах, если
женщинам и слепым не дозволялось ходатайствовать за других, если,
наконец, лица третьей категории могли выступать только в защиту своих
родных, то, само собой разумеется, что все перечисленные разряды лиц не
имели доступа к адвокатской профессии.

Положительные условия для занятия адвокатурой, как-то образовательный
ценз, практическая подготовка, нравственные качества и т. п., вовсе не
были определены. Молодые люди, желавшие посвятить себя адвокатуре,
слушали курсы риторики у преподавателей-ораторов, присутствовали при
консультациях знаменитых правоведов, посещали заседания судов и т. д. Но
ни порядок, ни срок, ни даже обязательность этих занятий не были
установлены законом.

Зато одна сторона адвокатской деятельности и, притом, одна из самых
существенных и важных, подверглась законодательной регламентации,-
именно гонорар. В 204 г. до Р.Х. был издан закон Цинция. От него дошло
до нас одно только заглавие: “Закон о дарах и приношениях”*(193). Из
некоторых источников видно, что он был вызван корыстолюбием
государственных и общественных деятелей, которые требовали щедрого
вознаграждения за каждую оказываемую ими по долгу службы услугу. По
крайней мере, Катон весьма ясно говорит: “чему был обязан свои
происхождением Цинциев закон, как не тому, что простой народ начал
становиться как бы данником сената?”*(194). Точно также Цицерон проводит
едкий ответ Цинция, который на вопрос сенатора Цента: “что это ты
предлагаешь, Цинций?” ответил: “чтобы ты покупал то, что хочет
иметь”*(195). С другой стороны, Тацит свидетельствует, что закон Цинция
направлен был преимущественно против жадности ораторов*(196).

Трудно решить с достоверностью, в чем именно заключались постановления
Цинциева закона. Некоторые думают, что он запрещал лицам, занимавшим
публичные должности или действовавшим в публичном интересе, принимать за
это подарки в качестве гонорара*(197). Другие, наоборот, держатся того
мнения, что этим законом предписывалось “рассматривать все полученное
или обещанное за такого рода действия, как подарки, т. е. необязательные
и добровольные приношения*(198). Как бы там ни было, для нас важно
только одно: что закон Цинция содержал в себе постановление относительно
адвокатов, которое, по свидетельству Тацита, имело следующий вид: “ne
quis ob causam orandam pecuniam donumve accipiat”*(199), т. е. чтобы
никто не брал денег или подарков за предстоящее к защите дело”.
Большинство писателей полагает, что этими словами было, безусловно,
запрещено адвокатам брать какое бы то ни было вознаграждение*(200). Но
нам кажется правильнее другой взгляд, который высказал, между прочим,
Варга. “Этот, часто ошибочно понимаемый закон” говорит Варга: “запрещал
адвокату принимать или выговаривать себе вознаграждение ob causam
orandam, т. е. за процесс, который еще только предстояло вести. До
разбора дела он не мог обусловливать себе определенного вознаграждения,
но после окончания процесса ему было дозволено принимать предложенный
гонорар”*(201). Действительно можно привести много факторов в
подтверждение этого мнения. Единственный писатель, точнее других
определяющий содержание закона Цинция,- Тацит, как мы видели, выражается
буквально следующим образом: “законом Цинция запрещалось принимать
деньги или подарки за предстоящее к защите дело”*(202). В этом же
смысле, вероятно, понимал закон Цинция и Цицерон, когда он писал Аттику:
“Папирий подарил мне те книги, которые оставлены Клавдием. Так как твой
друг Цинций говорит, что по закону Цинция я могу принять их, то я
ответил, что охотно приму, если он принесет”*(203). Можно сослаться
также на позднейшее подтверждение Цинциева закона, о котором говорит
Алиний младший. В одном из своих писем он упоминает, что по поводу
процесса адвоката Номината, трибун Нигрон сказал речь, в которой,
жалуясь на продажность и вероломство адвокатов и вспоминая строгие
законы старого времени на этот счет, выразил желание, чтобы император
обратил внимание на развращенность адвокатуры. Голос трибуна был
услышан, и через несколько дней император предписал сенату принять
нужные меры. Результатом этого было сенатское постановление, в котором,
между прочим, предписывалось всем, имеющим дела, приносить присягу в
том, что они за ведение дела “никому ничего не дали, не обещали, не
гарантировали”. “В таких выражениях”, говорит Плиний “запрещалось
продавать и покупать судебную защиту. Но по окончании дела позволялось
давать деньги в размере не свыше десяти тысяч сестерциев”*(204). Судя по
этому отрывку, с большой вероятностью можно заключить, что сенат просто
возобновил закон Цинция, прибавив к нему таксу. Все приведенные факты
вполне согласны с нашим мнением о том, что закон Цинция, запрещая брать
и выговаривать себе гонорар до начала процесса, дозволял получать его по
окончании в виде подарка. И если в некоторых источниках говорится о
безвозмездности адвокатуры*(205) то это объясняется просто тем, что
добровольные, не обусловленные заранее и не подлежащие требованию
посредством суда подарки не считались за возмездие в тесном смысле
слова. Помимо того, самый мотив абсолютного запрещения гонорара, если
оно и существовало, представлялся бы решительно непонятным. Почему
адвокаты были лишены возможности пожинать какие-либо материальные плоды
от своих трудов в то время, как все другие свободные профессии
оплачивались и оплачивались щедро? Совсем наоборот, адвокатура, как
показал еще Грелле-Дюмазо, в сущности, никогда не была безвозмездной в
Риме*(206). Во времена патроната клиента оплачивали патронам за судебную
защиту – различными услугами. Позже адвокаты стали получать после
процессов подарки*(207), которые хотя и не могли быть требуемы судом, но
в силу установившегося обычая подносились аккуратно. Тем не менее, желая
обеспечить себе гонорар, адвокаты начали требовать подарков до
разбирательства дела. Против этогото и был направлен Цинциев закон. Хотя
сам ГреллеДюмазо держится того мнения, что этот закон, безусловно,
запрещал все приношения, как до процесса, так и после, тем не менее, он
говорит, что на практике, адвокаты никогда не соблюдали запрещения.
Таким образом, выходя из другого объяснения Цинциева закона, он
высказывает мнение, тождественное с нашим, именно, что римские адвокаты
республиканского периода не имели права заключать условия о гонораре и
требовать его по суду, но могли получать и действительно получали
подарки от клиентов.

Помимо отрицательных условий для допущения к адвокатуре и вопроса о
гонораре, законодательство республиканского периода коснулось еще одной
стороны адвокатской деятельности, именно продолжительности судебных
прений. Вначале она зависела от усмотрения суда. Но в самом конце
республики Помпей, по словам Тацита, “наложил узду на
красноречие”*(208). Время измерялось подобно тому, как и в Греции,
водяными часами, называвшимися также клепсидрой. Впрочем, ограничение
прений определенным временем существовало недолго. С падением республики
закон Помпея был отменен, и определение продолжительности речи снова
предоставлено суду. По крайней мере, Плиний младший, который не раз
исполнял обязанности судьи, пишет, что он дает каждому “столько воды,
сколько тот просит”. “Хотя”, продолжает он: “часто говорят излишнее, но
лучше, чтобы и это было сказано, чем чтобы не было высказано
необходимое. Притом же, пока не выслушаешь, нельзя сказать, что излишне
и что нет”*(209). В Дигестах приведен закон, прямо предписывающий
терпеливо выслушивать адвокатов*(210).

_ 4. Внутреннее состояние республиканской адвокатуры

О нравственном состоянии адвокатуры республиканского периода можно
сказать весьма немногое вследствие скудности материалов. Несомненно, что
в первое время, когда она составляла привилегию патрициев, ее окружал
ореол почета и славы. Привлекаемые к этой профессии не материальными
расчетами, так как они без того были богаты, патриции видели в ней
только благородное поприще, на котором они могли выдвинуться и
обнаружить свои дарования. Адвокатура была для них путем к высшим и
почетнейшим должностям в государстве. Когда после издания XII таблиц она
стала доступна для всех, наряду с патрициями в нее вошло много бедных и
незнатных лиц, точно также стремившихся этим путем возвыситься и
достигнуть прочного положения. Тем не менее, аристократическая тенденция
господствовала в адвокатуре все время, и в большинстве случаев ею
занимался обеспеченный и образованный класс патрициев, попеременно
чередуя ее с государственной службой. “Со времени Гракхов”, справедливо
замечает Грелле-Дюмазо: “республика управлялась адвокатами”*(211). В
самом деле, кто как не знатнейшие и богатейшие граждане, привыкшие
говорить публично и управлять чувствами толпы с помощью речи, имел
возможность выдвинуться и занять первое место у кормила правления в том
государстве, где при демократическом устройстве вся власть находилась в
руках народа? И, действительно, мы видим, что наиболее выдающиеся
политические деятели республики были адвокатами. Суровый цензор Катон
часто выступал не только в качестве обвинителя, но и в качестве
защитника. Знаменитый победитель Карфагена Сципион Африканский младший
был выдающимся оратором*(212). Марк Антоний, дед триумвира, Кай Гракх,
Красс, Юлий Цезарь, Помпей, Цицерон, все они выдвинулись путем
адвокатуры. Почти все первые императоры, если и не были
профессиональными адвокатами до восшествия на престол, то все-таки
выступали в судах: как Август, так и Тиверий, как Калигула, так и
Клавдий. Но и на солнце есть пятна. Несмотря на весь блеск, окружавший
профессию, отсутствие какой бы то ни было организации, не замедлило
принести свои плоды, когда, вследствие падения нравов и вторжения в
адвокатуру новых элементов, аристократические традиции патроната
утратили свою первоначальную силу, и когда, таким образом, поколебался
единственный сдерживающий принцип. Корпорации и корпоративной чести не
существовало; законодательные определения были скудны и легко обходимы;
что же могло положить преграду ненасытной жажде наживы? И вот появляется
целый ряд нарушений не только основных требований адвокатской этики, но
даже прямых запретов уголовного закона. “Все упреки” говорит Буасье:
“Делаемые, конечно, несправедливо нашему адвокату, были вполне заслужены
адвокатом того времени. Именно о нем можно было сказать, что он
безразлично брался за все дела, менял мнения при всяком принципе и
считал для себя искусством и славой находить доводы для подтверждения
всяческих софизмов. Молодой человек, обучавшийся красноречию в древних
школах, никогда не слышал в них, что надобно говорить только по
убеждению и сообразно своей совести. Ему говорили, что есть разного рода
дела, честные и нечестные, но при этом не трудились прибавлять, что надо
избегать последних”*(213). Адвокаты не стеснялись, в выборе средств для
выигрыша процесса. Марк Антоний никогда не записывал своих речей, чтобы
иметь возможность сказать, если его слова будут приведены против него,
что он не произносил их*(214). Известно, к каким способам прибегал
Гортензий. В деле Верреса, которого он защищал против Цицерона, он
подкупил сицилийских депутатов, старался запугать судей, замедлить
процесс до вступления в должность нового претора и т. п.*(215) В другом
деле он купил голова большинства присяжных и чтобы узнать, исполнят ли
они свое обязательство, раздал им таблички особого цвета, на которых они
должны были подавать свои мнения. Даже адвокатская деятельность великого
оратора и государственного мужа Цицерона не свободна от упреков. Хотя
Плутарх*(216) ставит его в нравственном отношении выше Демосфена и
превозносит его бескорыстие, тем не менее, многие факты свидетельствуют,
что это мнение ошибочно. Уже то обстоятельство, что, будучи незнатного и
бедного происхождения, Цицерон составил себе громадное состояние,
свидетельствует, что его адвокатская деятельность вовсе не была
безвозмездна, как думает Плутарх. Впрочем, если Цицерон брал гонорар за
свои труды, то в этом еще нет ничего постыдного. Несравненно более
предосудительны другие поступки его. По свидетельству Квинтилиана, он
хвастал, что запутал и затемнил дело Клуэнция*(217). В этом самом
процессе ему нужно было доказать в интересах клиента справедливость
одного судебного решения, которое в речи против Верреса он назвал
“чудовищным плодом обмана и подкупа”. Он не постеснялся сделать это, и
когда другая сторона уличила его в противоречии самому себе, он с
большей развязностью, чем достоинством ответил: “ошибаются те, которые
думают, что наши речи суть выражение наших личных убеждений; это язык
дела и обстоятельств, а не человека или адвоката, так как если бы дело
могло говорить само за себя, никто не прибегал бы к помощи чужого
голоса. Нашей профессией пользуются для того, чтобы мы говорили не
сообразно со своими личными впечатлениями, а с особенными
обстоятельствами и требованиями дела”*(218). Другими словами, адвокат –
говорильная машина, которая за известное вознаграждение готова
провозглашать сегодня белым то, что вчера называла черным… Применяя на
практике такое воззрение, Цицерон не отказывался расточать свое
красноречие в защиту лиц, которых раньше преследовал обидами и клеймил
презрением,- если только надеялся получить какую-либо выгоду от такой
перемены тактики. Чтобы угодить Цезарю, он принял защиту Ватиния,
бывшего раньше предметом его жестоких нападок. Подобные же побуждения
руководили им, когда он выступал в защиту Габиния*(219). Если так
поступали лучшие представители адвокатуры, высокообразованные люди и
государственные деятели, то едва ли можно сомневаться в том, что общий
нравственный уровень адвокатуры был в конце республики еще ниже.

Несмотря на все это, республиканский период все-таки должен быть признан
лучшим временем римской адвокатуры. При устности и гласности
обвинительного процесса, при полном развитии юрисдикции самого народа,
адвокатуре представлялось широкое поприще деятельности. Она была
совершенно свободной профессией и создала целый ряд первоклассных
ораторов. Имен Цицерона и его соперника Гортензия, находящимся к
Цицерону в таком же приблизительно отношении, в каком Эсхин находится к
Демосфену, было бы достаточно, чтобы прославить их век. Прибавьте сюда
Марка Аврелия Цетега, которого поэт Энний назвал “медом убеждения”,
Катона старшего, сжатое и энергичное красноречие которого
соответствовало непреклонной суровости его характера, патетического
Сервия Сульпиция Гальбу, сладкоречивого Лелия, Сципиона Африканского
младшего, отличавшегося красотой и в то же время солидностью речи, Кая
Гракха, возвышенного оратора, Марка Эмилия Скавра, прославившего,
впрочем, не столько красноречием, сколько беспристрастием суждений и
профессиональной честностью, Марка Антония, элегантного оратора-актера с
замечательной дикцией и жестикуляцией, Люция Красса, которого Цицерон
называл первым адвокатом своего времени и о котором говорил, что из всех
ораторов он наилучший юрисконсульт, Люция Филиппа, стоявшего наряду с
Антонием и Крассом, Аврелия Котту, замечательного изяществом речи,
Сульпиция Руфа, которого Цицерон признавал самым величественным из
ораторов, Помпея, Юлия Цезаря, Поллиона,- все это были светила первой
величины, составлявшие яркое созвездие вокруг царя римской адвокатуры –
Цицерона*(220).

_ 5. Организация адвокатуры во времена Империи

С падением республиканского образа правления адвокатура, как и вообще
судебные учреждения, подвергалась большим изменениям. Судебная власть
малопомалу перешла от представителей народа к императору, верховному
совету и правительственным чиновникам. Принципы гласности и
состязательности стали ограничиваться. Появились зачатки следственного
процесса и письменной апелляции, а вместе с тем развилось в широких
размерах заочное производство. Законодательная деятельность стала
понемногу захватывать и адвокатуру. Впрочем, в первое время, до
перенесения столицы из Рима в Константинополь, внимание императоров было
обращено преимущественно на вопрос об адвокатском гонораре. Это вполне
понятно: алчность и бесцеремонность адвокатов, развившиеся к концу
республики, достигли теперь колоссальных размеров. И вот уже Август
должен был возобновить пришедший в забвение закон Цинция*(221). Но не те
были времена, чтобы адвокаты довольствовались добровольными приношениями
клиентов, которые, в силу общечеловеческой слабости, были склонны
слишком скоро забывать оказанные им благодеяния и чересчур долго помнить
невольные промахи и неудачи. “Редка благодарность клиента”, жалуется
один писатель IV века*(222).

“Если услужишь кому, легче пера благодарность

Если же в чем согрешишь, гнев тяжелее свинца”, говорит Плавт.

Весьма понятно, что закон снова перестал соблюдаться на практике, и
жадность адвокатов сделалась еще сильнее, еще необузданнее. В
царствование Клавдия адвокат Суилий, получив от своего клиента, знатного
гражданина Самия, 400 тысяч сестерциев (20 тысяч рублей), внезапно
изменил ему. Узнав об этом, Самий в порыве отчаяния лишил себя жизни в
доме Суилия. Тогда консул Силий вошел в сенат с предложением
восстановить и применить к Суилию Цинциев закон. По словам Тацита, он
приводил в пример древних ораторов, которые стремились только к славе,
как лучшей награде за красноречие, и доказывал, что, если бы процессы не
приносили адвокатам прибыли, то было бы меньше вражды, исков и
обвинений. Сенат уже готов был возобновить закон Цинция, но Суилий со
своими приверженцами обратился к самому императору и произнес речь, в
которой доказывал, что Цинциев закон отжил свое время и не должен иметь
применения. “Красноречие не может быть безвозмездным”, говорил он: “так
как в противном случае, заботясь о чужих интересах, мы упускали бы из
виду свои собственные. Многие живут военной службой, другие земледелием;
никто не ставит целью того, от чего он не может предвидеть никакого
плода. Хорошо было какому-нибудь Азиния или Мессале, обогащенным войнами
между Антонием и Августом, разыгрывать роль великодушных. Но можно
привести много примеров, за какую громадную цену обыкновенно говорили
перед народом Публий Клавдий и Кай Курион. Пусть обратит внимание
император на лиц низшего класса, которые могут блистать только в тоге, и
пусть он помнит, что если занятия будут лишены вознаграждения, то они
погибнут”*(223). Результатом этой, хотя и не отличающейся, по словам
Тацита, особенным достоинством, но все-таки не безосновательной речи,
было то, что император дозволил адвокатам брать гонорар в размере не
свыше 10 тысяч сестерциев*(224).

Как понимать это постановление? Отменяло ли оно закон Цинция, разрешая
условия о гонораре и предварительное его получение в пределах таксы? Или
же оно удерживало прежний порядок вещей и определяло только максимум
вознаграждения по окончании процесса? По-видимому, более вероятным
кажется первое предположение. Но, сопоставив с этим местом Тацита другие
факты, мы должны принять второе. Прежде всего, следует вспомнить то
сенатское постановление, о котором упоминает Плиний, и которое было
приведено нами раньше. Оно буквально повторяло закон Клавдия, понимаемый
во втором смысле, так как, по словам Плиния, запрещая продавать и
покупать судебную защиту, оно дозволяло по окончании дела брать деньги в
размере не более 10 тысяч сестерциев. Затем при преемнике Клавдия –
Нероне тоже было издано сенатское постановление относительно гонорара,
но о нем существуют два, по-видимому, противоречивые показания. Именно,
Тацит говорит, что им был снова подвержен закон Циния*(225), а по словам
Светония, Нерон только позаботился о том, чтобы тяжущиеся давали за
защиту адвокатам определенную и справедливую плату*(226). Это
противоречие двух авторитетнейших писателей весьма легко устраняется,
если понимать закон Клавдия в том смысле, какой мы ему придаем, и если
считать сенатское постановление Нерона простым подтверждением Клавдиева
закона. В самом деле, Тацит утверждает, что Нерон возобновил закон
Цинция, а Светоний говорит, что он дозволил адвокатам брать
“определенную (то есть, по всей вероятности, определенную таксой
Клавдия) и “справедливую”, то есть, соответствующую делу плату. Если
соединить оба эти положения вместе, то получится ни что иное, как закон
Клавдия, который, не отменяя Цинциева закона, установил таксу для
приношения клиентов. Несовпадение известий, сообщаемых Тацитом и
Светонием, объясняется просто тем, что каждый из них сообщал только ту
часть закона, которая ему была нужна при его повествовании, или которая
казалась важнее.

Внутренний смысл этих распоряжений заключался в стремлении обуздать
непомерную жадность адвокатов. Но, как показывают факты, запрещение
составлять условия о гонораре и требовать его судом, а с другой стороны,
определение максимума платы, не могли предотвратить ловких обходов
Цинциева закона и тайного вымогательства громадных гонораров. В таком
положении вопрос о гонораре, по-видимому, находился до времен Александра
Севера. По крайней мере, источники не сохранили никаких известий о
промежутке между царствованиями Траяна (I в. по Р. Х.) и Александра
Севера (III в.), из чего можно заключить, что никаких важных перемен в
этом отношении не было сделано. При Александре Севере, как видно из
дошедших до нас отрывков Ульниана*(227) прежний порядок вещей был
принципиально изменен. Хотя всякие условия о гонораре, заключенные до
судебного заседания, были, как и раньше, ничтожны, но во-первых, они
имели полную силу, если были заключены после защиты дела, хотя бы до
постановления решения, и вовторых, адвокаты получили право иска о
гонораре. Последнее постановление наиболее важно, так как оно шло в
разрез с прежними законами и обычаями и установляло новое начало. Право
иска осуществлялось путем экстраординарного процесса*(228) следующим
образом. Если адвокат выговорил себе после защиты дела определенный
гонорар, то он мог его требовать судом с тем лишь условием, чтобы
уплаченная ему впредь сумма вместе с обещанной не превышала 100 золотых
(= 10,000 сестерциев), т. е. таксы Клавдия. Если же не было сделано
никакого условия, то суд по требованию адвоката должен присудить ему
вознаграждение, “смотря по роду дела, таланту адвоката, обычаям
адвокатуры и важности судебной инстанции, в количестве, тоже не
превышающем таксы”*(229). Таким образом, законодательство признало
возмездность адвокатуры.

Дополняя эти положения, Константин (в 326 г.) предписал исключать из
списка каждого адвоката, который будет вымогать или выговаривать себе
под видом гонорара чрезмерные суммы или определенную часть спорного
имущества*(230). Императоры Валентиниан и Валенций (в 368 г.) снова
подтвердили, что “адвокат не должен заключать с тяжущимися (до защиты
дела) никаких условий, а принимать беспрекословно ту сумму, какую по
доброй воле даст ему тяжущийся”*(231). Обещание гонорара, скрытое под
видом уплаты займа, могло быть уничтожено в течение двух лет возражением
о фиктивности его (exceptio non numeratae pecuniae)*(232). Все эти
постановления были приняты Юстинианом в его законодательные сборники.

Бросая общий взгляд на вопрос о гонораре в римской адвокатуре, мы
замечаем, что через всю его историю проходит красной нитью одна
тенденция, именно тенденция “относительной безвозмездности адвокатуры”,
т. е. приравнивание гонорара к добровольному, почетному дару со стороны
клиента. Основываясь на традициях древнего патроната, она была впервые
возведена в правовую норму законом Цинция. Последующие законодатели не
раз возвращались к ней и подтверждали ее, так что можно без
преувеличения сказать, что безвозмездность была основным принципом
римской адвокатуры, начиная с древнейших времен вплоть до Александра
Севера, когда ей был нанесен решительный удар признанием за адвокатами
права иска о гонораре. Раз такое признание свершилось, раз гонорар из
дара обратился в вознаграждение за услугу, принцип безвозмездности был
нарушен, и адвокатура утратила свой первоначальный характер.

С перенесением столицы из Рима в Константинополь законодательная
регламентация стала мало-помалу охватывать все стороны адвокатской
деятельности. До сих пор под адвокатурой была во всех отношениях
свободной профессией и не имела никакой организации. Теперь она получает
постепенно правильное устройство. С IV в., в законодательных памятниках
появляется термин “сословие адвокатов” (ordo, collegium, consortium
advocatorum, causidicorum, togatorum). Затем, адвокаты разделяются на
штатных и сверхштатных; при императоре Льве устанавливается экзамен для
кандидатов в адвокатуру (V в.); ограничивается комплект штатных
адвокатов в каждой провинции; предоставляются различные привелегии как
всему сословию, так и некоторым из его членов, словом, законодательство
стремится подробно определить все стороны профессии. Было бы крайне
утомительно и для нашей цели бесполезно следить за долгим процессом
превращения свободной адвокатуры в организованную. Несравненно
интереснее и целесообразнее сразу обратиться к окончательному результату
этой двухвековой эволюции и рассмотреть адвокатуру в том виде, какой она
имела по Юстиниановым кодексам, представляющим собой, так сказать,
законодательную кристаллизацию всего предшествующего развития римского
права.

В Юстиниановых сводах мы находим стройно организованную систему
адвокатуры. Основной принцип этой организации – приравнение адвокатской
профессии к должностной службе. Адвокаты носили название сословия
(ordo), но это название понималось в том смысле, в каком говорится
военное или учительское сословие, т. е. просто в смысле разряда лиц,
занимающихся одной и той же профессией без всякого отношения к их
внутренней организации. Допущение к адвокатуре зависело от начальника
провинции или города (в столицах), т. е. от высшего
административно-судебного чиновника*(233). Отрицательные условия для
принятия в число адвокатов были те же, что и в республиканское время.
По-прежнему не допускались к адвокатуре несовершеннолетние, страдающие
некоторыми физическими недостатками (глухие, слепые), женщины, лишенные
гражданской чести, подвергшиеся уголовному наказанию, занимающиеся
позорными ремеслами и т. п.*(234) Вместе с тем от кандидатов в
адвокатуру требовались некоторые положительные условия, именно: 1)
окончание курса в одной из юридических школ и 2) экзамен. При Юстиниане
юридические школы существовали только в Константинополе, Риме и Берите.
Все остальные были запрещены. Из предисловия к Дигестам видно, что до
Юстиниана весь учебный материал, преподававшийся в этих школах, был
распределен на четыре года. Юстиниан прибавил сюда еще один год, причем
постановил, что первые четыре года должны посвящаться прохождению
Институций и Дигест, а пятый – специальному изучению шестой и седьмой
части Дигест и Кодекса*(235). По окончании этого курса, кандидаты в
адвокатуру должны были подвергнуться государственному экзамену, который
производился учеными правоведами в присутствии правителя провинции
(rector provinciae) или коменданта города (defensor oppidi).
Экзаменаторы должны были удостоверять под присягой, обнаружил ли
кандидат достаточные познания или нет*(236). Выдержавший экзамен
кандидат мог быть допущен с дозволения начальника провинции к занятию
адвокатурой.

Адвокаты вносились в списки (rotula) по префектурам в порядке их
допущения к профессии. Первый по списку назывался старшиной (primas).
Все адвокаты разделялись на два разряда: штатных (statuti) и
сверхштатных (supernumerarii). Разница между ними состояла в том, что
первые были ограничены определенным комплектом и имели право выступать
во всех судах, а вторые не были ограничены в числе и практиковали в
низших судах*(237). Штатные назначались начальником провинции из числа
сверхштатных. Комплект штатных был определен для каждой префектуры
отдельно: в префектурах Восточной и Иллирийской их было по 150, в
Римской и Константинопольской – по 80, в Александрийской – 50 и т.
п.*(238). Дисциплинарный надзор за адвокатами принадлежал так же, как и
принятие в число их, начальнику провинции. Главными профессиональными
преступлениями считались: вероломная измена клиенту
(praevaricatio)*(239) вымогательство больших гонораров, выговаривание
себе части спорного имущества*(240) и кляузничество*(241). За эти и им
подобные нарушения профессиональных обязанностей налагать одно
наказание: запрещение практики. Но оно варьировалось на разные лады.
Практика могла быть воспрещена навсегда или на известное время, при всех
судах или при некоторых, притом, всякая вообще практика или один вид ее,
например, составление судебных бумаг, завещаний*(242). Для адвокатов
была установлена особая профессиональная присяга, которую они должны
были произносить не при вступлении в сословие, а в начале каждого
защищаемого дела наподобие того, как у нас произносят свидетели. В этой
присяге они клялись: 1) что приложат все усилия к тому, чтобы оправдать
законные и справедливые требования клиента, и 2) что не замедлят
отказаться от ведения дела даже во время производства, если убедятся в
его неправоте, все равно будет ли эта неправота нравственной или
юридической, т. е. будет ли дело нечестным (causa improba) или
юридически неосновательным (penitus desperata)*(243). В случае отказа
адвоката от такого дела, тяжущийся не имел права приглашать другого,
чтобы, как говорится в законе, “пренебрегая лучшими адвокатами, стороны
не стали избирать нечестных”*(244). Если тяжущийся имел несколько
адвокатов, из которых одни считали возможным вести дело, а другие нет,
то первые могли продолжать защиту, но на место вторых нельзя было
приглашать новых. На суде адвокату предписывалось воздержаться от
оскорбительных выражений”*(245) и не затягивать нарочно процессов*(246).
Вопрос о гонораре, как было уже сказано раньше, разрешался в том смысле,
что до защиты дела адвокат не имел права обуславливать себе
вознаграждения, но после защиты мог заключать такое условие и требовать
вознаграждение судом. Если условие было заключено, то размер гонорара
определялся им; если же не было, то по иску адвоката суд назначал ему
гонорар, смотря по роду дела, таланту адвоката, обычаям адвокатуры и
важности судебной инстанции. Но размер гонорара ни в каком случае не мог
превышать 10 тысяч сестерциев (500 р.). Что касается, наконец,
несовместимости, то законодательство указывало очень мало случаев ее:
только судьям и начальникам провинций было запрещено занятие
адвокатурой*(247).

В таком виде представляется организация римской адвокатуры по
Юстинианову законодательству. Она вовсе не была сословной в настоящем
смысле этого слова, хотя и носила такое название. Раз дисциплинарная
власть и право принятия в сословие не принадлежали самому сословию, раз
адвокаты не имели никаких общесословных учреждений и были соединены
только внешней связью, то не могло быть и речи ни о независимости, ни о
самоуправлении их, а эти-то два обстоятельства, и служат существенными
чертами сословной организации. Напротив, организацию римской адвокатуры
можно было бы с полным правом назвать “должностной”. Принятие в число
адвокатов, в сущности, было назначением со стороны правительственной
власти. Комплект адвокатов был ограничен, подобно государственным
должностям, определенным числом штатных мест. Надзор принадлежал не
самому сословию и даже не судам, а просто администрации. Словом,
адвокатская профессия отличалась от должностной службы только некоторыми
несущественными деталями.

_ 6. Внутреннее состояние адвокатуры в императорский период

Обращаясь к изложению нравственного состояния римской адвокатуры в
императорский период, мы должны заметить, что в первое время оно было в
высшей степени печально. При общем падении нравов, при растлевающем
влиянии цезаризма, адвокаты менее чем какой-либо другой класс
общественных деятелей, были в состоянии поддерживать завещанные им
патронатом принципы честности и бескорыстности. Всеобщая развращенность
окончательно освободила их от всяких сдерживающих уз, и ненасытная жажда
наживы стала единственным побуждением к позорной и зачастую просто
преступной деятельности.

Две традиции, как справедливо говорит Грелле-Дюмазо, оставил патронат
адвокатуре. Первая заключалась в безвозмездности защиты. Она, как мы
видели, потеряла свою силу еще в республиканский период. Вторая состояла
в том, что адвокаты считали своей обязанностью защищать обвиняемых и
только в редких случаях выступали в качестве обвинителей. “Из двух родов
судебных речей, защиты и обвинения”, говорит Цицерон: “защита славнее,
хотя и обвинение нередко оказывается похвальным… Но его следует
употреблять редко и вообще только в интересах государства, или чтобы
отомстить за какое-нибудь нарушение права, или в чью-либо защиту*(248).
Такого же воззрения держится Квинтилиан, доказывая, что честный адвокат
“предпочитает защищать подсудимых, чем обвинять их”*(249).

И действительно, в республиканский период мы видим, что адвокаты
выступали обвинителями, только руководствуясь теми возвышенными
мотивами, которые указывает Цицерон. Совсем не то замечается в первые
века империи. Дрожа за собственную безопасность и в то же время, с
завистью взирая на богатства знатных граждан, цезари развили в широких
размерах преследование за “оскорбление величества”, результатом которого
почти всегда была казнь подсудимого и конфискация его имущества. Уже
Август завел судебное дознание относительно пасквилей, и Тиберий пошел
по его следам*(250). Вскоре обвинение в оскорблении величества стало, по
словам Тацита, дополнением всяких обвинений*(251). Само понятие его было
расширено до nec plus ultra. Не только сочинение пасквиля или
произнесение непочтительных слов по адресу цезаря считалось тягчайшим
государственным преступлением,- нет, обвиняли за мысли, жесты, даже за
сны. Кремуций Корд был подвергнут преследованию за свое сочинение, в
котором он похвалил Марка Брута, а Кассия назвал последним
римлянином*(252). Одного знатного римлянина осудили за то, что он видел
во сне Клавдия с венком из колосьев или, по другому варианту, из
винограда, и что он истолковал этот сон, как предвещание смерти
императора с наступлением осени*(253). Другой обвинялся в том, что
спрашивал оракула о судьбах империи*(254). Считалось даже
государственным преступлением переодеваться вблизи статуи
императора*(255). Некая Вития была казнена за то, что оплакивала казнь
своего сына*(256). При таких обстоятельствах весьма понятно, что
обвинение в оскорблении величества равнялось осуждению в нем. Кто
подвергался преследованию, тот мог быть уверен в своей погибели, как бы
незначителен ни был его проступок, и как бы сомнительны ни были улики.
Обвиняемые могли быть, по капризу тирана, лишены всех законных средств
защиты. Так, например, процесс Валерия Азиатика происходил не в сенате,
а во дворце, в присутствии Клавдия и Мессалины, без участия
защитника*(257). Зачастую сами адвокаты отказывались от защиты, боясь
навлечь на себя гнев тирана, и помня, что один из товарищей, был, по
приказанию Тиверия, которому не понравилась его речь, брошен в
реку*(258). Будучи уверены в исходе процесса, обвиняемые зачастую
предпочитали до произнесения приговора или даже до начала судебного
разбирательства покончить жизнь самоубийством. Так поступили: Либон,
Друз, Силий, Кальпурний Пизон, претор Корнут, историк Кремуций Корд, о
котором только что было говорено, и многие другие*(259). В обвинениях
недостатка не было. Так как по закону четвертая часть конфискованного
имущества отдавалась доносчику-обвинителю, то нашлось немало охотников
разбогатеть на чужой счет*(260). Квестор Криспин, выступивший
обвинителем своего претора Грания Марцелла в оскорблении величества,
начал, по словам Тацита, “тот образ жизни, который впоследствии
несчастия эпохи и людская дерзость ввели в большую моду”. Жадный,
неизвестный, беспокойный, втирая посредством доносов в доверие деспота,
он вскоре стал опасным для каждого выдающегося человека*(261). Его
примеру последовали многие другие и, к стыду римской адвокатуры, в числе
этих продажных доносчиков (delatores) были и адвокаты. Позорную славу
приобрели такой деятельностью Суилий, клеврет и орудие Клавдия и
Мессалины, погубивший, по словам Тацита, целую толпу знатных
граждан*(262). Афер, посягавший даже на родственников Цезаря*(263).
Регул, едва ли не превзошедший их обоих своей низостью и наглостью*(264)
и др.

Далее, профессиональное преступление, носящее название “вероломной”
измены (praevaricatio) стало чрезвычайно распространенным, несмотря на
то, что строго наказывалось. Оно имело две формы. В уголовных делах оно
состояло в том, что обвинитель отступал во время процесса от обвинения,
получив от обвиняемого взятку. Уличенный в таком отступничестве по
корыстному побуждению лишался навсегда права быть обвинителем и
подвергался тому наказанию, которое следовало за взведенное им
преступление. Обвиняемый же, подкупивший обвинителя, признавался
совершившим преступление*(265). В гражданских делах вероломная измена
заключалась в тайном содействии противной стороны в ущерб интересам
клиента*(266). По свидетельству Плиния, адвокаты его времени,
побуждаемые корыстолюбием, часто совершали оба указанные вида
измены*(267). Продажность адвокатов достигла гигантских размеров. “Ни
один из предметов государственной торговли”, говорит Тацит: “не был до
такой степени продажен, как вероломство адвокатов*(268). Они приобретали
таким путем громадные состояния. Эприй Марцелл, например, нажил
адвокатурой 200 миллионов сестерциев (10 миллионов рублей), а Вибий
Крисп 300 миллионов*(269). “Если хочешь быть богатым”, говорит Марциал
(I в. по Р. Х.): “сделайся адвокатом”*(270). В другой эпиграмме он
замечает, что “если бы он хотел продавать свои слова тяжущимся”, он
вскоре был бы осыпан золотом*(271). Но чтобы добиться этого, адвокаты
должны были пускаться на разные хитрости. Прежде всего, они старались
обзавестись роскошной обстановкой, блистать дорогой одеждой и
драгоценными каменьями. Ювенал по этому поводу говорит:

“Верим ли мы красноречью? Никто двух сотен сестерциев

Ныне не даст Цицерону, коль он без огромного перстня”*(272).

Далее, они не брезгали прибегать к наемной клаке, которая за
вознаграждение аплодировала оратору в суде и расхваливала его на всех
перекрестках*(273). Плиний младший в одном из писем рассказывает, что
два его раба получили по три динария (по 60 коп.) за то, что отправились
однажды в суд в качестве клакеров. “За такую цену”, замечает Плиний:
“можно прослыть красноречивейшим из ораторов”*(274). Добившись столь
дешевого успеха, адвокат брался за какие угодно дела*(275) готов был
обращать черное в белое*(276) отрицая самые очевидные и доказанные
факты*(277) и уснащая свою речь, как говорит Марциал, по поводу кражи
трех коз громкими фразами о битве при Каннах и войне с Митридатом, о
Мариие, Сулле и Муцие*(278). Образовался целый разряд бездарных
кляузников, у которых, по выражению Марциала, воняло изо рта*(279) и
которые получили прозвище “лаятелей”*(280). Не будучи в состоянии связно
сказать трех слов*(281) и вызывая смех всей аудитории неумелым
изложением дела эти “грабители имуществ и извратители законов”*(282),
представляли собой, по выражению Анулея, настоящих “коршунов в тогах”
(togati vulturii)*(283), которых, как свидетельствует Сенека, Нерон
приказывал выгонять из форума собаками, специально приученными к этой
травле*(284) Развращенность адвокатуры достигла высшей степени,
по-видимому, в IV веке. По крайней мере, Аммиан Марцеллин рисует
ужасающую картину продажности и бесстыдства адвокатов того времени.
“Теперь”, говорит он: “все окрестности Востока наводнены наглой и хищной
породой людей, которая толпится во всех судах и осаждает богатые дома,
чутко выискивая следы, подобно спартанским или критским псам, и
проникает в самое логовище тяжб. Их можно разделить на четыре разряда.

К первому принадлежат те, которые сеют разные ссоры, обивая двери вдов и
пороги сирот, и чуть только заметят малейшее зерно раздора между
спорящими друзьями или родственниками, возбуждают неприязнь и ненависть.
Возраст не уменьшает их пороков, как это бывает с другими людьми, а
усиливает все больше и больше. Будучи нищими, несмотря на ненасытные
грабежи, они употребляют свой ум на то, чтобы ловкими речами опутать
честность судей. Их свобода – наглость, их настойчивость – дерзость, их
красноречие – многоречивость.

Второй разряд состоит из специалистов в юриспруденции, заглохшей в хаосе
противоречивых законов, молчаливых, словно уста их скованы, и похожих по
своему беспрерывному молчанию на свои собственные тени. Они, словно
предвещая, подобно оракулу, будущую судьбу или истолковывая Сибиллины
предсказания, с лицом, серьезным до наглости, дают свои небрежные
ответы. Они цитируют Требация и Касцеллия, и Алфена, и давно уже забытые
законы Аурунков и Сиканов, и скажи ты, что убил свою мать, они пообещали
бы добиться оправдания с помощью никому неизвестных текстов, если б
только знали, что ты богат.

К третьему разряду относятся те, которые, чтобы выдвинуться в этой
беспокойной профессии, употребляют свои продажные рты для поражения
истины и быстро открывают себе доступ, куда хотят, своими медными лбами
и презренным лаем. Связывая дела неразрывными узами, они стараются,
чтобы всякое спокойствие было нарушено тяжбами, и обращают суды, которые
в нормальном состоянии являются святилищами правосудия, в какие-то
тайные капканы, откуда нельзя вырваться, пока из тебя не высосут всех
соков.

Наконец, четвертый разряд, бесстыдный, наглый и невежественный, состоит
из тех, которые, слишком рано вырвавшись из школ, рыщут по всем
закоулкам, обдумывая не способы ведения дел, а балаганные фарсы, обивая
пороги богачей, гоняясь за изысканными обедами и блюдами. Получив
какое-либо дело, что им удается редко, они узнают причину и сущность его
на глазах у судей, в самый решительный момент процесса, и щедро
рассыпают нескладные разглагольствования, грязный поток которых можно
принять за крикливое завывание Терсита. Когда же они дойдут до
подкрепления скудных доказательств, они ударяются в необузданно дерзкую
ругань… Некоторые из них до того невежественны, что не помнят, чтобы
когдалибо держали в руках книгу, и если в кругу образованных лиц будет
приведено имя древнего автора, они его сочтут за название какой-нибудь
иноземной работы или какого-либо кушанья… Кто раз попал в их сети, тот
уже не вырвется”*(285).

Конечно, описанию Аммиана Марцеллина нельзя придавать большой веры.
“Трудно допустить, – говорит Форсит, – чтобы это не была карикатура,
подобная той, которую нарисовал Свифт в одном месте “Путешествия
Гулливера”*(286). Притом же известно, что Марцеллин имел личные счеты с
адвокатами, так как он принужден был покинуть город Антиохию вследствие
своих ссор с ними*(287). Тем не менее, в основе карикатуры лежала
истина, засвидетельствованная, как мы видели, и другими писателями.

После перенесения столицы из Рима в Константинополь, когда правительство
стало заботиться об организации адвокатуры, нравственное состояние
сословия, насколько можно судить по скудным источникам, значительно
поднялось. В законодательных памятниках не раз говорится об адвокатской
профессии в самых возвышенных выражениях. Императоры Лев и Антемий в
одном законе пишут следующее: “адвокаты, которые решают сомнительную
судьбу тяжб и силами своей защиты, как в публичных, так и частных делах
поднимают то, что упало, и подкрепляют то, что ослабело, не менее
приносят пользы людям, чем если бы они спасали битвами и ранами свое
отечество и своих родных. Мы думаем, что нашей империи служат не только
те, которые вооружены мечами, щитами и панцирями, но и адвокаты, так как
они, полагаясь на славное красноречие, защищают надежды, жизнь и семью
несчастных”*(288). Точно также выражается император Анастасей: “славная
и необходимая для человечества адвокатская профессия должна быть щедро
одаряема самыми большими наградами”*(289). И действительно,
правительство осыпало адвокатов многочисленными привилегиями. Они были
избавлены от некоторых муниципальных и общегосударственных повинностей,
наравне с лицами военного звания; на большинство их были распространены
привилегии, которыми пользовались адвокаты казны*(290), выбиравшиеся из
числа адвокатов на два года; их имущество было приравнено к имуществу
военных (peculium castrense)*(291); они были избавлены от исполнения
всяких поручений со стороны судебных и административных властей*(292) по
выходе из сословия им присваивался титул светлейших*(293) и т. д.
Словом, императоры всячески старались возвысить достоинство и значение
адвокатуры. Несомненно, что это стремление было вызвано некоторыми
действительными заслугами адвокатуры, и что, таким образом, адвокаты V и
VI веков стояли в нравственном отношении выше своих предшественников.

Тем не менее, похвалам, расточаемым деспотическим правительством, нельзя
придавать большого значения. Весьма вероятно, что они вызывались не
столько профессиональными заслугами адвокатов, сколько их
“благонадежностью”, угодничеством и льстивым низкопоклонством.
Отсутствие литературных источников не позволяет нам привести
документальных данных, но если принять во внимание общие условия
государственной жизни императорского Рима, то нельзя не прийти к
заключению, что состояние адвокатуры ни в каком случае не могло быть
блестящим. При деспотическом образе правления, при следствии тайном и
письменном процессе, при полном подчинении адвокатов правительственным
чиновникам не могло быть и речи о независимости адвокатуры в своей
профессиональной деятельности. “Когда исчезло”, справедливо говорит г.
Стоянов: “древнее правило частного обвинения, адвокатам приходилось
отстаивать подсудимых, которых привлекали к ответственности, лично или
через своих агентов, губернаторы. Но если обвинение возникало по
внушению самовластных расчетов сановника? Если притязание клиента
противоречило интересам казны или могущественной личности? Свободное
слово было, по меньшей мере, неуместным пред трибуналом, где заседал в
качестве судьи обвинитель, наделенный безграничной властью над
адвокатами. При подавлении всякой независимости сословия, роль
защитников обращалась в пустую формальность, без серьезного смысла для
правосудия. Адвокатура теряла истинное значение свое пред юстицией и
целым обществом. Политический и административный гнет приводил в немощь
юридическую силу защиты. Талант и независимые убеждения оказывались
излишними для адвокатской профессии”*(294).

Такое положение вещей не могло благоприятствовать развитию ораторских
талантов. “Сколько”, жалуется Тацит: “отнимают у оратора сил аудитории и
архивы, в которых разбирается чуть ли не большая часть дел. И в самом
деле, как благородные кони могут проявить себя в бегах и на известном
расстоянии, так и у оратора есть некоторое поле, и если они на нем не
носятся свободно и без стеснений, то красноречие приходит в упадок и
теряет всякую силу… Часто судья самовольно останавливает изложение
доказательств и показания свидетелей. Среди таких обстоятельств
присутствует 1 и 2 человека, и дело ведется словно в пустыне”*(295). Это
было во времена Тацита, но если еще принять во внимание, что
судопроизводство с каждым днем становилось все более и более тайным и
письменным, что прения сторон всячески ограничивались, и что неизвестный
дотоле канцелярский формализм достиг громадных размеров, то станет
вполне понятен тот факт, что адвокаты императорского Рима постепенно
утратили прежний характер судебных ораторов и обратились в поверенных, а
их профессия из благородного искусства в простое ремесло. И
действительно, если в списке адвокатов императорского периода
встречается несколько славных имен, то все они относятся к первым векам
империи, т. е. к тому периоду, когда новая организация профессии только
начиналась и когда еще не заглохли традиции республики. Таковы были:
Мессала, превосходивший, по отзывам современников, плавностью речи
самого Цицерона, Африкан, пламенный и возвышенный оратор, Вибий Крисп,
любимец Веспасиана и вместе с Эприем Марцеллом глава адвокатуры своего
времени, Трахалл, богато одаренный всеми ораторскими качествами и
обладавший таким громовым голосом, что когда он говорил в одном суде,
его слова были слышны в остальных трех судах базилики, к великой досаде
других адвокатов*(296). Квинтилиан, знаменитый своим трактатом об
ораторском искусстве, и Плиний – тип идеально честного и бескорыстного
адвоката*(297). Но адвокатура последующего времени не выставила ни
одного знаменитого оратора.

_ 7. Судебное представительство

В древнейшем римском процессе строго применялся принцип личной явки
тяжущихся. “В прежнее время”, говорит Гай: “никто не мог действовать на
суде от чужого имени”*(298). Даже такие препятствия, как болезнь и
преклонный возраст, не избавляли тяжущегося от необходимости личного
ведения дела*(299) “Замещение одного лица другим на суде”, говорит С.
Муромцев: “вообще не было известным до последних веков
республики”*(300). Хотя в институтах Юстиниана упоминаются некоторые
случаи, когда можно было действовать от чужого имени, однако эти изъятия
только кажущиеся*(301). “Если опекун, – замечает С. Муромцев, – искал на
суде за опекаемого и куратор за сумасшедшего, если виндекс защищал
неисправного должника или увлекаемого в рабство, если, наконец,
магистрат выступал в суде в защиту государственного интереса, то все это
не носило и тени замещения: опекун и куратор согласно с тем, как
понималось это положение в то время, защищали в приведенном случае свои
интересы, свою опекунскую власть над имуществом опекаемого; виндекс был
выразителем родовых интересов, а что касается до магистрата, то не могло
быть и речи о замещении или представлении им государства в такое время,
когда политическая власть отличалась личным характером”*(302). Отрицание
судебного представительства обусловливалось тем обстоятельством, что
римское право по общепринятому в литературе мнению, принципиально не
признавало представительства и допускало его только по исключению*(303).

В течение первых веков римской республики требование личной явки
применялось во всей строгости. В тех немногочисленных случаях, когда
тяжущиеся имели надобность в судебных представителях, личная явка могла
быть избегнута косвенным путем, именно посредством так называемой
адстипуляции, которая заключалась в том, что лицо, вступающее в договоре
(stipulator), привлекало в качестве соучастника кого-нибудь другого
(adstipulator) и, таким образом, могло или лично предъявить иск из
данного договора или предоставить это своему фиктивному
сотоварищу*(304). Но с большим развитием гражданского оборота появилась
настоятельная потребность в представительстве. Результатом этого было
возникновение института когниторов, а с VII века по основании Рима и
прокураторов*(305). Разница между теми и другими заключается в том, что
назначение когнитора происходило в присутствии противной стороны, в
торжественных выражениях и, сверх того, только для представительства на
суде, тогда как прокураторы могли быть назначаемы без этих формальностей
и для самых различных целей*(306).

Не останавливаясь на более мелких подробностях и не касаясь спорного
вопроса о том, существовало ли когданибудь в Риме судебное
представительство в полном объеме*(307), мы перейдем прямо к
непосредственно интересующему нас предмету, именно к организации
института поверенных.

В источниках не сохранилось никаких данных, которые бы давали право
думать, что поверенные (cognitores, procuratores) составляли в
республиканский период отдельный класс наряду с адвокатами. Если
некоторые лица, быть может, и занимались судебным представительством,
как постоянной профессией, то выделиться в особое сословие они не
успели. Само собой разумеется, что о какой-либо организации института
поверенных при таких обстоятельствах не могло быть и речи.

В императорский период произошел поворот к другому порядку вещей. До сих
пор адвокаты были по преимуществу ораторами. Теперь с постоянным
ограничением устности и гласности судопроизводства, с введением
письменности и развитием формализма, судебное красноречие отошло на
задний план. Адвокаты не могли более полагаться только на свое
ораторское искусство и представлял юридическую подготовку дела
юрисконсультам и прагматикам. Они должны были сами быть специалистами в
правоведении, и мы видели, что законодательство империи действительно
гарантирует юридическое образование адвокатов посредством системы
экзаменов. В виду таких условий различие между адвокатами, поверенными и
юрисконсультами начало малопомалу сглаживаться, и все три функции
совместились в лице адвокатов. Таким образом, правозаступничество
слилось с судебным представительством, и институт поверенных не успел
добиться самостоятельного существования*(308).

_ 8. Общий взгляд на римскую адвокатуру

Жизнь римской адвокатуры, по справедливому замечанию г. Стоянова,
протекла между двумя крайностями: неограниченной свободой и
беспредельной регламентацией. В республиканский период она была
абсолютно свободной профессией. Каждое лицо, чувствовавшее охоту и
надеявшееся на свои силы, могло оказывать своим согражданам юридическую
защиту. Далее, правозаступничество было отделено от судебного
представительства; гонорар считался почетным даром, не допускающим ни
условия, ни иска; внутренняя организация сословия отсутствовала;
адвокатура служила путем к достижению высших должностей в государстве.

Во времена империи организация адвокатуры основывалась на диаметрально
противоположных принципах. Свобода профессии была ограничена, во-первых,
образовательным цензом, во-вторых, комплектом, в-третьих, локализацией,
т. е. приурочением деятельности к одному определенному судебному округу
и, в-четвертых, зависимостью от назначения со стороны правительства.
Далее, правозаступничество соединялось с судебным представительством;
гонорар стал определяться договором и допускать судебное требование;
сословие было поставлено в дисциплинарную зависимость от судов.

Ни та, ни другая организация не принесла вполне удовлетворительных
результатов. Адвокатура республиканского периода выдвинула много
выдающихся судебных ораторов, окруживших ее ореолом почета и славы,- по
отсутствии какой бы то ни было внутренней организации сословия привело к
нравственной распущенности и злоупотреблениям. В императорский период,
наоборот, профессиональная деятельность, благодаря правительственному
надзору, избавила от многих покрывавших ее пятен, зато вследствие
перемены в системе судоустройства и судопроизводства, а также развития
бюрократизма, представители адвокатуры утратили свой прежний характер и
обратились из судебных ораторов в простых стряпчих и ходатаев по делам.

Обе формы организации, республиканский патронат и императорское
стряпчество, оказали влияние на устройство адвокатуры в государствах
западной Европы. Юстинианово право, как известно, послужило основой для
законодательств почти всех цивилизованных народов. Что касается самой
Византийской империи, то преемники Юстиниана довольствовались богатым
кладом, полученным от него в наследство, изредка изменяя и дополняя его
кодексы, сообразно с изменявшимися условиями жизни. “Эклога” Льва
Исавриянина (VIII в.), “Прохейрон” Василия Македонянина (IX в.), вскоре
заменивший ее, и “Базилики” Льва Философа (IX, X в.), все это переводы
на греческий язык с незначительными переделками законов Юстиниана. Но
влияние римского права распространилось далеко за пределы Византии. До
XII века оно сказывалось в тех странах, которые были под владычеством
Западной Римской Империи до ее падения (476 г.), т. е. в Италии, Галлии,
Великобритании и некоторых германских землях. После XII века оно
получило силу в остальных землях германского происхождения*(309), так
что в XV и в XVI веках почти все христианские народы западной Европы
усвоили себе кодексы Юстиниана. Само собой разумеется, что та
организация адвокатуры, которая была начертана в них, оказывала большее
или меньшее влияние, сообразно с условиями времени и места, на
устройство этого института у каждого из указанных народов.

Но и традиции республиканского Рима не погибли бесследно в истории.
Прорвавшись мало-помалу сквозь сухую оболочку Юстиниановых норм, они
привились на почве Франции, Англии и некоторых других стран и
распустились пышным цветом.

Влияние обеих этих форм организации адвокатуры нам не раз придется
отмечать в последующем изложении.

III. Франция

_ 1. Древнее время и средние века

Римляне, завоевав Галлию, перенесли в нее вместе с другими своими
учреждениями также и адвокатуру*(310), которая нашла себе благодарную
почву в лице живых, болтливых и, по свидетельству Аммиана Марцеллина,
любящих споры галлов*(311). Из всех государств Европы”, так начинает
свою историю Фурсль: “Галлия выказала наиболее склонности и расположения
к адвокатуре”*(312). Уже при первых римских императорах слава галльских
ораторов и школ риторики была так распространена, что жители других
стран посылали туда молодых людей учиться судебному красноречию*(313).
По словам Ювенала, красноречивая Галлия обучила британских
адвокатов*(314). Римское владычество в ней продолжалось четыре с
половиной столетия. Она представляла собой римскую префектуру, а потому
все постановления об адвокатуре, издававшиеся римскими императорами,
относились и к ней. Здесь тоже существовало сословие адвокатов в том
виде, как было изложено в предыдущей главе. Судя по нескольким
сохранившимся известиям, можно заключить, что в этот период времени
галльская адвокатура достигла высокой степени процветания. Св. Иероним
(IV в.) говорит о “плодовитости и блеске галльского красноречия”,
Авзоний (IV в.) превозносит “красноречие галльского языка”, а Сидоний
Апполинарий (V в.) упоминает о знаменитом ораторе Флавие Ницетие,
которому, по его выражению, рукоплескало все собрание лучших адвокатов
Галлии*(315).

В V веке Галлия была завоевана франками. Вначале ее юридические
учреждения не подверглись никаким изменениям. Клотар I (590) подписал,
чтобы во всех делах сохранились формы старого права, и чтобы процессы
между римлянами (т. е. галлами) решились по римским законам. Адвокатура
тоже продолжала существовать в прежнем виде. Бургундский закон
подтвердил распоряжение Клотара и в то же время запретил адвокатам брат
гонорар*(316). В капитуляриях Карла Великого, как мы увидим при
изложении истории германской адвокатуры, содержатся также постановления
об адвокатах.

Но с распадением монархии Карла Великого и развитием феодализма
отправление правосудия, а вместе с тем и адвокатура стали приходить в
упадок. Главными формами процесса сделались судебные поединки и Божьи
суды и притом, не только в уголовных, но и в гражданских делах.
Любопытным образчиком этого может служить процесс изза одного
пожертвования между Парижской церковью и аббатством С. Дени (в 773).
Каждая сторона избрала себе человека, который должен был поднять руку и
держать ее до изнеможения. Первым ослабел и опустил руку представитель
церкви, и потому дело было решено в пользу аббатства*(317). Еще
курьезнее случай, происшедший в 1018 г. Один монастырский настоятель,
отказываясь причислить святого Марциала к числу апостолов, предложил
всякому, кто будет ему противоречить, решить дело поединком*(318). С
этого времени”, говорит Годри: “наши древние летописи наполнены
испытаниями и поединками”.

Дело дошло даже до того, что в 1168 г. Людовик VII в одном указе,
относящемся к городе Орлеану, должен был запретить дуэль для дел ниже 5
су (около 70 франков)*(319). Само собой понятно, что при таком способе
решения дел адвокатура не могла развиваться. Задача ее в подобных
процессах заключалась только в обсуждении вопроса, следует ли допустить
Божий суд в данном случае. Обыкновенно адвокат, изложив требования
своего клиента, подтверждал их юридическими доводами и в конце речи
просил суд назначить судебный поединок, если противник не признает себя
неправым. При этом он от имени своего клиента делал вызов противнику,
бросая к его ногам перчатку*(320). Адвокат противника, в свою очередь,
защищал интересы своей стороны и доказывал, что судебный поединок
излишен, но что в случае надобности его доверитель готов решить дело
оружием лично или посредством наемного бойца. Если его клиент не
признавал себя неправым и соглашался на поединок, то суд назначал место
и время для него. Приготовления к поединку, заключавшиеся в принесении
присяги и совершении религиозной церемонии, происходили в присутствии
адвокатов. Но когда герольд подавал сигнал к битве, обязанности
адвокатов прекращались, и тяжущиеся предоставлялись самим себе.

Дальнейшее развитие феодализма, результатом которого было образование во
Франции целого рода самостоятельных вассальных владений, закрепощение
низшего класса и господство частных войн вместе с кулачным правом,
привело к окончательному падению законного порядка и правосудия.
Адвокатура совершенно заглохла. Только в духовных судах, где не
допускались поединки, было больше простора для деятельности адвокатов.
Каноническое право заимствовало целый ряд постановлений об адвокатуре из
римского права. Оно требовало от адвокатов трехлетнего изучения
канонического и гражданского права, практической подготовки и ежегодного
принесения присяги. Отрицательные условия для занятия профессией были
почти те же, что и в римском праве*(321). К практике при духовных судах
допускались как духовные, так и светские лица. Но в виду того, что между
светскими было немного сведущих в праве, большинство адвокатов
принадлежало к духовенству. Мало-помалу в их руки перешли не только
церковные, но и гражданские, феодальные и уголовные дела, так что
афоризм “никто не может быть адвокатом кроме духовного” (nemo
causidicus, nisi clericus) имел в это время полную силу на практике.
Первый толчок к новому порядку вещей был дан, с одной стороны, открытием
Дигест Юстиниана в Амальфи (1135 г.), а с другой стороны,
постановлениями вселенских соборов Латеранского (1179 г.) и Турского
(1180), запретивших духовным адвокатам выступать в светских судах*(322).
Светские юристы усердно предались изучению римского права; влияние
канонического права уменьшилось; вместе с тем возросло значение
гражданских судов, и стала все больше и больше развиваться светская
адвокатура.

С конца XIII в. адвокатура начинает подвергаться законодательской
регламентации. В 1270 г. появились знаменитые “Учреждения Людовика
Святого”, положившие первые основы французского судоустройства и
судопроизводства. Ограничив применение судебных поединков*(323) и тем
самым предоставив больше простора для деятельности адвокатов, Людовик
поместил в свои своды несколько постановлений, касающихся отправления
этой профессии и почти буквально повторяющих римское право. Прежде
всего, Людовик предписывает им “не защищать на суде незаконных дел”
(causes deloyales). Далее, он требует, чтобы они были “официальными
защитниками бедных, вдов и сирот”, и чтобы в прениях с противниками они
“говорили вежливо и без грубости”. Наконец, ссылаясь на постановление
Юстинианова кодекса, он запрещает “заключать какие бы то ни было сделки
относительно гонорара с клиентами во время производства дела”*(324). Сын
Людовика Филипп Смелый развил и дополнил эти постановления. Указом 1274
года он определил: 1) что адвокаты при поступлении в сословие должны
приносить присягу по формуле, весьма близкой к формуле римского
права*(325) но дополненной пунктом о гонораре; 2) что эту присягу они
должны повторять ежегодно, и 3) что размер гонорара должен определяться,
сообразно с родом дела и способностью адвоката*(326), но ни в каком
случае не может быть больше 30 турских ливров*(327).

Первые зачатки сословной организации адвокатуры видны уже в XIV веке.
Когда высший суд королевства – парламент, бывший вначале разъездным,
сделался оседлым (1302 г.), адвокаты, которые практиковали при нем и
сопровождали его в путешествиях по государству, образовали свободную
ассоциацию, получившую название сословия по образцу римской адвокатуры
императорского периода (ordo, ordre), и в противоположность
многочисленным цехам и промышленным корпорациям того времени. Сословная
организация не была сразу определена законом; она возникла независимо от
законодательной власти путем практики и обычая, и только впоследствии
подверглась правительственной регламентации. Адвокаты самопроизвольно
образовали ассоциацию и присвоили ей название “сословия”; парижский
парламент в своих актах охотно признавал ее, а законодательство, не
касаясь внутренних отношений и дисциплины сословия, ограничивалось
определением внешней ее организации. Несмотря на столь ограниченную
сферу деятельности, законодательная власть обнаружила чрезвычайную
плодовитость. В течение XIV, XV и XVI столетий было издано около 50
указов, относящихся к адвокатуре. Рассматривать в хронологическом
порядке эти отрывочные, друг друга дополняющие, изменяющие и отменяющие
постановления было бы чрезвычайно утомительно и, сверх того,
нерационально, так как читатель не мог бы составить себе ясного
представления о средневековом французском адвокате по одному сухому
перечню правительственных узаконений. В виду этого, мы предпочитаем
обозреть весь законодательный и литературный материал в систематическом
порядке и представить читателю сжатую картину того состояния, в каком
находилась адвокатура во второй половине средних веков. Нам предстоит
дать ответ на следующие вопросы: о допущении к адвокатуре, о сословных
учреждениях, дисциплинарной власти, гонораре, профессиональной
деятельности и общественном положении адвокатов. Но прежде чем перейти к
этому изложению, необходимо заметить, что мы будем говорить, как это
обыкновенно делается, преимущественно об адвокатуре парижского
парламента, так как она имела первенствующее значение и служила моделью
организации провинциальной адвокатуры.

Парижский парламент состоял из главной палаты, в которой разбирал
наиболее важные дела (Grand-Chambre), и нескольких других для мелких дел
(chambres des requetes). Кроме того, в Париже был еще низший суд
(Chatelet), при котором состояли особые адвокаты.

Допущение к адвокатуре. Древнейшие указы требуют только одного условия
для допущения к адвокатуре,именно принесения присяги, которая затем
должна была быть повторяема ежегодно*(328). Формула ее вначале мало чем
отличалась от римской присяги. Адвокаты давали клятву в том, что они
будут добросовестно и усердно исполнять свои обязанности, ведя только
правые дела и отказываясь от защиты или подачи совета, как только
убедятся в несправедливости или нечестности принятого дела ). “Ord.
1274, art. 1.” Впоследствии формула присяги была расширена. Помимо
указанных пунктов, в нее были внесены еще несколько других, именно
адвокаты обязывались “уведомлять суд, если заметят в деле что-нибудь
касающееся короля; не употреблять дерзостей в судебных бумагах; не
предлагать и не защищать обычаев, которых они не считают истинными;
вести дела по возможности быстро; не прибегать злонамеренно к
проволочкам и уверткам; не брать гонорара свыше 30 ливров; определять
его сообразно с родом дела и положением тяжущихся; не заключать
договоров о части спорной вещи (pactum de quota litis)”*(329).

В XIV веке было установлено второе условие для принятия в числе
адвокатов: внесение в список. Хотя указ, впервые упоминающий о списке,
относится к адвокатам, состоявшим не при парижском парламенте, а при
низшем суде “Chatelet”*(330), но, как справедливо замечает Молло, трудно
допустить, чтобы ведение списка не практиковалось в то время в высшем
суде*(331). Указ 1345 г. официально предписал вести список парламентских
адвокатов, внося в него достойных и способных и не допуская
неопытных*(332). Было бы ошибочно думать”, говорит Делашеналь, изучавший
парламентские архивы: “что адвокаты должны были подвергаться формальному
экзамену… Мы не находим в регистрах парламента никакого упоминания о
подобном экзамене. На практике прибегали к более простому и быстрому
способу: наводили справки только относительно религии и нравственности
адвоката; что же касается его способности, то она удостоверялась его
дипломом лиценциата прав”*(333). Таким образом, требование высшего
юридического образования установилось на практике само собой.
Законодательство формально подтвердило его не ранее конца XV века*(334).
Но многие факты не оставляют сомнения в том, что оно существовало
несравненно раньше. В самом деле, ректор и доктора университета в Анжэ
подали в парижский парламент заявление, что многие лица, не имеющие
диплома лиценциата прав, принимаются в адвокатуру, несмотря на то, что
“бесчисленным множеством указов было определено и издавна ненарушимо
соблюдалось во всех судах королевства, чтобы никто не допускался к
адвокатуре без такого диплома”*(335). Кроме того, Делашеналь
удостоверяет, что все адвокаты, о принятии которых в сословие
сохранились сведения в парламентских архивах, были лиценциатами
прав*(336).

Представив свой диплом, кандидат при отсутствии всяких препятствующих
причин допускался к присяге. Обыкновенно оно приносилась в день открытия
парламентских заседаний, когда практикующие адвокаты возобновили свою
присягу. “Каждый год”, говорит Делашеналь: “12 ноября, на следующий день
после праздника св. Мартина, парламент собирался под председательством
канцлера или же первого президента в большой зале дворца, чтобы
выслушать мессу св. Духа. Она пелась торжественно между шестью и семью
часами утра духовенством одного из четырех нищенских орденов в
присутствии многочисленной публики. По окончании мессы, председатель и
члены суда удалялись в большую камеру (grand’-chambre). Сначала при
закрытых дверях читались указы, касавшиеся членов и приставов
парламента. Затем, двери отворялись, и прочитывались указы, относящиеся
к адвокатам, поверенным и сторонам. Далее, следовали просьбы новых
адвокатов о допущении к профессии; они также читались громко. Наконец,
адвокаты и поверенные приносили обычную присягу”*(337). К этому описанию
следует еще прибавить, что молодые кандидаты вводились подобно тому, как
в республиканском Риме, старыми адвокатами. Имена практикующих адвокатов
заносились в список (role, а впоследствии tablean) в порядке их
допущения к профессии. Древнейший, сохранившийся до настоящего времени
список относится к 1340 г. и заключает в себе всего 51 фамилию*(338).
Первый адвокат списка назывался деканом (deyen). Он председательствовал
на общих собраниях адвокатов и пользовался некоторыми
привилегиями*(339).

Итак, диплом лиценциата прав, присяга и внесение в список,- вот три
условия, которые требовались для допущения к адвокатуре. Что касается
практической подготовки, то она, по-видимому, не была обязательна. По
крайней мере, указ 1345 г., хотя и предписывает молодым адвокатам (novi,
audientes) не начинать практики сразу, а сначала “в течение достаточного
времени” слушать речи старших адвокатов и изучать формы процесса*(340),
но не упоминает о том, что эта подготовка должна происходить до внесения
адвоката в список. Напротив, из его постановлений видно, что под “новыми
адвокатами” он разумеет недавно внесенных в список. Во всяком случае,
как замечает Делашеналь: “нельзя сказать с достоверностью, чтобы
подготовка предшествовала внесению в список”*(341).

Каждый вносимый в список адвокат должен был уплатить два экю, которые
шли на устройство “обычных мест”*(342). Хотя вселенские соборы запретили
духовным лицам быть адвокатами в светских судах, но это запрещение не
соблюдалось на практике. В числе адвокатов было много лиц духовного
звания не только во все продолжение средних веков, но даже и в новое
время, вплоть до революции. “И действительно”, замечает Годри: “если
звание священника не служило препятствием к исполнению обязанностей
магистратуры, если для некоторых членов парламента оно было условием для
их допущения туда, то как оно могло быть препятствием к занятию
адвокатурой*(343)?”

Но монахи, как лица, отрекшиеся от мира и обязанные беспрекословным
повиновением духовному начальству, никогда не принимались в адвокатуру.

Сословные учреждения. Хотя адвокаты постоянно присваивали себе название
сословия, но внутренняя организация их имела в средние века совсем не
тот вид, как в новое время. Прежде всего, они не только не были отделены
от института поверенных но, наоборот, составляли вместе с ним одну
ассоциацию. Это произошло следующим образом. В помещении парламента с
давних пор существовала капелла св. Николая, который во Франции считался
патроном юристов подобно тому, как у нас он признается покровителем
моряков. Для поддержки его культа образовалось в XIV веке религиозное
“братство св. Николая” (la confrerie de St. Nicolas), членами которого
были адвокаты и поверенные. Благодаря такой ассоциации, между адвокатами
и поверенными установилось малопомалу тесное общение, результатом
которого было возникновение наряду с братством “общины адвокатов и
поверенных” (la communaute des avocats et procureurs). В сущности, по
словам Делашеналя, братство и община представляли собой одно и то же,
так как каждая из этих ассоциаций обнимала собой всю совокупность
адвокатов и поверенных. Они различались только по своим целям: одна
преследовала исключительно религиозную цель, другая –
практическую*(344). Во главе общины стояли депутаты, избранные ее
членами (procureurs de la communaute). Они управляли имуществом общины,
являлись представителями ее в сношениях с правительственными
учреждениями и защищали права и привилегии ее членов. Им было
предоставлено право наблюдать за использованием указов, относящихся к
судопроизводству, и иметь надзор за деятельностью адвокатов и
поверенных. Таким образом, депутаты общины представляли собой зародыш
органа сословного самоуправления. Других подобных органов в средние века
еще не существовало.

Дисциплинарная власть принадлежала всецело парламенту. Адвокаты, как
было не раз подтверждаемо указами, входили в состав “парламентского
корпуса” (le corps du Parlement) и занимали в нем место, следующее за
судьями и прокурорами. Парламент имел право издавать всякого рода
распоряжения, касающиеся своего внутреннего устройства, а,
следовательно, мог регламентировать и деятельность адвокатуры. Сами
адвокаты не хотели признавать над собой никакой другой власти и
подчинялись только распоряжениям парламента. В парламентских архивах
сохранилось много случаев дисциплинарного производства над адвокатами.
Из них видно, что парламент применял к провинившимся в нарушении его
постановлений следующие наказания: денежный штраф, удаление из
заседания, запрещение практики и арест. Проступки адвокатов заключались
в несоблюдении установленных законом и обычаем правил и нарушении
парламентских распоряжений. Так например, адвокатская присяга,
содержание которой было изложено раньше, налагала на адвокатов
обязанность не вести неправых или несправедливых дел. Некоторые факты
свидетельствуют, что в средние века, не все адвокаты строго исполняли
это постановление. Между ними находились такие, которые были неособенно
разборчивы в выборе дел. Адвокат XIV века Гилльом-дю-Брюейль
(Guillaume-du-Brueil) прямо рекомендовал своим коллегам предпочитать
богатых клиентов бедным*(345). Сам он пользовался плохой репутацией и не
раз подвергался дисциплинарному преследованию*(346). Парламент, как
видно из его архивов, требовал от адвокатов аккуратного исполнения своих
обязанностей и наказывал их за опаздывание на заседания и за отлучку без
спроса из города. Наказаниями в этих случаях были штрафы не свыше 10
парижских ливров*(347).

Обвинительные приговоры по дисциплинарным делам были в общем редки.
“Регистры парламента”, говорит Делашеналь, упоминают об очень небольшом
числе их, и ничто не заставляет предполагать, чтобы там были сделаны
пропуски*(348).

Гонорар. Первые указы, касающиеся вопроса об адвокатском гонораре, идут
по пути, намеченному юстиниановым законодательством. Они ограничиваются
установлением максимума вознаграждения, которое мог требовать и получать
адвокат. Вначале предельная сумма гонорара за одно дело равнялась 30
турским ливрам (3,600 современных франков)*(349). В XIV в. турские ливры
были заменены парижскими (3,500 современных франков)*(350). Но на
практике эта такса не принималась во внимание, как видно из некоторых
документов в парлам