.

Лебедева М.М. 2000 – Мировая политика и международные отношения на пороге нового тысячелетия (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 11363
Скачать документ

Лебедева М.М. 2000 – Мировая политика и международные отношения на
пороге нового тысячелетия

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение 7

М.М. Лебедева

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА:

ПРОБЛЕМЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ 10

С.А. Афонцев

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ: “ГЛОБАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ” ИЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ
РЫНОК? 29

О.Н. Барабанов

ТЕНДЕНЦИИ РЕГИОНАЛИЗАЦИИ

В ЕВРОПЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ 62

С.М. Ермаков

ВОЕННЫЕ УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ

В СКЛАДЫВАЮЩЕЙСЯ СИСТЕМЕ

МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ XXI ВЕКА 85

З.В. Клименко

ЮГОСЛАВСКИЙ КРИЗИС

И ЕГО МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ 105

М.В. Довженко

СПЕЦИФИКА УРЕГУЛИРОВАНИЯ

СОВРЕМЕННЫХ КОНФЛИКТОВ

В МЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ 126

Сведения об авторах 153

ВВЕДЕНИЕ

Мировая политика – относительно новая область науки, получившая свое
развития только во второй половине ХХ столетия. Исследователи,
работающие в рамках мировой политики, исходят из того, что политический
мир последних нескольких десятилетий стал гораздо более сложным по
многим параметрам.

Одним из таких параметров являются участники международных отношений. Во
второй половине ХХ столетия (и особенно интенсивно – в его конце) на
мировой арене наряду с государствами все более активно действуют, так
называемые нетрадиционные участники (акторы) международных отношений –
ТНК, неправительственные организации, различного рода движения, СМИ,
внутриполитические регионы, межгосударственные организации и т.п. Они
крайне разнородны, их влияние неоднозначно и, порой, трудно
“просчитываемо”, поскольку имеет множество “побочных эффектов”, но тем
не менее, эти участники оказывают существенное влияние на политические
тенденции мирового развития.

Насколько значима деятельность этих новых акторов? По этому вопросу
ведутся интенсивные дискуссии, но представления о том, что международные
исследования в настоящее время не могут ограничиваться анализом только
межгосударственного взаимодействия завоевывают все больше сторонников. И
в этом одно из отличий мировой политики, принимающей во внимание
негосударственных акторов, от классических исследований международных
отношений, где не только главным, но и фактически единственным объектом
анализа оставались государства.

Впрочем, в таком классическом варианте международные отношения, скорее,
остались в прошлом, и сегодня наблюдается явное сближение исследований
по мировой политике и международным отношениям. Более того, пожалуй,
наиболее интересные результаты можно ожидать на стыке двух дисциплин при
изучении, например, следующих проблем: как государства взаимодействуют с
различными неправительственными акторами?, в каких формах, по каким
проблемам, с какими неправительственными акторами здесь наблюдается
сотрудничество, а по каким, напротив, – жесткое противостояние? и т.п.
Заметим, что эти вопросы все в большей мере волнуют не только
исследователей, но и политиков.

Сказанное не означает, конечно, что проблемы классических исследований
по международным отношениям – внешняя политика отдельных государств,
двухсторонние и многосторонние межгосударственные отношения – не
являются более актуальными. Речь лишь идет о том, что традиционные
исследования должны быть “вписаны” в более широкий контекст мирового
развития.

В целом же, вследствие сближения, и мировая политика, и международные
отношения сегодня нередко используются как синонимы, при этом, правда,
подчеркивается, что речь идет о современных международных отношениях.

Другим важным моментом, на который обратили внимание авторы, развивающие
идеи мировой политики или современных международных отношений, является
глобализация, понимаемая, прежде всего, как процесс размывания
межгосударственных границ вследствие развития информационных и
коммуникативных технологий, экономических связей и отношений. В этой
связи в международных отношениях второй половины ХХ столетия все
значимее становилась экономическая и информационная компонента.

Обе тенденции – глобализации и усиление деятельности негосударственных
участников – повлекли за собой и другие направления в развитии мира –
такие, как его интеграция, демократизация и т.д. Прозрачность
межгосударственных границ и активность негосударственных акторов
позволяют значительно большему количеству людей участвовать в процессе
принятия политических решений, образовывать союзы и объединения.

Разумеется, действия названных тенденций далеко неоднозначно и носит
часто противоречивый характер. Несмотря на общее направление в развитии
мира, о котором говорилось выше, нередко наблюдаются и своего рода
“откаты”, выражающиеся в распаде союзов, попытках отдельных лоббистских
групп, а иногда и государств “закрыть” границы, свертывании деятельности
неправительственных организаций и т.п.

И все же изменения, уже произошедшие в мире, вследствие действия
указанных тенденций, слишком значительны, что, несомненно, повлияло на
традиционные проблемы международных отношений. Так, в области
безопасности угроза одного государства или группы государств в отношении
другого или других государств уходит на второй план, уступая место
проблемам терроризма, сепаратизма, национализма и т.п. То же можно
сказать и о конфликтах, которые из межгосударственных стали
внутригосударственными и требуют иных походов к их анализу и
урегулированию. Глобализация в экономической сфере, интеграционные
процессы, прежде всего в Европе, и одновременная ее регионализация – все
эта новые вызовы для государственного суверенитета, что также требует
своего осмысления.

Названные проблемы, разумеется, интенсивно обсуждаются в современной
науке. В большей степени в США и Западной Европе, в меньшей – в
отечественной науке, где в целом все же доминирует
государственно-центристская модель мира, т.е. та, в соответствии с
которой строились классические международные отношения.

Еще раз подчеркнем, что и в российской науке немало интересных
исследований, идей и подходов к новым проблем и тенденциям политического
развития мира. Тем не менее, большинство из них опубликовано в виде
отдельных статей и материалов. Мы явно испытываем недостаток в том,
чтобы посмотреть на мировую политику, современные международные
отношения комплексно, т.е. через ряд тех проблем, с которыми
сталкивается современный политический мир. Задача данного сборника как
раз и заключается в том, чтобы отчасти восполнить данный пробел,
познакомив читателя, возможно, и со спорными подходами и взглядами по
различным вопросам политического развития мира, но рассмотренным, прежде
всего под углом действия указанных тенденций. Подчеркнем, что речь не
идет пока о целостном взгляде, предполагающем принципиально новое
осмысление происходящего – для этого нет пока достаточных оснований.

Авторы сборника – занимаются различными проблемами. Однако в течение
года они делали доклады по этим проблемам и обсуждали их с коллегами на
семинаре, организованном Московским общественным научным фондом. В этом
смысле данный сборник – отчасти и плод коллективных усилий и
размышлений.

М.М. Лебедева

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Лебедева Марина Михайловна, доктор политических наук, профессор, зав.
Кафедрой мировых политических процессов МГИМО (У) МИД РФ.

Афонцев Сергей Александрович, кандидат экономических наук, старший
научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений
РАН.

Барабанов Олег Николаевич, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Российского института стратегических исследований.

Ермаков Сергей Михайлович, младший научный сотрудник Российского
института стратегических исследований.

Клименко Зоя Валентиновна, кандидат политических наук, младший научный
сотрудник Института сравнительной политологии РАН.

Довженко Михаил Владимирович, аспирант кафедры социологии международных
отношений социологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

М.М. Лебедева

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА:

ПРОБЛЕМЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

Конец ХХ столетия совпал с кардинальными политическими изменениями на
мировой арене, которые проявляются практически во всем. Это и новая
волна демократизации конца 1980-х – начала 1990-х годов, и
дезинтеграция, проходящая весьма болезненно через конфликты и кризисы,
которые поразили даже относительно спокойную после второй мировой войны
Европу (например, в Югославии, Молдове и других точках), а порой и
“бархатная” (как в Чехословакии). Наряду с дезинтеграцией с очевидностью
прослеживается дальнейшее развитие интеграционных процессов, прежде
всего, в Западной Европе. Явно ощущается самостоятельная деятельность
внутригосударственных регионов, которые все чаще заявляют о себе, причем
не только при решении экономических, социальных проблем, но и
политических. Это и активность одних международных организаций, в
частности НАТО в Косовском конфликте, при очевидно недостаточном влиянии
других, прежде всего ООН, при решении этой же проблемы. Это и новые
аспекты и вызовы проблемы безопасности, в том числе, обострение
вопросов, связанных с терроризмом. Причем, особую озабоченность данная
проблема вызывает в связи с возможным доступом террористических
организаций к оружию массового поражения. Это и финансовые кризисы
1997-1998 г., разразившиеся в Азии, Латинской Америке и, наконец, в
России. Очевидно, перечисление событий, которые “потрясли мир” на стыке
тысячелетий, без труда может быть продолжено.

При этом рушится то, что веками, казалось незыблемым, прежде всего,
принцип государственного суверенитета. Государства вынуждены считаться,
с одной стороны, с международными организациями и институтами, с другой
– со своими же внутригосударственными регионами. Парадоксально, но если
ранее внутригосударственные регионы стремились оказывать влияние лишь на
внутриполитические процессы, а международные организации – на те
вопросы, которые ограничивались внешнеполитической сферой (что казалось
бы логичным), то теперь это не так. Международные организации и
институты все активнее вмешиваются во внутриполитические вопросы, такие
как урегулирование конфликтов, соблюдение прав человека, определение
финансовой политики государств и т. п., а внутригосударственные регионы
стремятся к внешнеполитической деятельности, порой наравне с
центральными властями1.

Чем же вызваны все эти изменения мира? Сегодня много ведется дискуссий о
политических тенденциях мирового развития, в том числе, и российскими
исследователями2. Среди наиболее значимых тенденций, пожалуй, следует
выделить две:

• глобализацию современного мира;

• увеличение количества и роли неправительственных и
межправительственных акторов на мировой арене.

Обе тенденции взаимосвязаны и взаимообусловлены, но все же действуют
относительно самостоятельно. Остальные тенденции во многом являются
производными от этих двух. Так, демократизация как внутриполитической
жизни, так и международной сферы стала возможной, с одной стороны, в
силу глобализации в области информационных технологий и средств связи
(об этом, кстати, упоминает П.А. Цыганков3), с другой – в связи с
увеличением роли неправительственных участников в процессе принятия и
реализации политических решений.

Интеграционные процессы также, в первую очередь, обеспечиваются
глобализацией. В этом отношении нагляден пример Западной Европы, где
после второй мировой войны интеграционные процессы сначала, “сломав”
внутригосударственные границы, охватили экономику, а потом и другие
сферы

Глобализация, наверное, наиболее обсуждаемая4, и в то же время, наименее
изученная тенденция современного мира. Существуют разные подходы в
определении того, что понимать под глобализацией, какие аспекты она
охватывает, насколько глобализация является универсальной и
всеохватывающей тенденцией мирового политического развития. Тем не
менее, пожалуй, большинство авторов соглашаются в том, что современная
глобализация связана с качественно новым этапом в развитии средств связи
и информации. Как заметил политический комментатор “Нью Йорк Таймс” Т.Л.
Фридман, если основной вопрос эпохи холодной войны заключался в
количестве боеголовок, которыми располагала каждая сторона, то главное в
постбиполярном мире стала быстрота действия компьютеров5.

Как следствие принципиально иного информационного и технологического
уровня развития мира межгосударственные границы становятся все более и
более прозрачными. Конечно, вопросы о том, насколько прозрачными
являются границы, какие, в первую очередь, страны включены в этот
процесс, какие последствия он имеет и т. п., остаются дискуссионными.
Тем не менее, ряд исследователей, в частности П.Дж. Катзенстейн, Р.О.
Кохэн и Ст.Д. Краснер, видят в процессе все большей транспарентности
границ суть самой глобализации6. Эту точку зрения разделяют и многие
другие авторы.

Как следствие прозрачности межгосударственных границ, оказзались
“перевернутыми” прежние представления о безопасности7, о конфликтах и их
урегулировании8, о соотношении внешней и внутренней политики9, о
дипломатии10 и о других базовых проблемах политического развития стран,
регионов и мира в целом.

Начавшись во второй половине ХХ века, прежде всего, в экономической
сфере11 и получившая там, пожалуй, наибольшее развитие, глобализация к
концу столетия вышла за пределы экономики, став сегодня во многом
политической доминантой мирового развития. Она в разной степени
затронула те или иные регионы мира, поместив одни в центре, другие –
вытеснив на периферию, и тем самым, дав начало новым, порой весьма
жестким противоречиям. Вообще сам процесс глобализации оказался крайне
неоднозначным, нелинейным, неравномерным, породил дисгармонию и новые
вызовы цивилизации12.

“Открыв” межгосударственные границы, глобализация проложила путь
негосударственным акторам на мировой арене – ТНК, внутригосударственным
регионам, различного рода неправительственным организациям
(правозащитным, экологическим, профессиональным и другим движениям).

В то же время деятельность отличных от государств участников не была
обусловлена только процессом глобализации. Межгосударственные
организации (т. е. надгосударственные акторы) получили широкое развитие
после окончания второй мировой войны. Сначала предполагалось, что они
явятся своеобразными “проводниками” политики государств в той или иной
сфере, например, в торговле (ГАТТ), или регионе (например, НАТО)13.
Однако постепенно становилось очевидным, что эти организации все больше
и больше начинают играть вполне самостоятельную роль и уже сами
оказывают значительное влияние, как на международные отношения в целом,
так и на своих создателей14, происходит сложный процесс взаимодействия и
взаимовлияния государственных структур и международных организаций15.

В свою очередь, многие негосударственные акторы, прежде всего, связанные
со средствами связи, информацией, экономикой, сами оказались
заинтересованными в дальнейшем и скорейшем развитии процессов
глобализации, в еще большей прозрачности границ. Это явилось толчком к
новому витку глобализации с ее проблемами, противоречиями и размыванием
государственного суверенитета.

В результате все с большей настойчивостью стали говорить о кризисе,
эрозии, закате Вестфальской системы мира16, возникшей более 350 лет
назад и ориентированной на государственно-центристскую модель.
Государства в этой системе мира являлись не только основными, но и
фактически единственными “единицами” взаимодействия на мировой арене. К
концу ХХ столетия вследствие глобализации и активизации
неправительственных акторов, государственно-центристская модель стала
разрушаться.

Одновременно конец ХХ века привел к кризису Ялтинско-Потсдамской системы
международных отношений. Правда, в отношении эрозии Вестфальской системы
мира мнения большинства исследователей, пожалуй, совпадают, а дискуссия
в основном сводится к тому, насколько прозрачность границ и деятельность
неправительственных акторов существенно меняют облик современного мира,
а также является ли эта тенденция необратимой, и будет ли она
развиваться в этом направлении и далее, или она будет приостановлена,
поскольку совершенно непонятно, чем могут быть “заменены” национальные
государства. В отношении Ялтинско-Потсдамcкой системы дела обстоят
сложнее. Здесь взгляды различных авторов совпадают в меньшей степени.
Во-первых, далеко неоднозначно решаются вопросы относительно того, что
считать основными составляющими этой системы (только ли идеологией и
военной мощью ограничивалось противостояние Восток-Запад?); насколько
эти противоречия были заложены при разработке вопросов послевоенного
устройства? какова была роль ООН и, СБ в частности, в
Ялтинско-Потсдамской системе мира? и многие другие. И, тем не менее,
если в этой системе в качестве основного стержня рассматривать
биполярность, то с окончанием холодной войны она действительно исчезла.
В этом смысле исчезла и сама Ялтинско-Потсдамская система международных
отношений. Другое дело, что остались многие ее элементы, в том числе и
те, которые закреплены международными договорами, что, несомненно,
является неким стабилизирующим элементом современных международных
отношений.

Тем не менее, наложение обоих кризисов (Вестфальской модели, а также
Ялтинско-Потсдамской) на современные реалии дает эффект их усиления,
создает условия для развития системного кризиса, который имеет крайне
широкое проявление. Иными словами, политический мир конца ХХ столетия
оказался в особой фазе своего развития, которая описывается как “точка
бифуркации”17, “переходный возраст”18, эпоха неопределенности,
противоречивости, “переломности” и т. п. Это тот период, когда
происходят качественные изменения сразу по нескольким существенным
параметрам.

Период “переходности” крайне противоречив: эрозия суверенитета
национальных границ сопровождается стремлениями к его сохранению,
поскольку с точки зрения любого государства размывание национальных
границ, утрата, пусть и частичная, национального суверенитета
оказывается довольно болезненным явлением. Государства, хотя и
по-разному, но практически всегда негативно реагируют на это, пытаясь
отвечать на новые вызовы, искать новые средства и методы для сохранения
своих властных полномочий. Одной из таких реакций уже стало проявление,
так называемого “нового интервенционализма”, когда государства участвуют
в урегулировании конфликтов и при этом реализовывают собственные
интересы19 .

Кроме того, следует иметь в виду, что многие государства были образованы
только в ХХ столетии. Немало и национальных образований, которые только
лишь стремятся получить статус государств (“would be nations”)20. Для
них ущемление суверенитета реального или потенциального особенно
чувствительно. Поэтому они всеми силами противятся ослаблению роли
государства на мировой арене. В результате возможно возникновение крайне
коррумпированных режимов и квази-государств21, которые, используя
правовые гарантии, даваемые им суверенитетом, стремятся к поддержанию
власти любым путем и создают тем самым очаги терроризма и
нестабильности.

Изменение миропорядка (период переходности, перестройки) обостряет
проблему национальных интересов, а также самоидентификации. В эпоху
безраздельного господства Вестфальской модели мира национальные интересы
фактически были тождественны государственным интересам и “подкреплялись
тремя “гоббсовскими” мотивами: достижением и обеспечением безопасности
государства, удовлетворением экономических требований политически
значимых слоев населения, повышением престижа государства на
международной арене”22. Идентификация также шла по принципу
принадлежности к государству.

В современных условиях дела обстоят сложнее. При определении
национальных интересов уже явно недостаточно ориентироваться на чисто
государственные интересы, в “гоббсковском” понимании. Очевидно, что
национальные интересы должны включать в себя и корпоративные интересы
акторов, выходящих за рамки национальных границ.

Что касается идентичности, то период ломки государственно-центристской
модели мира сопровождается потерей идентичности, появлением расколотой и
мозаичной самоидентификации23, что ведет к неуверенности, сомнениям,
невротическим реакциям, бунтам, или уходу в мир фантазий и грез.

В других случаях идентификация идет по одному из оснований, например,
этнической принадлежности, что нередко влечет за собой конфликты.
Кстати, не случайно конфликты 1990-х годов получили название “конфликтов
идентичности”24. В наиболее ярком виде подобный конфликт идентичности
описан в гипотетическом сценарии С. Хантингтон столкновения
цивилизаций25.

Названные, а также ряд других тенденций и явлений показывают, что на
рубеже веков отчетливо наблюдается противоречие, которое может быть
названо “Вестфальским парадоксом”. Этот парадокс имеет множество
аспектов и “измерений”, но все они связаны с тем, что процессы частичной
утраты государственного суверенитета и стремления к его сохранению идут
параллельно и крайне болезненно.

В условиях “переходности” в сложном положении оказываются и различные
общественные дисциплины. Теоретическое осмысление происходящего явно не
успевает за развитием реальных процессов. На этот факт обращают внимание
многие авторы26.

В связи с отходом от представлений, ориентированных на
государственно-центристскую картину мира, которая и отражала
Вестфальскую модель, многие исследователи международных отношений вообще
“потеряли” предмет своего исследования. Их предметная область
значительно сузилась и стала относиться лишь к части реальности,
наиболее выпукло описываемой представителями неореалистического
направления27, а в теоретико-прикладном плане – такими авторами, как,
например Зб. Бжезинский28, который воспринимает современный мир подобно
великой “шахматной доске”. Впрочем, как отмечают Й. Фергюсон и Р.
Мэнсбач, для авторов этого направления, особенно для тех, кто склонен
делать акцент на силовом взаимодействии государств, вообще характерна
растерянность, когда происходят значительные перемены. Так, они не
поняли французскую революцию и взрыв национализма, который сопровождал
ее; не увидели значения русской революции 1917 г.29

В то же время, в области международных исследований, наряду с
неореалистическими подходами, развивались и другие направления,
связанные с политической экономией30, анализом международных институтов
и режимов31; исследованием соотношения и взаимовлияния внешней и
внутренней политики32, где наряду с государственными акторами стали
рассматриваться негосударственные участники33. В работах, выполненных в
этих рамках, оказались отраженными многие из тенденций развития
международных отношений и мира в целом.

Исследователи, которые включили в свой анализ изучение
неправительственных акторов, стали работать в области, получившей
название мировой политики, а те, кто по-прежнему в центре внимания
сохранил проблемы взаимодействия государств, остались в сфере
международных отношений34. Впрочем, такое деление довольно условно.
Нередко понятия “мировая политика” и “международные отношения”
используются как синонимы. Более того, сам факт активизации деятельности
неправительственных организаций не снимает с повестки дня исследования
межгосударственного взаимодействия. На этом настаивает и активный критик
реалистического направления в международных отношениях Р. Кохэн,
замечая, что “следует заняться вопросом: при каких условиях идеи
реализма соответствуют действительности… Реализм может подготовить
нас… к распознанию возможного хода и причин событий, ставших
достоянием истории…”35

В связи с кризисами Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской
системы международных отношений сложные времена переживает и
международное право. Выполняя функции своего рода “стабилизационного”
элемента, право должно учитывать направление дальнейшего развития, а
именно это и составляет основную трудность в период “переходности”. Не
случайно, сегодня мы сталкиваемся с существенными противоречиями многих
правовых норм и принципов – права нации на самоопределение, с одной
стороны, и сохранения целостности государства – с другой; принципа
невмешательства во внутренние дела – с одной, и оказания гуманитарной
помощи и соблюдения прав человека – с другой; силового вмешательства в
конфликт с целью его урегулирования (Устав ООН, глава VII) и проблемой
характера этого вмешательства (наличие санкций ООН, возможности
использования ВВС, ВМС, таких действий, как “вытеснение” вооруженных
группировок, “превентивной самообороны”, обеспечение доставки
гуманитарных грузов, “принуждение к миру” и т. п.36). Одним из наиболее
ярких проявлений этих и других противоречий стало силовое вмешательство
в конфликте в Косово в 199937.

Говоря об общественных науках, которые так или иначе реагируют на
изменения мира, наверное, надо отметить тот факт, что российская наука
испытывает особые сложности. Государственно-центристская парадигма до
сих пор явно доминирует и в российской политической науке, и в
международных исследованиях. Не случайно, за последние годы в России
издано немало научной и учебной литературы по геополитике (одному из
направлений, в которых наиболее четко прослеживается ориентация на
государственно-центристскую модель мира) и довольно мало исследований по
международным режимам и институтам, деятельности неправительственных
организаций на мировой арене и т. п. Причин такого положения несколько.
Во-первых, следует, видимо, учитывать традиционную историческую
ориентацию России на создание и развитие сильного централизованного
государства, что не могло не отразиться на исследованиях. Во-вторых, к
этому необходимо добавить и психологические причины – потерю статуса
великой державы после окончания холодной войны, а также ослабление
государственности за последние годы. Как реакция – попытка укрепить
государственность, что находит отражение в том числе и в
государственно-центристских подходах и концепциях.

В целом же, если говорить о теоретическом осмыслении происходящих
изменений в политическом мире, то можно, наверное, согласиться с Р.
Кохэном, который заметил, что “глобальность самой проблемы превосходит
любые теории”38. В этих условиях особенно сложными, если не
невозможными, становятся политические прогнозы, поскольку принципиально
меняется вся прежняя система. Поэтому упрек политологам и специалистом в
области международных отношений, сделанный в свое время Дж. Гэддисом39,
относительно того, что исследователи не смогли предсказать ни распад
Советского Союза, ни окончание холодной войны, ни иные принципиальные
изменения мира, вряд ли является справедливым. И дело не только в том,
что понимание международных отношений и прогноз их развития – по сути
вещи не тождественные40, но и в том, что в критической точке, точке
“перелома”, направление пути дальнейшего развития оказывается крайне
неопределенным – слишком много переменных влияют на процесс, и по этой
причине он может развиваться в совершенно противоположных направлениях.

Каковы же перспективные научные направления исследований международных
отношений и мировой политики? Очевидно, что их много, и они крайне
разнообразны и по тематике и по методологии. Отметим лишь некоторые
моменты, которые представляются важными.

Первое. В современном мире прозрачными становятся не только
межгосударственные границы, но и границы между различными дисциплинами,
предметные области которых так или иначе связаны с политикой и
международными отношениями. Происходит то, что М. Доган назвал
“гибридизацией”, которая представляет собой “творческий обмен
информацией, причем в основном в периферийных областях исследований”41.
Иными словами, наиболее интересные результаты можно ожидать скорее на
стыке различных дисциплин. Если вести речь о международных отношениях,
где в центре внимания – государственные акторы, и мировой политике,
изучающей, в том числе, и негосударственных акторов, то таким “стыком”
предметных областей является проблема взаимодействия (сотрудничество и
противостояние) государственных и негосударственных акторов (например,
сотрудничество при урегулировании конфликтов и противостояние
террористических организаций и государственных структур)42.

Второе. Рискнем предположить, что особенностью кризисного или
“переходного” периода развития мира является то, что большое значение
при объяснении направления или пути посткризисного развития приобретают
процедурные факторы (зависимые или субъективные переменные), т. е. те,
которые связаны с процессом принятия решения, личностными особенностями
и т. п., в отличие от структурных (независимых или объективных
переменных), которые обусловлены экономическим развитием, социальной
структурой общества и т. п.

Данная гипотеза основывается на том, что и при исследовании других
феноменов политического развития в критической точке наибольшим
объяснительным значением обладают именно процедурные факторы. Так, А.Ю.
Мельвиль, выделяя две фазы в процессе демократического транзита –
учреждения демократии и ее консолидации (фактически принятия
демократического пути развития и в этом смысле поворотной точке),
отмечает, что, если на первой фазе при исследовании перемещение с одного
уровня на другой предполагает “постепенный переход от преимущественно
структурного к преимущественно процедурному анализу” (с.19), то на
второй фазе мы имеем дело с “обратным движением в аналитике – то есть от
микро- к макрофакторам”43.

При исследовании конфликта также можно обнаружить, что “в
кульминационной точке развития конфликтной ситуации… особую роль
начинают играть преимущественно процедурные факторы”44. Поэтому во
многих теоретических работах по анализу кризисных ситуаций, т. е.
переломных, переходных точках внимание, прежде всего, обращается на
процесс принятия решений45.

Очевидно, что исследовательская проблема не ограничивается только
анализом процедурных факторов. Важно понять их соотношение со
структурными переменными. Кстати, изучение роли субъективных
(процедурных) факторов, а также анализ тех ограничений, которые
накладывают структурные факторы, называет в качестве одного из новых
перспективных направлений исследований по международным отношениям Р.
Кохэн46.

Третье. Немало дискуссий ведется относительно того, каковы, пусть и в
самом общем виде, основные черты складывающегося мирового порядка,
который придет на смену периоду “переходности”. Проблема нового
миропорядка стала одной из центральных в исследованиях международных
отношений после распада биполярной системы мира. Наиболее интенсивно
обсуждается вопрос о том, какая система предпочтительнее: монополярная,
многополярная, или какая-либо иная47. Несмотря на то, что работ в этой
области опубликовано много, практически все они вне поля зрения
оставляют два важнейших момента.

Во-первых, само понятие “предпочтительности” той или иной системы
миропорядка является достаточно неопределенным (предпочтительность для
кого?). Иногда, правда, речь идет о стабильности, но и в этом случае
неопределенность остается, поскольку возникает множество вопросов, в
частности, таких как: может ли идти речь о стабильности вообще или
предполагается какой-либо период стабильного существования (биполярная
система просуществовала около полувека)?, существует ли угроза резкого
нарушения стабильности, как это было в эпоху холодной войны? и т. п.

Во-вторых, и это, главное, все обсуждаемые, как и ранее существовавшие в
истории системы международных отношений (в том числе,
Версальско-Вашингтонская, Ялтинско-Потсдамская), исходили из
государственно-центристской, т. е. Вестфальской модели мира, которая и
задавала основные параметры международного общения, ориентированной
практически только на межгосударстванный характер международных
отношений.

В условиях эрозии этой модели, просуществовавшей более 350 лет, вообще
становится сложно говорить о миропорядке в том виде, в каком это было
ранее, т. е. в терминах лишь межгосударственного взаимодействия. Иными
словами, и монополярная, и многополярная, и какая-либо иная конфигурация
государств (например, “семерка” в виде мирового лидера48) уже далеко не
в полной мере отвечает реалиям. Хотя в ближайшей перспективе,
безусловно, межгосударственные образования будут крайне значимым
фактором мирового развития.

Тем не менее, в исследованиях многих авторов формирующийся мир предстоит
как многоуровневая, сложноорганизованная сеть, в которую наряду с
государствами включены неправительственные акторы, межправительственные
международные организации и институты, внутригосударственные регионы.
Это, прежде всего, те работы, в которых речь идет о “паутине всемирной
политической сети”, связывающей между собой государственных и
негосударственных акторов49, паутине взаимодействия50, многообразии
“авторитетов” в мировой политике51 и т. п. При этом подчеркивается, что
“внутригосударственные и международные институты взаимодействуют,
укрепляя друг друга. Демократическая внутренняя политика и расширение
международного сообщества прочно связываются с увеличением количества
международных институтов; международное сообщество и институты создают
пространство для реализации “внутреннего выбора”52.

Для дальнейшего развития представлений о сетевой архитектоники будущего
мира эвристичным может оказаться исследование В.М. Сергеева, посвященное
проблемам демократии. Несмотря на то, что автор рассматривает проблему
демократии как процесс “управления сложной социальной системой”53 на
внутригосударственном уровне, интересен сам подход. В.М. Сергеев
различает два типа организации и управления обществом: иерархический и
демократический. Если первый тип предполагает соподчинение, то второй –
постоянные согласования через переговорный процесс.

Конечно, рассмотрение социальной организации в терминах “иерархии”
(довольно жесткого соподчинения) и “демократии” (“сети”) является
довольно условным. Кроме того, в реальных условиях, пожалуй, вряд ли в
чистом виде можно встретить оба эти типа. Скорее следует говорить о
доминировании в том или ином обществе иерархической или, напротив –
демократической организации.

Применительно к политической модели мира (мироустройству) иерархический
тип организации может иметь и, кстати имел, в истории разные формы. Так,
монополярная модель во главе с тем или иным государством-лидером, или
бурно дискутировавшаяся в свое время идея мирового правительства, модель
мир-системы И. Валлерстайна54 – примеры преимущественно иерархических
организаций. То же самое можно сказать и о биполярном мире периода
холодной войны. Представления о многополюсном мире (по крайней мере,
большинство из них), хотя и не в столь явном виде, но также исходят из
идеи иерархической организации, когда те государства, которые не
становятся “полюсами”, оказываются в “подчиненном” положении по
отношению к лидерам.

“Сетевой” тип также проявляется в ряде форм мироустройства. Например,
концепции мирового хаоса или анархии55 по своей сути – сетевые модели. В
свою очередь, “демократическая” организация мирового сообщества
представляет собой определенный тип сети – разноуровневую, крайне
сложную с одновременной специализацией и интеграцией регионов,
корпораций, центров и т.п., с далеко непростыми правилами и процедурами
согласования интересов, где главенствующую роль играют переговоры.

Важно, что демократически организованная “сеть” представляет собой
множество пересекающихся коалиций, когда один и тот же участник входит в
несколько равноправных и равнозначимых корпораций (национальную,
профессиональную, конфессиональную и т.п.). Соответственно,
самоидентификация проводится сразу по многим основаниям, не вызывая
обеспокоенности, неразрешимых противоречий и т. п.

В этом смысле демократизация мира, о которой часто говорится как об
одной из тенденций мирового развития, проявляется не только в увеличении
количества демократических государств56 (а с учетом эрозии Вестфальской
модели мира может быть даже и не столько именно в этом), но, прежде
всего, в изменении самого типа мирового устройства – от преимущественно
иерархического (соподчиненного) к преимущественно “демократическому” по
типу гражданского общества.

В принципе процесс формирования нового мира – “посткризисного”,
“постурбулентного”, “постпереходного” и т. п. может идти двумя путями.
Один путь – хаотичный, плохо управляемый, с “перетягиванием каната”
между различными акторами. Этот путь ведет к реализации прогнозов тех
исследователей, которые полагают, что в лучшем случае “новый век, …
возможно, будет больше похож на пестрое и беспокойное средневековье, чем
на статичный двадцатый век…” (с. 324)57, в худшем – нам грозит
вселенская катастрофа, своего рода Армагеддон.

Второй путь – путь кризисного управления и “выстраивания” новых
структур, формирования нового мироустройства в условиях размывания
Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской системы международных
отношений. Конечно, оба пути вряд ли будут реализованы в своем крайнем,
“абсолютном” варианте. Вопрос заключается в том, насколько удастся
приблизить реальную политическую практику к тому, чтобы она пошла по
пути, близкому ко второму.

Какова же роль государств в этом процессе “перехода”, выстраивании
нового миропорядка? Существуют различные точки зрения. Так, Дж. Розенау
склонен полагать, что государства все более теряют объем своих властных
полномочий59 и выполняют свою лидирующую роль на мировой арене в
значительной мере по инерции60. Как макротенденция, видимо, это
действительно так. Однако следует признать и другое. Государства на
сегодняшний день, будучи ведущими акторами, могут оказывать все же
наиболее сильное воздействие на мир. Конечно, они не намерены “делиться”
своими властными полномочиями и сами выстраивать новый миропорядок, где
государства оказываются одними из участников “сети”. Все это и
выражается в “Вестфальском парадоксе”, о котором упоминалось выше. Тем
не менее, существует и обратная сторона. Слишком жесткое сопротивление
вновь формирующемуся миропорядку ведет к хаосу. И в этом смысле у
государств сегодня есть возможности, используя метафору из области
ядерной физики, не допустить “неуправляемого полного распада” ни
Вестфальской модели мира, ни Ялтинско-Потсдамской системы международных
отношений, создания своего рода “политического Чернобыля”.

Разумеется, не следует возводить в абсолют роль и возможности
государств. Активно процесс воздействия на будущий облик мира, видимо,
будет идти и со стороны неправительственных акторов, в том числе
бизнеса, располагающего значительными финансовыми средствами для этого.
Правда, здесь есть опасность, на которую в последнее время все больше
обращают внимание. Речь идет о возможности наркобизнеса и других
нелегальных видах бизнеса использовать официальные, в том числе и
государственные, дипломатические каналы, для построения иного
мироустройства, с законами и правилами поведения по принципу “диких
джунглей”60. Тем актуальнее стоит задача поиска форм и путей
взаимодействия правительственных межправительственных и
неправительственных акторов, своего рода “полисторонней” дипломатии,
которая включает в себя традиционные дипломатические функции –
“коммуникацию, переговоры, представительство, – но не предполагает
признание суверенитета всех участников”61 в целях создания своего рода
“мирового гражданского общества”, мало похожего на “дикие джунгли” или
на “пестрое средневековье”.

Примечания

1 Подробнее о деятельности регионов в Европе см. статью О.Н. Барабанова
в данной книге.

2 Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения: социологические
подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47;
Кулагин В.М. Формирование новой системы международных отношений //
Современные международные отношения. Под ред. А.В. Торкунова М.: МГИМО,
1998. С. 221- 236.

3 Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения: социологические
подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47

4 О подходах к глобализации и проблемах, вызываемых ею, см., в
частности, Кузнецов В. Что такое глобализация? // Мировая экономика и
международные отношения. 1998. № 2. С.12-21; № 3. С. 14-19; Французские
ученые о глобализации // Мировая экономика и международные отношения.
1999. № 4. С.113-116; Актуальные вопросы глобализации. “Круглый стол” //
Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 4. С. 37-52;
Гаджиев К.С. Введение в геополитику. М.: Логос, 1998; Постиндустриальный
мир: центр, периферия, Россия. Сб. 1-4. М.: МОНФ., 1999; Лебедева М.М.,
Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира // Международная
жизнь. 1999. № 10. С. 76-84; The Globalization of World Politics: An
Introduction to International Relations / Ed. by Baylis J., Smith St.
N.Y.: Oxford Univ. Press, 1997 и др.

5 Friedman Th.L. The Lexus and the Olive Tree: Understanding
Globalization. N.Y.: Farrar Straus Giroux, 1999.

6 Katzenstein P.J., Keohane R.J., Krasner St.D. International
Organization and the Study of World Politics // International
Organization. 1998. V. 52. № 4. P. 645-686.

7 Подробнее см. статью С.М. Ермакова в данной книге.

8 См. Лебедева М.М. Вестфальская модель мира и особенности конфликтов на
рубеже ХХI века // Космополис, Альманах 1999. С. 132-137; а также статьи
М.В. Довженко и З.В. Клименко в данной книге.

9Rosenau J.N. Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance
in a Turbulent World. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

10 Talbott St. Globalization and Diplomacy: A Practitioner’s Perspective
// Foreign Policy. 1997. № 4 (Fall). P. 69-83.

11 Подробнее см. статью С.А. Афонцева в данной книге.

12 Подробнее о проблемах глобализации в экономической сфере см. Лебедева
М.М., Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира //
Международная жизнь. 1999. № 10. С. 76-84.

13 Keohane R. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World
Political Economy. Princeton (N.J.): Princeton University Press, 1984.

14 Gardner R.N. Sterling-Dollar Diplomacy in Current Perspective: The
Origins and the Prospects of our International Economic Order. Rev. ed.
N.Y.: Columbia University Press, 1980; Local Commons and Global
Interdependence: Heterogeneity and Co-operation in two Domains // Ed. by
Keohane R.O., Ostrom E. L.: Sage Publ. 1994.

15См.: Wendt A. Anarchy Is What States Make of It: Social Construction
of Power Politics // International Organization. 1992. V. 46. № 2
(Spring). P. 395-424; Putnam R. Diplomacy and Domestic Policy: The Logic
of Two-Level Games // International Organization. 1988. V. 42. № 3
(Summer). P. 427-460.

16 См.: Космополис, 1999.

17 Rosenau J.N Turbulence in World Politics. A Theory of Change and
Continuity. – Princeton: Princeton University Press, 1990; Rosenau J.N.
Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent
World. – Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

18 Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира
// Международная жизнь. 1999. № 10. С. 76-84.

19 Бордачев Т.В. “Новый интервенционализм” и современное миротворчество.
М.: МОНФ, 1998.

20 Smith A. Gastronomy or Geology? The Role of Nationalism in the
Reconstruction of Nation / Nations and Nationalism. 1995 (March). Vol.1.
Part I. P. 3-23.

21 Jackson R.H. Quasi-State: Sovereignty, International Relations and
the Third World. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

22 Сандерс Д. Неореализм и неолиберализм // Политическая наука: новые
направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.
411.

23 Фергюсон Й. Глобальное общество в конце двадцатого столетия //
Международные отношения: социологические подходы / Под ред. проф. П.А.
Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 195-221.

24 Идентичность и конфликт в постсоветских государствах / Под ред. М.Б.
Олкотт, В. Тишкова, А. Малашенко. М.: Моск. Центр Карнеги, 1997.

25 Huntington S.P. The Clash of Civilization? // Foreign Affairs. 1993
(Summer). P. 22-49 (перевод на русский язык Хантингтон С. Столкновение
цивилизаций // Полис. 1994. №1. С. 33- 48).

26 См., напр., Валлерстайн И. Общественное развитие или развитие мировой
системы // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 86-109; Гоулдман К.
Международные отношения: общие проблемы // Политическая наука: новые
направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.
387-409; Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения социологические
подходы / Под ред. проф. П.А.. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47
и др.

27 См., напр., Waltz K.N. Theory of International Politics. Reading
(Mass.): Addison-Wesley, 1979.

28 Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения,
1998.

29 Ferguson Y. H., Mansbach R.W. Polities: Authorities, Identities, and
Change. Columbia, S.C., University of South Carolina Press, 1996.

30 См., напр., Constituting International Political Economy / Ed. by
Burch K. Denemark R. Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 1997

31 International Regimes // Ed. by Krasner S. Ithaca, L.: Cornell Univ.
Press, 1983.

Одними из родоначальников этого направления стали Р.Кохэн и Дж.Най. См.:
Transnational Relations and World Politics // Keohane R.O., Nye J.S.
Cambridge (MA): Harvard Univ. Press, 1972;

34 См., в частности, Ferguson Y. H. and Mansbach R.W. The State,
Conceptual Chaos and the Future of International Relations Theory. –
Boulder: Lynne Rienner Publishers, 1989; Цыганков П.А. Мировая политика:
содержания, динамика, основные тенденции // Общественные науки и
современность, 1995, № 5. С. 131-141.

35 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 447.

36 Никитин А.И., Хлестов О.Н., Федоров Ю.Е., Демуренко А.В.
Миротворческие операции в СНГ. М.: МОНФ, 1998.

37 О некоторых правовых аспектах, возникших в связи с кризисом в Косово,
см. статью З.В. Клименко

38 См., напр., Gourevitch P.A. Politics in Hard Times: Comparative
Responsive to International Economic Crises. Ithaca (N.Y.): Cornell
University Press, 1986; Frieden J.A. Invested Interest: The Politics of
National Economic Policies in a World of Global Finance // International
Organization. 1991. V. 45. № 3. P. 425-452.

39 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 443.

40 Gaddis J.L. International Relations Theory and the End of the Cold
War // International Security. 1992. V. 17. P. 5-58.

41 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 438-452.

42 Доган М. Политическая наука и другие социальные дисциплины //
Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и
Х-Д.Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.113.

43 Подробнее см.: Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. Сравнительная
политология, мировая политика, международные отношения: развитие
предметных областей // Полис. 1999. № 4. С. 130-140.

44 Мельвиль А.Ю. Опыт теоретико-методологического синтеза структурного и
процедурного подходов к демократическим транзитам // Полис. 1998. № 2.
С. 6-38.

45 Лебедева М.М. Межэтнические конфликты на рубеже веков:
методологический аспект // Мировая экономика и международные отношения.
2000. № 4 (в печати).

46 Janis I. Crucial Decisions: Leadership in Policymaking and Crisis
Management. N.Y.: Free Press, 1989; Lebow R.N. Between Peace and War:
The Nature of International Crisis. Baltimore and L.: John Hopkins
University Press, 1981. Janis I. Victims of Groupthink: Psychological
Studies of Policy Decisions and Fiascoes. – Boston: Houghton Mifflin
1983. Richardson J.L. Crisis Diplomacy: The Great Powers Since
Mid-Nineteenth Century. Cambridge: Univ. Press, 1994.

47 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 447.

48 Подробнее см. статью М.В. Довженко в данном издании.

49 Хрусталев М.А. Эволюция системы международных отношений и особенности
ее современного этапа // Космополис, Альманах 1999. С. 48-51.

50 Mansbach R., Ferguson Y., Lambert D. The Web of World Politics: Non-
Actors in the Global System. Englewood Cliffs (N.J.), 1976.

51 Burton J. World Society. L.-N.Y.: Lanham. 1987.

52 Rosenau J. Pre-Theory Revised: World Politics in an Era of Cascading
Interdependence // International Studies Quarterly, 1984. № 1. P. 3-29.

53 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 444.

54 Сергеев В.М. Демократия как переговорный процесс. М.: МОНФ, 1999. С.
8.

55 Wallerstein I. The Modern World-System. N.Y.: Academic Press, 1974.

56 См., напр., Bull H. The Anarchical Society: A Study of Order in World
Politics. N.Y. : Columbia University Press, 1977.

57 См., в частности, Мельвиль А.Ю. Демократизация как глобальная
тенденция // Глобальные социальные и политические перемены в мире. М.:
ФМС, МГИМО и др., 1997; Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции
и социология международных отношений // Международные отношения
социологические подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика,
1998. С. 17-47; Кулагин В.М. Формирование новой системы международных
отношений // Современные международные отношения / Под ред. А.В.
Торкунова. М.: МГИМО, 1998. С. 221- 236.

58 Бус К. Вызов незнанию: Теория МО перед лицом будущего / Международные
отношения: социологические подходы // Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.:
Гардарика, 1998. С. 307-330.

59 См.: Governance Without Government: Order and Change in World
Politics // Ed. by J.N. Rosenau, E.-O. Szempiel. Cambridge: Cambridge
University Press, 1992.

60 Rosenau J.N. Material and Imagined Community in Globalized Space /
Globalization and Regional Communities: Geoeconomic, Sociocultural and
Security Implications for Australia. Toowomba (Australia): USQ Press,
1997. P. 24-40.

61 Nyerere J. Peace Comes From Justice, Not Absence Violence // Peace
Initiatives. 1997. V. III. № 2 (March-April).

62 Wiseman G. “Polylateralism” and New Models of Global Dialogue.
Leicester: University of Leicester, DSP, 1999 (November). P. 11.

С.А. Афонцев

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ:

“ГЛОБАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ” ИЛИ

ГЛОБАЛЬНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЫНОК?

1. Идея “глобального управления”

мирохозяйственной системой

События последнего десятилетия, связанные с радикальным ускорением
процесса международной интеграции финансовых и товарных рынков,
включением широкого круга постсоциалистических и подавляющего
большинства развивающихся стран в орбиту мирового хозяйства, и как
следствие – лавинообразным нарастанием взаимозависимости экономик
национальных государств (что с особой остротой продемонстрировал
финансовый кризис 1997-1998 гг.), привели к кардинальному переосмыслению
роли экономических приоритетов в структуре современных международных
отношений. Традиционное разделение международной политики на “высокую”,
занимающуюся вопросами национальной безопасности и национального
престижа, и “низкую”, к которой традиционно относились в том числе и
экономические вопросы, стало все более терять свою актуальность. Если в
условиях разделения мира на две противостоящие экономические и
политические системы аргументы сторонников реалистской доктрины в теории
международных отношений против преувеличения значимости “низкой”
политики выглядели вполне приемлемыми1, то начиная со второй половины
1980-х гг., отношение к этим аргументам с неизбежностью становилось все
более критическим. Свою роль при этом, безусловно, сыграли реалии
европейской интеграции, сделавшие экономическую политику ключевым
приоритетом межгосударственных отношений в западной части континента2. В
последующие полтора десятилетия процесс экономической глобализации (при
всей спорности самого этого термина, он безусловно отражает некоторые
содержательно важные черты нынешнего этапа развития мировой экономики)
обусловил поступательный рост статуса проблем “низкой” политики в списке
политических приоритетов национальных государств и международных
организаций.

Однако, несомненно, главным катализатором современных дебатов по поводу
роли экономической политики в структуре международных отношений стал
международный финансовый кризис, который, хотя в момент своего
зарождения и получил название “азиатского”, быстро дал о себе знать и в
других регионах мира. Быстрое распространение кризиса,
продемонстрировавшее весьма существенную нестабильность существующей
системы международных финансовых отношений, а также низкая эффективность
антикризисных мер, предпринимаемых международными финансовыми
институтами, обусловили обостренное осознание потребности в реформе
международного экономического порядка, предполагающей переход на новый
уровень управления мирохозяйственными процессами.

В самой постановке данного вопроса нет ничего нового, поскольку снижение
“дееспособности” национальных государств в сфере решения экономических
проблем, связанное с ростом хозяйственной взаимозависимости, было
объектом пристального внимания исследователей (как экономистов, так и
политологов) и субъектов принятия политических решений, по крайней мере,
начиная с 1960-х гг. Специфика конца 1990-х гг. состоит в том, что
большинство ранее предлагавшихся ответов на вопрос о качественных
характеристиках механизма управления международной экономической
системой более не могут рассматриваться в качестве серьезных альтернатив
существующему положению дел. Тезис о своеобразном механизме “глобального
правительства”, будь то в вариантах, отражающих интересы экономически
развитых стран (где на роль “глобального правительства” в разное время
претендовали “Большая семерка”, структуры ОЭСР и МВФ), или в варианте
развивающихся стран (где роль “глобального правительства” отводилась
руководящим структурам “Нового международного экономического порядка”),
на протяжении последних десятилетий явно потерял свою привлекательность.
По сути, этот тезис изначально носил чисто доктринерский характер, и
признание его нереалистичности в условиях острых политических
противоречий даже в рамках собственно группировок экономически развитых
и развивающихся стран, не говоря уже о противоречиях между этими
странами (о том, какого накала достигают оба класса противоречий, можно
было убедиться по итогам конференции Всемирной торговой организации в
Сиэтле в ноябре 1999 г.), было не более чем возвращением к здравому
смыслу.

Аналогичная судьба постигла логические конструкции, основанные на
доктрине гегемонистской теории стабильности. Хотя утверждение о том, что
для стабилизации процессов в мировой экономике необходима
“держава-стабилизатор”, несущая ответственность за поддержание
либерального мирохозяйственного режима3, само по себе выглядит
достаточно привлекательно (по крайней мере с точки зрения представителей
собственно державы-гегемона), существуют все основания для подозрения в
том, что оно представляет собой ложный вывод из силлогизма, эмпирическое
обоснование которого опирается на катастрофически малое число
наблюдений. Из того, что в условиях Pax Britannica и послевоенного Pax
Americana наблюдалась стабилизация либерального режима, логически отнюдь
не следует, что стабилизация невозможна при отсутствии ярко выраженного
гегемона; в пользу обратного вывода свидетельствует лишь единственное
наблюдение, относящееся к периоду между двумя мировыми войнами. Нынешняя
стадия развития международных отношений, которую только с большой
натяжкой можно охарактеризовать как стадию продолжающейся экономической
гегемонии США (при сохранении, впрочем, гегемонии в ряде сфер,
традиционно относимых к “высокой политике”), отнюдь не дает оснований
ожидать сползания мира в пучину протекционизма и торговых войн. Ставшая
реальностью экономическая многополярность делает маловероятным
установление новой экономической гегемонии, по крайней мере в том
отношении, что аргументы о возможной гегемонии “Большой Триады” явно
занижают степень различий экономических интересов участников этой
Триады, о чем у нас еще будут поводы говорить.

Как следствие, осознание неадекватности традиционных – и ставших в
некотором смысле неотъемлемыми элементами “экономической картины мира”,
разделяемой едва ли не большинством специалистов в области международных
отношений – представлений о возможных стабилизаторах мировой
экономической системы, привело к своего рода интеллектуальному
замешательству, когда наличие сформулированной цели отнюдь не
предполагает консенсуса не только по вопросу о средствах ее достижения,
но и по самой ее сути. Наиболее популярный в настоящее время лозунг
“Глобальное управление без глобального правительства” (“Global
governance, not global government) представляет собой скорее некую
абстрактную идею, чем наполненное реальным содержанием руководство к
совершенствованию современной системы мирохозяйственных отношений. В то
же время международные финансовые институты, столкнувшись недавно с
шокирующим феноменом распространения кризиса в регионах, которые долгое
время были “витриной” достижений рыночного прогресса в странах с
“развивающимися финансовыми рынками”, активно подчеркивают актуальность
этого лозунга и важность поиска адекватных механизмов “глобального
управления”.

Насколько обоснованы надежды на то, что “глобальное управление” позволит
сократить риск развертывания финансовых (а равно и иных экономических)
кризисов в будущем? Во многом это будет зависеть от того, что именно в
конечном итоге будет под “глобальным управлением” пониматься. Как
показала состоявшаяся в декабре 1999 г. в Бонне инаугарационная
конференция проекта Global Development Network, реализация которого
осуществляется под эгидой Всемирного Банка, идея “глобального
управления” пока недалеко ушла от стадии формулировки броского лозунга4.
Подобное положение вещей едва ли должно вызывать удивление: проблема
глобального управления (причем не только в экономической, но и в
политической сферах) занимала умы исследователей международных отношений
примерно с начала 1960-х гг., однако разброс предлагавшихся выводов и
рекомендаций практически исключил возможность нахождения сколь-либо
устойчивого консенсуса5. С учетом интенсивности происходящих в
мирохозяйственной системе изменений представляется достаточно
маловероятным, что консенсус по вопросам “глобального управления”
мировой экономикой сформируется еще до того, как возникнет необходимость
нового пересмотра соответствующих экономических и политических
представлений. Однако проблемы с поиском эффективных структур
“глобального управления” этим отнюдь не исчерпываются.

Анализ особенностей складывающихся в настоящее время механизмов принятия
ключевых решений в сфере экономической политики приводит к мысли, что в
современных условиях в принципе отсутствуют необходимые условия для
осуществления “глобального управления”. Подобное управление предполагает
наличие достаточно автономно действующих органов, способных если не
формулировать стратегию “глобальной экономической политики” в
объективных интересах всех (или по крайней мере большинства)
национальных государств – субъектов международных экономических
отношений, то по крайней мере эффективно агрегировать и сводить к общему
знаменателю их преференции в экономической сфере. Существует, однако, по
меньшей мере три фактора, заставляющих с сомнением относиться к
реалистичности представлений относительно возможности создания таких
органов. Эти факторы, связанные в первую очередь с падением степени
автономии субъектов, осуществляющих выработку приоритетов экономической
политики как в рамках национальных государств, так и в международных
организациях6, можно суммировать следующим образом:

• происходит расширение круга субъектов политического рынка, оказывающих
влияние на принятие решений в рамках правительств национальных
государств и международных организаций и тем самым ослабляющих
традиционные механизмы представления и агрегирования экономических
интересов;

• в последнее десятилетие сложились многочисленные региональные
экономические группировки, которые, при общей ориентации на ценности
открытой мировой экономики, представляют собой мощные инструменты защиты
специфических интересов субъектов, оказывающих ключевое влияние на
процессы выработки экономической политики в данных группировках;

• имеет место диффузия автономии международных экономических
организаций, выражающаяся в подмене функций координации экономической
политики в международном масштабе борьбой отдельных стран, их
группировок и собственно аппарата соответствующих организаций за влияние
на принятие глобально значимых экономических решений.

В дальнейших разделах данной работы мы подробнее остановимся на сущности
каждого из указанных факторов, заставляющих серьезно сомневаться в
перспективах реализации идеи “глобального управления”, – даже если она в
конечном итоге обретет конкретное содержание и избавится от характера
абстрактного лозунга.

2. Глобализация политических рынков и снижение

автономии субъектов принятия политических решений

Анализ проблем экономической глобализации давно уже сделал общим местом
тезис о том, что современные реалии рынков товаров и факторов
производства радикально ограничивают суверенитет национальных государств
в сфере проведения экономической политики и подрывают способность
правительств в одностороннем порядке достигать желаемых целей. С этим
связана, в частности, идея взаимного “обмена суверенитетами и
автономиями” в межгосударственном масштабе с целью повышения
эффективности проводимой политики в условиях открытой экономической
системы7. Однако подобный подход страдает по крайней мере двумя
ограничениями.

Во-первых, он ограничивает понимание автономии правительства проблемой
наличия/отсутствия у него выбора альтернативных инструментов
экономической политики, а также проблемой эффективности и сравнительных
издержек их использования. Таким образом, имплицитно предполагается, что
цели экономической политики правительство формулирует самостоятельно, и
сокращение его автономии затрагивает лишь выбор средств. Данное
предположение находится в полном противоречии с аргументами современной
теории эндогенного определения экономической политики, акцентирующей
внимание на внутрисистемном характере определения приоритетов политики
государства в экономической сфере. Речь идет прежде всего о том, что
правительство формулирует экономическую политику не на основе
непосредственного учета интересов граждан или неких собственных
представлений об общественном благе, а в первую очередь под влиянием
запросов заинтересованных групп давления, максимизирующих свое
благосостояние.

Хотя представление о том, что деятельность правительства в значительной
степени ориентирована на учет интересов поддерживающих его групп,
является общепринятым в современной политической науке, наиболее широкие
возможности для последовательного анализа соответствующего круга проблем
открывает эндогенное определение экономической политики, представляющее
собой одно из ответвлений современной теории общественного выбора. В
рамках данной теории процесс выработки экономической политики
рассматривается в терминах своеобразного рыночного взаимодействия, где
“спрос” на мероприятия экономической политики предъявляют избиратели,
индивидуальные лоббисты или члены организованных групп давления, а
“предложение” этих мероприятий осуществляют субъекты принятия
политических решений – политики и чиновники. Благодаря этому механизмы
выработки государственных решений оказывается возможным моделировать в
терминах политических рынков, где мероприятия экономической политики
обмениваются на факторы политической поддержки (голоса избирателей и
трансферты ресурсов от индивидуальных компаний и групп давления – в виде
взносов в предвыборные фонды, взяток и т. д.). Максимизируя собственное
благосостояние, экономические субъекты стремятся найти оптимальное
распределение имеющихся в их распоряжении ресурсов между деятельностью
на экономических рынках (в качестве продавцов и покупателей товаров и
услуг) и на политических рынках, где они лоббируют выгодный им курс
экономической политики8. Как следствие, функционирование политических
рынков является мощным ограничителем автономии, формулирующего
экономическую политику правительства. При принятии решений оно неизбежно
должно находить баланс между различными (нередко противоречащими друг
другу) запросами экономических субъектов; в противном случае оно рискует
утратить поддержку и дать шансы оппозиционным силам прийти к власти.
Крайним выражением рассматриваемого феномена может служить “парадокс
бессилия политиков”, когда субъекты принятия политических решений в
условиях острой политической конкуренции оказываются вынуждены строго
придерживаться политического курса, выгодного поддерживающим их силам,
отказываясь от реализации собственных политических приоритетов (если
таковые, впрочем, имеются)9.

Во-вторых, традиционный взгляд на последствия феномена глобализации
фокусирует внимание лишь на одной – экономической – стороне этого
процесса. Вместе с тем наряду с процессом глобализации экономических
рынков на протяжении последних десятилетий активно идет процесс
глобализации рынков политических, что выражается прежде всего в
расширении круга экономических субъектов, на запросы которых вынуждены
реагировать как национальные правительства, так и международные
экономические организации. Применительно к национальным государствам уже
не приходится говорить об исключительной “национальной” или
“территориальной” принадлежности экономических субъектов, интересы
которых принимают во внимание правительства10. В широком смысле речь
идет о том, что источники политической поддержки правительства – а
значит, и круг субъектов, в чьих интересах формулируется экономическая
политика – выходят за рамки территориальных границ государств.
Применительно же к международным экономическим организациям процесс
глобализации политических рынков означает появление многочисленных новых
“игроков” мирохозяйственной системы (в первую очередь
неправительственных организаций), влияние которых по ряду параметров
сравнимо с влиянием правительств национальных государств.

Несомненно, наиболее ярким примером “вторжения” на национальные
политические рынки новых субъектов, влияющих на принятие государственных
решений, следует признать процесс экспансии транснациональных корпораций
(ТНК), связанный с интенсификацией движения прямых иностранных
инвестиций. Сравнения экономического потенциала крупнейших ТНК с
экономическим потенциалом национальных государств, традиционно
использующиеся для иллюстрации тезиса о росте “чисто экономической” роли
ТНК в мировом хозяйстве, могут дать определенные представления также об
их “политическом весе” в международной системе. Согласно данным по
состоянию на начало 1998 г., валовой доход Mitsubishi Corporation
находился на уровне показателя валового национального продукта (ВНП) ЮАР
(порядка 129 млрд долл.); доходы компании WalMart находились на уровне
ВНП Греции (около 119 млрд долл.), доходы компании IBM превосходили
размер ВНП Египта (соответственно 78,5 и 75,5 млрд долл.), а доходы
компании Volkswagen были на уровне ВНП Новой Зеландии (около 65 млрд
долл.)11. Если принять во внимание стандартное положение о том, что
богатство и политическая мощь идут рука об руку, значимость ТНК как
субъектов политических рынков в принципе трудно переоценить.

Вместе подобные сравнения не дают полной картины воздействия ТНК на
экономическую политику суверенных государств. С одной стороны, ошибкой
было бы интерпретировать результаты этих сравнений в том смысле, что
высокий “политический вес” является единственным фактором,
обусловливающим способность ТНК воздействовать на позиции тех или иных
правительств (в частности, правительств принимающих стран). Стремление
привлечь инвестиции зарубежных ТНК в национальную экономику заставляет
как развивающиеся, так и экономически развитые страны формулировать свою
экономическую политику таким образом, чтобы создать стимулы для
осуществления на своей территории иностранных инвестиций. Иными словами,
ТНК выступают в роли субъектов, интересы которых воздействуют на
политику национальных государств даже в том случае, если сами ТНК не
оказывают непосредственного давления на правительства конкретных стран
(и вообще никак не выражают своих предпочтений относительно проводимого
этими правительствами экономического курса).

Международная конкуренция за привлечение иностранных инвестиций в
последние десятилетия приняла столь острый характер, что заставила
международные финансовые институты выразить серьезную озабоченность по
поводу ее потенциального воздействия на состояние фискальной системы
стран, стимулирующих таким образом иностранные инвестиции. Одобренное
Всемирным банком еще в 1992 г. “Руководство по режиму регулирования
прямых иностранных инвестиций” недвусмысленно не рекомендует
использование специальных финансовых стимулов для привлечения инвестиций
зарубежных компаний. С тех пор рекомендации по сдерживанию инициативы
национальных правительств в сфере предоставления льгот иностранным
инвесторам из года в год появляются в материалах международных
финансовых организаций, однако неочевидно, что эти рекомендации
сколь-либо серьезно влияют на реальную политику в этой области.

С другой стороны, для оценки влияния ТНК на процессы выработки
экономической политики в принимающих странах необходимо принимать во
внимание лоббистские возможности национальных компаний, с которыми так
или иначе сотрудничают работающие в соответствующих странах филиалы ТНК,
а также компаний, с которыми ТНК образуют стратегические альянсы. Едва
ли приходится сомневаться в том, что активизировавшийся в последнее
время процесс заключения аналогичных альянсов между ТНК,
зарегистрированными в различных странах (альянсов, которые получили
несколько неэстетичное название “слоновьих свадеб”), будет оказывать в
ближайшие годы самое действенное влияние как на протекание хозяйственных
процессов в мировом масштабе, так и на эволюцию стратегий экономического
регулирования в затронутых этим процессом странах.

Начиная с 1980-х гг., предпринимались активные усилия по теоретическому
осмыслению связи между политическими и экономическими процессами,
обусловливающими влияние ТНК на международный хозяйственный режим. Одной
из наиболее оригинальных является предложенная Дж. Бхагвати “quid pro
quo концепция иностранных инвестиций”12. Опираясь на наблюдение
реального поведения японских автомобилестроительных корпораций в первой
половине 1980 гг., эта концепция подчеркивает желание иностранных
компаний инвестировать в принимающей стране, чтобы снизить риск введения
повышенных барьеров против экспортируемой ими в эту страну продукции.
Открывая производство на территории страны, компания замещает экспорт
непосредственным обслуживанием внутреннего рынка, тем самым выводя свои
операции из-под действия ожидаемых протекционистских мер (а быть может,
и устраняя угрозу их введения), тем самым обеспечивая себе возможность
сохранять экономически эффективный объем экспорта в дополнение к
производству на территории принимающей страны.

В теоретической литературе широко распространено представление о том,
что присутствие ТНК на политических рынках страны базирования и
принимающей страны обусловливает тенденцию к созданию либерализации
международного внешнеторгового режима даже в том случае, если ТНК более
склонны к протекционизму, чем национальные компании13. Объяснение этого
парадокса заключается в том, что проникновение ТНК на территорию
принимающей страны (путем создания нового предприятия либо приобретения
уже существующего) подрывает стимулы к лоббированию в пользу
протекционистской политики – прежде всего благодаря сокращению объемов
импорта в принимающую страну. В последние годы были созданы модели,
объединяющие положения “quid pro quo концепции” и более традиционного
экономико-политического подхода к анализу процессов иностранного
инвестирования, подчеркивающего факт влияния этих процессов на
формирование “либеральных” и “протекционистских” групп давления14. Хотя
предположения, на которых основываются подобного рода формальные модели,
обычно являются достаточно жесткими, что ограничивает возможности их
использования для анализа конкретных проблем экономической политики, они
тем не менее дают развернутое представление о том, в какой мере
присутствие ТНК на политических рынках оказывает влияние на преференции
правительства и тем самым способствует ограничению автономии
национальных правительств.

Другая категория субъектов, оказывающих все более очевидное влияние как
на состояние политических рынков суверенных государств, так и на
функционирование международных экономических организаций, включает в
себя многочисленные неправительственные организации (НПО). Хотя
достижения в сфере формального теоретического анализа их деятельности
неизмеримо более скромны по сравнению с анализом только что
рассмотренной проблематики деятельности ТНК, существенный рост их
влияния на процесс формирования экономической политики в международном
масштабе не подлежит сомнению. Безусловными лидерами здесь являются НПО
экологической ориентации – от “Гринписа” до гораздо менее известных, но
от этого не менее активных организаций, ставящих своей задачей борьбу с
глобальным потеплением климата и развитием генной инженерии, защиту
тропических лесов, морской фауны и т. д. Роль экологических НПО вышла на
качественно новый уровень после того, как в 1992 г. они были допущены к
участию в подготовке и проведению конференции ООН по окружающей среде и
развитию в Рио-де-Жанейро. Не секрет, что именно экологические НПО
принадлежат к группе наиболее последовательных противников стратегии
либерализации международной торговли, разрабатываемой в рамках ВТО.
Развитие электронных коммуникаций содействовало мощной консолидации
усилий достаточно разнородных НПО, по тем или иным мотивам выступающих
против перспектив дальнейшего укрепления либерального рыночного порядка
в международных экономических отношениях (за последние годы в сети
Internet появился ряд сайтов – наиболее известным из которых является
www.wtowatch.com – в сущности выполняющих функцию координации усилий
таких организаций). Неудивительно, что проблема отношений ВТО и НПО и
перспектив развития этих отношений стала в последние годы сферой
интенсивных дискуссий, итог которых, впрочем, подводить пока рано15.
Впрочем, если принять во внимание организованные различными НПО
экологической и социальной направленности массовые протесты во многих
городах мира, приуроченные к открытию конференции ВТО в Сиэтле, пути к
нахождению взаимного понимания в данной сфере пока не просматриваются.

В целом опыт показывает, что деятельность НПО в ближайшие годы будет
выполнять роль одного из важнейших факторов, уравновешивающих тенденции
к стимулированию дальнейшей либерализации экономических отношений,
господствующие в международном деловом сообществе и международных
финансовых организациях, усилиями, направленными на обеспечение большей
социальной ориентации процессов, протекающих в мировом хозяйстве. Многие
комментаторы – в том числе и такие авторитеты, как лауреат Нобелевской
премии в области экономики Г. Беккер – усматривают в активизации на
национальной и международной арене экологических и социальных движений
фактор “зелено-розовой опасности” для развития либерального
экономического режима16. Как бы то ни было, международные экономические
организации – даже такие “столпы” либеральной экономики, как ОЭСР и МВФ
– более не могут игнорировать НПО как влиятельную силу на международных
политических рынках, пользующуюся значительной поддержкой как в
экономически развитых, так и в развивающихся странах.

Примечательным фактом, свидетельствующим об изменении позиций данных
организаций по отношению к “оппозиционно настроенным” НПО, является, в
частности, допуск широкого круга НПО к обсуждению проекта
Многостороннего соглашения по инвестициям в октябре 1997 г.17 Как
выяснилось в ходе переговоров, наиболее важные требования НПО сводились
к необходимости внесения в текст Соглашения положений о защите прав
работников и потребителей, а также о защите окружающей среды, которые
гарантировали бы, что заключение Соглашения не приведет к снижению
национальных стандартов в перечисленных областях. Одно из ключевых
требований заключалось в том, что принципы Соглашения не должны
подрывать полномочия национальных правительств в сфере регулирования
экономики, основанные на праве государств осуществлять управление
процессом экономического развития18. Как можно видеть из этого примера,
в определенных случаях воздействие НПО может быть направлено на
сохранение более высокой степени автономии национальных правительств за
счет ограничения сферы действия норм международного экономического
режима. Защита автономии правительств здесь выступает в качестве
средства ограничения автономии международных организаций, которые
выступают за принятие соответствующих норм, неприемлемых для данных НПО.
Таким образом, влияние НПО на автономию субъектов принятия политических
решений, ответственных в мировой системе за выработку как конкретных
решений в сфере экономической политики, так и общих принципов
организации международных экономических отношений, носит весьма сложный
характер и не поддается “одномерной” трактовке. Не приходится
сомневаться лишь в том, что завоевание НПО прочных позиций на
международных политических рынках является важным фактором, который
будет оказывать влияние на принятие глобально значимых экономических
решений.

Наконец, говоря о проблеме автономии субъектов принятия решений в
области экономической политики, нельзя не остановиться на проблеме
соотношения автономии национальных правительств, региональных
межгосударственных объединений и международных экономических
организаций. Противоречия в данной области проявляются особенно наглядно
– особенно если вспомнить о весьма болезненной для России практике
жестких рекомендаций, сопровождающих предоставление антикризисных займов
со стороны международных финансовых институтов (рекомендаций – а по сути
требований, радикально снижающих возможности страны-заемщика проводить
самостоятельную экономическую политику), а также об “особой позиции”,
которую занимают ряд региональных блоков по вопросам либерализации
международной торговли и перспектив развития международной финансовой
системы. Чтобы последовательно разобраться в сути возникающих в данных
сферах проблем, целесообразно начать с рассмотрения особенностей
формирования экономической политики в региональных группировках, а затем
перейти к специфике роли международных экономических институтов на
современном этапе эволюции системы мирохозяйственных отношений.

3. Региональные группировки

и экономико-политические интересы

С начала 1990-х гг. произошел резкий всплеск интенсивности формирования
региональных экономических группировок. Об интенсивности этого процесса
говорит, в частности, тот факт, что примерно половина из более чем 150
региональных соглашений, заключенных за последние 50 лет, была подписана
в последнем десятилетии XX века; в это время возникли практически все
региональные ассоциации, так или иначе формирующие лицо современного
мира – Андский общий рынок (1990 г.), МЕРКОСУР (1992 г.), Соглашение о
свободной торговле между странами АСЕАН (1992 г.), Европейский Союз
(1993 г.), Организация азиатско-тихоокеанского экономического
сотрудничества (1993 г.), НАФТА (1994 г.), а также многострадальное СНГ
(1992 г.). В результате возникла качественно иная конфигурация сил,
воздействующих на принятие решений в структуре международных
экономических отношений, – причем не в последнюю очередь это произошло
потому, что базовые принципы формирования региональных группировок в
1990-е гг. радикально отличались от доминировавших прежде.

Волна формирования региональных экономических группировок в 1990-е гг.,
получившая название “Нового регионализма”, имеет по крайней мере четыре
отличия от процессов региональной интеграции в первые 40 лет после
окончания Второй Мировой войны19. Во-первых, ключевым фактором
формирования группировок стали экономические, а не политические реалии;
принятие политических решений выступало не в качестве автономной
движущей силы интеграции, а в качестве реакции на вопросы, вызываемые к
жизни процессами экономической глобализации. Во-вторых, указанное выше
доминирование экономических факторов обусловило тот факт, что для новых
региональных объединений не характерно наличие иерархических
институциональных структур, решения которых обязательны для
стран-членов; более того, сам набор институтов существенно различается
от группировки к группировке. С этим связан тезис о господстве “мягкого”
(“soft”) регионализма в отличие от “жесткой” (“hard”) модели
регионализма, которой присуща тенденция к централизации принятия
ключевых политических решений. В-третьих, новый регионализм нацелен
скорее на создание своеобразных “островов более либерального
экономического режима”, чем на возведение региональных
“протекционистских крепостей”. Примечательно, что большинство
сформированных в 1990-е гг. региональных объединений имели характер зон
свободной торговли либо по официальному, либо по фактическому статусу
(например, МЕРКОСУР, созданный в качестве объединения со статусом общего
рынка, фактически являлся чем-то средним между зоной свободной торговли
и таможенным союзом20). При этом в соответствующие группировки часто
входят государства с разным уровнем экономического развития, что
отражает переход подавляющей части развивающихся стран от
импортозамещающей к экспортоориентированной стратегии развития,
предполагающей заинтересованность в свободном доступе к внешним рынкам и
как следствие – в либеральном внешнеторговом режиме. Наконец,
в-четвертых, претерпел изменения круг вопросов, регулируемых в рамках
региональных группировок. Если в прежние десятилетия эти вопросы
касались прежде всего внутренних и внешних барьеров на пути движения
товаров и факторов производства (т. е. барьеров между странами,
входящими в группировку, и между группировкой как таковой и странами
“остального мира”), то на протяжении 1990-х гг. на повестку дня
региональной координации экономической политики встали вопросы
регулирования хозяйственных процессов непосредственно в рамках
национальных экономик (гармонизации налоговых систем, режима доступа на
рынки, систем стандартов и т. д.). В этом отношении уровень региональной
координации экономической политики стал более глубоким, чем прежде.

Произошедшие изменения существенно пошатнули господствовавшие ранее
представления о сущности механизмов, ответственных за формирование
региональных группировок. По сути дела, под вопросом оказалась
классическая пятиступенчатая схема региональной интеграции “зона
свободной торговли” – “таможенный союз” – “общий рынок” – “экономический
и валютный союз” – “политическая интеграция”, в рамках которой каждая
предшествующая ступень понималась как логическая предпосылка
последующей, а направление региональной интеграции рассматривалось как
поступательное движение к политическому объединению. Специфика
современной ситуации, однако, состоит в том, что едва ли не единственным
“правильным” региональным объединением является Европейский Союз (он же
– наследник одного из старейших региональных объединений, возникшего в
1957 г. в форме Европейских сообществ). Напротив, практически все
“новые” объединения остановились на первой ступени объединения (или на
полпути к таможенному союзу/общему рынку). Одна из важных причин этого
связана с уже упоминавшимся фактом вхождения во многие региональные
объединения стран с разным уровнем экономического развития, общие
интересы которых объективно не идут далее развития свободной торговли. И
хотя в самое последнее время наметилась некоторая тенденция к изменению
ситуации – так, на саммите АСЕАН в ноябре 1999 г. высказывались планы
создания общего рынка и единой валюты – подобные проекты едва ли
относятся к сколь-либо близкому будущему. В частности, на саммите АСЕАН
звучали предположения, что реализация намеченных грандиозных планов
произойдет через 20-30 лет, а за это время как экономические, так и
политические реалии могут многократно измениться.

Очевидное фиаско “пятиступенчатой схемы” одновременно означает, что
неадекватными (или по крайней малополезными) оказываются практически все
экономические концепции, в разное время выдвигавшиеся для объяснения
формирования региональных группировок: теория таможенных союзов Дж.
Вайнера21, теория оптимальных валютных зон Р. Манделла22, а также модель
“фискального федерализма”, подчеркивающая связь между необходимостью
финансирования специфических регионально значимых задач и формированием
наднациональных институтов23. Ввиду доминирования приоритетов
экономической, а не политической интеграции неудовлетворительным следует
признать и аналитический потенциал традиционных концепций реалистской
парадигмы теории международных отношений, которые делают прямо
противоположный акцент в объяснении региональной интеграции.
Неофункционалистские представления, подчеркивающие значение
экономических факторов интеграции и роль политических акторов как на
национальном, так и наднациональном уровне, являются более адекватными;
определенная проблема, однако, состоит в том, что эти представления
складывались преимущественно на основе анализа европейского опыта и тем
самым ориентируются скорее на исключение из современных тенденций, чем
на правило24.

В последние годы все большее распространение стали получать концепции
региональной интеграции, основанные на представлении о рыночном
характере взаимодействия в международной экономико-политической системе.
Что характерно, данная тенденция затронула не только экономистов, но и
политологов25. В рамках данного подхода возникновение региональных
блоков анализируется как результат взаимодействия субъектов,
предъявляющих спрос на мероприятия региональной объединительной политики
(к числу этих субъектов относятся прежде всего представители деловых
кругов, заинтересованных в снижении издержек ведения торговых и
финансовых операций, а также осуществления производственной
деятельности), и субъектов принятия политических решений, осуществляющих
предложение подобных мероприятий с целью получения политической
поддержки от групп, заинтересованных в интеграции26.

Подобная интерпретация хорошо согласуется с тем фактом, что деловые
круги и организации, их представляющие, являются активными акторами,
оказывающими поддержку проектам региональной интеграции и
воздействующими на процесс выработки ее условий (широко известна, в
частности, роль таких организаций деловых кругов США, как National
Association of Manufactures, The Business Roundtable, The United States
Council for International Business в выработке соглашений по созданию
НАФТА). Комментаторы отмечают, что практически в каждом случае
формирования новой региональной экономической группировки мощное
политическое давление в пользу либерализации регионального торгового и
инвестиционного режима исходит со стороны ТНК, уже ведущих операции в
соответствующих странах либо планирующих развернуть на их территории
инвестиционную деятельность27. С учетом роли и интересов данной
категории субъектов политического рынка вполне логичным является как то,
что господствующей формой региональных объединений являются зоны
свободной торговли, так и то, что либерализация регионального
экономического режима распространяется на вопросы внутренней
экономической политики, имеющие принципиальное значение для ТНК,
осуществляющих инвестиции на территории стран региона.

Анализ формирования политики региональных группировок в терминах
взаимодействия субъектов политического рынка является быстро
развивающейся сферой приложения усилий экономистов-исследователей28. Для
нас здесь в первую очередь важен тот факт, что наряду с национальными и
международными политическими рынками появляется промежуточный –
региональный – их уровень, процессы на котором так или иначе оказывают
влияние на состояние глобальной системы управления мирохозяйственными
процессами. В связи с этой проблемой необходимо рассмотреть следующий
вопрос: какое место в данной системе занимают процессы формирования
региональных блоков, а также внутриблоковой и межблоковой координации
экономической политики? Ответ на этот вопрос целесообразно начать с
рассмотрения базовой классификации типов координации экономической
политики.

Представляется обоснованным выделение двух направлений соответствующей
классификации29. С одной стороны, координация может являться результатом
либо переговоров по поводу конкретных вопросов, представляющих интерес
для участвующих сторон (так называемая ad hoc-координация), либо
некоторого базового соглашения, фиксирующего правила решения спорных
вопросов и согласования позиций сторон по оговоренному кругу проблем
(координация на основе правил). С другой стороны, типы координации можно
классифицировать по цели: такими целями для правительств суверенных
государств могут быть либо реализация внутриэкономических приоритетов
правительства (будем называть соответствующий тип координации
оптимизационной координацией), либо поддержание эффективного и
стабильного международного экономического режима (режимная координация).
Важно отметить, что оптимизационная координация отнюдь не предполагает,
что правительства оптимизируют параметры функционирования национальной
экономики. Речь идет просто о том, что каждое правительство стремится
максимизировать собственную целевую функцию, учитывающую как его
собственные интересы, так и интересы поддерживающих его политических
сил; иными словами, оно ищет “точку оптимума” данной целевой функции в
условиях существующих экономических и политических ограничений.
Напротив, режимная координация предполагает, что правительства
национальных государств отказываются (хотя бы в известной мере) от
следования указанной “оптимизационной” стратегии в интересах создания
либо поддержания либерального международного экономического режима,
обеспечивающего условия для поступательного мирохозяйственного развития.

Сочетания позиций в рамках двух описанных направлений классификации
позволяют адекватно определить сущность региональной координации
экономической политики. Очевидно, что в первую очередь она относится к
категории оптимизационной координации на основе правил, и как таковая
объективно не может рассматриваться в качестве предпосылки создания
эффективного режима “глобального управления”. Действительно, “глобальное
управление” требует прежде всего режимной координации, опирающейся на
строго детерминированные правила (сложность современной системы
международных экономических отношений делает вариант ad hoc – режимной
координации заведомо неоперациональным ввиду фактической невозможности
нахождения эффективного консенсуса между многими суверенными участниками
в отсутствие общепринятых правил). С учетом этого отнюдь неудивительна
та осторожность, с которой относятся международные экономические
организации (в первую очередь ВТО) к деятельности региональных
группировок,- даже несмотря на то, что эти группировки в настоящее время
объективно способствуют ускорению процессов либерализации национальных
торговых и инвестиционных режимов. Неудивительно и фиаско популярной в
середине 1990-х гг. идеи создания Трансатлантической зоны свободной
торговли (ТАФТА) как инструмента “глобального управления”
мирохозяйственной системой объединенными усилиями США и ЕС30.

В этих условиях очевидно, что деятельность региональных блоков
представляет собой мощный рычаг давления на международные политические
рынки со стороны сил, преследующих цели “оптимизации” (в своих
интересах) глобальной конфигурации мероприятий экономической политики на
национальном, региональном и международном уровнях. В частности,
комментаторы неоднократно отмечали тот факт, что США используют
возможности влияния на политику региональных блоков, участниками которых
они являются, как фактор давления на позиции ЕС, традиционно занимающего
весьма жесткую позицию на переговорах в рамках ГАТТ/ВТО (в особенности
по вопросам, касающимся Единой сельскохозяйственной политики). Прочные
позиции в НАФТА и Организации азиатско-тихоокеанского экономического
сотрудничества явились тем фактором, который внес существенный вклад в
заключение устраивающих США договоренностей по итогам Уругвайского
раунда переговоров в рамках ГАТТ, и значимость данного фактора с высокой
степенью вероятности сохранится и в будущем31. В свою очередь, ЕС в
последние десятилетия использует альтернативную стратегию,
ориентированную не на воздействие на отдельные региональные блоки, а на
развитие экономических связей с развивающимися странами как таковыми.
Длительное время этой цели служили Ломейские соглашения; в настоящее
время ЕС активно выступает с инициативой предоставления беднейшим
странам беспошлинного доступа к рынкам экономически развитых стран
(данное предложение, впрочем, по понятным причинам не нашло поддержки
США и Японии на конференции ВТО в Сиэтле).

Все сказанное позволяет заключить, что региональные экономические
группировки, представляя собой помимо всего прочего специфическую сферу
функционирования политических рынков, оказываются достаточно
неадекватными “кандидатами” на роль механизмов “глобального управления”
мирохозяйственными процессами. Продолжая обсуждение интересующего нас
вопроса, перейдем теперь к рассмотрению роли международных экономических
организаций в современной системе международных экономических отношений.

4. Международные экономические институты:

механизмы режимной координации

или генераторы возмущений?

Как уже говорилось, ключевым фактором обеспечения “глобального
управления” мирохозяйственной системой является создание предпосылок для
эффективной режимной координации экономической политики, опирающейся на
детерминированные правила. В качестве непосредственного результата
такого рода координации должно выступать предоставление так называемых
“глобальных общественных благ”. Этот термин используется для описания
фундаментальных факторов стабильного хозяйственного развития в
общемировом масштабе, которые так или иначе оказывают влияние на
экономическое положение всех стран, но контроль над которыми возможен
только со стороны международного сообщества в целом. К числу “глобальных
общественных благ” традиционно относятся (1) поддержание мира, (2)
господство либеральных норм ведения экономических операций, (3)
стабильность международной торговой и финансовой системы; в последние
десятилетия значительный акцент делается также на таких факторах, как
(4) достижение экономического равенства в международном масштабе, (5)
предоставление всем жителям планеты надлежащего уровня услуг по охране
здоровья, (6) обеспечение экологических условий устойчивости
экономического развития и т. д.32 Для нашей дискуссии первостепенное
значение будут играть факторы (2) и (3), которые мы для краткости – и в
соответствии с устоявшейся традицией – будем называть факторами
формирования стабильного либерального мирохозяйственного режима.

В принципе возможны два механизма создания “глобальных общественных
благ”: непосредственное участие правительств национальных государств в
выработке необходимых решений и деятельность международных организаций,
координирующих усилия национальных государств и/или сравнительно
автономно выполняющих соответствующие функции. Международная практика
послевоенного периода показала, что первый механизм оказывается явно
неадекватным в условиях быстрого роста числа участников
экономико-политического взаимодействия, интересы которых представлены на
международной арене. В то же время, как представляется, в настоящий
момент существуют серьезные основания сомневаться не только в
эффективности существующих международных организаций с точки зрения
формирования стабильного либерального мирохозяйственного режима, но и в
перспективах эволюции этих организаций в направлении, отвечающем задаче
удовлетворения потребностей мирового сообщества в этих ключевых
“глобальных общественных благах”.

Подобный вывод может показаться чрезмерно пессимистичным, если принять
во внимание объективные достижения 1990-х гг., к числу которых относится
создание Всемирной торговой организации по итогам Уругвайского раунда
переговоров в рамках ГАТТ, заключение соглашений о снижении барьеров в
международной торговле услугами, общая либерализация условий
международного движения капиталов (которую необходимо отнести к
безусловным заслугам МВФ). Вместе с тем существуют сферы, где факторы
политических рынков (даже “отфильтрованные” через механизмы принятия
решений в международных экономических организациях) радикально блокируют
пути к дальнейшей либерализации мирохозяйственного режима.

Наиболее выразительными иллюстрациями данного тезиса являются,
несомненно, перипетии, связанные с разработкой Многостороннего
соглашения по инвестициям в рамках ОЭСР и с недавней конференцией ВТО в
Сиэтле. Переговоры по Многостороннему соглашению, начавшиеся в 1995 г.,
к концу 1998 г. фактически зашли в тупик и были прерваны после решения
Франции приостановить участие в них. И дело здесь отнюдь не столько в
специфической позиции, занятой подключившимися к обсуждению
неправительственными организациями (о которой мы уже имели возможность
упомянуть в разделе 2), сколько в существенных различиях позиций
вовлеченных сторон33. Только к Преамбуле документа было внесено 18
оговорок; что касается центрального для всего Соглашения раздела 3
“Режим для инвесторов и инвестиций”, то здесь число оговорок достигло
118 (всего этот раздел включает в себя 17 статей). Камнем преткновения
стало требование предоставления европейским государствам преимуществ при
разрешении инвестиционных споров на территории стран ЕС (особенно
жесткую позицию здесь занимала Франция), а также требование США
формально зафиксировать эмбарго на осуществление иностранных инвестиций
в Ливии, Иране и на Кубе. Общие перспективы возобновления переговоров
выглядят малообещающе. Еще менее вероятно распространение
соответствующих соглашений на более широкий круг стран: если даже страны
ОЭСР, обладающие близким уровнем экономического развития и схожими
характеристиками экономических рынков, за более чем 3 года не смогли
достичь согласия, то привлечение к переговорам развивающихся государств
заведомо привело бы к еще большим сложностям. Некоторые комментаторы
рассматривают возникшие политические препятствия в качестве важного
аргумента в пользу поиска альтернативных механизмов либерализации
международных потоков прямых инвестиций34.

Конференция министров торговли 135 стран – участниц ВТО в Сиэтле была,
пожалуй, событием еще более показательным. И дело здесь не только в ее
скоротечности: начавшись 30 ноября, она завершила свою работу – по
всеобщему убеждению, фактическим провалом – уже 3 декабря. Главное
заключается в том, что с самого начала она даже не имела полноценной
согласованной повестки дня. Почти по всем намеченным пунктам повестки
дня были зарезервированы возражения либо особые мнения каких-либо
стран35. Как и ожидалось, ни по одному принципиально важному вопросу на
конференции не удалось выработать согласованного решения.

Предложения США, Австралии и ряда других ведущих экспортеров
продовольственных товаров о начале широкомасштабных переговоров о
либерализации рынков сельскохозяйственной продукции были блокированы ЕС;
были отвергнуты инициативы ЕС о предоставлении беспошлинного доступа
товаров из беднейших стран мира на рынки развитых стран, а также о
расширении круга рассматриваемых проблем за счет включения в повестку
дня вопросов инвестиционного регулирования и конкурентной политики;
внесенные США (и получившие поддержку ЕС) предложения о взаимной увязке
обязательств по либерализации торговли и по фиксации трудовых стандартов
встретили жесткую оппозицию развивающихся стран, вполне обоснованно
усматривающих в этих стандартах, снижающих их сравнительные преимущества
в использовании дешевой рабочей силы, скрытую форму протекционизма; не
был пролонгирован мораторий на налогообложение электронных трансакций в
сети Internet, который активно поддерживали США. Список позиций, по
которым не удалось договориться, можно продолжать достаточно долго.

Если текущий “послужной список” международных экономических организаций,
осуществляющих координацию усилий правительств суверенных государств,
далек от идеала, то, быть может, деятельность организаций, обладающих
известной степенью автономии в решении задач поддержания стабильного
либерального мирохозяйственного режима, отличается большей
эффективностью? События международного финансового кризиса 1997-1998 гг.
показали, что дело обстоит прямо противоположным образом. Чтобы понять
причины подобного развития событий, необходимо сказать несколько слов о
природе недавнего кризиса.

Прежде всего необходимо отметить, что развернувшийся в середине 1997 г.
кризис не был ни “мировым”, ни “общеэкономическим”. Он в весьма
незначительной степени затронул как экономически развитые страны, так и
центральноевропейские страны с переходной экономикой. Последствия
кризиса сказались главным образом в финансовом, но не в реальном секторе
этих государств. Основной “пострадавшей стороной” оказались
развивающиеся страны (многие из которых уже перешли в разряд новых
индустриальных стран), причем главные проблемы для их экономик были
обусловлены валютно-финансовой дестабилизацией, связанной с мобильностью
потоков краткосрочного иностранного капитала. Ключевая роль динамики
иностранных капиталовложений в развертывании кризисных тенденций
позволяет идентифицировать нынешний кризис как финансово-долговой,
уходящий корнями в сферу финансовых отношений между странами с разным
уровнем экономического развития.

Исторически международные финансово-долговые кризисы представляют собой
неотъемлемый элемент процесса перемещения капиталов между развитыми и
развивающимися странами. В этом отношении современный кризис не является
чем-то совершенно новым, неким специфическим порождением процессов
экономической глобализации образца 1990-х гг. В XX в. наблюдалось уже
три подобных кризиса. Каждый из них имел четко выраженные особенности,
обусловленные тем, какие инструменты и механизмы движения капиталов
являлись доминирующими в предшествующий период развития международного
кредитования36.

Кризис начала 30-х гг. завершил эру облигационного финансирования, для
которой были характерны инвестиции частных экономических субъектов из
развитых стран в ценные бумаги, основная часть которых была эмитирована
либо гарантирована правительствами развивающихся стран. Банки в этот
период выступали главным образом в роли агентов, занимающихся
размещением новых выпусков ценных бумаг; поэтому кризис, несмотря на его
губительные последствия с точки зрения развития мировой экономки, не
привел к краху банковской системы стран-кредиторов.

Кризис начала 1980-х гг. ознаменовал конец эры банковского
финансирования, на протяжении которой правительства развивающихся стран
имели возможность привлекать на сравнительно выгодных условиях средства
зарубежных банков. Дефолт этих стран по внешним обязательствам поставил
под угрозу всю банковско-финансовую систему экономически развитых стран,
что вызвало к жизни необходимость проведения – под эгидой МВФ –
скоординированной “работы со странами-должниками”, направленной на
минимизацию ущерба стабильности системы международных финансов.

Кризис 1990-х годов принципиально отличается от упомянутых выше тем, что
в предшествующий ему период ключевым каналом трансферта финансовых
средств в развивающиеся страны являлись инвестиции в ценные бумаги
частного сектора, а также предоставление кредитов коммерческим
структурам. Иными словами, в роли заемщиков выступали не суверенные
правительства, а частные компании и банки. В результате ключевая
проблема для правительств стран-должников оказалась связана не с
необходимостью собственно погашать задолженность, а с задачей
поддержания стабильности курса национальной валюты в условиях оттока
зарубежных портфельных инвестиций с национальных фондовых рынков, а
также роста спроса национальных экономических агентов на иностранную
валюту для погашения внешних кредитов.

Данное обстоятельство имеет важные последствия с точки зрения
функционирования международных финансовых институтов. Попытки борьбы с
кризисом путем вмешательства МВФ потерпели неудачу прежде всего потому,
что используемые им рецепты разрабатывались применительно к кризисам
образца начала 1980-х гг., спровоцированным главным образом действиями
правительств стран-должников. Нынешний кризис имеет принципиально иную
природу; он сопряжен с процессами в рамках частного сектора (хотя
бюджетная и денежно-кредитная политика правительства в ряде случаев
усугубила кризисные тенденции). Как следствие, реализация традиционных
рецептов МВФ (программ бюджетной экономии, политики “дорогих денег”)
может сгладить влияние национальных кризисов на мировую финансовую
систему, но никак не смягчить остроту самих национальных кризисов или
ликвидировать их причины. Осознание данного факта вызвало активную
критику используемого МВФ принципа “обусловленного кредитования” со
стороны правительств затронутых кризисом стран Юго-Восточной Азии;
крайнюю позицию здесь заняла Малайзия, прямо отвергнувшая рекомендации
МВФ37.

Тот факт, что МВФ “просмотрел” кардинальное изменение природы
финансово-долговых кризисов в 1990-е гг. (хотя основные черты “кризисов
нового типа” были различимы уже в 1994-1995 гг., когда произошел обвал
мексиканского фондового рынка и катастрофическая девальвация песо),
является свидетельством нарастающей неадекватности деятельности данной
организации реальным задачам поддержания стабильности международной
финансовой системы. Фактически деятельность МВФ в последние годы
объективно способствовала повышению уровня субъективного риска как среди
кредиторов и заемщиков на международных финансовых рынках, так и внутри
самого МВФ и круга его основных акционеров38. Иными словами, проводимая
им политика, имеющая целью снижение вероятности финансовых кризисов, на
деле создавала у всех перечисленных групп субъектов стимулы к такому
поведению, которое создавало предпосылки для наступления кризиса.

Во-первых, ожидаемая возможность получения финансовой помощи от МВФ в
случае возникновения кризисных явлений очевидным образом подрывает у
правительств национальных государств стимулы к осуществлению мер,
направленных на устранение предпосылок кризиса до того, как он начался.
В свою очередь, многочисленные – порой непопулярные и трудновыполнимые –
требования МВФ, которыми сопровождается выделение антикризисных
кредитов, позволяет правительствам направить общественное недовольство в
русло протеста против политики МВФ, тем самым отвлекая внимание от
собственной некомпетентной политики. Впрочем, значение второго из
упомянутых факторов не стоит переоценивать. Протест против политики МВФ
легко перерастает в протест против национального правительства,
выполняющего соответствующие рекомендации. В этом легко убедиться,
вспомнив судьбу президента Индонезии Сухарто, последовавшего
рекомендациям МВФ об отмене субсидий на топливо.

Во-вторых, ожидаемое предоставление антикризисных кредитов
странам-должникам стимулирует у кредиторов (прежде всего крупных банков
и иных финансовых институтов частного сектора) повышенную готовность к
совершению рискованных вложений в экономику развивающихся стран. Чем
крупнее страна-должник, тем выше субъективная оценка шансов
предоставления ей помощи, а значит, выше склонность к осуществлению
экономически сомнительных инвестиций. Характерная ситуация наблюдалась в
конце 1997 г. – начале 1998 г., когда для большинства иностранных
портфельных инвесторов аксиомой был тезис о том, что “Россия слишком
велика, чтобы ей дали обанкротиться”. Очевидно, что данный фактор
способствовал накоплению чрезмерного объема краткосрочных финансовых
инвестиций и препятствовал раннему распознанию симптомов кризиса, что в
конечном итоге обусловило возникновение “эффекта прорванной плотины” и
существенному усугублению последствий кризиса, когда он все-таки
начался. Такое развитие событий было характерно не только для России, но
и для почти всех затронутых кризисом стран Юго-Восточной Азии.

Наконец, в-третьих, проблема субъективного риска возникает применительно
к самому МВФ и его основным акционерам, определяющим ключевые приоритеты
его политики. Постепенное разрастание полномочий МВФ в сфере выдвижения
условий предоставления антикризисных займов по сути дела ставит его в
положение института, оказывающегося едва ли наиболее влиятельным игроком
на политическом рынке стран-должников и существенно “урезающего”
автономию национальных правительств в определении не только приоритетных
направлений, но и мелких нюансов экономической политики. Достаточно
сказать, что если два десятилетия назад набор требований при
предоставлении антикризисных займов обычно ограничивался 10-20
позициями, то в ходе недавнего кризиса азиатским странам выставлялись
списки из 50-80 требований, включая такие экзотические, как
демонополизация рынка чеснока и пересмотр налогов на фураж39. При этом
реально отсутствовали механизмы ответственности Фонда за принимаемые им
решения. Согласно действующим правилам, предоставленные им кредиты
подлежат безусловному погашению; как следствие, ни сам Фонд, ни его
акционеры не несут никаких издержек в случае провала рекомендованных им
антикризисных программ. Более того, факт этого провала достаточно трудно
доказать – большое число выдвигаемых условий автоматически означает, что
некоторые из них окажутся невыполненными, что дает руководству Фонда
возможность возложить вину за неудачу на правительства стран-должников,
“не справившиеся” с выполнением подписанных ими антикризисных
обязательств.

В этих условиях нет ничего удивительного в том, что именно МВФ
рассматривался большинством экономически развитых стран в качестве
наиболее подходящего кандидата на роль института “глобального
регулирования” в мировой экономической системе. Трудно не согласиться с
несколько циничной позицией критиков МВФ в том смысле, что с точки
зрения правительств экономически развитых стран очень удобно иметь
структуру, переводящую на наднациональный уровень запросы субъектов
национальных политических рынков и воздействующую уже от своего лица на
экономическую политику широкого круга стран, так или иначе испытывающих
проблемы со стабильностью национальной финансовой и валютной системы.
Как бы то ни было, международный финансовый кризис существенно потряс не
только позиции самого МВФ, но, что еще более важно, доверие к нему как
со стороны стран-должников, так и со стороны международного финансового
сообщества.

Едва ли не с самого начала кризиса возникла бурная дискуссия
относительно перспектив реформирования международных финансовых
институтов. Был выдвинут широкий спектр предложений по реформированию
деятельности МВФ – от превращения его в некое глобальное агентство
(“мега-МВФ”), осуществляющее не реагирование на кризисы, а мониторинг
“проблемных точек” мировой экономики, до минимизации его полномочий,
постановки его кредитной политики под контроль правительств стран
“Большой семерки” и даже отказа от присущих ему функций “кредитора
последней инстанции”, выполнение которых создает иллюзию надежности на
финансовых рынках и фактически поощряет безответственное поведение
кредиторов и должников40. Достоин, впрочем, внимания тот факт, что после
нормализации ситуации в мировой экономике интенсивность дискуссий по
поводу реформы МВФ заметно снизилась. Однако вне зависимости от того,
как будет (и будет ли) протекать процесс реконфигурации функций
международных финансовых институтов, не приходится сомневаться в том,
что в обозримом будущем они останутся скорее механизмами реализации
политических предпочтений ведущих акционеров и карьерных устремлений
топ-менеджеров, чем реальными инструментами обеспечения стабильного
либерального экономического порядка.

5. Заключение: От “глобального управления”

к новой концепции государственной автономии

На основании изложенных в данной работе аргументов может создаться
достаточно мрачное впечатление относительно перспектив управления
международной экономической системой. Если ни национальные
правительства, ни региональные блоки, ни международные экономические
организации не в состоянии взять на себя задачу “глобального
управления”, не ждет ли нас нарастание дестабилизирующих – если не
сказать хаотических – тенденций по мере дальнейшего развития процессов
экономической глобализации?

С нашей точки зрения, такая постановка вопроса не вполне адекватна
реальной ситуации. Проделанный нами анализ свидетельствует скорее о том,
что сама идея “глобального управления” является малоадекватной
применительно к существующим реалиям и опирающейся на не вполне
корректные заключения относительно меняющейся роли государства в
современном мире. Действительно, если принять классический тезис о том,
что ключевой политико-экономической проблемой международных отношений
является взаимодействие “государства” и “рынка”41, то последнее
десятилетие было ознаменовано радикальным ростом значимости “рынка”.
Однако связано это было отнюдь не только (и не столько) с ослаблением
сравнительного “веса” государства в этой паре категорий или с
приближением статуса государства к статусу функционирующей на рынке
фирмы, которая может принимать участие в выработке условий сделки, но не
может принимать обязывающие других субъектов рынка решения42. Масштабы
снижения роли национальных государств и их правительств не стоит
преувеличивать. В конечном итоге, именно они по-прежнему принимают
(самостоятельно или скоординированно с правительствами других
государств) ключевые решения в области создания правил, обеспечивающих
поступательное развитие либерального международного экономического
режима и тем самым закладывающих необходимые предпосылки для тех самых
процессов глобализации, которые часто моделируются как некие автономные
силы, “подрывающие” позиции государства и делающие его “устаревшим
элементом” в системе международных отношений. С точки зрения создания
условий развития рыночных отношений – обеспечения гарантий прав
собственности, принятия инвестиционного, налогового и трудового
законодательства, либерализации режимов внешнеторгового и валютного
регулирования – роль государств в последнее десятилетие даже увеличилась
(в то же время такие показатели, как доля государственных расходов в ВНП
или доля совокупного капитала страны, находящегося в руках
правительства, окончательно утратили статус сколь-либо значимых
характеристик роли государства в экономической жизни страны)43.

Другое дело, что изменения претерпел характер механизмов принятия
решений в сфере экономической политики. Роль “государства” действительно
снизилась относительно роли “рынка”, но это утверждение справедливо
применительно к политическим рынкам едва ли не в большей степени, чем к
экономическим. Если в первые послевоенные десятилетия ключевое влияние
на принятие решений оказывали факторы национальных политических рынков,
то в настоящее время реалии международной системы должны описываться в
терминах сложной трехуровневой комбинации национальных, региональных и
собственно международных политических рынков, субъекты которых в ходе
своего взаимодействия и определяют действительный вектор мероприятий
экономической политики национальных государств и наднациональных
экономических институтов.

Вместе с тем важно различать влияние глобализации политических рынков на
уровень автономии субъектов принятия политических решений и на уровень
автономии национальных государств. Все сказанное в настоящей работе
свидетельствует о том, что рассматриваемый аспект процесса глобализации
безусловно снижает степень автономии субъектов принятия политических
решений – как в рамках национальных государств, так и на наднациональном
уровне. Однако применительно к автономии национальных государств такие
выводы представляются более чем поспешными.

Как следствие, реальная проблема, стоящая перед исследователями
международных экономических отношений, должна заключаться не в поиске
гипотетических механизмов “глобального управления”, а в разработке
адекватной современному положению вещей концепции автономии национальных
государств. Неадекватность прежней концепции в условиях растущей
глобализации политических рынков отнюдь не означает, что само понятие
автономии национальных государств в сфере определении экономической
политики утратило содержательный смысл. Отсутствие удовлетворительной
трактовки этого понятия в изменившихся условиях должно служить стимулом
к совершенствованию концептуального аппарата, а не к погоне за
призрачными альтернативными концепциями (такими, как концепция
“глобального управления без глобального правительства”), потенциальная
жизнеспособность которых вызывает серьезные сомнения.

Примечания

1 Развернутое изложение соответствующих аргументов см., в частности, в
работе Miller J.D.B. The World of States: Connected Essays. NY: St.
Martin’s Press, 1981.

2 Tsoukalis L. The New European Economy Revisited. NY: Oxford University
Press, 1997. Р. 3.

3 Kindleberger C. World in Depression, 1929-1939. Berkeley: University
of California Press, 1973; Blake D.N. and Walters R.S. The Politics of
Global Economic Relations. Ennglewood Cliffs: Prentice Hall, 1987.

4 По крайней мере выступление на конференции бывшего главного экономиста
Всемирного Банка Дж.Стиглица практически не оставляет возможности для
какой-либо иной интерпретации.

5 Обзор выдвигавшихся в разное время аргументов по поводу проблемы
“глобального управления” см. в работе Groom A.J.R. and Powell D. From
World Politics to Global Governance – A Theme in Need of a Focus.//
Contemporary International Relations. Ed. by A.J.R.Groom and M.Light.
L., NY: Pinter Publishers, 1994. Р. 81-90.

6 Данную проблему следует отличать от проблемы автономии национальных
государств, как она традиционно понимается в литературе по теории
международных отношений.

7 В отечественной литературе данные вопросы чаще всего рассматриваются
применительно к ставшей в последние годы популярной тематике
экономической безопасности. См., в частности, Загашвили В.С.
Экономическая безопасность России. М.: Юристъ, 1997. С. 31-34.

8 Подробнее об анализе взаимодействия субъектов политических рынков см.:
Афонцев С.А. Методологические основы современного
экономико-политического анализа // Истоки. 1998. №3. М.: Высшая школа
экономики. С. 72-122.

9 Magee S.P., Brock W.A. and Young L. Black Hole Tariffs and Endogenous
Policy Theory. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. Р. 59-60.

10 Scholte J.A. Global Capitalism and the State // International
Affairs. 1997. V. 73. № 3. Р. 445-447.

11 Stopford J. Multinational Corporations // Foreign Policy. Winter
1998-1999. Р. 12-24.

12 Bhagwati J.N. VERs, Quid Pro Quo DFI and VIEs:
Political-Economy-Theoretic Analysis // International Economic Journal.
V. 1. Spring 1987. P. 1-14; Dinopoulos E. Quid Pro Quo Foreign
Investment and VERs: A Nash Bargaining Approach // Economics and
Politics. March 1992. V.4. № 1. Р. 43-60.

13Hillman A.L. and Ursprung H.W. Multinational Firms, Political
Competition, and International Trade Policy // International Economic
Review. May 1993. V. 34. № 2. P. 347-363.

14 См., в частности, Grossman G.M. and Helpman E. Foreign Investment
with Endogenous Protection // The Political Economy of Trade Policy.
Papers in Honour of J.Bhagwati. Ed. by R.C.Feenstra, G.M.Grossman and
D.A.Irwin. Cambridge: The MIT Press, 1996. P. 199-223.

15 См., например, Esty D.S. Non-Governmental Organizations and the World
Trade Organization: Cooperation, Competition, or Exclusion // Journal of
International Economic Law. V.1. № 1. March 1998. P. 123-147.

16 Подобного рода замечания были высказаны Г. Беккером в лекции,
прочитанной в связи с присвоением ему степени почетного доктора
Университета Экс-Марсель (Экс-ан-Прованс, Франция, 6 сентября 1999 г.).

17 Некоторые из них – например, такие как Consumer Unity and Trust
Society и Council of Canadians – даже подготовили свои собственные
проекты Соглашения, альтернативные официальному.

18 Подробнее о роли НПО в процессе выработки и обсуждения проекта
Многостороннего соглашения по инвестициям см. World Investment Report
1998: Trends and Determinants. NY: UN, 1999. P. 60-67.

19 Kahler M. Regional Futures and Transatlantic Economic Relations. NY:
Council on Foreign Relations Press, 1995. P. 5-6.

20 Фактический статус МЕРКОСУР иногда описывают как “неполный таможенный
союз”.

21 Viner J. The Customs Union Issue. NY: Carnegie Endowment for
International Peace, 1950; Meade J. The Theory of Customs Union.
Amsterdam: North-Holland, 1955.

22 Mundell R. A Theory of Optimal Currency Areas // American Economic
Review. V. 53. September 1953. P. 657-665; развернутое изложение
соответствующей теории см. в книге Presley J. and Dennis G. Currency
Areas. L: Macmillan Press, 1976.

23 Casella A. and Frey B. Federalism and Clubs: Toward a Theory of
Overlapping Political Jurisdictions // NBER Working Paper № 3554. 1990;
Casella A. Trade as an Engine of Political Change: A Parable //
Economica. 1994. V. 61. P. 267-284.

24 Обзор неофункционалистских трактовок процессов европейской интеграции
см. в работе Burley M. and Mattli W. Europe Before the Court: A
Political Theory of Legal Integration // International Organization. V.
47. Winter 1993. P. 41-76.

25 Одной из наиболее примечательной в ряду политологических работ
последних лет, посвященных этой теме, следует признать книгу Mattli W.
The Logic of Regional Integration: Europe and Beyond. Cambridge:
Cambridge University Press, 1999.

26 Ibid. P. 46-53.

27 Lawrence R.Z. Regionalism, Multilateralism and Deeper Integration.
Washington: Brookings Institution, 1995.

28 См., в частности, Ollareaga M. and Soloaga I. Endogenous Tariff
Formation: The Case of Mercosur // CEPR Discussion Paper № 1848. March
1998. Фундамент для построения соответствующих моделей был заложен в
работе Grossman G and Helpman E. The Politics of Free Trade Areas //
American Economic Review. V. 85. September 1995. P. 667-690.

29 Kenen P.B. Managing Exchange Rates. N.Y.: Council on Foreign
Relations Press, 1988. P. 74-77.

30 Изложение аргументов в пользу создания ТАФТА см. в книге Open for
Business. Creating a Transatlantic Marketplace. Ed. by B.Stokes. N.Y.:
Council on Foreign Relations Press, 1996.

31 Kahler M. Op. cit. P. 19-25.

32 Хорошее представление о современном состоянии дискуссий по данному
вопросу дает книга Global Public Goods. International Cooperation in the
21st Century. Ed. by I.Kaul, I.Grunberg and M.A.Stern. N.Y.: Oxford
University Press, 1999.

33 В переговорах принимали участие страны – члены ОЭСР, статус
официальных наблюдателей имели Бразилия, Аргентина, Чили, Словакия и
Балтийские государства. Помимо этого, присутствовали представители
государств – неофициальных наблюдателей, к которым относилась и Россия.

34 Hoekman B. and Saggi K. Multilateral Disciplines for
Investment-Related Policies? Paper presented at the conference Global
Regionalism held by the Instituto Affari Internazionali, Roma, February
8-9, 1999.

35 Economist. November 13. 1999. P. 90.

36 Eichengreen B. and Fishlow A. Contending with Capital Flows: What Is
Different about the 1990s? N.Y.: A Council on Foreign Relations, 1996.

37 Подробнее см.: Revolt against the IMF // Business Week. July 13.
1998. P. 24-26.

38 Kapur D. The IMF: A Cure or a Curse? // Foreign Policy. Summer 1998.
P. 124-126.

39 Ibid. P. 123.

40 Lender without Limits // Economist. October 10-16. 1998. P. 90; The
Global Economy: How to Avoid Another Asia // Business Week. August 24.
1998. P. 18.

41 Gilpin R. The Political Economy of International Relations.
Princeton: Princeton University Press. 1987. P. 15.

42 Higgott R. International Political Economy.// Contemporary
International Relations. Ed. by A.J.R. Groom and M. Light. L., N.Y.:
Pinter Publishers, 1994. P. 163-164.

43 Scholte J.A. Op. cit. P. 441-442.

О.Н. Барабанов

ТЕНДЕНЦИИ РЕГИОНАЛИЗАЦИИ1

В ЕВРОПЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ

Появление новых негосударственных акторов на международной арене
становится все более закономерной особенностью мировых политических
процессов на современном этапе. Основные теории международных отношений
по-разному оценивают этот процесс2. Либералистские концепции утверждают,
что за новыми акторами – будущее, что тенденция к отходу от принципов
Вестфальской системы миропорядка, основанной на приоритете суверенных
государств в международных делах, является все более ускоряющейся и
необратимой и т. д.3 Реалистские подходы, защищая базовое для них
понятие национальных интересов, ищут доказательства, что новые акторы
являются ни чем иным, как более утонченным и скрытым инструментом в
руках суверенных государств4. Радикальные конструктивистские парадигмы
объясняют происходящее через определение индивидуумов и элит в качестве
основного субъекта международных отношений и мировой политики.

Однако при всей разнице интерпретаций и оценок сам факт того, что
деятельность новых акторов приводит к постепенной эрозии Вестфальской
системы, остается фактом. Это в числе прочих причин приводит и к тому
неопределенному состоянию современного мира, к той недетерминированности
его стратегического среднесрочного развития, которые в своей
совокупности получили образное определение М.М. Лебедевой и А.Ю.
Мельвиля как “переходный возраст современного мира”5.

В последнее время происходит и расширение круга наиболее значимых новых
акторов. Ранее основными негосударственными участниками мировых
политических процессов традиционно считались транснациональные
корпорации, международные и неправительственные организации6. Сейчас же
к числу новых акторов все чаще и обоснованней добавляются и
внутригосударственные регионы, которые придают мировой политике новое
измерение. Это акторы, которые ведут свою международную деятельность
иногда вопреки государству, в которое они входят (сепаратистские
регионы), иногда, пытаясь конкурировать с государством в стремлении
показать свою самодостаточность перед ним (т. н. “сильные” регионы,
“регионы-доноры” и т.п.). Такого рода международная активность
внутригосударственных регионов, впрочем, a priori носит негативный,
внесистемный характер. Однако помимо этих всплесков в последнее время
внутригосударственные регионы начинают проводить международную
деятельность, не пытаясь “насолить” государству, нейтрально, параллельно
ему, дополняя его собственные международные проекты, а все чаще – и
получая прямое поощрение со стороны государства насчет своих такого рода
международных связей. Распространение такого рода явлений заслуживает
особого внимания и заставляет говорить о появлении нового уровня в
мировых политических отношениях – межрегионального.

В современной Европе это проявилось с особой силой. Причина этого – в
том, что в Европе действовали дополнительные стимулы, трансформирующие
традиционные представления о приоритете суверенных государств в
международных отношениях. Две основных линии развития в настоящий момент
расшатывают эту систему на этом континенте. Во-первых, это усиление
надгосударственной федерализации в Европейском союзе, когда государства,
его составляющие, фактически “делятся” частями своего суверенитета с
наднациональными органами Евросоюза (в т. ч., по вопросам финансовой
политики, таможенным барьерам, тарифному регулированию внешней торговли,
определению ее номенклатуры, антимонопольным вопросам и пр.). Комиссия
Европейского союза во все большей степени становится реальным
“международным” правительством, которое переняло часть функций от
национальных правительств стран – членов Евросоюза, и которые должны
подчиняться ее решениям и директивам. В настоящее время постепенно
начинается и развитие процесса по созданию надгосударственных
европейских структур по вопросам внешней политики, политики в сфере
безопасности, обороны, которые, как предполагается, также в значительной
степени будут ограничивать суверенитет национальных государств – членов
ЕС – в столь первостепенных областях.

Параллельно этому процессу размывания государственного суверенитета
“сверху”, а отчасти и вследствие его, в рамках Европейского Союза можно
наблюдать и точно такую же тенденцию, происходящую уже “снизу”, со
стороны административных и исторически сложившихся регионов внутри
национальных государств в ЕС. В последние годы все более очевидно
усиление их роли в процессе принятия решений в Европейском Cоюзе, а в
ряде вопросов (сельское хозяйство, рыболовство, проблемы островных и
прибрежных территорий, деятельность структурных фондов ЕС и пр.) мнение
регионов уже фактически начинает конкурировать с мнением центральных
правительств национальных государств7. Более того, мнение и позиция
внутригосударственных регионов начинает влиять и на Общую внешнюю
политику и политику в области безопасности ЕС, в результате чего
гармонизировать и коррелировать региональные и государственные интересы
приходится уже на наднациональном уровне8.

Помимо этого, единый рынок позволяет внутригосударственным регионам ЕC
играть более активную и самостоятельную роль во внешнеэкономических
связях. Одновременно происходит и процесс освобождения политических сил
регионов от постоянного и жесткого контроля со стороны национальных
правительств. Реальностью, с которой надо считаться, стало
общеевропейское межрегиональное сотрудничество. Укрепляется и идея о
необходимости внедрения принципов налогового федерализма во всех
европейских государствах, в т. ч. и в унитарных. Трансграничное
экономическое сотрудничество регионов постепенно размывает и
национальные протекционистские барьеры. Единый рынок постепенно
формирует и новую экономическую географию Европы, определяемую уже не
одними только национальными границами9. Региональная компонента начинает
играть в ней все большую роль.

Кроме того, благодаря Комитету регионов ЕС, а также Конгрессу
региональных и местных властей Европы под эгидой Совета Европы и
различным межрегиональным ассамблеям регионы этих государств имеют свой
постоянный форум, через посредство которого их голос, их позиция могут
быть услышаны на общеевропейском уровне и получить самый широкий
резонанс. В частности, в рамках вышеупомянутого конгресса проходила
активная разработка Европейской хартии по региональному самоуправлению,
по аналогии с Европейской хартией местного самоуправления10.

Становится очевидным, что такое положение вещей вынуждает центральные
правительства государств в гораздо большей степени учитывать позицию
регионов при определении своей собственной политики, в т. ч. внешней и
внешнеэкономической. Показательно также и то обстоятельство, что если
еще 3-4 года назад слишком активная и самостоятельная деятельность
наиболее сильных регионов Европы напрямую в структурах ЕС, а также
Совета Европы, минуя посредничество и представительство со стороны
государств, вызывала порой открытое раздражение центральных
правительств, то теперь государства вынуждены во все большей степени
камуфлировать это свое недовольство прямым выходом регионов на
общеевропейский уровень, чтобы избежать негативных оценок в общественном
мнении.

Более того, становится все более очевидным, что в будущем эта тенденция
ко все большей регионализации внутри ЕС будет и дальше прогрессировать.
И.Д. Иванов, на основе детального анализа соответствующего материала11,
фиксирует возникновение целой тенденции в экспертных оценках насчет
того, что XXI век может ознаменоваться разукрупнением существующих
национальных государств ЕС. Такая убежденность находит свое выражение и
в среднесрочных прогнозах развития Европы, вырабатываемых сейчас
официальными аналитическими центрами при ЕС. В частности, во второй
половине 1999 г. был опубликован доклад подразделения прогнозных
исследований при Еврокомиссии “Сценарии Европы – 2010”, в схематичном
виде представивших пять основных возможных направлений развития ЕС в
течение грядущего десятилетия12. И что характерно, согласно подавляющему
большинству этих сценариев, роль регионов в ЕС будет качественно
возрастать, а в ряде случаев они практически заменят национальные
государства.

Наиболее ярко процессы регионализации проявляются в одном из таких
сценариев, образно названном “Сотней цветов”13. Суть его в том, что
центральные власти государств повсюду в Европе в силу прогрессирующей
забюрократизированности оказываются не в состоянии эффективно отвечать
на запросы гражданского общества. В результате под сенью общеевропейских
структур большинство их функций переходит к региональным и локальным
сообществам. Региональное и местное самоуправление становится
единственным реально действующим механизмом власти и затмевает собой
государство. Это вызывает упадок центральных публичных властей повсюду в
Европе – реализуется лозунг “жизнь без правительства”.

В таких условиях происходит распространение различных форм приграничного
сотрудничества регионов, в т. ч. и социального (по принципу
do-it-yourself). Под него подводятся и соответствующие идеологемы,
связанные с ностальгическим всплеском к межрегиональному доброму
соседству, локальным акциям и пр., которые начинают оказывать
доминирующее влияние на процесс трансформации идентичности в Европе.
Совокупность этих новых идеологем и получает навеянную хипповскими
ассоциациями образную характеристику “Сотни цветов”.

Благодаря всему этому региональные и локальные сообщества в ЕС
усиливаются на порядок по отношению к сегодняшнему дню, в том числе в
своей финансовой самостоятельности, а также некоммерческой и
коммерческой деятельности, как если бы центральных властей даже бы и не
существовало. Большинство налогов (или квази-налогов) перемещается с
государственного на региональный уровень. Происходит консолидация
локальных профсоюзов и их трансформация, когда они начинают играть роль
защитников всех граждан региона, а не только профильных рабочих, и
постепенно становятся новой региональной квази-властью. И как правило
все эти новые локальные сообщества открыты навстречу внешнему (и
зарубежному) миру через информационное сотрудничество, партнерство и
обмен опытом, причем не только внутри ЕС, но и с соседями в Восточной
Европе, Средиземноморье и Африкой.

Одновременно с этим происходит и серьезное политическое расслоение уже
не между государствами, а между регионами. Сильнейшие регионы получают
значительное внешнее влияние и силу, в то время как другие могут
опуститься до квази-средневековой анархии или же оказаться под контролем
крупной локальной фирмы или мафии. Используя термины авторов сценария
такую ситуацию можно охарактеризовать, как то, что некоторые регионы
начинают впадать в летаргию, из которой в среднесрочном плане никогда не
выйдут, другие же будут рваться вперед с огромным витальным потенциалом.
Используя облегченные преимущества доступа к знанию в век высоких
технологий, эти регионы стремительно развиваются под руководством нового
поколения бизнесменов (заменяющих “старых” политиков-бюрократов). Не
могущие отказаться от устаревшего стиля работы, администрации и
политические системы столичных городов оказываются не способными идти
вровень с этими региональными “микро-ренессансами” и потихоньку теряют
свое влияние на реальные процессы.

Как видим, официальные прогнозные структуры ЕС не исключают возможности
доведения регионализации в Европе до ее крайнего логического завершения
и полной замены в рамках континента Вестфальской системы суверенных
государств на новую систему – сообщество регионов, действующее лишь под
общей эгидой ЕС.

Другие сценарии развития Европы хотя и не доводят процесс регионализации
до его крайних пределов, тем не менее все равно отводят ему гораздо
большее место, чем сегодня. В “оптимальном” сценарии, названном
составителями сценарием “Разделяемой ответственности”, и суть которого
сводится к заключению всеми слоями общества и государства своего рода
нового общественного договора “во имя Европы”, регионализация также
присутствует в полной мере14. Главенствующей в этом новом общественном
договоре становится именно идея децентрализации управления на всех
уровнях, и как только возможно полное делегирование полномочий и
ответственности от центрального уровня власти – в регионы. Региональная
политика в связи с этим также подвергается трансформации и основывается
на т. н. системе региональных контрактов – своего рода договоров о
разграничении предметов ведения и полномочий между ЕС, национальными
государствами и регионами15. Согласно этой системе регионы сами должны
будут определять свои приоритетные задачи на каждые пять лет для того,
чтобы государства и ЕС могли бы более адресно и скоординированно
осуществлять им свою зонтиковую поддержку. Внешние связи регионов как
несомненный и неоспоримый фактор этой новой системы также не ставятся
под сомнение.

Еще один сценарий – “Триумфирующих рынков” – основывается на торжестве в
ЕС постулатов неолиберальной экономики, в которой самостоятельность и
внешняя активность регионов также призваны занять ключевое место16.
Однако в этом случае регионы в значительной мере лишаются изначальной
поддержки со стороны ЕС и национальных государств. Вызванная данной
политикой необходимость снижения госрасходов ЕС приводит к сокращению
фондов, предназначенных для региональной политики. Этот шаг в
совокупности с окончательным отказом от стратегии государства
благоденствия и акцентом на свободный рынок приводит к усилению
внутрирегиональных диспропорций и неравенства. В менее развитых странах
ЕС эти процессы приводят к разрыву между городом и деревней, исходу
сельского населения в города. В других регионах Европы это приводит к
депопуляции “старых” городов и регионов и росту “новых”, использовавших
выгоды глобализации и информационного общества. Другие города и регионы
будут стараться равняться на них, но это произойдет ценой усиления их
зависимости от более продвинутых регионов. Такая тенденция, очевидно,
может вызвать в свою очередь напряженность как между разными типами
регионов, так и между наиболее продвинутыми регионами с одной стороны и
целыми государствами с другой. Так, составители сценария предсказывают,
что странам – кандидатам в ЕС из Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ)
придется столкнуться с тенденцией к сведению самих себя до статуса
сателлитов для продвинутых регионов Германии и Скандинавии.

В результате, при всем различии данных сценариев общим очевидным выводом
является то, что усиление роли регионального уровня в политике
относительно национального – это тенденция, которая в той или иной форме
реализуется в большей части данных прогнозов, и с которой необходимо
считаться.

Этот процесс регионализации в значительной степени стимулирует и дебаты
о внутригосударственной федерализации в европейских странах. Во многих
из них регионы в последние годы требуют и добиваются юридического
закрепления и фактического предоставления гораздо большего круга
полномочий и предметов ведения внутри государства, в т.ч. относительно
финансовых, налоговых и бюджетных вопросов, а также права выхода на
международную арену. Это приводит к тому, что важнейшей характеристикой
современного этапа развития в Европе является рост тенденций к
региональной автономизации и федерализации унитарных государств, с
одновременным трендом к меньшему доминированию государства в
функционировании международных связей.

Самым показательным примером институционального оформления данных
тенденций является активизация создания все новых т. н. еврорегионов
между пограничными областями отдельных государств17. Знаковый характер
получает процесс распространения еврорегионов на зону ЦВЕ, захватывая в
свою орбиту и регионы из стран-кандидатов. Иногда трансграничные
объединения регионов в Европе, как правило исторически разделенных,
начинают приобретать и характер прямого вызова соответствующим
национальным государствам. К числу таких примеров стоит отнести попытку
австрийского Тироля и итальянского Трентино – Альто-Адидже основать свое
общее представительство при ЕС.

В целом можно сделать вывод, что стремление внутригосударственных
регионов стать более или менее самостоятельными акторами в международных
связях, сопровождающееся при этом тенденциями к федерализации или
большей федерализации внутригосударственного устройства, становится
вполне выраженной тенденцией современного политического развития прежде
всего в Европе.

Этот обще-ЕС-овский политический процесс начинает получать и свою
идеологическую базу. Зачастую эти идеологемы регионализации вторгаются и
в традиционную сферу национальных государств. К примеру, предназначение
Комитета регионов ЕС многие видят ни в чем ином, как в установлении
более тесных связей “между народом Европы и европейскими институтами”18,
т. е. в том, что по идее должно составлять задачу как раз национальных
государств. Вдобавок к этому весьма характерным является заявление,
сделанное несколько лет назад генеральным директором по региональной
политике и сплочению Еврокомиссии Энеко Ландабуру. По его мнению,
“Европа государств” не смогла должным образом откликнуться на желания и
запросы своих граждан19. Таким образом, на уровне идеологем регионы в
Европе начинают постепенно конкурировать с государствами и кое в чем – и
заменять их.

В связи с усилением регионализма новым идеологическим содержанием
начинает наполняться и принцип субсидиарности, лежащий в основе
внутреннего устройства ЕС. По мнению Вольфганга Майера, генерального
секретаря Ассамблеи европейских регионов, субсидиарность должна
рассматриваться как необходимый баланс между параллельно развивающимися
на континенте процессами глобализации/европеизации, с одной стороны, и
регионализма, с другой20. Кроме того, введение в политическую практику и
идеологию данных государств общеевропейской компоненты парадоксальным
образом делает традиционное противостояние “центр (столица) – регионы”
менее конфликтным. Внутригосударственные регионы как бы отходят в
сторону от прямого выяснения отношений с национальным центром, получая
новые уже трансграничные возможности для своего самовыражения. Звучат
предложения и по реформе системы выборов в европейский парламент,
проведения их не по национальным, а по региональным уровням и квотам.

Как у всякого явления, у процесса регионализации в Европе есть и
оборотная сторона медали. Одним из негативных последствий этого, как
предполагают эксперты, может стать рост коррупции на региональном и
локальном уровнях в связи с более широкими внешними возможностями,
открывающимися перед регионами, и в то же время значительно меньшей, по
сравнению с центральным уровнем власти, отлаженностью контрольных
органов.

Отдельно в связи с этими процессами стоит остановиться на регионе ЦВЕ,
на том большом стимуле, который процесс присоединения к ЕС дает к
развитию регионализации в странах данного региона. Становится все более
очевидным, что регионализация, в т. ч. зарождение и усиление внешних
межрегиональных связей в этих странах идут в авангарде тех перемен,
которые происходят в странах ЦВЕ в связи с их вступлением в ЕС. Часто
именно межрегиональное сотрудничество (как в форме еврорегионов, так и в
целом) называют наиболее мощным повседневным инструментом по подготовке
стран Центральной и Восточной Европы ко вступлению в ЕС.

Все более очевидной становится серьезная социальная трансформация,
наблюдаемая в странах и обществах Центральной и Восточной Европы. Резкое
усиление национальной консолидации, которое характеризовало эти страны
на этапе распада биполярной системы и связывалось с идеологемами
“национального освобождения” и “возвращения в европейскую семью
народов”, кажется уже выполнило свое историческое предназначение. По
мере того, как “освобождение” произошло окончательно и бесповоротно, а
“возвращение в Европу” идет полным ходом (через присоединение к НАТО и
приближение горизонтов вступления в ЕС), уровень и напряженность
национальной консолидации в этих странах значительно снижаются. На смену
обретению (по негативу) национальной идентичности в этих странах
приходит осознание своей общеевропейской идентичности, и существующий
набор европейских идеологем постепенно начинает играть все более
значимую роль в общественном мнении в ЦВЕ. Одной из таких идеологических
установок является усиление внешней роли регионов. Надо отметить, что
почва для ее восприятия в ЦВЕ уже в значительной степени подготовлена
процессами становления и резкого развития местного и регионального
самоуправления, которые проходят в странах этого региона.

Активный процесс становления местного самоуправления и выхода его и на
региональный уровень является одной из наиболее характерных черт в
динамике внутриполитического развития в странах ЦВЕ. Последствиями этого
процесса являются, с одной стороны, консолидация локальных сообществ,
которые начинают ощущать себя как автономную данность с собственной
замкнутой идентичностью, а с другой стороны, вызревание чувства
самодостаточности собственной власти со стороны управленческих
(квази-политических) элит этих локальных и региональных сообществ.
Соответственно, по тенденции, роль центральных властей и государства в
целом в их глазах постепенно трансформируется из определяющей доминанты
в некую общую надстройку, которая призвана лишь коррелировать некоторые
базовые процессы (оборона, основы валютной политики и некоторые другие)
и не вмешиваться в повседневное управление, которые локальные и
региональные сообщества осуществляют сами по себе.

Центральные правительства этих стран находят и свою тактическую выгоду в
этом процессе автономизации управления на местах и в регионах.
Необходимость (по правилам европейского хорошего тона) реализации
принципов местного и регионального самоуправления дает для них весьма
удобный предлог для того, чтобы переложить часть серьезных финансовых
расходов на реализацию процессов “демократического транзита” в
экономике, социальной сфере и управлении на местные и региональные
органы, снижая тем самым финансовую нагрузку на государство в целом21.

Эти процессы децентрализации власти и управления, и укрепления
региональной идентичности стимулируют регионы стран ЦВЕ и к
самостоятельному выходу на внешнюю арену, тем более, что современные
европейские идеологемы (принятые в ЕС и СЕ) всячески это поощряют.
Формируется и круг проблем, которые регионы как правило решают на
внешней сцене непосредственно между собой, минуя государства. Это
вопросы культурного сотрудничества, обмена опытом по повседневному
управлению, вопросы внешней торговли товарами и услугами, производимыми
в данных регионах, а также поиск инвестиций для крупных региональных
проектов. Еще раз стоит подчеркнуть, что европейская идеологическая
среда позволяет регионам осуществлять такого рода внешние связи как в
рамках непосредственно соседского, приграничного сотрудничества, так и
на общеевропейском уровне. Немаловажным стимулом к внешней активности
регионов ЦВЕ являются и открывающиеся возможности к получению прямой
финансовой поддержки непосредственно от структур и фондов ЕС в рамках
“pre-accession strategy”. Отметим в этой связи, что Кельнский саммит
Европейского совета в июне 1999 г. недвусмысленно ориентировал
Европейский инвестиционный банк на выполнение этой задачи.

В связи с этой интенсификацией контактов между ЕС и странами ЦВЕ следует
обратить внимание и на еще один важный феномен политической жизни
государств ЦВЕ. В последние годы все более определяющим фактором
внутренней политики этих государств становится внешний актор –
Европейский Союз. Процесс вступления этих государств в ЕС привел к тому,
что среднесрочное развитие практически всех областей внутренней политики
в странах ЦВЕ следует рассматривать через призму образцов и постулатов
ЕС, которые государствам региона необходимо скопировать чем скорее, тем
лучше. Вопрос о том, насколько эти ЕС-овские модели организации
управления можно будет безболезненно адаптировать в условиях
постсоциалистических обществ с их структурным дисбалансом в экономике и
структурной коррупцией22, остается открытым. По словам венгерского
эксперта Андраша Шайо, политические элиты стран региона чувствуют себя
обязанными создать “нечто адекватное по форме, чтобы быть принятыми
Западом”23. Обратной стороной необходимости для стран региона полностью
воспринять и воспроизвести acquis communautaire перед своим вступлением
в ЕС может стать насильственная ломка многих процедур и институтов,
путем которых традиционно осуществлялось управление в этих странах.
Объясняя такую тенденцию, чиновники Евросоюза прямо заявляют, что это
“восточноевропейские государства присоединяются к нам, а не мы к ним”24.
Таким образом становится вполне правомерным моделировать среднесрочную
политику государств в ЦВЕ, основываясь на концепциях зависимого
развития25. Это предоставляет исследователям пронаблюдать в чистом виде
своего рода реальный эксперимент по воплощению теории зависимого
развития на практике, поскольку вся стратегическая динамика
политического процесса в странах ЦВЕ в среднесрочной перспективе
определяется и корректируется внешним негосударственным актором (ЕС) в
не меньшей степени, чем самими национальными правительствами в этих
государствах. Итоги этого эксперимента в реальном времени могут внести
весомый вклад в теоретическое осмысление современной мировой политики.

Этой же зависимостью от внешнего актора можно объяснить и вышеупомянутое
стимулирование регионализма в странах ЦВЕ. Однако помимо необходимости
volens nolens воспринять западноевропейские парадигмы регионализма,
почва для него была вполне подготовлена самой спецификой
постсоциалистических стран ЦВЕ. Прежде всего крах сверхцентрализованных
социалистических режимов в качестве естественной реакции вызвал рост
общественных ожиданий перед процессом территориальной децентрализации
власти в государствах региона. Влияние этих регионалистских настроений в
общественном мнении проявилось и в популярности в ЦВЕ концепций того,
что регионы должны стать своего рода “мостом”, который оптимально связал
бы нарождающееся гражданское общество с центральными властями в
государстве, этим же в том числе было вызвано и распространение в
политических и экспертных кругах ЦВЕ либералистских концепций
организации власти вообще, в которых самостоятельности
внутригосударственных регионов как правило отводилось большое место26.

Такой позитивный настрой общества по отношению к территориальной
децентрализации в соединении с повседневными экономическими трудностями
и нестабильностью переходного периода к демократии и рынку привел к
тому, что среди достаточно широких слоев общества в странах ЦВЕ все
более заметное место начала занимать идеализация локализма и
регионализма27. А это в свою очередь можно считать ключевым моментом в
становлении региональной и локальной идентичности в глазах населения и
ее постепенной конкуренцией с идентичностью общенациональной. Более
того, как это ни парадоксально на первый взгляд, стремление обществ
региона всеми силами “вернуться назад в Европу” и активное педалирование
в связи с этим собственной общеевропейской идентичности прекрасно
уживается с ростом локалистских и регионалистских настроений. Это можно
объяснить тем, что оба этих отхода от национальной идентичности в своей
совокупности прекрасно укладываются в известную связку понятий “большая
родина – малая родина”, которые начинают наполняться качественно новым
содержанием в условиях европейской интеграции28.

Эти новые идеологические парадигмы находят для себя и вполне реальные
экономические обоснования. Наиболее развитые регионы ЦВЕ в случае
усиления своей самостоятельности и выхода на общеевропейскую сцену могут
приобрести гораздо больше выгод, чем они имеют в рамках только одного
переходного от социализма к демократии государства. Слаборазвитые
регионы, в свою очередь, также могут побороться за более широкую
самостоятельность для поиска средств на поддержку из региональных фондов
и фондов сплочения ЕС. Кроме того, для них возникает новая
психологическая дилемма: что лучше – быть глухим углом, скажем, Польши
или глухим углом Европы? В этой связи вполне вероятно, что “бедные” и
“маргинализированные” в национальных рамках регионы могут гораздо более
обычного стремиться использовать подвернувшиеся условия и выйти на
внешний, общеевропейский уровень.

Весьма важным для развития регионализма в странах ЦВЕ представляется и
институциональное оформление региональной самостоятельности, а также
внедрение на региональный уровень форм самоуправления. Здесь ситуация в
ведущих странах региона отлична друг от друга. Самоуправление на
региональном уровне в Венгрии было введено сразу же после краха
социалистического режима на рубеже 1990- х гг. В Польше решение об этом
было принято в 1998 г. Подписание президентом Польши Александром
Квасневским 20 июля 1998 г. закона о реорганизации местного
самоуправления в стране, выведение его на более высокий региональный
уровень, параллельное учреждение промежуточного между регионами
(воеводствами) и общинами (гминами) звена управления – повятов и резкое
сокращение числа воеводств29 – все это может вывести потенциальную
регионализацию Польши на качественно более продвинутый уровень. В Чехии
тенденции общества к становлению регионализма усугубляются тем фактом,
что в ходе административной реформы 1990 г. провинции как промежуточный
уровень организации власти были отменены, в результате чего между
центральным правительством и массой фрагментированных муниципальных
образований остались только рудименты районных структур управления,
которые не имеют представительной составляющей. Все это создает понятные
сложности в организации управления, в частности потенциала районных
структур часто бывает недостаточно для того, чтобы эффективно
координировать межмуниципальное развитие, а решать все серьезные
проблемы на уровне центральных властей достаточно сложно. Поэтому,
особенно в возможном преддверии вступления в ЕС с его акцентом на
высоком уровне регионального развития, в Чехии вполне ожидаемо может
развернуться своего рода “борьба” за восстановление провинций, что резко
усилит региональную идентичность граждан, причем на a priori
конкурентной основе по отношению к их общенациональной идентичности.

С другой стороны, диалектика современного политического развития в
странах ЦВЕ приводит и к тому обстоятельству, что усиление регионализма
в них происходит не только в связи с процессом присоединения к ЕС, но и
вопреки ему. Действительно, вышеизложенные осуществление внешнего
воздействия со стороны ЕС на внутреннюю экономическую политику этих
стран и реализация в них концепции зависимого развития приводят к тому,
что ради великой цели – вступления в ЕС – приносятся в жертву
субъективные интересы целых хозяйственных отраслей и групп. Все это
приводит к подспудной, а иногда и открытой консолидации пострадавших от
этого процесса (к примеру, в Польше, по ряду экспертных оценок, вполне
возможна активизация анти-ЕСовских лоббистских групп в ходе следующих
выборов в парламент). Этот же фактор приводит к усилению регионального
сплочения в тех монохозяйственных регионах, традиционная экономика
которых может значительно пострадать от присоединения к ЕС. Среди них
можно назвать аграрные и угольные регионы Польши, районы
по-социалистически крупных заводов в Чехии и др. Становление и
укрепление такого регионализма будет носить уже негативный характер по
отношению к ЕС.

В итоге можно заключить, что в результате всех этих процессов в Европе
сейчас весьма зримо идет становление и развитие качественно нового типа
акторов в международных делах – сегодняшних внутригосударственных
регионов30. Учет и использование в практической политике этого явления
может оказаться полезным и для России, являющейся главным восточным
соседом и “крупнейшим партнером” ЕС31.

Прагматичный учет в нашей политике этого фактора может проявиться в
следующем. С одной стороны, прямой выход на европейские регионы может
придать новый стимул нашей внешнеторговой и инвестиционной политике,
привести к дополнительным возможностям развития для наших групп
регионов, близлежащих к ЕС (Калининградская область, Северо-Запад).

Кроме того, налаживание такого конструктивного повседневного
сотрудничества с регионами Европы в целом и ЦВЕ в особенности может
стать первостепенным фактором, способным оказать влияние на постепенное
стирание негативного образа России, который закрепился в общественном
мнении в ЦВЕ и начинает (в связи с Чечней и “русской мафией”)
оформляться в общественном мнении Западной Европы. Стратегическая
значимость преодоления такого негатива представляется для России
несомненной.

Далее, исходя из вышеописанных закономерностей, Россия при выработке
своей политики по отношению к странам ЦВЕ может эффективно учитывать
становящуюся все большей реальностью парадигму зависимого развития, в
соответствии с которой начинает строиться как региональная, так и
общенациональная политика государств ЦВЕ. Соответственно, при решении
тех или иных вопросов может быть целесообразным обращение к внешним по
отношению к ЦВЕ центрам принятия решений в ЕС, к своего рода “новой
метрополии”, которая может оказать если не определяющее, то значимое
воздействие на политику данных государств.

Кроме того, проходящее параллельно усилению обще-ЕС-овских институтов
укрепление регионализации в Европе, может парадоксальным внешне образом
привести к тому, что вместо широко распространенных прогнозов
консолидации Европы в единую супердержаву – ЕС, произойдет обратный
процесс ее конгломеративности32 в амальгаму Европы регионов. Учет
подобной динамики в ЕС может также оказаться очень полезным для России.
Если мы хотим по-прежнему продолжать быть самостоятельным и значимым
актором на европейской арене, то использование региональных особенностей
и противоречий внутри ЕС поможет нам найти новые нестандартные пути в
организации нашего диалога как с ЕС в целом, так и с составляющими его
национальными государствами.

Оценивая влияние усиления регионов в ЕС на Россию33, необходимо также
отметить то воздействие, которое оно может оказать на будущее развитие
федерализма в России. С одной стороны, регионализация в ЕС и
самостоятельный выход регионов Европы на международную сцену может дать
позитивный стимул для реализации на практике конституционных атрибутов
регионов нашей страны в качестве субъектов федерации (среди них следует
особо отметить право регионов на осуществление международных и
внешнеэкономических связей), особенно ярко это может проявиться в
вышеупомянутой с ЕС приграничной зоне. Но с другой стороны не менее
очевидным является и то, что регионалистский опыт ЕС как соблазнительный
пример может стать ощутимым вызовом стабильности российского
федерализма, а при крайних сценариях (с учетом специфики текущего
момента) – дать толчок к развитию центробежных сил в стране и ее
дезинтеграции.

Поэтому попытки полного и некритического перенесения ЕС-овских образцов
на российскую почву могут иметь больше деструктивных, чем положительных
последствий. Вот почему автор далек от мысли, чтобы подобно экспертам из
Татарии призывать к тому, чтобы копировать в наших условиях ЕС-овскую
практику регионального развития34.

Следует отметить и то, что регионализация в странах Европы не проходит
сейчас сама по себе. Она тесно связана с базовым по отношению к ней
процессом надгосударственной интеграции в ЕС, а во многом является его
внешне парадоксальным последствием. В рамках данной статьи мы попытались
показать, что одним из среднесрочных результатов этого амбивалентного
процесса может стать размывание национальных государств в ЕС, которые
все больше будут становиться ненужным промежуточным звеном в новой
политической системе. Однако все это не оставляет регионы ЕС один на
один с внешним миром, они в любом случае остаются под сенью ЕС в целом.
В этой связи по отношению к “Европе регионов” типологически более
корректным было бы не призывать к качественно иной по отношению к
Конституции самостоятельности регионов России, но выдвинуть
футурологическую гипотезу “СНГ регионов”. Однако вполне очевидно, что не
только ее реализация, но даже и дискутируемая на практическом уровне
постановка такого вопроса вряд ли являются возможными в среднесрочной
перспективе в силу крайне низкого уровня реального сплочения, а также
уровня жизни в СНГ. Не следует забывать, что процесс интеграции в Европе
осуществлялся с крайней осторожностью и постепенностью, и прошло почти
пятьдесят лет, прежде чем координирующие структуры ЕС стали приобретать
ощутимо надгосударственный характер, а с другой стороны все это создало
условия для процесса регионализации. Попытки же осуществления столь
исторически масштабных процессов в краткосрочный период вряд ли приведут
к чему-либо иному, чем к очередному коллапсу экономик, расцвету
региональной и локальной коррупции (об опасности которой мы писали выше)
и падению жизненного уровня граждан.

D

v

3/4

A

Ue

J L h ? E o oe &

(

*

,

.

0

2

4

6

8

:

L

N

f

ка требовала в данном случае проведения референдумов по ратификации
Договора, а не подмены их советским эрзацем в виде сверхбыстрого
“всенародного обсуждения”).

В самой же России (взятой вне контекста Союзного государства)
региональное развитие следует нацелить не на копирование ЕС-овских
моделей, но на прагматичное извлечение выгод от приграничного и иных
форм взаимодействия с регионами ЕС непосредственно для субъектов
Российской Федерации. Существующие конституционные основы федеративных
отношений в России вполне позволяют его эффективно осуществлять, если
только на практике они не будут ограничиваться унитаристским диктатом
Центра и рудиментами этно-федералистской демагогии советского образца
(которые обнаруживают явное несоответствие Конституции, провозгласившей
Россию федерацией равноправных субъектов). Позитивным шагом вперед в
этом направлении является включение в текст принятой в октябре 1999 г.
“Стратегии развития отношений Российской Федерации с Европейским Союзом
на среднесрочную перспективу (2000-2010 гг.)” положения о том, что
контакты регионов России с регионами в ЕС в экономической и гуманитарной
сферах не только признаются правомочными со стороны Федерации, но и
поощряются ей36. Таким образом Россия официально провозгласила отказ от
унитаристского замыкания всех контактов с ЕС только на центральный
уровень и от ограничения самостоятельной конституционной деятельности
регионов в данной сфере. В том случае, если это заявление будет
подкреплено реальной региональной и европейской политикой российских
федеральных структур, плоды межрегионального сотрудничества с ЕС могут
стать вполне ощутимыми и значительными37. В таких рамках (и при
необходимом наличии корректного федерального контроля) усиление связей
регионов Северо-Запада России с ЕС уже не придется рассматривать в
перспективе их отделения от России, на чем уже начали заострять внимание
эксперты38. Напротив, при таких условиях взвешенной региональной
политики процесс своего рода “вестернизации” российского Северо-Запада
может стать не вызовом единству Федерации, но напротив будет
способствовать сближению России с Европейским Союзом, а через это – и
утверждению России в Европе в целом, а не ее маргинализации и
карикатуризации в качестве “беспокойного восточного соседа”. В таком
случае “пилотным” регионом России по апробации повседневного и
стабильного сотрудничества с ЕС может стать не только маленький эксклав
– Калининградская область39 (как это провозглашено в вышеупомянутой
Стратегии)40, но весь “вестернизированный” российский Северо-Запад в
целом – от Мурманска и Архангельска – через Карелию, Санкт-Петербург,
Новгород – до Пскова, а возможно и шире. Надо только понимать, что
“вестернизация” означает серьезные управленческие и мировоззренческие
трансформации, предполагающие качественные изменения инвестиционной
политики, гарантий прав внешних инвесторов, прозрачности и
предсказуемости управленческих решений, устранение причин для
существующей сейчас системной коррупции, искоренение “культуры
неплатежей” и т. д. Уже сделанные первые шаги такой инвестиционной
трансформации, предпринятые Новгородской областью41, дают основания
надеяться, что подобные перемены в России возможны.

В целом нужно отметить, что процесс формирования в ЕС новых акторов на
международной арене в лице внутригосударственных регионов с каждым днем
становится все большей реальностью. Сможет ли Россия использовать этот
процесс к своей пользе, или же, напротив, он окажет деструктивное
воздействие на Россию, или вообще нас не затронет – зависит от
российских политиков и от российских граждан.

Примечания

1 В данной работе автор использует кальку английского термина
“regionalisation”, обозначающего в документах ЕС и Совета Европы именно
процесс усиления внутригосударственных регионов (см. например,
английский оригинал проекта Европейской хартии регионального
самоуправления), и оставляет в стороне проводимые в ряде русскоязычных
работ терминологические разделения между “регионализмом” как усилением
внутригосударственных регионов и “регионализацией”, представляемой
только как укрепление межгосударственных регионов в глобальном
контексте.

2 Среди обзоров основных современных теорий международных отношений см.
напр.: Walt S. International Relations: One World, Many Theories. //
Foreign Policy. 1998. Spring.

3 Как пример либералистского подхода см. напр.: Moravcsik A. Taking
Preferences Seriously: A Liberal Theory of International Politics. //
International Organization. 1997. Autumn. Vol. 51. No. 4.

4 Как классический пример выработки реалистских теорий см.: Morgenthau
H. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. N.Y. 1978.
Критический анализ современного реализма см. в: Legro J., Moravcsik A.
Is Anybody Still a Realist? // International Security. 1999. Fall. Vol.
24. No. 2.

5 Лебедева М., Мельвиль А. “Переходный возраст” современного мира. //
Международная жизнь. 1999. № 10.

6 Проводники т. н. “новых рисков” (т. е. международные сети террористов,
оргпреступности и наркоторговцев), а также волны мигрантов, которые
также оказывают a priori негативное влияние на мировые политические
процессы и потому могут считаться “негативными” новыми акторами, в
контексте данной работы не рассматриваются.

7 См. напр.: The Regionаl Impact of Community Policies / European
Parliament. Directorate-General for Research. Regional Policy series.
Working Document W-16. Luxembourg. 1996; [Poli P.] Coastal and Island
Regions of the European Union / European Parliament. Directorate-General
for Research. Regional Policy series. Working Document W-17. Luxembourg.
1996; Local and Regional Authorities and the Structural Funds: the Role
of Information / European Parliament. Directorate-General for Research.
Regional Policy series. Working Document W-23. Luxembourg. 1997;
Communication from the Commission to the Member States on the links
between regional and competition policy / Commission of the European
Communities. Brussels. 1998. 17 March.

8 См. напр.: Inter-Regional Collaboration as an Element of the European
Community’s Mediterranean Policy / European Parliament.
Directorate-General for Research. Regional Policy series. Working
Document W-13. Luxembourg. 1995.

9 Иванов И.Д. Европа регионов. М.: Международные отношения. 1998. С.
145.

10 См. напр.: Mota Amaral J.B. Report on the Draft European Charter of
Regional Self-Government of the Congress of Local and Regional
Authorities of Europe / Council of Europe. Parliamentary Assembly.
Doc.7945. 1997. 7 October.

11 Иванов И.Д. Европа регионов. М.: Международные отношения. 1998. С.10.

12 Scenarios Europe 2010. Five Possible Futures for Europe. / Gilles
Bertrand (cоord.), Anna Michalski, Lucio R. Pench / European Commission.
Forward Studies Unit. Working Paper, July 1999.

13 Ibid. P. 21-27.

14 Ibid. P. 30-31.

15 В этой связи нужно отметить, что уже сейчас Еврокомиссия активно
призывается к тому, чтобы делегировать ряд своих “общеевропейских”
полномочий напрямую внутригосударственным регионам, минуя уровень
национальных государств. См.: [Farrows M.]. The European Parliament and
the Participation of Sub-National Levels of Government in the European
Union / European Parliament. Directorate General for Research. Regional
Policy Series. Working Document W-22. Luxembourg. 1997. June. P.33.

16 Scenarios cit. P.19.

17 Подробнее о еврорегионах и проблеме возможного участия субъектов РФ в
них см.: Романов С.Л. Российские регионы в трансграничном сотрудничестве
// Международная жизнь. 1997. № 11-12; Бусыгина И. Перспективы развития
приграничных территорий. // Российский региональный бюллетень Института
Восток-Запад. 1999. 13 декабря. Том I. № 23. С. 17-19.

18 Europe of the Regions. Brussels: The Philip Morris Institute for
Public Policy Research. 1997. P. 3.

19 Landaburu Illarramendi E. Opening address. // Europe of the Regions.
Brussels: The Philip Morris Institute for Public Policy Research. 1997.
P. 7.

20 The Political Role of Europe’s Regions. // Europe of the Regions.
Brussels: The Philip Morris Institute for Public Policy Research. 1997.
P. 12.

21 См.: The Transfer of Power. Decentralization in Central and Eastern
Europe. / Edited by Kimball J.D. Budapest: Local Government and Public
Service Reform Initiative. 1999. P. 2.

22 Шайо А. Коррупция, клиентелизм и будущее конституционного государства
в Восточной Европе. // Конституционное право: восточноевропейское
обозрение. 1998. № 4 ; 1999. № 1.

23 См.: Шайо А. Универсальные права, миссионеры, обращенные и “местные
дикари” // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1997. №
2.

24 См.: Джэкоби У. Священник и кающийся: Европейский Союз как фактор
внутренней политики в Восточной Европе. // Конституционное право:
восточноевропейское обозрение. 1999. № 3. С. 10.

25 Теоретическое постулирование этой концепции и ее использование в
практическом анализе см., например, в: Cardoso F.E., Faletto E.
Dependency and Development in Latin America. Berkeley. 1978.

26 См.: Illner M. Territorial Decentralization: An Obstacle to
Democratic Reform in Central and Eastern Europe? // The Transfer of
Power. Decentralization in Central and Eastern Europe / Edited by
Kimball J.D. Budapest: Local Government and Public Service Reform
Initiative. 1999. P. 9.

27 См. об этом феномене напр.: Gorzelak G. Myths on Local
Self-Government in Post-Socialist Countries. // Changing Territorial
Administration in Czechoslovakia: International Viewpoints. Amsterdam.
1992.

28 Об иных аспектах идеологемы “малой родины” в интегрирующейся Европе
см.: Бусыгина И.М. Региональное самосознание в Германии: исторические
предпосылки и современное состояние // Региональное самосознание как
фактор формирования политической культуры в России. М.: МОНФ. 1999. С.
18.

29 Подробней об этой реформе в Польше см.: Обзор конституционных
новостей (лето-осень 1998 г.). // Конституционное право:
восточноевропейское обозрение. 1998. № 4; 1999. № 1. С. 118-119.

30 Отдельной интересной проблемой для исследования является вопрос, в
какой мере европейская практика регионализации может стать примером для
всего мира в целом. Пойдет ли развитие мира в XXI веке по пути
глобальной смены парадигмы и смещения акцента с суверенных государств на
регионы или же европейский опыт останется per se, и другие части мира
изберут иной путь развития? Не останавливаясь в рамках данной статьи
подробно на этой проблеме, отметим лишь, что весьма интересным
исследованием, освещающим предпосылки и проявления “глобальной
децентрализации” является: Manor J. The Political Economy of Democratic
Decentralization. World Bank. 1999. Вкратце см. об этом также: Ruble B.
Russia’s Political Prospects and Regional Developments // US-Russia
Relations. Vol. 14. No. 3. Washington. 1999. P.25-26.

31 Нужно отметить, что даже в итоговых документах Хельсинкского саммита
Европейского Совета в декабре 1999 г. при всем их негативе в отношении
России в связи с нашей антитеррористической операцией в Чечне и
заявлениях о необходимости пересмотра Общей стратегии ЕС по России
(основанной на принципах “стратегического партнерства”) факт того, что
Россия при всех политических условиях является “крупнейшим партнером” ЕС
(“Major partner”), никоим образом не был поставлен под сомнение. См.:
Helsinki European Council 10 and 11 December 1999. Presidency
Conclusions. Annex II. Declaration on Chechnya. Parts 7-8.

32 О других современных аспектах явления конгломеративности см.: Чешков
М.А. Глобальный контекст постсоветской России. М.: МОНФ. 1999. С.58.

33 В целом о влиянии внешних факторов на региональное развитие России
см. напр.: Сергунин А.А. Регионализация России: роль международных
факторов // Полис. М. 1999. № 3; Романова О.Ю. Региональные интересы в
контексте национальных: внешнеполитическое измерение. // Регион в
составе Федерации: политика, экономика, право. Нижний Новгород. 1999.

34 См.: Столяров М.В. Регионализм в Европе и в Российской Федерации //
Международная жизнь. 1997. № 9.

35 Тавтология в данном предложении вызвана терминологическими
особенностями текущего варианта российско-белорусской интеграции:
создание Союзного государства, объединяющего два суверенных государства.

36 См.: Стратегия развития отношений Российской Федерации с Европейским
Союзом на среднесрочную перспективу (2000-2010 гг.) // Дипломатический
вестник. М. 1999. № 11. С. 22, 26. Пп. 1.9; 8.1.

37 Автор не рассматривает здесь тот вариант развития событий, при
котором угроза максимально возможного свертывания отношений ЕС с Россией
и фактического провозглашения новой “холодной войны”, прозвучавшая в
связи с Чечней на саммите Европейского Совета в Хельсинки в декабре 1999
г., будет в полной мере реализована на практике.

38 См. напр.: Лунев С.И. Вызовы безопасности южных границ России. М.:
МОНФ. 1999. Глава I. Национальные интересы России и проблемы внешней
политики. С. 27.

39 Из уже большого массива литературы о Калининградской области в
контексте отношений России и ЕС в качестве одной из последних работ см.
напр.: Dewar S. Kaliningrad – an opportunity or a barrier for Russian-EU
co-operation? // Kaliningrad and the Future of Russia-EU Relations.
Moscow. 1999.

40 Стратегия цит… С. 26. П.8.3.

41 О новгородской экономической модели в сравнении с другими регионами
см. напр.: Solanko L., Tekoniemi M. Novgorod and Pskov. Examples of How
Economic Policy Can Influence Economic Development. // Russian and East
European Finance and Trade. 1999. March-April. Vol. 35. No. 2.

С.М. Ермаков

ВОЕННЫЕ УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ

В СКЛАДЫВАЮЩЕЙСЯ СИСТЕМЕ

МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ XXI ВЕКА

Окончание XX столетия характеризуется высокой динамикой политических
событий, возникновением новых очагов напряженности в различных регионах,
слабой предсказуемостью развития ситуации в мире.

Ограниченность сырьевых ресурсов, сужение благополучного экономического
пространства, индустриализация, урбанизация, повышение демографической и
этнополитической напряженности становятся важнейшими причинами
обострения геополитического соперничества, политических, экономических,
этнических противоречий и территориальных притязаний.

Завершение периода холодной войны породило большие надежды на достижение
прочного мира и стабильности. В настоящее время у России нет прямых
военных противников. Однако это не снимает актуальность вопроса оценки
угроз национальной безопасности. Вместе с тем, можно говорить не о
снятии военных угроз с повестки дня, а лишь об их изменении. Сегодня на
первый план выдвигаются вызовы безопасности, которые раньше либо
занимали место второго плана и были в тени глобальной угрозы ядерной
войны, либо вообще были не актуальны. Ускорителем подобной трансформация
угроз стало окончание холодной войны, однако причины лежат гораздо
глубже. Многие политологи и аналитики склонны связывать изменение
характера угроз с ходом глобального мирового развития,
характеризующегося продолжающейся научно-технической революцией, которая
проникает во все сферы жизнедеятельности человека; формированием
общемирового информационного сообщества; транснациональным характером
мировой экономики и как следствие экономической взаимозависимостью.

Все эти факторы коренным образом меняют политическую картину мира и
оказывают значительное влияние на структуру угроз в современном мире. В
этой связи необходимо, в первую очередь, ответить на два принципиальных
вопроса: как меняющееся мироустройство влияет на складывающуюся систему
военных опасностей и угроз и каким образом можно противодействовать этим
угрозам. Важно знать не только, что и как делать в области национальной
безопасности, но и – во имя чего.

В этой связи в настоящее время происходит ориентации на т. н.
неопределенности, которые в современном политическом лексиконе
фактически стали синонимами понятий “опасность” и “угроза”. Это отражает
тенденцию расширения спектра возможных военных опасностей и угроз в
будущем взамен их четкой иерархии, существовавшей в годы холодной войны.

Однако военное строительство не может быть абстрактным, так как всякое
силовое сдерживание, которое, в первую очередь, и обязаны осуществлять
национальные вооруженные силы, связано с проблемой защиты определенных
интересов страны и ее союзников. Поэтому оно всегда конкретно и
ориентировано на потенциального противника. Если потенциальные угрозы, а
значит, и потенциальный противник не определен политическим
руководством, то этого противника сначала находят, а затем, как правило,
и получают сами военные. Это дает лишний повод задуматься о состоянии и
перспективах военной безопасности в мире.

Традиционно в системах военного планирования угрозы классифицируются по
степени их вероятности: потенциальные и непосредственные; по их
приложению: военно-политические, военно-стратегические,
военно-экономические, военно-технические, а также делятся на внешние и
внутренние1. Потенциальные угрозы выражаются в качестве определенной
тенденции развития военно-политической обстановки, которая может
негативно отразиться на реализации целей государственной политики.
Однако потенциальные угрозы не требуют немедленных ответных акций
силового характера, которые предполагают непосредственное задействование
вооруженных сил (ВС). Непосредственные же угрозы характеризуются явной
опасностью национальным интересам в текущий момент. Такие угрозы требуют
принятия немедленных ответных акций, в которых могут быть задействованы
ВС.

Степень реальности угрозы военные аналитики, например заместитель
начальника Военно-научного управления Генерального штаба ВС РФ Е.Г.
Никитенко, определяют вероятностью ее реализации, степенью возможного
ущерба ее осуществления и зависимостью от проведения государствами
(блоками, коалициями и т. д.) политики достижения целей, конфликтных по
отношению к интересам другой страны, и наличием у них достаточных для
реализации такой политики средств, прежде всего военных2.

При этом совокупность угроз составляют: враждебная политика иностранных
государств, значительные военные возможности иностранных государств и
затрагиваемые интересы; а областью их пересечений будут являться
реальные угрозы. Используя подобные подходы, военные не только России,
но и других стран рассматривают угрозы национальной безопасности.

Таким образом, мы видим, что в этом случае оценка угроз непосредственно
связана с анализом баланса сил и интересов, сложившегося по периметру
государства. То есть в военном планировании еще преобладает традиционный
взгляд на оценку угроз национальной безопасности. С одной стороны это
отражает определенную инерцию военного планирования предыдущего времени,
а с другой говорит о том, что пока еще не выработано ясных подходов к
оценке степени опасности транснациональных проблем (таких как терроризм,
наркобизнес, распространение оружия массового поражения (ОМП),
нелегальная торговля оружием и др.) и, в целом, будущее мироустройство
видится в слишком общих и размытых тонах.

Между тем, последние приобретают все большую актуальность. Так на
саммите президентов России и США в Москве в сентябре 1998 г. было
сделано совместное заявление “Об общих вызовах безопасности на рубеже
XXI века”. В этом документе подчеркивалось, что “…самую серьезную и
насущную опасность представляет распространение ядерного,
биологического, химического и других видов оружия массового уничтожения,
технологий его производства и средств доставки. В условиях возрастающей
взаимозависимости современного мира эти угрозы обретают
транснациональный и глобальный характер, затрагивая не только
национальную безопасность Российской Федерации и Соединенных Штатов, но
и международную стабильность в целом”3. При этом декларируется, что
общие вызовы безопасности на рубеже XXI века могут быть отражены только
посредством последовательной мобилизации усилий всего международного
сообщества с привлечением всех имеющихся на данный момент ресурсов.

Таким образом, прежде чем говорить о принципиально новых угрозах,
которые несет миру новая эпоха, необходимо определиться, хотя бы в общих
чертах с его основными параметрами. Здесь заметны серьезные подвижки по
сравнению с периодом холодной войны. Все чаще от имени мирового
сообщества выступают наднациональные структуры, а полноправными акторами
на международной арене становятся негосударственные организации и
объединения. Вследствие этого, вопрос о будущем месте государства в
системе международных отношений приобретает ключевое значение. Также
важен и вопрос о статусе новых акторов. Откуда они черпают финансовые
ресурсы? Не подпитываются ли они тайно из государственных источников?
Какие у них интересы и принципы их достижения?

Рубеж смены века и, более того, столетия – хороший повод еще раз
оглянуться на прошлое и заглянуть в будущее человечества. Традиционно
вопрос о перспективах мирового устройства приковывает к себе наибольшее
внимание. Как ни странно, несмотря на развитие научной мысли и
продолжающуюся широкую дискуссию ученых и политиков относительно будущей
архитектуры системы международных отношений, ясности в этом вопросе до
сих пор не достигнуто. Возможно это лишний раз свидетельство в пользу
того, что человечество стоит на пороге значительных и даже судьбоносных
перемен в своей истории.

Будущее мира видится в разном свете. Сразу после окончания холодной
войны особенно сильны были оптимистические, романтические настроения.
Многие политологи полагали, что с исчезновением глобального ядерного
противостояния мир станет заметно спокойнее и безопаснее. К сожалению,
этим прогнозам не суждено было сбыться. Мир не стал безопаснее, а,
напротив, за последние несколько лет его сотрясали локальные войны и
конфликты, и даже впервые за годы своего существования НАТО использовала
свою военную мощь на европейском континенте.

В этих условиях чрезвычайно трудно строить какие-либо долговременные
прогнозы. Однако некоторые тенденции изменения в международной
обстановке вполне осязаемы. Главное, в чем сходятся эксперты в области
политики и теории международных отношений, это коренное изменение как во
взаимоотношениях между государствами, так и в самом статусе
национального государства, который сохранялся на протяжении более
трехсот лет. Набирающие в настоящее время силу процессы интеграции и
дезинтеграции оказывают решающее воздействие на политическую картину
мира. Но это не в коей мере не исключает роли государства на
международной арене. Более того, ослабление роли государства может
явиться как раз дестабилизирующим элементом. По мнению председателя
российского Совета по внешней и оборонной политике С. Караганова, фактор
ослабления роли государства заметно проявляет себя и определяет
противоречия в интеграционных процессах. “Оно [государство] все меньше
способно контролировать умы своих граждан, в распоряжении которых все
больше новых независимых источников информации. Адекватно реагировать на
информационную революцию государство пока не в состоянии. Из-под
контроля государства также выходят экономические потоки, что ведет к его
ослаблению. (…) Налицо снижение способности государственного
управления широким сектором национальных ресурсов, включая финансовые,
за исключением, пожалуй, обороны”4. К такому же выводу склоняется и
итальянский политолог Дж. Кьеза, который говорит, что “уже сейчас можно
предвидеть, что почти все национальные государства окажутся ничтожными
образованиями перед лицом Союзов бывших национальных государств,
возникающих для борьбы за сферы влияния и для разрешения конфликта
Человека с Природой… Что касается больших Союзов – здесь вообще лучше
избегать термина “Государство”. “По прогнозам итальянского политолога в
конце следующего столетия большинство новых образований –
наднациональных, многонациональных, постнациональных – трансформируются
в так называемые Компании, причем их границы будут пролегать в
зависимости от их же корпоративных интересов. Таким образом, Кьеза
считает, что в начале XXII века, возможно, люди уже не будут гражданами
какого-либо Государства, а членами одной или нескольких Компаний.
Современный же подъем борьбы за национальное самоопределение, по его
мнению, есть не что иное, как проявление “коллективной глупости”. А
современные Союзы, такие как Евросоюз, будут переходной формой к делению
мира на Компании Юга и Компании Севера. То есть, будущее мироустройство,
равно как и будущие столкновения, будут определяться взаимными
отношениями “богатого Севера” и “бедного Юга”5.

Разделенным на отдельные лагеря-цивилизации видит будущий мир профессор
Гарвардского университета, председатель Американской ассоциации
политических исследований С. Хантингтон. По его теории “человечество
неминуемо ждет столкновение западной и азиатской цивилизаций”. Причем,
на его довольно пессимистический взгляд, Запад напрасно уповает на то,
что рано или поздно его демократические стандарты завоюют мир. Напротив,
в XXI веке человечество ждет деградация западных ценностей и резкое
возвышение азиатских цивилизаций6 . По мнению Хантингтона, столкновение
между цивилизациями по так называемым “культурным разломам”, разделяющим
восемь мировых цивилизаций, будет определять характер будущих
конфликтов. Из теории Хантингтона со всей очевидностью вытекает
возможность возникновения из такой борьбы, как на микро-, так и на
макроуровнях новых, отнюдь не мелких вооруженных конфликтов, а
крупномасштабных региональных или даже глобальных войн. Как утверждает
сам автор: “Насилие между группами, принадлежащими к различным
цивилизациям, является наиболее вероятным и наиболее опасным источником
эскалации, которая может привести к всеобщей войне”7.

Активизация в системе международных отношений, наряду с признанными
мировым сообществом странами, других структурных элементов, привела к
тому, что фактор военной угрозы стал утрачивать признаки явной
государственной принадлежности. В результате сложившийся механизм
парирования государством таких угроз перестал соответствовать реалиям.

Дело в том, что теперь становится все более очевидным, что конфликты
могут возникать не только между политически оформленными структурными
элементами, но и между ними и другими субъектами международных
отношений. В такой войне могут участвовать, с одной стороны –
государство в единстве его институтов, а с другой – внегосударственные
субъекты мировой политики (этнические, этнорелигиозные, политические,
криминальные организации и движения, как местные, так и
трансрегиональные, или даже международные). Поэтому формы и способы
ведения такой войны определяются исходя из ситуации и по разумению
каждого отдельного полевого командира. При этом всеобщая мобилизация и
перестройка экономики проявляются в виде принуждения воевать и
незаконных реквизиций в масштабах одной деревни или маленького городка.
Возникает странный симбиоз воюющего и мирного населения, что характерно
для гражданских войн. Бойцы легко превращаются в мирных граждан, и
наоборот. Дело не только в том, что освободившись от оружия можно легко
стать опять гражданским мирным жителем. Дело в том, что оружие
становится простым и привычным способом решения проблем. Такая ситуация
затрудняет борьбу с этническими ополчениями и одновременно –
формирование нормальной дисциплинированной армии на базе таких
ополчений.

Таковы конфликты во многих странах Латинской Америки и Африки. Иногда
ситуация становится еще более нестандартной. Международные организации
(ООН и НАТО) все чаще имеют дело не только с регулярными, но и с
полузаконными военными формированиями (Югославия, Сомали).

Классические войны велись, в конечном итоге, за власть над территорией и
живущим на ней населением. Эти же войны, которые характеризуются
множеством частных целей, в настоящее время принято классифицировать как
“малые” и они приобретают все большую актуальность. К таким войнам
эксперты относят диверсионные акции, партизанскую борьбу и
повстанчество. В целом такую войну можно определить как
“импровизированные активные действия небольших (в сравнении с регулярной
армией) отрядов, организованных населением, армией, правительством или
партией по особому для каждого конкретного случая принципу с целью
нанесения противнику непосредственного материального или иного ущерба
всеми доступными средствами”8.

Главная опасность этой формы войны заключается в том, что в ее ходе
невозможно отделить мирное гражданское население от вооруженных
группировок, а оружие и насилие становятся основными инструментами
достижения политических целей.

Межплеменная резня в Африке, в Центральной Азии, в Югославии и на
Кавказе – это перестройка локальных систем этнического доминирования,
осложненная легальными и нелегальными экономическими интересами
этнических элит. Эти элиты втянуты в клубок деловых операций как в своем
регионе, так и далеко за его пределами. Такие войны, как правило,
состоят из множества локальных столкновений, имеющих тенденцию к
расширению зоны конфликта и втягивания в войну все новых и новых групп,
которые чаще всего действуют нескоординированно.

Одновременно в целом масштаб этих конфликтов выходит за рамки внутренних
проблем. Это связано с тем, что государства и нации, разрушенные
внутренними войнами, все более теряют свой суверенитет. Поэтому для
мирного урегулирования необходимы действия “поверх” государственных
институтов. Те лидеры и группы, которые еще недавно считались
мятежниками в точном правовом смысле слова, теперь становятся
полноправными участниками высоких собраний и переговоров. Таким образом,
слабо скоординированные военные действия приобретают все черты единой
войны на нескольких театрах. Целью такой войны является удовлетворение
частных интересов этнических, региональных или криминальных элит. И если
“классическая” война – наряду со всем злом, которое она приносила –
объединяла нацию и упрочивала государственные институты, то эти
“нетрадиционные” войны направлены как раз на разрушение “старых”
властных структур.

Постоянное перемешивание боевиков и мирного населения, независимость
полевых командиров друг от друга и от собственных лидеров, мародерство,
грабежи, контрабанда оружия – все это создает атмосферу
демонстративного, можно сказать, принципиального отрицания законов, норм
и правил “классической” войны. Неслучайно мы становимся свидетелями
распространения терроризма, который представляет для государств т. н.
“ассиметричную угрозу”. Но именно в снижении роли государства и черпает
терроризм свой потенциал, ибо сила терроризма заключается даже не в его
фантастической “телегеничности”, а в силе прецедента политической
эффективности. Сила терроризма – в слабости власти.

Таким образом, в ослаблении государства заложена угроза возникновения
очагов напряженности и конфликтов. В этой ситуации внутренние конфликты
представляют наибольшую опасность. Однако зачастую внутренние конфликты
подогреваются из-за рубежа, и внешние угрозы переплетаются с
внутренними. Так военными аналитиками Центра военно-стратегических
исследований Генерального штаба Вооруженных Сил РФ В.И. Лутовиновым,
Ю.В. Морозовым, К.В. Сивковым отмечается, что “ослабление
административного влияния федерального центра многие региональные
лидеры, например, в Чечне, используют для укрепления своей личной власти
при поддержке извне. Эта поддержка выражается в финансовых вливаниях,
как с Запада (США, Турция), так и с Востока (Иран, Пакистан, Саудовская
Аравия)”9. Кроме того, ряд примеров о практически открытой деятельности
на территории Великобритании учебных лагерей и центров подготовки
боевиков для действий на Кавказе, задержание крупной партии американской
униформы и амуниции для чеченской армии, следовавшей с территории
Германии в Чечню, предоставление чеченским бандформированиям данных о
передвижении российских войск с разведывательных спутников одной из
стран НАТО говорят о том, что за действиями чеченских сепаратистов стоят
определенные государственные или корпоративные интересы10. Также, как
отмечает агентство ТАНЮГ, складывается впечатление, что на распределение
секторов ответственности КФОР в Косово оказывали сильное влияние
международные и национальные концерны. Например, французские
военнослужащие контролируют северную часть края, где сосредоточена
цветная металлургическая промышленность, представляющая значительный
интерес для французских бизнесменов. Английские солдаты патрулируют
сектор в г. Обилич, в котором сосредоточены предприятия энергетики, к
которым английские фирмы проявляли интерес несколько лет назад.
Итальянские миротворцы охраняют югославо-итальянский автомобильный завод
“Застава”, а немецкий контингент обеспечивает безопасность сектора
Сува-Река, где находятся совместные предприятия “Балканбелт” – “Дойче
континентал” по производству автошин11.

Все это говорит о том, что государство не утратило своего ключевого
значения на мировой арене и, по-прежнему, является главным субъектом
системы международных отношений12. Вместе с тем, датский политолог Г.
Сёренсен отмечает, что необходимо проанализировать изменения в статусе
государств. Именно государства обеспечивают необходимые условия для
защиты индивидуума и общества. Однако очевидны различия между сильным и
слабым государством. Если первое способствует защите индивидуума и
общества, то последнее создает условия, угрожающие их безопасности.
Таким образом желательно укрепление национальных государств13. Однако в
последнее время в ряде регионов наблюдается обратная тенденция. Именно в
этом заключается коренное изменение в системе международных отношений,
когда зачастую роль государства затеняется деятельностью
межгосударственных объединений, всемирных, региональных
правительственных или неправительственных организаций, крупных
корпораций и т. п.

Экономическая глобализация, преимущества информационной революции –
мощные механизмы, способствующие мировой интеграции. Это развитие,
сопровождаемое распространением демократии, позволяет надеяться на
положительные сдвиги в мироустройстве в долгосрочной перспективе. Но с
другой стороны, демократические преобразования в некоторых случаях,
когда общество к ним в недостаточной степени готово, ведут к
дезинтеграции. Вследствие этого, именно от политики, проводимой
различными государствами, исходят основные угрозы миру.

Американские эксперты из Института национальных стратегических
исследований при Национальном университете обороны (ИНСИ) выделяют
четыре типа государств, активно действующих на мировой арене14. Прежде
всего, это страны с развитой рыночной демократией. Переходные страны,
такие как Россия, Китай и Индия, которые проводят выраженную
национальную политику и стремятся к лидирующему положению в
международных делах. Причем, по оценке американцев, только Китай
способен в перспективе к глобальному лидерству.

Главную же причину и источник будущих конфликтов эксперты ИНСИ связывают
с государствами-париями (Ирак, Иран, Северная Корея, Сербия). Особую
угрозу представляет перспектива применения ими ОМП, особенно если
учитывать, что сохраняется вероятность попадания в их руки ядерного
оружия и средств его доставки.

“Беспокоящие” и “несостоявшиеся” государства (такие как Руанда и Босния)
являются главными очагами нестабильности. По мнению ученых из ИНСИ,
именно эти государства создают условия для роста транснациональных
угроз: терроризма, организованной преступности, распространения
наркотиков, увеличения потока беженцев.

Таким образом, в настоящее время именно с институтом государства
связываются как основные исходящие угрозы, так и возможности системно
решать проблему безопасности личности, общества и нации (которые в
комплексе принято определять как “национальная безопасность”). Это
связано с тем, что лишь государство обладает способностью создать, а
главное – организовать необходимые для этого силы и средства. В то же
время нельзя не обратить внимания на тот факт, что возможности
государства поддерживать свою внутреннюю и внешнюю безопасность
снижаются. Поэтому для принятия практических решений в области
национальной безопасности необходимо проанализировать взаимоотношения
всех элементов системы международных отношений.

Ранее считалось само собой разумеющимся, что вся система международных
отношений – продукт объединения некоторого конечного числа
“сформированных” субъектов-государств, и что государственный суверенитет
– фактически единственный признак системной принадлежности.

Однако, как показывают реалии современных международных отношений,
различные угрозы исходят и от других структурных элементов системы
международных отношений. Правда, природа и направленность этих угроз
различны. Тем не менее, по мнению доктора военных наук, профессора
Академии военных наук В.М. Захарова15, представляется возможным свести
все угрозы в две группы: преднамеренные угрозы, вызванные противоречиями
в устремлениях; непреднамеренные угрозы, связанные с различиями условий
развития.

Государство, хотя и представляет собой аппарат насилия, является, как
уже отмечалось, пока единственным инструментом объединения народных
масс, не обеспеченных защитой для противостояния этим угрозам. Поэтому
совершенно естественно, что обеспечение их безопасности является
основной задачей государства.

Безопасность, в широком понимании, в последнее время начинает играть все
большую роль как фактор, объясняющий поведение и отдельных этнических
групп, и целых наций, и даже больших расово-культурных и цивилизационных
объединений. Вообще чувство безопасности – это сильнейший мотив
национального поведения. Оно обусловлено не только прямой и явной
угрозой, но, в немалой степени, общей ситуацией в регионе и в мире.

В настоящее время теперь единые блоковые представления о безопасности
рассыпались на множество частных концепций. Изменились и объекты, с
которыми связано чувство безопасности (или ощущение опасности). В эпоху
блокового противостояния это было ощущение угрозы существованию
огромного политического сообщества, с которым личность фактически
связывала свою судьбу. Эта угроза исходила от столь же громадного
обобщенного противника (от “коммунистической опасности” или,
соответственно, “мирового империализма”). Однако сейчас собственным
чувством безопасности обладает практически каждая этническая,
этнокультурная, религиозная, и вообще каждая социальная группа.

Основные направления политики в области национальной безопасности
реализуются в рамках национального государства. При этом конечная цель
национально-государственной политики зависит от “стартовых” условий
конкретного государства. Как уже отмечалось, такими целями могут быть:
национальное выживание, национальное благополучие или национальное
процветание. При этом выбор основных средств и ресурсов для достижения
той или иной цели, зависит от возможностей страны, ожидаемой
демографической ситуации, обеспеченности природными ресурсами,
научно-технического потенциала и рядом других факторов.

Очевидно, что иерархия национально-государственных интересов, их
временные и пространственные параметры могут меняться в зависимости от
изменения внутренних и внешних условий. Процесс обеспечения
национально-государственной безопасности сопряжен с соперничеством
правящих элит по созданию наилучших “стартовых” условий для своего
государства в системе международных отношений. Такое соперничество, как
правило, приводит к возникновению внешних угроз, которые могут носить
как военный, так и невоенный характер.

Разграничивая военные и невоенные аспекты безопасности, некоторые
эксперты связывают их соответственно с двумя категориями государственных
интересов – материальными (относящимися к населению, территории,
природным ресурсам) и нематериальными (моральные ценности, принципы и т.
п.).

Стратегия устранения внешних угроз национально-государственной
безопасности может быть основана на “адаптации” системы международных
отношений под интересы конкретного государства. Такую “адаптацию”
наиболее ярко демонстрируют США. При этом они реализуют следующие
основные подходы:

1 – разрешение или сглаживание конфликтов на основе совместных действий,
которые направлены на поиск общих интересов, в результате чего для всех
сторон уступки во второстепенных вопросах позволяют обеспечить общий
выигрыш;

2 – проведение научных исследований в области национальной безопасности
и широкое распространение их результатов путем развития международных
контактов;

3 – создание режима “гарантированной ответственности” правящих элит
противостоящей стороны, в случае их отказа следовать предлагаемым
рекомендациям;

4 – изживание “иррациональных традиций и взглядов”, в основе которых
лежат “не просчитываемые” национальные, культурные и исторические
убеждения и нежелание поступиться национальным суверенитетом;

5 – расширение арсенала средств, позволяющих снять остроту проблемы
национальной безопасности, с целью поиска новых идей и “инструментов” в
системе международных отношений.

Положительной стороной стратегии “адаптации” системы международных
отношений к интересам конкретного государства является то, что наличие
определенных вариантов решения задачи повышает вероятность достижения
конечной цели.

Согласно широко известной точке зрения, “в мирное время солдаты являются
слугами дипломатов, но когда начинается война, эти отношения внезапно
меняются и дипломаты превращаются не более чем в адвокатов армии”16.
Сейчас все более актуализируется вопрос, в каком соотношении
использовать дипломатические и военные силы и средства, чтобы они в
максимальной степени способствовали достижению поставленной цели. Это
связано с тем, что в современном мире растет число невоенных операций, в
которых задействованы вооруженные силы (от миссий по поддержанию мира до
гуманитарных операций и усилий по борьбе с наркобизнесом).

На сегодняшний день многие ученые готовы признать тот факт, что после
второй мировой войны, пожалуй, впервые в своей истории наша страна
обеспечила себе практически “стопроцентную” военную безопасность. Это
состояние породило у правящей элиты СССР чувство эйфории, и она не
увидела ведущегося целенаправленного изменения мироустройства. И это
было ошибкой.

В настоящее время правящие элиты непризнанных субъектов международных
отношений все более активизируются и уже фактически признаются
правительствами многих весьма стабильных государств – тех государств,
где пока не возникает проблема распада нации на конкурирующие группы. И
здесь возникает интересный парадокс – некое стабильное сильное
государство, желая вести миротворческую политику в неких отдаленных
“горячих точках”, усаживает за стол переговоров и законное
правительство, и вождей сепаратистов, лидеров враждующих группировок,
мятежных полевых командиров. Тем самым мятежники, сепаратисты и
террористы становятся полноправными участниками политического процесса.
Это их существенно взбадривает и провоцирует.

В последнее время к причинам, вызывающим войну, относят: желания
диктаторов, случайности и неуправляемое развитие событий, экономические
противоречия, борьбу за ресурсы, воздействие внутренних факторов,
дезинтеграционные процессы в мире. Наибольшее внимание при обсуждении
данной проблемы уделяется анализу рациональности или иррациональности
действий групп лиц, в первую очередь политических лидеров, которые при
принятии жизненно важных для своей страны решений, в конечном счете,
руководствуются “своим личным выбором”17. Ныне мы наблюдаем известный
ренессанс тех научных школ, которые выводят возникновение войн из
психологических и даже психоаналитических факторов. В подобных подходах
делается акцент либо на биологических особенностях человека (инстинкт
драчливости, или, по З. Фрейду – врожденный инстинкт агрессии), либо на
культурных факторах (особенности воспитания, этноцентризм, двойные
моральные стандарты в системе “свой – чужой” и др.).

Определенной поддержкой в среде американских военных теоретиков
пользуется подход, утверждающий, что войны в человеческом обществе имеют
ту же мотивацию, что и стычки между животными, поскольку и те и другие
способствуют адаптации вида, группы или отдельных особей к окружающей
обстановке. По мнению проповедников этологических взглядов, у предка
человека не было данных ему природой естественных средств убийства
особей своего вида. Одновременно у него не было и биологических
механизмов, препятствующих убийствам. Развитие человечества
сопровождалось быстрым совершенствованием технических средств,
предназначенных для физического уничтожения себе подобных, в то время
как биологические механизмы “торможения” не развивались. Это, как
считается, и породило бесконтрольную эволюцию военного дела и привело
человечество на грань термоядерной катастрофы. С этой точки зрения
история мировой цивилизации представляется исключительно историей войн,
которые, якобы, и были движущей силой эволюционного развития
человечества18.

Выше уже отмечалось, что в нынешней системе международных отношений как
бы исчезли объективные “системные связи”, формировавшие прежние каркасы
безопасности. Одним из результатов переоценки современных взглядов на
внешнеполитические константы (причем не только в теории) явился
пересмотр отношения к принципам выделения структурных единиц мирового
сообщества, которые могут являться субъектами различных международных
отношений, предполагающих отстаивание их интересов, в том числе и
военными средствами. Национальные государства, равно как и их
объединения, сейчас уже не могут рассматриваться в качестве единственных
источников перманентной угрозы и, следовательно, сама задача создания
механизмов обеспечения военной безопасности приобретает во многом
абстрактный (или сверхуниверсальный) характер.

Так, например, в “Стратегии национальной безопасности” США 1994 г., как
и в последующих редакциях этого документа, значительное внимание
уделяется обоснованию принципиально нового положения о необходимости
ориентации в настоящее время на неопределенности, которые в современном
политическом лексиконе фактически стали синонимами понятий “опасность” и
“угроза”.

Введение в категорийный аппарат теории безопасности таких понятий, как
“неопределенность” и “потенциальный конфликт”, является чрезвычайно
важным доктринальным новшеством. Концепция “реагирования на
неопределенность”, в отличие от конкретно ориентированных концепций
“баланса сил”, “сдерживания” или “устрашения”, значительно расширяет
сложившиеся виды опасностей и угроз. Понятно, что их неопределенность
предопределяет и неопределенность реакции на эти опасности и угрозы, что
исключает системный характер обеспечения военной безопасности. Это не
может не создавать трудности в определении сущности военной опасности и
военных угроз, в том числе и для России.

Под военной опасностью обычно понимается вероятность военного давления
или военного насилия по отношению к какому-либо государству со стороны
другого государства или иного структурного элемента системы
международных отношений, располагающих возможностями для ведения
масштабных военных действий.

Определение наличия или отсутствия военной опасности связано, прежде
всего, с выявлением потенциальных источников такой опасности, то есть в
данном случае военная опасность – векторная характеристика. В то же
время, если военную опасность рассматривать как область познания, это –
следственная категория.

Исследуя эту категорию, В.М. Захаров выделил три основных момента19.

Первое. Наличие и характер военной опасности зависят от множества
условий и обстоятельств, которые в определенном сочетании выступают в
роли факторов. Главной побудительной причиной, как представляется,
являются противоречия между субъектами системы международных отношений.
Многие из этих противоречий обусловлены неудовлетворенностью, а подчас и
непримиримостью различных интересов сторон (в политической,
идеологической, религиозной, национально-этнической и других областях).
Однако, в конечном счете, подавляющее большинство этих интересов имеют
экономическую подоплеку.

Второе. Военная опасность непосредственно связана с военным устрашением
или военным насилием, в связи с чем на нее распространяется действие
законов войны и вооруженной борьбы. Поэтому можно утверждать, что на
степень военной опасности решающее влияние оказывает соотношение военных
сил противоборствующих сторон и их военной и боевой мощи. Иными словами,
формирование реальных и потенциальных внешних опасностей в мире
определяется не только неудовлетворенностью интересов, но и соотношением
военных сил. Эта особенность военной опасности характерна для ее
внешнего проявления. Когда же такая опасность возникает и нагнетается
внутри структурных элементов системы международных отношений,
деструктивные силы могут развязать вооруженную борьбу и при явно
неблагоприятном для них соотношении военных сил в расчете на поддержку
большинства населения определенных регионов, нерешительность действий
центральных властей, вмешательство извне и другие обстоятельства.

Третье. Военная опасность, рассматриваемая как вероятность развязывания
войны, несет в себе важную информацию о социально-политическом
содержании и стратегическом облике возможной войны, которые должны
тщательно исследоваться.

Между главными факторами, оказывающими влияние на военную опасность, и
ее характером наблюдаются устойчивые связи, которые можно рассматривать
в качестве закономерностей.

Суть первой из них состоит в том, что утверждение о наличии внешней
военной опасности правомерно лишь при одновременном проявлении признаков
воздействия следующих трех факторов:

• существование или возможное появление у потенциального агрессора
определенных интересов и целей по отношению к объекту агрессии, для
достижения которых может быть применено военное насилие;

• наличие у потенциального агрессора достаточно мощных вооруженных сил,
способных вести наступательные действия, а также инфраструктуры,
обеспечивающей их эффективное применение;

• убежденность военно-политического руководства потенциального агрессора
в целесообразности вооруженного насилия как средства достижения своих
целей.

Вторая закономерность отражает основные условия нарастания военной
опасности:

• обострение противоречий между соперничающими сторонами и связанное с
этим усиление напряженности в их отношениях;

• возрастание разрыва в соотношении боевой и военной мощи
противоборствующих сторон в пользу агрессора;

• приход к руководству противоборствующими сторонами экстремистки
настроенных политиков и военных.

Анализ перечисленных факторов и закономерностей показывает, что
утверждение об отсутствии военной опасности будет правомерным либо в
случае исчезновения в мире противоречий, для разрешения которых возможно
применение военного насилия, либо, если все субъекты международных
отношений расформируют свои армии, уничтожат оружие, разрушат военную
инфраструктуру и ликвидируют базу военного производства. Пока и первое,
и второе можно отнести лишь к области фантастики.

С этой целью в принципе можно просмотреть, как минимум, три уровня
трансформации военной опасности в военную угрозу.

Первый – отсутствие целенаправленной военной угрозы, когда при
одновременном проявлении всех факторов, свидетельствующих о наличии
военной опасности, нет конкретно обозначившегося противника.

Второй – появление или наличие направленной военной угрозы, когда те или
иные государства или организованные деструктивные силы внутри страны
демонстрируют свои враждебные намерения, что дает основание
рассматривать их в качестве вероятных противников.

Третий – непосредственная военная угроза, когда обозначившийся
противник, завершив проведение основных мероприятий по подготовке к
агрессии, решительно настроен в кратчайшие сроки реализовать свои
военные планы.

Сейчас, как отмечает В.М. Захаров, России угрожает военная опасность
первого уровня. Ее специфика диктует необходимость обеспечить готовность
к обороне практически по всем азимутам.

Представляется, что в кардинально меняющемся мироустройстве военная
мысль должна заново определить подходы к осуществлению необходимых мер
силового воздействия на каждый из элементов складывающейся системы
международных отношений в интересах обеспечения военной безопасности
каждого конкретного государства, а также выявить общие и особые
требования к силам и средствам национальной обороны и, в конечном итоге,
разработать рекомендации по обеспечению достаточности обороны.

Примечания

1 См. например Никитенко Е.Г. Оценка угроз и возможных союзников России
на современном этапе // Вооружение. Политика. Конверсия. 1998. № 1-2. С.
4, 5.

2 Там же

3 Пресс-релиз пресс-служба Президента Российской Федерации. 2 сентября
1998 г. Цит. по: Ядерный контроль. № 4. Июль-Август 1998. С. 35-37.

4 Игра в Карту // Общая газета. 30 декабря 1999 г. – 12 января 2000 г.
№52/1. С. 6.

5 Там же.

6 Там же.

7 Huntington S.P. The Clash of Civilizations?// Foreign Affairs. Summer.
1993. Р. 24.

8 Дробов М.А. Малая война: партизанство и диверсии / Альманах “Вымпел”.
Москва, 1998.

9 Вызовы безопасности и защита геополитических интересов России. М.:
Международный центр стратегических и политических исследований, 1999. С.
5, 6.

10 Джериловский Б. Война в стране гор // Солдат удачи. 1999. № 12. С.
26.

11 Солдат удачи. 1999. №12. С. 29.

12 В этом плане особенно показательна та ситуация, в которой оказались
российские журналисты, освещающие военные события в Чечне. По сути, они
встали перед выбором: либо давать максимально возможную объективную
картину происходящего с позиций приоритета прав человека, либо
становиться на чью-либо сторону в конфликте. Как показал пример первой
чеченской кампании 1994-96 гг., журналисты, которые пытались следовать
логике о наивысшей ценности прав человека, вступали в противоречие с
российскими государственными институтами и подвергались жесточайшей
критике (и даже презрению) со стороны военных и обывателей. В условиях
вооруженного конфликта (внешнего или внутреннего) наблюдается рост
национальной (государственной) идентичности населения, а проявления
космополитизма рассматриваются как предательство. Особенно ярко это
можно было наблюдать в первую фазу “антитеррористической операции” в
Чечне настоящего времени. Почти единодушное одобрение войны общественным
мнением заставило журналистов действовать по, перефразируя Некрасова,
принципу: “журналистом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан”.
Причем точка зрения, которая не соответствовала официально принятой,
рассматривалась как отсутствие гражданской позиции со всеми вытекающими
отсюда последствиями. Таким образом, репортажи из зоны боев с одной
стороны фронта соответствуют умонастроениям большинства российских
жителей. Изменить отношение населения к ходу военных действий способны
только возможные большие потери, а не уважение к демократическим
ценностям и правам человека. Конечно это частный, хотя и весьма
показательный пример. По-прежнему государство с его управленческим
аппаратом, армией, спецслужбами и другими атрибутами играет ключевую
роль в формировании умонастроения, поведения и самоидентификации людей.

13 Sorensen G. Individual Security and National Security. The State
Remains the Principal Problem.// Security Dialogue. Vol. 27(4). 1996. Р.
384-385.

14 Strategic Assessment 1999. Priorities for a Turbulent World.
Institute for National Strategic Studies. National Defense University.
Washington D.C., 1999. Р. XIV, 5-8.

15 Zakharov V.M. The Evolution of Views on War and its Social and
Political Contents // Republic of Slovenia. Ministry of Defence. Centre
for Strategic Studies. Collection od Studies. 1998.

16 Шаликошвили Дж. Сила и дипломатия в XXI веке. Лекция в Джорджтаунском
университете. Вашингтон, 1994.

17 Fearon J.D. Rationalist Explanations for War // International
Organization. V. 49. № 3. Summer. 1995. Р. 379-414.

18 См. по этому поводу работы ведущего специалиста Института военной
разведки США О`Коннелла: O`Connell. Arms and Man: A History of War,
Weapons and Aggression. N.Y., 1989.,

19 Захаров В.М. Система военных угроз национальной безопасности России.
М.: РИСИ, 1998.

З.В. Клименко

ЮГОСЛАВСКИЙ КРИЗИС

И ЕГО МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

В течение ХХ века в разных регионах земли время от времени возникали
локальные внутригосударственные конфликты. Каждый из них имел свои
причины, отличался какими-либо особенностями. Иногда в основе конфликта
лежал национальный фактор, когда та или иная этническая, языковая или
религиозная группа, являющаяся меньшинством, начинала борьбу за
повышение своего статуса либо в рамках существующего государства, либо
вне его. В других случаях почвой для конфликта могли стать “идейные”
соображения, если какая-либо группа населения вела борьбу за изменение
существующего государственного строя. Однако при том и другом типе
конфликта под сомнение ставится, как правило, территориальная
целостность существующих государственных образований.

Более сложной ситуация становится, когда под вопрос ставятся все
структурные элементы того или иного государства, его политическая,
экономическая, идеологическая и даже административно-территориальная
системы, иногда напрямую связанная с национальной структурой населения.
Югославский кризис как раз и является примером того, к каким
последствиям могут привести эти сомнения.

Данный кризис стал составной частью общего кризиса системы реального
социализма, закончившегося ее крушением. Самое благополучное, на первый
взгляд, государство социалистического лагеря в процессе демократической
трансформации на рубеже 1980-х – 1990-х гг. погрузилось в пучины самого
кровавого хаоса, из которого не может выйти до сих пор, а перспективы
окончательного умиротворения существующих или предотвращения
потенциальных конфликтов на его территории пока трудно даже
спрогнозировать. Можно сказать, что югославский кризис стал примером
крайне негативного развития трансформационных процессов в ходе
строительства в этой части Европы основных институтов западной
либеральной демократии.

Подобное развитие событий имело как объективные (предельное обострение
собственно внутригосударственных противоречий), так и субъективные
причины, было обусловлено как внутренними особенностями югославской
федерации, так и влиянием событий, изменивших облик Европы в целом
(объединение Германии в 1989 г., роспуск Советского Союза в 1991 г.) и,
как следствие, изменивших расстановку сил в мире и конфигурацию всей
международной системы.

Кроме того, югославский кризис поставил перед исследователями и
политиками ряд вопросов, которые не были столь очевидны в начале
югославской политической трансформации. Главная, на наш взгляд, проблема
заключается в оценке перспектив национально-территориального федерализма
(реализованного в Югославии, Чехословакии, в бывшем СССР и сейчас в
России), при котором определяющую роль играет прочность и вес
общефедерального центра, его способность принимать оптимальные в каждый
данный момент решения и контролировать их выполнения на всей территории
страны1. Ослабление этого центра, равно как и отторжение какой-либо
части федеративного государства, являющегося, как правило, четко
структурированной системой, может привести к ее дисфункции или даже
разрушению. Именно это и произошло в Югославии.

В немалой степени на югославские события повлиял исторический опыт. На
Балканах издавна национальное историческое прошлое, имеющее часто
легендарный характер, определяло формирование как национальной идеологии
того или иного народа, так и ход, накал и цели
национально-освободительной борьбы (употребим здесь этот термин в чисто
техническом смысле без придания ему традиционно сложившейся позитивной
оценки). Нарастание центробежных тенденций в СФРЮ происходило не без
влияния этого национально-исторического фактора. Прежде всего это
проявилось в возрождении и использовании в политической практике
сложившихся национальных идеологий, с помощью которых отдельными
народами Югославии обосновывалось желание выйти из состава федерации или
же остаться в нем2. Также политический опыт не столь далекого прошлого,
то есть межвоенного и военного периодов истории единого югославянского
государства, стал образцом государственного устройства на
постюгославском этапе.

Дело в том, что в более ранние эпохи югославской истории предлагались
различные способы политической организации зоны, в которой проживало
население, говорящее на сербскохорватском языке. В ходе образования
первой Югославии (то есть в 1918 г.) возникли две альтернативные модели.
Первая, на осуществлении которой настаивали прежде всего сербские
политические деятели, предусматривала создание унитарного государства со
столицей в Белграде и административно-территориальным делением не по
национальному принципу. Иными словами, данная модель предполагала
объединение югославян по образцу Италии или Германии вокруг одного
наиболее сильного в политическом и военном отношении центра. Ее адепты
вполне осознавали эту параллель, называя Сербию “Балканским Пьемонтом”.

Вторая модель, исходившая от югославян распавшейся Австро-Венгрии,
объединившихся в Государство словенцев, хорватов и сербов в 1918 г.,
предполагала сосуществование двух государств на основе славянских
лимесов двух противостоявших в течение веков империй – Габсбургской и
Османской. Эта модель, с одной стороны, консервировала это
противостояние, а с другой стороны – оказалась совершенно
нежизнеспособной в силу ряда тогдашних социально-экономических и
внешнеполитических факторов. Тем не менее она оставила свои следы в
политическом сознании западных югославянских народов, прежде всего
хорватов и словенцев. При определенных обстоятельствах эта модель
возрождалась и реализовывалась со всеми ее издержками, особенно в
области национальной политики. Примером может служить независимое
хорватское государство времен Второй мировой войны. Очередное ее
воплощение на территории бывшей Югославии мы наблюдаем ныне.

Однако при изучении современного нам югославского кризиса нельзя не
учитывать социалистический опыт политической организации той же зоны.
Определенный романтизм, заложенный в югославскую интернациональную
доктрину, чьим кратким выражением стал лозунг “Братство и Единство”,
также оставил свой след в политическом сознании значительной части
граждан бывшей Югославии. Их стремление сохранить то, что казалось
положительным в политической системе СФРЮ, во многом определило основной
вектор внутриюгославского противостояния на рубеже 1980-х – 1990-х гг.

Собственно югославский кризис протекает в нескольких плоскостях, как во
времени, так и в пространстве. На его течение повлияли и негативные
явления в экономической сфере, облик которой определялся существовавшей
в СФРЮ так называемой системой самоуправления, и особенности
югославского федерализма, что впоследствии привело к конституционным
разногласиям между субъектами югославской федерации, и межнациональные
противоречия внутри страны, которые периодически обострялись в годы
социализма. Можно сказать, что именно кризис национальных отношений
конца 1980-х гг., распадающийся, в свою очередь, на ряд уровней, оказал
решающее действие на кризис югославской государственности. Также большое
влияние на развитие югославских событий оказали отдельные страны и
международные организации. В немалой степени последнее было обусловлено
значением югославского пространства на Балканах как доминирующей и
организующей зоны. Поэтому контроль над отдельными частями этого
пространства со стороны того или иного государства или блока имел бы
большое значение для расстановки сил и международных отношений в этом
регионе.

Ранее всего кризисные явления проявились в экономике. Именно они стали
тем первым толчком, заставившим в конце 80-х гг. поставить под сомнение
эффективность самой социалистической системы, которая в Югославии
функционировала с постоянными перебоями, а со второй половины 1970-х ее
развитие приобрело стойкий регрессивный характер.

Основной экономической проблемой СФРЮ, доставшейся ей в наследство от
предшествующего периода, стала неравномерность экономического развития
составляющих ее регионов, для преодоления которой требовались совокупные
усилия всех субъектов югославской федерации и всех ее народов. Однако
эта программа в определенный момент стала вызывать сопротивление
добившихся наибольших результатов в экономическом отношении республик,
т. е. Словении и Хорватии. Некоторые негативные особенности уже
упомянутой экономической системы самоуправления, а именно диспаритет цен
на сырьевые и промышленные товары, политика капиталовложения, когда в
большей мере финансировались перерабатывающие отрасли промышленности,
предприятия которых были сосредоточены, в основном, в Словении и
Хорватии, приводили в итоге к снижению темпов экономического роста в
слаборазвитых регионах, к все большему отставанию и, как следствие, к
углублению преодолеваемых различий. На практике это выражалось в
фактической автаркии республиканских рынков, к сокращению
внутриюгославского товарооборота и к ослаблению экономических связей.
Можно сказать, что к середине 1980-х гг. СФРЮ перестала представлять
собой единый народно-хозяйственный комплекс. В результате диспропорций
развития уровень жизни в отсталых регионах снижался, а поскольку
экономическое районирование совпадало с национально-территориальным
делением, у экономического кризиса возникал национальный подтекст.

Югославский федерализм отличался рядом особенностей, которые делали СФРЮ
весьма хрупким и неустойчивым образованием. Главными из них были
децентрализация управления страной и общая слабость федерального центра
(кстати, закрепленная в последней югославской конституции 1974 г.),
которая со временем увеличивалась, а также формальная разностатусность
субъектов федерации при одинаковых и очень широких правах и полномочиях.
Строительство децентрализованной модели федерации привело к формированию
мощных национальных политических элит в республиках и краях, которые со
временем стали считать интересы своих народов несовместимыми. Принятие
политических решений фактически было перенесено из федерального Центра в
регионы, что привело к утрате им контроля над югославским политическим
процессом. Центр превратился в инструмент поиска взаимоприемлемых
решений и согласования интересов. Определенную проблему создавало и
образование федеральных единиц по национальному принципу. Однако наличие
условных и часто не совпадающих с этническими ареалами административных
границ стало очень мощным дезинтеграционным фактором. В условиях
укрепления национальных политических элит в республиках эти границы
постепенно теряли свой чисто административный статус, а в 1991-1992 гг.
превратились в межгосударственные. В немалой степени этому
способствовали решения, принятые арбитражной комиссией ЕС под
руководством Р. Бадентера3. Таким образом, реализация принципов
ленинской национальной политики, призванных окончательно разрешить
многочисленные национальные вопросы в Югославии, ставшие причиной ее
слабости в конце межвоенного периода, на практике привела к еще большей
дестабилизации югославского федеративного устройства. Вполне возможные в
любом федеративном государстве противоречия между Центром и регионами
приобретали в Югославии национальную окраску и вели к росту национализма
в политической и общественной жизни.

В течение социалистического периода носителем югославского единства
являлась Коммунистическая партия Югославии, впоследствии переименованная
в Союз коммунистов Югославии (СКЮ). Именно эта организация, основанная
по унитарному принципу и представляющая собой строго централизованную
структуру, до определенного момента была силой, объективно
способствовавшей прочности и стабильности СФРЮ. Однако со временем
процессы федерализации самого СКЮ, увеличение веса и влияния
республиканских и краевых партийных организаций, ставших кузницей
национальных элит, привели к ослаблению внутреннего единства и крепости
общего государства. Следует учитывать и идеологический аспект этой
проблемы. Федерализация СКЮ как единственного носителя объединяющей идеи
югославизма, слившейся за социалистический период в единый симбиоз с
коммунистической доктриной, способствовала возврату югославских народов
к своим традиционным ценностям доюгославского периода, имеющих
этноконфессиональное измерение. В связи с этим становится очевидным факт
непреходящего для югославских народов значения тех идей, которые
руководили ими еще в период Национального Возрождения XIX в. Многие из
них стали тем стягом, под которым республики второй (социалистической)
Югославии шли к своей независимости. Это можно объяснить сохранившимся
по сей день во многом традиционным массовым сознанием как народов, так и
их политических элит.

Кризис идеологической основы югославского единства также показал, что не
всегда традиционное и современное совпадают в своем внутреннем
содержании и внешнем выражении. Так, например, хорватская национальная
доктрина, традиционная по своей сути и целям, предстала во вполне
современных одеждах правового государства и гражданского общества4.
Напротив, сербская доктрина конца ХХ в., в сущности, отражала
югославистские и, следовательно, интернациональные, устремления ее
носителей5, но внешне классифицировалась как узконациональная и
“великосербская”. В итоге региональные партийные организации
превратились во взаимопротиворечащие центры интересов, а со временем
стали базой будущей многопартийной системы.

Национальные проблемы в социалистической Югославии возникли задолго до
1990-х гг. Корни многих из них следует искать в весьма отдаленном
прошлом. Наиболее рельефно эти противоречия стали обозначаться с
образованием общего государства в 1918 г., ведь именно с этого момента
выявилось не только то, что объединяло югославянские народы, но и их
различия между собой. Следует также учитывать неоднозначность поддержки
самого факта объединения в западных землях нового государства, то есть в
Словении и Хорватии. Легитимность унитарной структуры королевской
Югославии признавалась далеко не всеми политическими силами. Это стало
причиной определенной нестабильности межвоенной Югославии. Попытка
решить национальные вопросы выделением национальных образований, прежде
всего так называемой Хорватской бановины, была прервана Второй мировой
войной. Нерешенность многих вопросов именно в межвоенный период
впоследствии дала о себе знать в конце 1980-х гг.

Процесс трансформации югославской политической системы в значительной
мере был обусловлен указанными выше особенностями. Последние попытки
преодолеть автаркичность отдельных частей страны путем совершенствования
законодательной базы югославского федерализма с одновременным
устранением сложившихся к тому времени несоответствий между
республиканскими и федеральными законами и даже провозглашенного в ряде
республик приоритета местных законов над общеюгославскими6 натолкнулись
на сопротивление в регионах. Усиливавшиеся экономические трудности и
связывание их в массовом сознании с промахами именно социалистического
государственного строительства заставили искать выход на пути
политических реформ для преодоления кризиса. Зачастую это преодоление
связывалось исключительно с государственным разъединением.

Первым шагом на пути этих реформ после самороспуска СКЮ в начале 1990 г.
стало формирование многопартийной системы и проведение первых
парламентских выборов. Однако введение многопартийности сверху на деле
привело к легализации в республиках националистических партий и к
формированию псевдодемократических правительств. Разногласия в
югославском обществе наблюдались не только в идеологической сфере –
дихотомия “коммунисты/демократы”, но и между центром и регионами, с
одной стороны, и, как следствие, между югославскими национальными
элитами – с другой. Можно сказать, что многопартийная система СФРЮ
формировалась не в масштабах всей страны, а по отдельным регионам. В
результате она не стала инструментом согласования интересов ради
достижения общей цели (выход из кризиса), а превратилась в комплекс
шести многопартийных систем, функционирование которого продолжило линию
предыдущего экономического и политического партикуляризма. В процессе
политической трансформации не было самого важного момента –
легитимизации новой политической системы в момент ее возникновения всем
обществом без исключения. Напротив, становление новых политических
институтов сопровождалось маргинализацией отдельных групп населения в
некоторых республиках по этническому признаку. В сознании оппонентов
югославского единства Центр федерации совместился с Сербией и
Черногорией как последовательными его сторонниками, что придало чисто
федеративным разногласиям национальный параметр. Многие существенные
вопросы “югославского развода” не были предварительно урегулированы
правовыми методами, чему в немалой степени способствовало уже указанное
выше разрушение единства правовой системы югославского государства.

Приход после выборов 1990 г. к власти в ряде республик новых сил
обострил уже обозначившиеся расхождения по поводу будущей судьбы общего
государства. Перед союзным руководством стояла задача найти компромисс
между двумя диаметрально противоположными позициями – сторонников
сохранения единого государства и сторонников превращения его в
образование с весьма условными связями между составляющими его частями.
Еще на последнем в истории XIV съезде СКЮ в январе 1990 г. была
предпринята попытка реформировать федеративную структуру в рамках
социалистической конструкции. Однако “асимметричная” концепция
внутренних связей в государстве, выдвинутая Словенией и поддержанная
Хорватией, сделала невозможным выполнение этой задачи. Дискуссия
приобрела конфронтационный характер именно в силу четкого понимания
вероятных последствий реализации словенских и хорватских требований,
которые на деле были первой ступенью на пути к окончательному отделению
этих республик от федерации. Уход словенской и хорватской делегаций со
съезда свидетельствовал об их нежелании участвовать в совместных поисках
взаимоприемлемого компромисса и стремлении дистанцироваться в своем
государственном строительстве от федерации. Так, принятие в 1990 г.
новой хорватской конституции, в которой статьей 140 было предусмотрено,
что “Республика Хорватия остается в составе СФРЮ до нового соглашения
югославских республик или до тех пор, пока Хорватский Сабор не примет
другого решения”7, недвусмысленно свидетельствует о реальной цели
развития отношений Хорватии с другими республиками.

Перерастание конституционных и иных противоречий в вооруженные конфликты
в каждой республике имело свои особые причины. С одной стороны ею стало
несогласие с проводимой в ряде республик политикой и с курсом на
отделение от единого государства, что сопровождалось нарушением
внутреннего законодательства, с другой – недовольство позицией Центра и
поддерживающих его субъектов федерации. Каждый вооруженный конфликт в
Югославии (в Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговине) носит
определенный, свойственный только ему отпечаток и характер. Если в
Словении – это конфликт между субъектом федерации и федеральным центром,
то в Хорватии – это конфликт между новыми республиканскими властями и
этнической общиной сербов, чьи права как конституционного народа, по их
мнению, были нарушены. В БиГ – это гражданская война между тремя
национальными общинами, каждая из которых не составляла большинства,
являясь при этом конституционным народом. Две общины тяготели к своим
метрополиям, Сербии и Хорватии, третья – боснийские мусульмане –
боролась за унитарную БиГ.

В том, как протекал процесс мирного урегулирования югославского кризиса
с участием международных посредников, проявились изменения в системе
международных отношений и структур безопасности, сложившихся после
Второй мировой войны. С одной стороны, выявилась известная
традиционность подходов к решению балканских проблем. В частности, был
применен выдвинутый еще в начале ХХ в. принцип локализации конфликта и
невмешательства ведущих держав мира в раздел “югославского наследства”.
В целом можно сказать, что, как уже не раз бывало в истории,
урегулирование балканских дел, определение дальнейших судеб югославских
народов во многом зависит от позиции как международного сообщества в
целом, так и от позиций ведущих государств. С другой – события в
Югославии продемонстрировали относительную хрупкость международного
порядка как формы глобальной организации на основе всеобщего соблюдения
международно-правовых норм. Избирательное признание нестабилизированных,
но уже считающих себя независимыми югославских республик способствовало
лишь затягиванию вооруженных конфликтов. Процесс демократизации
произвольно оценивался со стороны мирового сообщества. На основе этой
оценки формировалась политика поддержки или давления в отношении тех или
иных участников югославского диалога. В итоге, при недостаточной
теоретической разработанности критериев формирования демократий в
Восточной Европе и того, какую из ее форм следует поддерживать,
югославское окружение при урегулировании кризиса стало руководствоваться
своими долгосрочными или же сиюминутными интересами8.

Для перехода к демократии Югославии требовался длительный период, прежде
чем будут урегулированы наиболее острые противоречия. Необходимо было
сначала воссоздать экономическую основу интеграции – общий рынок.
Введение экономических санкций против СФРЮ со стороны ЕС в декабре 1991
г. поставило этот процесс под сомнение. Следует также иметь в виду, что
эти санкции фактически распространялись только на Сербию и Черногорию.

Случай Югославии показал, что образование на ее территории нескольких
новых государств отнюдь не стал способом моментального решения
социальных, политических, экономических и национальных проблем,
приведших к распаду страны. Хотя именно этим обосновывалась
необходимость политической трансформации СФРЮ и даже отделения от
Югославии некоторых субъектов федерации. Подобные проблемы с той же
остротой продолжают сотрясать эти новые государства, ресурсы которых по
сравнению с федерацией настолько малы, что ожидать их полного разрешения
следует только в отдаленном будущем и лишь при возможной поддержке
мирового сообщества.

Очередной фазой развития югославского кризиса в 1998 г. стало обострение
ситуации в автономном крае Косово, входящем в состав Сербии.

Национальная напряженность в Косово имеет давнюю и очень непростую
историю. Этот регион вошел в состав сербского королевства в 1912 г.,
после победы четырех государств (Сербии, Черногории, Болгарии и Греции)
над Османской Турцией в Первой Балканской войне. К этому времени
значительную долю населения Косово составляли этнические албанцы,
которые впервые в массовом масштабе появились здесь в начале XVIII в.
после исхода около 70 тысяч сербов в результате одного из поражений
Австро-Венгрии в очередной австро-турецкой войне, что, кстати, положило
начало Воеводине. После Второй мировой войны на территории Косово была
создана политико-территориальная автономия албанского меньшинства, что
лежало в русле копируемой новым коммунистическим руководством Югославии
ленинской национальной политики. В социалистический период автономный
край Косово обладал очень широкими полномочиями. В частности, согласно
последней югославской конституции 1974 г. автономия имела право вето при
принятии внутриреспубликанских и общеюгославских законов.

В экономическом отношении Косово было самым отсталым регионом бывшей
Югославии, на 90% существовавшим за счет средств федерального Фонда для
кредитования недостаточно развитых республик и краев9. Ситуация
осложнялась также наличием перманентной национальной проблемы,
проявлявшейся в том числе в определенной этнодемографической динамике
развития структуры населения. Сложившийся на сегодняшний день процентный
состав населения Косово в немалой степени обусловлен эмиграцией сербов и
черногорцев из края, наибольшая волна которой пришлась на 1961-1981
гг.10 Сюда же добавился запрет 1946 г. возвращаться в Косово тем
“колонистам”, которые приехали в этот край после 1912 г. и покинули его
в период Второй мировой войны, когда Косово входило в состав
итальянского протектората под названием “Великая Албания”. Всего же, по
подсчетам югославских ученых, за последние 150 лет Косово покинули свыше
600 тысяч сербов11.

После прихода в 1987 г. на пост председателя Союза коммунистов Сербии С.
Милошевича нормализация национальной обстановки в АК стала одним из
приоритетов внутренней политики этой республики. В начале 1980-х гг.
была принята специальная Программа стабилизации экономической обстановки
в Косово, которая предусматривала в том числе и приостановление
выселения славян из края. Однако предпринимаемые правительством в этом
направлении меры вызвали резкую вспышку недовольства албанской части
населения, что в итоге привело к блокированию законодательного процесса
в Сербии и выдвижению требования преобразования края в республику для
возможного впоследствии отделения от Сербии и Югославии. Результатом
стало сужение косовской автономии. Этот процесс протекал в рамках общих
конституционных изменений в Югославии и Сербии, что выражалось в
принятии поправок к федеральной конституции и в разработке нового
республиканского основного закона, который бы предусматривал большее
влияние республики на развитие ситуации в ее автономных краях.
Фактически речь шла о новом разграничении полномочий и предметов ведения
между республикой и автономным краем. Краевая скупщина в 1990 г.
ратифицировала эти поправки, однако это вызвало кампанию гражданского
неповиновения, сопровождавшуюся массовыми беспорядками и
националистическими эксцессами со стороны албанской общины. Это вынудило
республиканское руководство распустить краевые органы власти и ввести
здесь чрезвычайное положение. Ввиду отсутствия у федеральной единицы
права на сецессию подобные меры являются хотя и экстраординарным, но тем
не менее легитимным инструментом, применяемым в условиях возникшей
угрозы территориальной целостности того или иного федеративного
государства.

В последнее время на арену политической борьбы в Косово вышло несколько
вооруженных формирований, из которых самым известным является так
называемая “Освободительная армия Косово”. Используемая ею тактика,
взятие на себя ответственности за террористические акты в 1993-1998 гг.
не оставляет сомнений в характере и должной юридической квалификации ее
действий12.

Если внимательно прочитать все принимаемые по поводу конфликта в Косово
резолюции СБ ООН13, то нельзя не отметить тот факт, что призыв
прекратить боевые действия и сесть за стол переговоров был адресован к
обеим сторонам конфликта – и сербам, и албанцам. Однако начиная с марта
1998 г., по крайней мере, российские СМИ демонстрировали кадры сербских
делегаций, неоднократно и безуспешно ожидавших албанских представителей.
По мере усиления нажима на Белград албанские лидеры, расценивавшие это
как безусловную поддержку своим требованиям, выдвигали все новые и новые
условия своего участия в переговорах. А тем временем по мере таяния
снега все сильнее разгорались военные действия между силами МВД и
госбезопасности Сербии и албанскими боевиками. Камнем преткновения стал
вопрос о международном посредничестве в этих переговорах, от чего через
референдум в апреле 1998 г. сербы отказались.

Конфликт в Косово также стал еще одним казусом, посредством которого
проверяется сейчас стабильность и правильность складывающейся в
последние годы новой системы международных отношений и архитектуры
европейской безопасности. Впервые за все годы югославского кризиса
Россия столь четко, недвусмысленно и пока твердо заявила свое несогласие
с политикой, проводимой США. Более того, в октябре 1998 г. Россия
объявила о своей готовности прибегнуть к праву вето в СБ ООН при
голосовании по вопросу о применении силы против суверенной СРЮ. Это тем
более показательно, что в бытность А.В.Козырева министром иностранных
дел РФ считалось, что использование этого права означает дипломатическое
поражение той страны, которая этот инструмент применяет14. Устами В.П.
Лукина, председателя думского комитета по международным делам, впервые
было заявлено, что на Балканах защищается не режим С. Милошевича и даже
не Югославия, а федеральный строй самой России15. Можно также добавить,
что на Балканах защищаются и те принципы международного права, которые
на сегодняшний день являются единственными не оспариваемыми никем
основами международных отношений в современной довольно хрупкой системе
государств. Именно Россия защищает сейчас эту систему и спасает ее от
погружения в возможный хаос в случае успеха балканской политики США.

Поддержка Западом албанского сепаратизма, а в албанских кругах это
воспринимается именно так, ставит под удар стабильность не только в
Сербии, Черногории и в целом в Югославии, но и в Македонии и Греции, где
также имеются значительные албанские меньшинства. В дальнейшем это может
перекинуться в другие страны Европы, где проживает весьма многочисленная
албанская диаспора. Если до 1998 года сербские компетентные органы
контролировали ситуацию в Косово и сохраняли на улицах порядок, то с их
вынужденным уходом оттуда это придется делать мировому сообществу.
Однако ситуация с беженцами в Хорватии и Боснии, которые не могут
вернуться к своим часто уже полностью разрушенным очагам, ставит под
сомнение способность уполномоченных на то международных структур быстро
и удовлетворительно решить подобные гуманитарные проблемы в Косово.
Более того, события последних дней, когда началась миротворческая
операция международных сил в Косово по восстановлению безопасности,
показали, что албанские боевики фактически используют натовские
контингенты для достижения своей конечной военной цели – взятие под
контроль всей территории края. Что же касается массового возвращения
албанских беженцев, то успех данного предприятия кажется весьма
призрачным ввиду полностью разрушенной в результате многодневных
ракетно-бомбовых ударов гражданской инфраструктуры. Учитывая
“нашпигованность” данного региона оружием, рекой текущим из соседней
Албании16, и тот факт, что не всегда это оружие находится в “добрых
руках”, мировое сообщество в лице данной миротворческой миссии может
оказаться в положении, когда ему придется применять силу для защиты
своих представителей против еще недавно патронируемого албанского
меньшинства.

Одной из основных коллизий развития международного права и международных
отношений в постбиполярную эпоху стало столкновение двух универсальных
парадигм – принципа территориальной целостности государства и
невмешательства в его внутренние дела и прав человека, в которые
составной частью входят права меньшинств (национальных, религиозных,
языковых). В ситуации, когда большинство государств мира являются
многонациональными образованиями, ни одна страна не застрахована от
возникновения напряженности в этой сфере и обвинения в нарушении прав
проживающих на ее территории национальных меньшинств.

Как известно, твердо констатировать нарушение этих прав можно лишь в
случае, если государством будет создана стойкая невозможность участия
той или иной группы граждан в процессе управления страной и в принятии
политических решений, прежде всего, через участие во всеобщих выборах.
Однако в любом случае ликвидация подобной напряженности является
внутренним делом государства, а международно-правовые акты, регулирующие
политические права меньшинств, носят преимущественно рекомендательный, а
не обязательный характер. Кроме того, опыт, накопленный на сегодняшний
день, позволяет говорить об известном манипулировании понятиями прав
человека и меньшинств, а также фактами их нарушения, что основано, как
правило, на недостаточной информированности заинтересованных сторон.

Сюда же добавляется проблема трактовки этих прав как индивидуальных или
же коллективных. Во всех международных документах по этому вопросу права
меньшинств трактуются как индивидуальные права лиц, принадлежащих к тому
или иному меньшинству, что не дает оснований трактовать, например, право
на самоопределение как основу всех других прав и в итоге обосновывать им
право на отделение, тем самым ставя под сомнение принцип территориальной
целостности государств17.

Другой особенностью современных внутренних конфликтов является их
интернационализация. Это выражается не только в том, что к их
урегулированию в качестве посредников привлекаются международные
организации или же отдельные государства, но и в превращении внутренних
конфликтов в предмет международного разбирательства и даже в средство
давления с определенными целями на национальное правительство. Так, в
июле 1991 г. фактическая поддержка ЕС независимости Словении и Хорватии,
провозглашенной в одностороннем порядке, требование признания этой
независимости от федерального центра и несогласие с этим последнего
способствовало перерастанию конституционных разногласий между субъектами
югославской федерации в вооруженные конфликты на их территории.
Признание же их независимости со стороны ЕС, а затем и ООН в начале 1992
г. в их административных границах привело к затягиванию и углублению
обозначившихся к тому времени внутренних конфликтов уже в новых
государствах.

Третьим моментом, на который хотелось бы обратить внимание, является
проявившаяся с окончанием холодной войны двойственность толкования и
применения основных принципов и универсальных прав международного права.
Прежде всего это касается понятия агрессии. То, как его трактует
резолюция ГА ООН, принятая в декабре 1974 г., позволяет говорить об
агрессии как о термине, применяемом к межгосударственным отношениям.
Однако в начале 1990-х гг. этот термин, в частности, в СФРЮ с подачи
Словении и Хорватии был применен к внутреннему конфликту, когда подобным
образом трактовались взаимоотношения республик единого еще государства.
По адресу государства-агрессора в Уставе ООН предусмотрены весьма
жесткие меры. В Югославии эти меры в виде экономических санкций были
применены к двум субъектам федерации – Сербии и Черногории. Ускоренное
международное признание Словении, Хорватии и Боснии и Герцеговины
способствовало возможно более быстрому приданию чисто внутреннему
конфликту статуса межгосударственного и легитимизировало довольно
одностороннюю политику международного сообщества в его урегулировании.

Подобной двойственностью отличается и отношение к сепаратизму. Одним из
источников этого является неопределенность по вопросу о том, кто
является носителем права на самоопределение –
административно-территориальная единица или же народ. В итоге отделение
югославских республик от федерации происходило на основе политического
самоопределения лишь одной этнической группы, а в качестве субъекта
международного права признавалась вся территория той или иной
федеральной единицы. В этом случае образующиеся из бывших
конституционных народов национальные меньшинства начинают считать себя
ущемленными из-за понижения своего статуса и отказа уже им в праве самим
определять свое политическое будущее. Это, в свою очередь, ведет к
возникновению нового очага конфликтности.

В глазах международных посредников одностороннее желание независимости
трех республик бывшей Югославии, а точнее лишь отдельных этнических
общин в этих республиках, стало достаточным основанием для их
международного признания. Препятствием не стало ни ущемление некоторыми
статьями словенской и хорватской конституций прав человека, ни
внутренняя политика новых хорватских властей по отношению к сербскому
меньшинству, ни “горячая” война между этническими общинами в БиГ. Однако
с самого начала движения этих республик к независимости было ясно, что в
случае их отделения от СФРЮ и международного признания подобное
требование, в свою очередь, последует со стороны боснийских и хорватских
сербов, которые заявили, что в случае выхода этих республик из федерации
они отделятся от них и присоединятся к Сербии и Черногории. Это
одностороннее требование не встретило такого же отношения у
международных посредников, как в случае Словении, Хорватии и БиГ, и
правительствам этих республик была оказана поддержка для борьбы с
сербским сепаратизмом, вплоть до бомбовых ударов НАТО по позициям
боснийских сербов в сентябре 1995 г. Самопровозглашенное политическое
образование в Хорватии – Республика Сербская Краина была практически
полностью “мирно реинтегрирована” в ходе военной операции хорватской
армии и полиции, а гуманитарная катастрофа хорватских и боснийских
сербов (Хорватию в 1995 г. покинули от 150 до 300 тысяч сербов, а из
Сараево после перехода города под юрисдикцию боснийского правительства в
1996 г. ушли более 100 тысяч, увозя с собой даже выкопанный из могил
прах своих предков, опасаясь его осквернения мусульманами18) прошла мимо
внимания ООН и НАТО. В то время подобная позиция международного
сообщества обосновывалась тем, что сербы выступают в качестве
сепаратистов по отношению к законно избранному и международно
признанному правительству.

В случае же с самопровозглашенной Республикой Косово требования
косовских албанцев, напротив, встретили полную поддержку и понимание со
стороны международного сообщества вплоть до того, что НАТО косвенно
оказывает военную помощь Освободительной армии Косово. Между тем
процессы, протекавшие в албанской среде в эти годы, были, в сущности,
идентичны процессам, наблюдавшимся в сербской среде в Хорватии и БиГ, –
фактически шло строительство параллельных госструктур и автономная
институционализация многих сфер общественной жизни. В частности, это
касается возникновения параллельной системы обучения по сепаратным
албанским образовательным программам, хотя конституцией Сербии
национальным меньшинствам предоставляется право обучения на их родных
языках. Несмотря на то, что в данном случае именно сербское
правительство является единственно легитимным, давление оказывается
только на него, вплоть до военного вторжения на территорию суверенного
государства.

Таким образом, принцип сохранения территориальной целостности и
невмешательства во внутренние дела суверенного государства оказался
нарушен, когда в фокусе внимания международного сообщества находилась
судьба СФРЮ, был положен в основу мирного урегулирования в Хорватии и в
БиГ, а сейчас снова перестает быть актуальными, когда речь заходит о
статусе албанского меньшинства в Сербии. Более того, сама стратегия
военной операции НАТО направлена на изолирование частей СРЮ друг от
друга через разрушение коммуникаций.

Четвертый момент связан с проблемой соотношения существующих
международных организаций и в целом с новым обликом системы безопасности
в Европе. Последние события позволяют предполагать резкое уменьшение
роли ОБСЕ и ООН. В октябре 1998 г. между правительством СРЮ и ОБСЕ было
заключено соглашение об учреждении гражданской миссии наблюдателей в
Косово, главной целью которой была подготовка и проведение выборов в
этом крае и, как следствие, формирование и начало функционирования
местных органов власти19. Миссия учреждалась сроком на один год, то есть
до октября 1999 г. В помощь этой Миссии между правительством СРЮ и НАТО
был заключен договор об установлении контрольной миссии НАТО в Косово.
Ее основной целью стала воздушная разведка над территорией края20.
Готовность НАТО начать военную операцию прервало процесс, начатый ОБСЕ,
и гражданские наблюдатели покинули Косово. Фактически действия НАТО
сейчас отодвинули политическое урегулирование в Косово и процесс
воссоздания албанской автономии на неопределенный срок, оттеснив прежде
всего ОБСЕ от этой деятельности.

Что касается деятельности ООН, то неудача ее миротворческих миссий в
Хорватии и БиГ и последующая замена их силами НАТО, а сейчас и вовсе
самоустранение от участия в косовском урегулировании21 с отсутствием
должной оценки действий альянса в соответствии с Уставом ООН,
свидетельствует о снижении ее роли и потери ООН образа беспристрастного
и, главное, полномочного арбитра в международных делах. Постепенно ООН
утрачивает функции основного инструмента во взаимоотношениях государств.
Фактически сейчас формирование ее позиции зависит от нескольких крупных
держав мира, а принцип равного представительства, когда у каждой страны
в ООН имеется лишь один голос при принятии решений, перестает
действовать. В немалой степени столь плачевное положение возникло из-за
ограниченности ресурсов самой организации, прежде всего финансовых, что,
в свою очередь, становится дополнительным средством давления при
выработке ее позиции.

Все вышеперечисленное позволяет говорить о складывании концепции
гуманитарной интервенции в условиях ограничения государственного
суверенитета22. Однако на практике эта интервенция лишь номинально может
считаться гуманитарной. Фактически очень трудно отличить методы этой
интервенции от чисто военного вторжения с вполне конкретными военными
целями ослабления и даже устранения противника.

Таким образом, югославский кризис выявляет подспудную трансформацию
основных понятий и всей системы международного права, ее относительное
бездействие и блокирование применения его норм. События же вокруг
югославского кризиса и его урегулирования показывают борьбу двух
тенденций – попытку окончательного закрепления этой трансформации, с
одной стороны, и восстановления функционирования в полном объеме, но уже
в другой системе государств. Что касается первой тенденции, то мы
наблюдаем сейчас процесс подгона всего комплекса существующего
международного права под изменившиеся глобальные реалии путем
расширенного толкования общепризнанных понятий. Это связано с тем, что
определенным изменениям подверглись сами внутренние связи системы
международных отношений, что было обусловлено качественными
метаморфозами ее структурных элементов. Роль последних изначально была
настолько велика, что их изменение привело к качественной трансформации
самой системы и даже к ее частичному разрушению и возникновению чего-то
нового и еще неуравновешенного. В пользу этого тезиса свидетельствует
изменение расстановки сил в мире с прекращением действия Варшавского
договора, с распадом СССР как лидера социалистического мира и с распадом
СФРЮ как одного из лидеров Движения неприсоединения.

Наряду с трансформацией системы международных отношений можно говорить
об изменении семантики базовых терминов, которые описывают эту систему.
Понятия государства, государственного суверенитета, интервенции, которая
приобретает в последние годы гуманитарно-моральный компонент для своего
оправдания, основополагающие принципы системы и иерархии международных
организаций подвергаются новому “прочтению” для обоснования совершенно
конкретной политики крупнейших государств мира по отношению ко всем
остальным участникам межгосударственных отношений, особенно в
конфликтных ситуациях23. Таким образом, утрачивается базовый параметр
этих отношений – равноправие их субъектов при выработке и принятии
решений в международных процессах. Можно предположить, что сама идея
существования и функционирования международного права как кодекса,
обязательного для соблюдения всеми участниками международных отношений,
подвергается серьезному испытанию. По крайней мере, рядом государств
нормы международного права соблюдаются лишь в тех случаях, когда это
совпадает с их внешнеполитическими целями и применяемыми для их
достижения методами. Примером может служить использование НАТО в ходе
операции против СРЮ в марте-июне 1999 г. запрещенных Международной
конвенцией о негуманном оружии от 10 октября 1980 г. видов оружия типа
кассетных бомб и авиационных бомб замедленного действия, в том числе и
содержащих обедненный уран24.

К сожалению, события на Балканах не позволяют пока говорить об
окончательном урегулировании югославского кризиса. Несмотря на то, что
выход из него в виде образования независимых государств из бывших
союзных республик, который представлялся единственным десять лет назад,
достигнут, он не принес умиротворения в этот многонациональный регион.
Союзная Республика Югославия продолжает оставаться федеративным
государством, в котором, к сожалению, еще достаточно почвы для
проявления сепаратизма, особенно учитывая те социально-экономические
потрясения, которые пережила страна за последние десять лет. Любая
проблема во взаимоотношениях между центром и федеральными единицами уже
малой Югославии также может легко превратиться в межнациональные
противоречия, способные похоронить югославянский идеал окончательно.
Также подобные проблемы могут перерасти из внутригосударственных в
межгосударственные, особенно если местным элитам удастся заручиться в
своих взаимоотношениях с центром внешней поддержкой. Подобный негативный
сценарий развития событий, к сожалению, не невозможен, учитывая события
1998-1999 гг. вокруг Косово.

Примечания

1 Ср.: Ковачев Д.А. Предисловие // Дымов Д.Е. Конституционные гарантии
целостности федерации в зарубежных странах. М.: ИНИОН РАН, 1996. С.4-5.

2 Подробнее см.: Клименко З.В. Элементы трансформации конфликтного
поведения в период кризиса федерации в Югославии // Международные и
внутренние аспекты регулирования политических и социальных конфликтов в
Российской Федерации. М.: МОНФ, 1999. С.26-36.

3 Mislenje 3 // Kreca M. Badenterova arbitrazna komisija. Beograd:
Jugoslovenski pregled, 1993. S.100-101.

4 Puljiz V. Usmjerenja // Hrvatska: Zadanosti i usmjerenja. Zagreb:
HAZU, 1992. S.101; Љupek I. Hrvatska – kakva je i kakvu je ћelimo //
Hrvatska: Strategija razvoja. Zagreb: HAZU, 1994. S.5-6.

5 См., напр.: Младеновић М. Буђење српског народа. Београд: Сфаирос,
1989. С.22, 26; Ћосић Д. Српско питање – демократско питање. Београд:
Политика, 1992. С.38, 200.

6 Бузаџић М. Разарање правног поретка – увод у грађански рат // Бузаџић
М. Сецесија бивших југословенских република у светлости одлука Уставног
суда Југославије. Збирка докумената. Београд: Новинско-издавачка
установа Службени Лист СРЈ, 1994. С. 57-65.

7 Из Конституции Республики Хорватии // Югославия в огне. Документы,
факты, комментарии. (1990-1992). М.: Славянская летопись, 1992. С. 47.

8 См. подробнее: Зандшнайдер Э. Содействие демократии извне //
Трансформация под воздействием извне (Internationale Politik, рус.
изд.). 1997. № 5. С. 18-27.

9 Hasani S. Kosovo: istine i zablude. Zagreb, 1986. S. 13.

10 Благојевић М. Српске сеобе са Косова од краја 60-тих године:
друштвени чиниоци // Срби и Албанци у ХХ веку. Београд: САНУ, 1991. С.
423-439.

11 Ралић П. Права мањина у Србији. Београд: МИС, 1993. С. 31.

12 Документация ООН S/RES/1199 (1998). C. 2.

13 Документация ООН S/RES/1160 (1998). C. 2; S/RES/1199 (1998). C. 3;
S/RES/ 1203. (1998). C. 3.

14 Цит. по: Абаринов В. Какой стул мягче? Новый изыск российской
дипломатии – “скрытое вето” // Югославский кризис и Россия. Документы,
факты, комментарии. (1990-1993). М.: Славянская летопись, 1993. С.
496-497.

15 Лукин В.П. [Интервью] // “Подробности”. РТР. 8. 10. 1998.

16 Документация ООН S/1998/712. С.3,7; S/1999/99. C. 14.

17 Подробнее см.: Решетов Ю.А. Право на самоопределение и отделение //
Московский журнал международного права. 1994, № 1. С. 15.

18 Гуськова Е.Ю. Урегулирование на Балканах: от Бриони до Дейтона
(мирные планы 1991 – 1995 гг.). М.: ИНИОН РАН, 1998. С. 63-64.

19 Документация ООН S/1998/978. P. 6.

20 Документация ООН S/1998/991.

21 Doc. UN S/1998/361. P. 3; Документация ООН S/1998/834. С. 8.

22 Подробнее см.: Бордачев Т.В. “Новый интервенционизм” и современное
миротворчество. М.: МОНФ, 1998. С.12-33; Greenwood Ch. Is there a Right
of Humanitarian Intervention // The World Today. 1993. Vol. 49. № 2. P.
34-40.

23 Ср.: Кандель П.Е. Косовский кризис и этнополитические конфликты
постсоветского пространства (политические и международно-правовые
аспекты взаимовлияния) // Косово: международные аспекты кризиса. М.:
Гендальф, 1999. С. 297.

24 См., напр.: Меморандум о гуманитарных последствиях агрессии НАТО
против СРЮ // Документация ООН S/1999/620. С.13.

М.В. Довженко

СПЕЦИФИКА УРЕГУЛИРОВАНИЯ

СОВРЕМЕННЫХ КОНФЛИКТОВ

В МЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ

Сегодня, становясь свидетелями самых различных процессов и тенденций в
современных международных отношениях, мы можем наблюдать то, как каждый
из них влияет на меняющийся характер современных конфликтов. Однако
влияние это далеко не одинаково (если глобальное потепление климата,
например, и будет воздействовать на ход конфликта в Анголе, то, по
крайней мере, очень опосредовано). Поэтому нами будут рассмотрены лишь
те процессы и тенденции, которые наиболее сильно влияют на специфику
современных конфликтов.

Итак, международные отношения конца ХХ века могут характеризоваться
наличием такого тандема как процесс глобализации с одной стороны, и
стремления к автономизации – с другой. Рассмотрим, в чем заключаются
особенности каждого из обозначенных процессов.

Что касается первого явления, то, во-первых, сам термин “глобализация”
появился еще в 1983 году, когда американский ученый Т. Левитт в статье,
опубликованной в “Harvard Business Review”, обозначил им “феномен
слияния рынков отдельных продуктов, производимых крупными
многонациональными корпорациями”1.

Сегодня уже можно говорить о том, что различные грани процесса
глобализации входят в предмет изучения почти всех общественных научных
дисциплин. В то же время, единого определения феномена глобализации до
сих пор не существует, поэтому, например, профессор Парижского института
политических исследований Б. Бади пытается “выделить три измерения этого
понятия, важных с точки зрения науки о международных отношениях:

а) глобализация – это исторический процесс, развивающийся на протяжении
многих столетий;

б) глобализация означает гомогенизацию мира, жизнь по единым принципам,
приверженность единым ценностям, следование единым обычаям и нормам
поведения, стремление все универсализировать;

в) глобализация – это признание растущей взаимозависимости, главным
следствием которой является подрыв, разрушение национального
государственного суверенитета под напором действий новых акторов
общепланетарной сцены – глобальных фирм, религиозных группировок,
транснациональных управленческих структур (сетей), которые
взаимодействуют на равных основаниях не только между собой, но и с
самими государствами – традиционными действующими лицами международных
отношений”2.

Российский политолог К. Гаджиев понимает под глобализацией “расширение и
углубление социальных связей и институтов в пространстве и времени таким
образом, что, с одной стороны, на повседневную деятельность людей все
более растущее влияние оказывают события, происходящие в других частях
земного шара, а с другой стороны, действия местных общин могут иметь
важные глобальные последствия. Глобализация предполагает, что множество
социальных, экономических, культурных, политических и иных отношений и
связей приобретают всемирный характер. В то же время она подразумевает
возрастание уровней взаимодействия как в пределах отдельных государств,
так и между государствами”3.

В результате можно выделить несколько глобальных тенденций,
сосуществующих сегодня в мире, и непосредственно влияющих на специфику
современных международных конфликтов.

Во-первых, в качестве одной из таких тенденций можно назвать размывание
границ между внутренней и внешней политикой. С усилением
взаимозависимости, а также с возникновением новых проблем, решение
которых не может быть найдено в рамках отдельных государств, сегодня все
чаще звучит вывод о “прогрессирующей проницаемости границ между
внутренней и внешней политикой”4, или об интернационализации политики.

Применительно к конфликту это может обозначать то, что сегодня в
значительной степени стираются границы между внутренними и
международными конфликтами. В качестве причин этого М.М. Лебедева
называет в частности тот факт, что “конфликт в современном мире нередко
возникнув как внутренний, становится международным в результате,
например, своего расширения. К нему подключаются другие участники, и он
выходит за рамки национальных границ. Но даже если до этого дело не
доходит, внутренний конфликт, как правило, воздействует на соседние
страны, в том числе вследствие перехода границ беженцами. Так, в связи с
конфликтом в Руанде в 1994 году эту страну покинули около 2 млн.
человек, которые оказались в Танзании, Заире, Бурунди. Ни одна из этих
стран не была в состоянии справиться с потоком беженцев и обеспечить их
самым необходимым.

В иных случаях внутренний конфликт может, оставаясь по сути внутренним,
приобретать международную окраску из-за участия в нем представителей
других стран. Например, в конце 1996 года в резиденции японского посла в
Лиме (Перу) представителями революционного движения “Тупак – Амару” были
захвачены в качестве заложников граждане разных стран. Несмотря на то,
что требования террористов относились к внутренней политике Перу, в
конфликт так или иначе оказались вовлеченными и другие государства,
граждане которых стали заложниками, – прежде всего Япония”5.

Кроме того, некоторые внутренние конфликты превращаются в международные
в результате присутствия в стране конфликта иностранных войск, а нередко
и их прямой интервенции.

Еще один вариант трансформации внутреннего конфликта в международный –
“дезинтеграция страны. Примером может служить конфликт в Нагорном
Карабахе, который возник еще в рамках СССР. После распада Советского
Союза и образования самостоятельных стран – Армении и Азербайджана –
конфликт в Нагорном Карабахе превратился в межгосударственный”6.

К тому же в последние годы в процесс урегулирования внутренних
конфликтов все больше вовлекаются посредники из третьих стран и
представители международных организаций, что также придает внутренним
конфликтам международный оттенок.

В качестве еще одной глобальной политической тенденции здесь можно
назвать демократизацию как международных отношений, так и
внутриполитических процессов. Эта тенденция наблюдается во всех странах,
независимо от господствующего в них типа политического режима. Ее
проявлением сегодня служит “прогрессирующая политизация масс,
повсеместно требующих доступа к информации, участия в принятии
касающихся их решений, улучшения своего материального благосостояния и
качества жизни”7.

Однако масштабность и специфика данного процесса приводят к
возникновению некоторых закономерных проблем, к числу которых можно
отнести, во-первых, то, что сама демократия “имеет довольно разные
степени зрелости”8. Так, “первичные ее формы в виде регулярных
многопартийных выборов, например, в ряде африканских стран или в
некоторых новых независимых государствах в значительной степени
отличаются от форм зрелой демократии западноевропейского типа”9. Влияние
данной тенденции на специфику современных конфликтов может выражаться,
например, в том, что на сегодняшний день существует целый ряд стран с
парламентскими формами правления (например, Индия и Пакистан, Греция и
Турция), в которых не только не решены межнациональные и территориальные
проблемы, но и наблюдается их актуализация. Другими словами, создается
ситуация, когда не все государства, которых коснулось влияние данной
тенденции, сегодня оказались способными решить проблему необходимости
достижения национального единства (включая вопрос о территориальных
границах) и национальной идентичности переговорными (т. е.
демократическими) средствами.

Поэтому даже тезис о том, что “распространение демократии в мире снижает
вероятность войн между государствами”, так как “со времени установления
современной демократии в США в начале ХIХ века войны между
демократическими странами, за малым исключением, не велись”10, сегодня
может подвергнуться сомнению, поскольку, во-первых, за годы
существования Вестфальской системы поле взаимодействия демократических
государств было относительно узким и на их мирное взаимодействие влияло
общее противостояние превосходящей или равной по силе группы
авторитарных государств.

Во-вторых, еще не совсем ясно, как поведут себя демократические
государства в отношении друг друга при отсутствии или качественном
сокращении масштаба угрозы со стороны авторитарных государств.
Прецедентом для такого опасения может служить напряженность во
взаимоотношениях тех же Индии и Пакистана, а также Греции и Турции –
стран с парламентскими формами правления.

В-третьих, особое внимание следует обратить на проблему “необходимости
достижения национального единства (включая вопрос о территориальных
границах) и национальной идентичности в качестве обязательного
предварительного условия демократизации”11 .

Очевидно, что процесс этот весьма затруднителен, поэтому в реальности мы
зачастую становимся свидетелями подъема национализма и активности
националистических движений из-за наличия острых национальных
разногласий и противоречий в различных регионах мира. Так, даже в
демократических государствах перманентно вспыхивают те или иные
нерешенные национальные проблемы (вопросы басков в Испании, Квебека в
Канаде, Северной Ирландии в Великобритании и др.), вызывающие
определенные опасения того, что подобные конфликтные ситуации,
отличающиеся своей длительностью и трудностью урегулирования, могут быть
не просто “исключениями из правил”, а явлениями, в определенной степени
противоречащими тезису о наличии тенденции именно глобальной
демократизации в мире. В результате появляются сомнения в том, что сами
процессы демократизации вообще способствуют снижению уровня
конфликтности в современной мировой политике.

С тенденцией демократизации сегодня связано и такое явление как
всемирное развитие и распространение новейших систем массовой
коммуникации (спутниковой связи и кабельного телевидения, телефаксов и
электронной почты, глобальной сети Internet и т. д.), а главное – их
доступность для любого гражданина современного демократического
общества. Поэтому, с одной стороны, эти процессы приводят к тому, что
становится все более вероятным контроль за каждой личностью со стороны
государства и общества (настолько, что, например, даже гротескная
ситуация тотального наблюдения за человеком, представленная в киноленте
австралийского режиссера Питера Уэйра “Шоу Трумэна” уже не кажется столь
фантастичной). С другой стороны, международные отношения и внешняя
политика перестают быть уделом узкой группы специального
государственного ведомства, становясь достоянием совокупности самых
разнообразных институтов, как правительственных, так и “независимых”,
как политического, так и неполитического характера.

В результате круг непосредственных участников современных политических
отношений сегодня значительно расширяется. И в этом зачастую видят еще
одну глобальную политическую тенденцию.

Расширение состава и рост многообразия политических акторов проявляется,
во-первых, в резком увеличении количества государств (после второй
мировой войны их численность возросла с 60 до 185). А также в том, что в
наши дни в мировой политике наряду с государствами активно участвуют и
другие действующие лица (к числу которых можно отнести
неправительственные организации), усиливая давление на принимаемые в
этой сфере решения и способствуя усложнению ее структуры”12. В
результате, несмотря на то, что главными политическими акторами
по-прежнему остаются государства, сфера международных отношений, если
пользоваться терминологией компьютерных игр, превращается в некую
глобальную сверхигру с множеством неоднородных участников, в которую
можно играть на разных уровнях. Применительно к конфликтам, в 1990-х
годах это привело к следующей тенденции: к снижению количества
межгосударственных конфликтов на фоне общего роста числа конфликтов в
мире после окончания холодной войны.

По данным СИПРИ, “число крупных вооруженных конфликтов в период с 1989
по 1997 годы имеет тенденцию к сокращению”13. При этом, “крупный
вооруженный конфликт определяется как продолжительное противоборство
между вооруженными силами двух или более правительств или одного
правительства и по меньшей мере одной организованной вооруженной
группировкой, приводящее в результате военных действий к гибели не менее
1000 человек за все время конфликта, и в котором непримиримые
противоречия касаются управления и / или территории”14.

Так, например, ни в 1993 г., ни в 1994 г. не велось ни одной
“классической” войны между государствами, то есть главной проблемой в
каждом из случаев был спор о территории или власти не между двумя
государствами, а между сторонами внутри государств, хотя в некоторых
конфликтах присутствовали межгосударственные компоненты. А в 1996 году
СИПРИ был зарегестрирован всего лишь один межгосударственный конфликт
(между Индией и Пакистаном из-за Кашмира). Обнадеживающая тенденция
снижения числа подобных конфликтов не ослабла и к 1997 году. Исключением
в данном случае является лишь Африканский континент, где численность
крупных конфликтов к 1997 году возросла по сравнению с 1991 годом.

Таким образом, находит свое подтверждение мысль английского ученого И.
Льюарда о том, что современная международная система продуцирует уже не
двусторонние конфликты государств, которые время от времени вступают в
противостояние, а “бесконечные локальные конфликты – не столько
межнациональные, сколько транснациональные, с участием не столько
государств, сколько групп людей и даже индивидов, и не столько между
странами, сколько внутри стран и даже поверх их границ”15.

С другой стороны, возросшее число участников международных отношений
“становится источником абсолютной случайности в этой сфере. То, что
наблюдается в наши дни в международных отношениях, – это переход от
ситуации риска, свойственной периоду холодной войны, к ситуации
сомнения”16. Так как зачастую поведение новых акторов (таких как
религиозные движения, ТНК, политические объединения), способных
оказывать непосредственное влияние на ход событий без оглядки на
национальные правительства, непредсказуемо и не всегда ясно. “В
результате в систему МО внесена теперь большая неуверенность,
порожденная чрезвычайно широкой палитрой интересов, стремлений и
целей”17. Данная ситуация позволяет говорить сегодня о таком явлении как
“парадокс участия”, суть которого заключается в следующем: “Чем меньше
количество участников системы и степень их разнородности, тем более
упорядоченной оказывается сама система и легко предсказуемыми
последствия отдельных действий. Если же система начинает пополняться все
новыми членами (а именно это мы и понимаем под участием), то
предсказание, а заодно и совершение эффективных действий становится все
более трудным, поэтому, в силу многообразия новых участников общая
неуверенность делает их влияние относительно слабым”18, что в свою
очередь значительно затрудняет процессы урегулирования современных
конфликтов, которые сегодня приобретают тенденцию к подключению все
большего числа различных, в том числе – негосударственных участников.

Такое активное участие негосударственных акторов в современных
конфликтах выявляет еще одну их особенность. Эти конфликты порождают
особые трудности при урегулировании их традиционными средствами
дипломатии, которые включают в себя официальные переговоры и
посреднические процедуры. Среди причин, которые их вызывают, можно
назвать то, что нередко неразрешимыми оказываются, например, проблемы,
связанные с легитимностью лидера, с которым можно было бы сесть за стол
переговоров (подобную ситуацию мы могли наблюдать в косовском кризисе,
когда далеко не все силы, действующие на албанской стороне, признавали
легитимность их номинального лидера И. Руговы). “Зачастую проблемы
возникают и с выявлением лидера, который по-настоящему контролирует
ситуацию”19. Так, Дж. Розенау приводит в пример заявления руководителей
Сербии о том, что “сербские нерегулярные отряды, осаждавшие Сараево,
находились вне их контроля, а также сведения о гаитянской армии,
главнокомандующий которой уже не контролировал все ее подразделения”20 .
Более того, не всегда присутствует уверенность в том, что будут
выполнены достигнутые договоренности сторон.

В результате особенно актуальным в конце 1990-х годов становится поиск
иных “нетрадиционных” средств урегулирования подобных конфликтов,
которые дополняли бы традиционные формы межгосударственного
взаимодействия (это может быть участие в урегулировании современных
конфликтов церкви, частных лиц, неправительственных организаций).

Так, сегодня уже известны неединичные случаи посредничества Римской
католической церкви в различных конфликтах. Здесь можно привести в
пример такое участие папы Павла II в урегулировании конфликта между Чили
и Аргентиной в 1978 году. Причем в данной ситуации особое значение
приобретает то, что стороны доверяют актору, предложившему такие услуги
и стремятся сохранить с ним хорошие отношения. Тот факт, что “папа
римский является высшим авторитетом для более 800 млн. католиков,
живущих на Земле, делает его посредничество обоснованным и легитимным в
глазах конфликтующих сторон”21. Кроме того, и Русская православная
церковь (в лице патриарха Алексия II) также предлагала свои
посреднические услуги конфликтующим сторонам в крае Косово в 1999 году,
однако ситуация там была осложнена тем, что Алексий II являлся особым
авторитетом лишь для одной из сторон конфликта, что вызвало определенные
затруднения в процессе такого его урегулирования.

Говоря об участии частных лиц в урегулировании современных конфликтов,
здесь можно вспомнить, например, активность лауреата Нобелевской премии
по литературе Габриэля Гарсиа Маркеса в урегулировании колумбийского
конфликта в 1998 году, когда он выступил в роли посредника между
правительством Колумбии и Революционными вооруженными силами Колумбии
(РВСК). Экс-президент США Джимми Картер также как частное лицо
предпринимал в 1991 году попытку урегулировать конфликт в Либерии,
однако его усилия тогда не увенчались особым успехом.

В свою очередь деятельность неправительственных организаций здесь может
быть проиллюстрирована следующим: организация “International Alert”
пригласила в 1996 году парламентариев Шри-Ланки в Белфаст для встречи с
представителями Фронта освобождения – Тигры Тамил-Илама; в том же году
базирующаяся в Лондоне Международная кризисная группа (ICG), в составе
которой много известных деятелей, стала пионером в лоббировании на
высшем уровне правительств с целью побудить их к участию в определенных
конфликтных ситуациях, прежде всего в Боснии-Герцеговине, Бурунди,
Нигерии и Сьерра-Леоне и т. д.

Надо сказать, что сам процесс глобализации в современном мире – явление
далеко не однозначное. Пользуясь терминологией А. Тойнби, многие
глобальные тенденции сегодня можно рассматривать как вызовы цивилизации.
Глобальная тенденция развития международного терроризма, например, есть
один из таких вызовов. Масштабы этого явления сегодня можно
проиллюстрировать тем, что за последние 10 лет по всему миру различными
террористическими организациями было совершено по крайней мере 935
терактов, в которых погибло более 264 тысяч человек (из них в Северной
Америке было совершено 76 террористических актов, в Центральной и Южной
Америке – 231, в Африке – 204, в Европе – 178, в России и СНГ – 27, в
Азии – 219). Единственная страна, которая до сих пор отрицает на своей
территории терроризма, – это Китай22. Проблема здесь заключается в том,
что многие из существующих сегодня нескольких сотен террористических
организаций и групп экстремистской направленности, действующих в мире (в
начале 90-х годов их было уже около 50023), в силу специфики современной
системы международных отношений, могут оказывать реальное воздействие на
изменение политического строя, свержение руководства страны, навязывание
в качестве официальной идеологии сектантских, националистических,
фундаменталистских и иных воззрений. Подобные организации нередко
выступают и в качестве участников политических конфликтов. Примером
могут служить действия Ирландской республиканской армии (ИРА), Баскской
террористической организации (ЭТА) и других. Очевидно, что при
урегулировании современных международных конфликтов, с деятельностью
подобных организаций нельзя не считаться. Сегодня в качестве новых
политических акторов они могут на равных выдвигать свои требования и
вести переговоры с правительствами государств, представителями
международных организаций. В качестве примера здесь можно назвать
переговоры с представителями Армии освобождения Косова или с чеченскими
полевыми командирами. Особенно опасным в этой связи тановится
использование силы, тем более что нередко это сопровождается таким
феноменом, как стремление участников конфликта “идти до конца любой
ценой”. Особенно остро он проявляется в случае, когда силы сторон
неравны. Более слабая в военном и экономическом отношении сторона
нередко готова идти на крайние лишения и самопожертвования для
достижения своих целей. Один из примеров – Чечня, которая не раз
заявляла, что ни при каких условиях не согласится на капитуляцию.

В качестве еще одного глобального вызова можно назвать проблему
соотнесения процесса глобализации с понятием национальная идентичность.

Речь идет о том, что, с одной стороны, глобализация рассматривается как
процесс усилившейся глобальной взаимозависимости государств, экономик,
культур, который может быть охарактеризован как “сжатие мира и
интенсификация осознания людьми мира как единого целого”24. По мнению
некоторых авторов, “этот процесс ведет к гомогенизации культур, что, в
конечном итоге, будет означать конец эпохи четких национальных
идентичностей”25. Исходя из логики данного заключения, можно
предположить, что процесс глобализации должен способствовать снижению
конфликтности в современном мире.

С другой стороны, принимая во внимание разнообразие мира в части
исторического опыта стран, глубины исторической памяти народов, их
представлений о своей самобытности, определяющей национальную
идентичность индивидов, говорить о глобальной культуре несколько
преждевременно.

Так, результаты некоторых социологических опросов, проведенных в 1990
году (в России – в 1994), показывают, что космополитическая идентичность
– самоидентификация индивида с миром (общепланетарной общностью людей)
как целым – это пока еще очень редкое явление. Доля тех, кто в разных
странах заявил о своей космополитической идентичности, то есть людей,
считающих себя прежде всего “гражданами планеты Земля”, варьируется в
пределах от 2% (Дания, Польша) до 15,4% (США). Россия с 11% занимает
среднюю позицию26.

Данная ситуация позволяет говорить о так называемом вызове многообразия,
который заключается в том, что одновременно со становлением единства
мира, происходит и умножение его многообразия. Параллельно с углублением
глобализации, во-первых, множится число самостоятельных и независимых
государств, во-вторых – глобализация, определяя сближение,
взаимодействие, взаимозависимость государств и нации, заставляет их не
только усваивать что-то полезное для себя из чужого опыта, но и защищать
свои цивилизационные особенности, свои собственные ценности жизни. Это
зачастую вызывает “стремление укрыться от наступающих перемен в своей
традиционной, национальной, религиозной или любой иной нише”27, тем
самым лишний раз подтверждая тезис о том, что “культурные архетипы
изменяются очень медленно, а нередко и просто сопротивляются
привнесенному извне”28.

В результате, особое внимание начинает привлекать с себе так называемый
“идентичностный” конфликт, который становится “модельным конфликтом
наших дней, через который этнические, религиозные, племенные или
лингвистические группы реализуют свои социокультурные ценности,
идентифицируют себя, свое видение мира в период утверждения
“постсовременной” цивилизации”29. По данным Стокгольмского
международного института исследований проблем мира (СИПРИ), “две трети
всех насильственных конфликтов в середине 90-х годов имели именно такую
основу”30 .

Что же касается России, то угроза возникновения подобных конфликтов на
территории нашей страны является одной из основных проблем современной
социально-политической жизни. Так, например, согласно социологическим
исследованиям, проводимым ИСПИ РАН в различных городах Российской
Федерации, “об опасности межэтнических конфликтов для судеб России
сказал почти каждый шестой в совокупности опрошенных в Москве (16%), Уфе
(17%), Ставрополе (16%), Самаре (17%) и каждый третий в Оренбурге
(31%)”. Более того, почти каждый шестой опрошенный в этих городах
посчитал “безусловно возможным принять участие в такого рода конфликте
(соответственно 8%, 7%, 15%, 14% и 12% по упомянутым городам)”31 .

С точки зрения урегулирования подобных конфликтов, сегодня важно
учитывать еще и проблему того, что раз возникнув, этнические конфликты
уже приобретают собственную инерцию, начинают развиваться по своим
внутренним неудержимым законам эскалации вражды и насилия, в результате
чего нередко полностью выходят из-под контроля своих инициаторов, диктуя
им изменившуюся линию поведения.

Кроме того, сегодня мы можем констатировать наличие в современном мире
определенных стремлений к автономизации и децентрализации. Они
выражаются, например, в возникновении сепаратистских и
националистических настроений не только на постсоветском или
постюгославском пространствах, но и на территории объединенной Европы
(сепаратистские движения басков в Испании, католиков Ольстера в
Великобритании, проблема Фландрии в Бельгии и др.), а также на
Североамериканском континенте (стремление к автономии Квебека в Канаде
или гавайского коренного населения в США).

Надо сказать, что отношение среди исследователей к подобным проявлениям
сепаратизма двояко. С одной стороны, эти проявления воспринимаются как
“вызов современной системе МО” и как “благоприятная почва для
возникновения разного рода конфликтов”32. С другой стороны, они нередко
сравниваются лишь с “девиантным поведением отдельных индивидов, которое
само по себе не дает оснований говорить о кризисе в масштабах всего
общества”33.

Обращаясь теперь к проблеме формирования системы нового миропорядка,
необходимо учитывать тот факт, что сам термин “мировой порядок”
предполагает анализ в первую очередь межгосударственных взаимодействий.
Анализ в пределах данной статьи двух наиболее распространенных концепций
нового мирового порядка может существенно дополнить картину и внести
некоторые необходимые пояснения в характер современных международных
конфликтов. Однако современные процессы и тенденции оказывают
значительное влияние на качественный состав акторов международных
отношений, а также на степень их участия в урегулировании различных
международных проблем.

Следует напомнить, что в качестве основной характеристики международных
отношений периода холодной войны можно назвать существование
двухполюсной структуры в виде противостояния двух военно-политических
блоков – НАТО и ОВД во главе с США и СССР соответственно. Данное
противостояние привело тогда к расколу Европы и мира на две
противоположные системы. Ярким примером чему может служить распад
Германии на ФРГ и ГДР или Корейская война 1950-1953 годов, которая
привела к образованию двух враждебных друг другу государств – КНДР на
севере Корейского полуострова и Республики Корея на юге. Несмотря на
существование в этот период процессов, которые не совсем укладывались в
двухполюсную мировую систему (например, постепенное превращение Японии и
ФРГ в могущественные экономические державы, Китая в ядерную державу,
укрепление самостоятельности Франции в рамках Западной Европы, появление
“движения неприсоединения”), большинство международных конфликтов так
или иначе могли тогда найти свое место и объяснение в системе
межблокового противостояния. Здесь имеется в виду то, что, в особенности
после Кубинского кризиса 1962 года, лидеры двух сверхдержав начали
осознавать большую опасность прямого противостояния друг другу. В
дальнейшем становилось все очевиднее, что их глобальное столкновение
становилось вообще невозможным. Однако “выяснение” идеологических,
политических и других отношений все же имело место. Происходило оно в
том числе и в виде своеобразного “выпускания пара”, когда в череде
разнообразных конфликтов косвенным образом участвовали и СССР и США.

В их глазах каждый из таких конфликтов имел значимость не только и не
столько с точки зрения той или иной конкретной проблемы, сколько с точки
зрения выигрыша или проигрыша Востока или Запада. Любой выигрыш одной из
сторон в каком-либо регионе планеты или отдельно взятой стране
рассматривался как проигрыш другой стороны и наоборот. В результате, все
эти конфликты, по меткому, но несколько категоричному определению Л.
Блумфилда и А. Моултона, “выступали в период холодной войны в роли пешек
в глобальной игре двух сверхдержав”34.

Тогда на подобной политике, к примеру, строилась так называемая
“доктрина Рейгана”, когда “США оказывали помощь антикоммунистическим
силам в Анголе, усиливали поддержку антисоветских афганских партизан,
разрабатывали крупномасштабные программы противостояния коммунистическим
партизанам в Центральной Америке и т. д.”35. В свою очередь “доктрина
Брежнева” строилась на существовании и различной поддержке вокруг
Советского Союза “орбиты сателлитов”, а Европа, например,
рассматривалась как “арена конфронтации, разделенная на сферы
влияния”36.

Данный политический тандем оказался настолько прочным историческим
образованием, что с его распадом в научной литературе, нередко стали
встречаться мнения различных отечественных и зарубежных исследователей,
которые исходят из того, что многие современные конфликты есть не
столько новые явления международной жизни, сколько лишь “отложенные”
конфликтные ситуации, которые были заморожены дисциплиной холодной
войны. Эти авторы зачастую видят корни подобных конфликтов глубоко в
истории и считают, что в 80-90-е годы они лишь перешли из латентной фазы
в активно текущую. Например, российский историк Г. Мирский резонно
задается вопросом: “почему такие конфликты как, скажем, в Азербайджане,
Грузии, Югославии, Шри-Ланке и т. д. вспыхнули в какой-то определенный
момент (то есть после горбачевской перестройки, смерти Тито, ухода
англичан), а не раньше или позже?”37. Г. Мирский видит здесь ответ в
исчезновении так называемого “имперского обруча”, в уходе “верховного
правителя”, игравшего роль арбитра, нейтрального и непредубежденного в
том, что касалось, например, этнических противоречий. И британская, и
московская, и титовская власти старались поддерживать баланс этнических
сил, ни в коем случае не допуская вспышек, способных подорвать
монопольную власть центра. Когда мощный, всеподавляющий центр исчез,
прежний баланс сил был моментально разрушен. То, что этнические
меньшинства скрепя сердце терпели, стало неприемлемым, когда на месте
империи, или сверхгосударства, образовались местные, малые государства и
соседи, вчера еще бывшие столь же бесправными в рамках старого
государственного образования, сегодня сами стали правящим большинством в
новой стране”38 .

Кроме того, такую характерную черту современных конфликтов как их
переход с глобального на региональный и даже на локальный уровни, также
увязывают с тем, что если в период холодной войны противостояние Восток
– Запад доминировало на международной арене и оказывало значительное
влияние на региональные конфликты, будь то в Азии, Африке, Латинской
Америке, то после ее окончания конфликты этого уровня “зажили” в большей
степени самостоятельно.

В качестве одного из последствий такого изменеия в системе международных
отношений обычно называют то, что сегодня снизилась степень и без того
сложной управляемости конфликтами. Несмотря на то, что “об управлении
региональными конфликтами в биполярном мире можно говорить лишь с очень
большими оговорками”, и что “сами конфликты нередко использовались
сверхдержавами для решения своих задач”, “в наиболее опасных случаях
лидеры биполярного мира старались координировать свои действия с тем,
чтобы избежать прямого столкновения. Несколько раз такая опасность,
например, возникала при развитии арабо-израильского конфликта в период
холодной войны, когда каждая из сверхдержав оказывала влияние на своего
союзника”39.

Причем данная ситуация такой своеобразной “локализации” современных
конфликтов может рассматриваться как минимум с двух различных позиций.

С одной стороны, особое значение придается исчезновению сегодня прямой
угрозы превращения региональных конфликтов в глобальный путем вовлечения
в противостояние сверхдержав. В результате чего некоторые авторы
(например, американец Т. Карпентер) даже пришли к выводу о
“нецелесообразности урегулирования локальных конфликтов вообще,
аргументируя это тем, что подобное вмешательство малоэффективно и к тому
же связано со слишком большими издержками, которые несет третья сторона,
занимаясь поиском мирного решения (впрочем, подобные мнения мало
повлияли на внешнеполитический курс США)”40.

С другой стороны, современные локальные конфликты приобретают опасную
тенденцию к своему быстрому разрастанию. Например, сегодня достаточно
велик риск горизонтальной эскалации, то есть распространения локального
конфликта на участников, не вовлеченных в него в настоящий момент. Две
крайние точки зрения на данный процесс могут выглядеть следующим
образом. Одна из них особо указывает на опасность значительного
неконтролируемого (в перспективе – глобального) расширения локальных и
региональных конфликтов с провоцированием новых. Некоторые авторы
связывают эти процессы с “общей социально-политической нестабильностью,
которая указывает на недостаточность легитимности государств”41. По их
мнению, “причинно-следственные связи в данном случае действуют в обоих
направлениях, и конфликты ведут к нестабильности, а нестабильность
вызывает вооруженные конфликты. Так регион оказывается в замкнутом
круге, что в некоторых случаях (как, например, в Сомали или в Заире)
может приводить к полному краху государства”42.

Другая точка зрения недооценивает всю опасность подобной вероятности
расширения конфликтов. Показательна в данном случае ситуация в Сараево в
1992 году (при желании ее можно экстрапалировать и на косовский кризис).
Тогда прямое или косвенное вовлечение в конфликт интересов большого
числа этносов и государств породило определенные параллели с событиями,
происходившими в том регионе в 1914 году. В то же время некоторые
аналитики выражали серьезные сомнения в вероятности эскалации в 1992
году югославского конфликта до масштабов ситуации 1914 года из-за
отсутствия “эффекта стервятника”. Это означает, что “ни одно государство
не было в 1992 году заинтересовано либо не имело возможности достичь
преимущества от вмешательства в этот конфликт, а основные державы не
имели на Балканах жизненно важных интересов. В этом заключалось
существенное отличие от периода, предшествовавшего Первой мировой войне,
которое делало краткосрочный риск эскалации конфликта менее вероятным,
чем в 1914 году, и этим объясняется тот факт, что проводить параллели
между Сараево 1914 года и Сараево 1992 года вряд ли было уместно”43.

Так или иначе, до тех пор, пока будет существовать какая-либо серьезная
опасность широкого распространения локальных конфликтов, грань между
локальными, региональными и глобальными конфликтами будет относительна,
что не позволяет сегодня недооценивать значение конфликтов локального
уровня.

Однако кроме проблем непосредственно военной безопасности, даже
локальные конфликты сегодня в состоянии вызвать некоторые глобальные
последствия, например, экологического характера. Так, поджог нефтяных
скважин в Кувейте в 1991 году имел все шансы перерасти в глобальную
экологическую катастрофу, а влияние на окружающую среду ипользования в
конфликтах современных военных технологий также дает основания полагать,
что даже без расширения своих зон, локальные конфликты чреваты
глобальными последствиями.

Таким образом, в современной системе международных отношений можно
обозначить некую двойственную тенденцию: с одной стороны, налицо переход
конфликтности с глобального на локальный и региональный уровни, с другой
– наблюдается обратная тенденция к расширению локальных и региональных
конфликтов нередко до угрозы их глобального влияния на различные
международные процессы.

На фоне таких изменений, происходящих в характере современных
конфликтов, а также непосредственно с распадом биполярности, появляется
закономерная необходимость в определении и обосновании системы нового
мирового порядка. Тем более, что урегулирование многих новых внутренних
и внешних конфликтов, возникших уже после холодной войны, сегодня
зачастую зависят и от влияния участников их урегулирования (государств,
межправительственных организаций, НПО, частных лиц и др.). Вернее от той
роли, которую они все играют в формирующейся системе нового мирового
порядка. Так, например, трудно переоценить значение удельного
политического и силового веса США как одного из столпов современной
системы международных отношений в ситуации вокруг Косова.

Итак, первая концепция “нового миропорядка”, о формировании которого
заявил во время войны в Персидском заливе американский президент Дж.
Буш, представляет собой мнение о том, что с распадом Советского Союза с
мировой арены исчез один из полюсов существовавшей ранее биполярности. В
результате такого краха соперника, по мнению, например, З. Бжезинского,
“Соединенные Штаты оказались сегодня в уникальном положении. Они стали
первой и единственной мировой державой”44. В результате многие
американские политики и теоретики склонны видеть в сложившейся ситуации
шанс на установление некоего Pax Americana – единополярного мира и
необходимости осознания Соединенными Штатами своей новой роли –
навязывания миру собственного видения, в том числе и навязывания своего
сценария урегулирования современных международных конфликтов.

В свое время американский президент Вудро Вильсон интерпретировал мысль
Джорджа Вашингтона о том, что “Америка должна избегать вовлеченности в
достижение чуждых для себя целей” следующим образом: “все, что касается
человечества, не может быть для США чуждым и безразличным. Отсюда
вытекает, что Америка ничем не ограничена в исполнении своей миссии за
рубежом”45. Эта мессианская идея Вильсона сначала подтолкнула США к
участию в первой мировой войне, затем стала основой представления об
Америке как о “благожелательном международном полицейском”, своеобразном
“опекуне всего остального мира”, который бы имел особое право на
урегулирование различных международных проблем.

Можно сказать, что в настоящее время США имеют свои интересы и пытаются
оказывать влияние практически во всех регионах земного шара. В этой
связи уход с мировой арены главного противника США – Советского Союза
открывает дополнительные возможности для Соединенных Штатов в реализации
их миссии мирового лидера в поддержании мира и урегулировании различных
конфликтов как это было, например, во время войны в Персидском заливе в
1991 году. Эту войну сегодня уже можно представить в качестве некого
отражения схемы однополюсного мира и модели для разрешения многих
конфликтных ситуаций, когда под эгидой ООН и при непосредственном
руководстве США, “по совету и с согласия” остальных заинтересованных или
вовлеченных сторон, конфликт разрешается жесткими силовыми способами.
Более того, особое внимание сегодня нередко обращается на возможность
американского участия в урегулировании конфликтов в Европе (Югославия) и
других регионах мира. В том числе Кавказ зачастую рассматривается
американскими политологами (например, З. Бжезинским) как регион, где “по
геополитическим и гуманитарным соображениям Соединенным Штатам следовало
бы более чутко откликнуться на потребность в международном
миротворчестве”46. НАТО в данном случае рассматривается как “готовый
институт для обеспечения поддержания стабильности в Европе, структурные
звенья которого могут обеспечить быстрое принятие решений по проведению
операций, направленных на предупреждение конфликта, а также
осуществление мер для предотвращения эскалации конфликта”47. Более того,
по мнению специального советника президента Клинтона Р. Кларка “без
поддержки деятельности ООН со стороны НАТО и США любые миротворческие
акции обречены на провал. Даже в том случае, когда у Соединенных Штатов
нет прямых интересов в регионах конфликтов, они не могут снимать с себя
ответственность за безопасность в отдельных уголках мира”48.

Вообще, ситуация, когда одна держава (в данном случае – США) способна
оказывать такое сильное влияние например на процессы урегулирования
конфликтов, может вызвать неоднозначную оценку. Так, с одной стороны,
возникает идея о единополярности системы международных отношений и
подчинении остального мира политике одной сверхдержавы. С другой –
появляется впечатление, что США в период после окончания холодной войны
существовали либо в вакууме, и поэтому стали объективными лидерами в
результате отсутствия в этот период на мировой арене реальных им
конкурентов (что безусловно вызывает сомнения). Либо все это время,
ощущая себя недосягаемым лидером, занимали позицию лишь “первого среди
равных” (и возможно недооценивали такие “полюса” системы международных
отношений как, например, Японию, Китай или Объединенную Европу).

Наличие огромного миротворческого потенциала у США в данной ситуации
может обернуться по крайней мере двумя сценариями развития международных
отношений. С одной стороны, может возрастать асимметрия, например, в
американо-российских (или американо-европейских) связях. В 1994 году
российский ученый В.А. Кременюк говорил о подобной ситуации как об
“угрозе перенакопления “недоразумений” в отношениях между ними”49.
Сегодня, после военных действий НАТО в Косово, нередко можно услышать
высказывания об “усилении международного противостояния и взаимного
недоверия”, что может послужить причиной строительства на карте Европы
“новой большой берлинской стены”50. В худшем варианте, это будет
означать наступление новой “постхолодной войны”, что безусловно
затруднило бы сегодня развитие методов политического урегулирования
современных международных конфликтов в мире. С другой стороны,
международные отношения могут в дальнейшем развиваться по пути
позитивного многостороннего сотрудничества (в том числе и в сфере
урегулирования конфликтов) между США и другими странами мира, что
приведет к формированию системы нового мирового порядка на основе
многополярности. При этом активную роль смогут играть и
негосударственные политические акторы.

Идея многополярности представляет собой вторую концепцию, еще один
взгляд на систему нового миропорядка. Суть его заключается в том, что
распад биполярности предполагает образование многополярного мира,
полюсами которого должны стать наиболее могущественные державы,
сбросившие с себя ограничения корпоративной дисциплины в результате
дезинтеграции двух блоков, миров или содружеств. Так, по мнению Г.
Киссинджера, “формирующиеся после холодной войны международные отношения
все больше будут напоминать европейскую политику ХIХ века, когда
традиционные национальные интересы и меняющееся соотношение сил
определяли дипломатическую игру, образование и распад союзов, изменение
сфер влияния”51.

Академик Е.М. Примаков в работах последних лет также уделяет
значительное внимание феномену зарождения многополярности. Он считает,
что “после окончания холодной войны получила развитие тенденция перехода
от конфронтационного двухполюсного к многополюсному миру. Резко ослабли
центростремительные силы, притягивавшие значительную часть остального
мира к каждой из двух сверхдержав”52. При этом, по мнению Е. Примакова,
подобные тенденции развиваются сегодня не только вокруг России, но и
вокруг США. Самостоятельными полюсами новой системы сегодня способны
выступать, например, страны Западной Европы, Япония, Китай. Несмотря на
то, что “все это пока не позволяет говорить о том, что многополюсный мир
уже сформировался, и на смену системе баланса сил, на которой
основывался миропорядок, уже пришло равноправное партнерство”53, Е.М.
Примаков все же полагает, что формирование нового многополюсного мира,
через преодоление существующих сегодня в международных отношениях
проблем и стереотипов, вполне возможно.

“Идея многополярности стала одной из центральных и в программных
партийных и государственных документах КНР, хотя акцент в них делается
скорее не на попытке адекватного отражения сути нового этапа
международных отношений, а на задаче противодействия реальному или
мнимому гегемонизму, недопущения формирования однополярного мира во
главе с Соединенными Штатами”54.

К. Гаджиев вообще считает, что конец биполярного мира и исчезновение
одного из сверхдержавных полюсов не только не означает пришествия
единополярного мира, но и приводит к “исчезновению самого феномена
сверхдержавности с мировой экономической и геополитической авансцены в
традиционном его понимании”55. По его мнению, альтернативой
двухполюсности и монополюсности не сможет стать и треугольная
конфигурация геополитических сил. Тем более, что дополнительное
измерение головоломке о монгополярности добавило создание “исламской
восьмерки”, куда вошли Нигерия, Египет, Турция, Иран, Пакистан,
Бангладеш, Малайзия и Индонезия. Кроме того, Иран демонстрирует сегодня
достаточную самостоятельность для того, чтобы составить необходимую
конкуренцию мировым лидерам. В результате, сегодня мы становимся
свидетелями формирования нового миропорядка на началах реального
полицентризма, который качественно отличается от того “концерта” держав,
который был характерен для XIX – начала XX вв.

Что же касается возможностей сохранения лидерства США как единственной
сверхдержавы после окончания холодной войны, то ведущий сотрудник
Института Като в Вашингтоне К. Лейн, например, считает, что “в
современном мире Соединенные Штаты должны вести себя как одна из великих
держав, которая защищает свои интересы и существует вместе с другими
великими державами”56.

Опросы общественного мнения, проведенные в США, также показывают, что
“только малая часть (13%) американцев выступают сегодня за то, что “как
единственная сверхдержава США должны оставаться единственным мировым
лидером в решении международных проблем”. Подавляющее большинство (74%)
предпочитает, “чтобы США в равной мере с другими государствами решали
международные проблемы”57.

В этой связи сегодня нередко высказываются идеи о разделе современного
мира на сферы влияния между ведущими державами. Один из таких планов
предлагает, например, американский политолог Ч. Мейнс, который считает,
что “США по-прежнему сохранят доминирующее положение среди стран Запада,
Россия займет аналогичное положение на территории бывшего СССР, Индия
станет лидером в Южной Азии, а Китай и Япония – на остальной части
Азиатского континента. Такой порядок гораздо более соответствует новым
реалиям современного мира, и прежде всего тенденции к формированию
коллективных подходов по разрешению и урегулированию конфликтов”58.
Российский ученый В. Батюк в свою очередь также видит систему нового
мирового порядка в качестве раздела мира между великими державами на
зоны ответственности за урегулирование локальных кризисов. При этом он
разделяет такие зоны на две категории: “на исключительные зоны
ответственности тех или иных великих держав (это Центральная Америка и
Карибский бассейн, а также Ближний Восток для США, Экваториальная Африка
для европейских держав и прежде всего для Франции, территория бывшего
СССР для России) и зоны коллективной ответственности нескольких великих
держав (в качестве примеров здесь можно назвать бывшую Югославию, где
несколько великих держав – США, Великобритания, Франция, ФРГ и Россия –
пытаются урегулировать конфликт коллективными усилиями, и Корейский
полуостров, где в урегулировании проблем, возникших вокруг ядерной
программы КНДР, участвуют США, КНР, Япония и Россия)”59.

Однако формирующийся новый мировой порядок в будущем может не совпасть
ни с одной из предложенных точек зрения, а быть качественно новой
системой различных экономических, политических и других связей между
новыми международными акторами, неким миром дифференцированных сил, в
котором можно ожидать сочетания роста значения международных организаций
и взаимодействия балансов различных типов сил.

В итоге, на сегодняшнем этапе развития международных отношений можно
констатировать следующее: во-первых, за последнее десятилетие произошли
коренные изменения. Исчезнувшая межгосударственная биполярность не
оставила после себя никакой другой столь же прочной конструкции на
мировой арене. А вовлечение негосударственных акторов в решение
различных международных проблем еще больше усугубило существующий в этой
сфере хаос отношений. Тем более, что, несмотря на большое число и
активные действия новых негосударственных участников международных
отношений, они все же находятся в разных “весовых категориях” по
сравнению с традициоными международными акторами – государствами.

Во-вторых, сам характер конфликтов претерпел настолько сильные
изменения, что использование традиционных средств их урегулирования,
основанных на государствоцентристской модели, уже не представляется
адекватным сложившейся ситуации.

В этой связи, особые надежды вызывает сегодня практика так называемой
“мультинаправленной дипломатии” (Multi-Track Diplomacy), которая
“предполагает сотрудничество официальных лиц – “первого направления
дипломатии” (Track-I Diplomacy) с неофициальными представителями –
“вторым направлением дипломатии” (Track-II Diplomacy)”60. Причем
“мультинаправленная дипломатия” представляет собой не просто смешение
первых двух направлений, но и “подключение к ним деловых структур,
частных лиц, исследовательских и образовательных центров, религиозных
деятелей, местных активистов, адвокатских и филантропических
организаций, представителей СМИ”61, а также распределение функций между
ними. Успешное миротворчество, претендующее на соответствие особенностям
современных конфликтов, должно представлять собой именно такой “продукт
скоординированного взаимодействия акторов на всех уровнях системы МО”62.
“Большое развитие мультинаправленная дипломатия получила, например, в
Южной Африке, что, по-видимому, является одним из немаловажных факторов
относительно спокойного перехода этой страны к построению нерасового
общества”63.

Важным также является сотрудничество неправительственных организаций с
межправительственными в сфере урегулирования конфликтов, поскольку у
многих межправительственных организаций, в частности, у ООН, сегодня уже
накоплен определенный полезный опыт политического урегулирования
конфликтов в сотрудничестве с другими международными акторами. Кроме
того, вовлеченность государств зачастую необходима для решения подобных
международных вопросов.

С другой стороны, как бы то ни было, именно неправительственные
организации нередко являются теми участниками урегулирования, которые
первыми вовлекаются в этот процесс и последними сворачивают свою
деятельность. Структура их действий (в том числе и в результате
многочисленности и разнообразия НПО) сегодня, пожалуй, более всего
соответствует характеру урегулирования современных международных
конфликтов. Однако некоторые государства, входящие в
межправительственные организации, рьяно отстаивая свой суверенитет,
зачастую отказываются признать правомочность решений этих организаций,
что понижает эффективность их деятельности.

Поэтому, наилучшие результаты получаются, когда и тот и другой тип
организаций действуют совместно и согласованно. В качестве примера здесь
можно привести “успешное взаимодействие организации ЮНИСЕФ и некоторых
неправительственных организаций во время урегулирования конфликта в
Судане, когда этими участниками был установлен “коридор спокойствия”,
использование которого помогло доставке необходимой помощи детям,
относившимся к разным сторонам конфликта”64.

Таким образом, урегулирование конфликтов в современном меняющемся мире
является на сегодняшний день многоплановой проблемой, решение которой
включает в себя рассмотрение целого ряда новых вопросов системы
международных отношений.

Примечания

1 Кузнецов В. Что такое глобализация? // Мировая экономика и
международные отношения. 1998. № 2. С. 13.

2 Кузнецов В. Что такое глобализация? // мировая экономика и
международные отношения. 1998. № 2. С. 14.

3 Гаджиев К.С. Введение в геополитику. М.: Логос, 1998. С.74-75.

4 Цыганков П.А. Глобальные политические перемены и язык теории /
Глобальные социальные и политические перемены в мире / Под ред. проф.
А.Ю. Мельвиля. М., 1997. С. 35.

5 Лебедева М.М. Международные процессы / Международные отношения:
социологические подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика,
1998. С. 249-250.

6 Там же.

7 Цыганков П.А. Глобальные политические перемены и язык теории /
Глобальные социальные и политические перемены в мире / Под ред. проф.
А.Ю. Мельвиля. М., 1997. С. 36.

8 Современные международные отношения / Под ред. проф. А.В. Торкунова.
М.: МГИМО, 1998. С.43.

9 Там же.

10 Хантингтон С. Будущее демократического процесса: от экспансии к
консолидации // Мировая экономика и международные отношения. 1995. № 6.
С. 87-94.

11 Мельвиль А.Ю. Демократизация как глобальная тенденция? // На рубеже
веков. 1996. № 4. С. 22.

12 Цыганков П.А. Глобальные политические перемены и язык теории /
Глобальные социальные и политические перемены в мире / Под ред. проф.
А.Ю. Мельвиля. М., 1997. С. 37.

13 Ежегодник СИПРИ 1998. Вооружения, разоружение и международная
безопасность. М.: Наука, 1999. С. 36.

14 Там же.

15 Luard E. The Globalization of Politics: Changed Focus of Political
Action in the Modern World. – L.: Macmillan, 1990. Р.168.

16 Цыганков П.А. Гуманизация международных отношений: реальность или
утопия? / Гуманизм на рубеже тысячелетий: идея, судьба, перспектива.
Материалы конференции. М., 1997. С. 91-92.

17 Николсон М. Влияние индивида на международную систему. Размышления о
структурах / Жирар М. (рук. авт. колл.) Индивиды в международной
политике. М.: МПА, 1996. С. 136.

18 Там же.

19 Лебедева М.М. Международные процессы / Международные отношения:
социологические подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика,
1998. С. 250-251.

20 Розенау Дж. Меняющиеся индивиды как источник глобальной
турбулентности / Жирар М. (рук. авт. колл.) Индивиды в международной
политике. М.: МПА, 1996. С. 103.

21 Лебедева М.М. Политическое урегулирование конфликтов: подходы,
решения, технологии. – М.: Аспект Пресс, 1997. С.151-152.

22 Кадик Л., Белаш В. Чемпионат мира по терроризму //
Коммерсантъ-Власть. 7 декабря 1999. С. 32-36.

23 Современные международные отношения / Под ред. проф. А.В. Торкунова.
М.: МГИМО, 1998. С. 164.

24 Robertson R. Globalization. L.: Sage, 1992. Р.8.

25 Рукавишников В.О., Халман Л., Эстер П. Политические культуры и
социальные измерения: международные сравнения. М.: Совпадение, 1998. С.
292.

26 Рукавишников В.О., Халман Л., Эстер П. Политические культуры и
социальные измерения: международные сравнения. М.: Совпадение, 1998. С.
292-293.

27 Горбачев М.С. Размышления о прошлом и будущем. М.: Терра, 1998. С.
248-249.

28 Лебедева М., Мельвиль А. “Переходный возраст” современного мира //
Международная жизнь. 1999. №10. С. 81.

29 Насиновский В.Е., Скакунов Э.И. Политические конфликты в современных
условиях // США: экономика, политика, идеология. 1995. № 4. С. 11.

30 Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М., Сусоколов А.А. Этносоциология. М.:
Аспект Пресс, 1998. С.229.

31 Социология межнациональных отношений в цифрах. М.: РИЦ ИСПИ РАН,
1999. С.15.

32 Гаджиев К.С. Введение в геополитику. М.: Логос, 1998. С. 175-185.

33 Празаускас А.А. Этнический национализм, многонациональное государство
и процессы глобализации // На рубеже веков. 1996. № 4. С. 12.

34 Bloomfield L., Moulton A. Managing International Conflicts: From
Theory To Policy. – New York: St. Martin’s Press, 1997. Р.20.

35 Киссинджер Г. Дипломатия. М.: Ладомир, 1997. С. 704-705.

36 Киссинджер Г. Дипломатия. М.: Ладомир, 1997. С. 723-724.

37 Мирский Г. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // Мировая
экономика и международные отношения. 1997. № 2. С.19.

38 Там же.

39 Лебедева М.М. Международные процессы / Международные отношения:
социологические подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика,
1998. С. 248.

40 Там же.

41 Ежегодник СИПРИ 1997. Вооружения, разоружение и международная
безопасность. М.: Наука, 1997. С. 56.

42 Там же.

43 Раджоньери Р. Структура системы и динамика конфликтов / Этнические и
региональные конфликты в Евразии: в 3 кн.: Кн. 3. Международный опыт
разрешения этнических конфликтов. М.: Издательство “Весь Мир”, 1997. С.
50.

44 Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его
геостратегические императивы. М.: Международные отношения, 1998. С. 20.

45 Киссинджер Г. Дипломатия. М.: Ладомир, 1997. С. 37.

46 Бжезинский З. Преждевременное партнерство // Политические
исследования. 1994. № 1. С. 66.

47 Шаклеина Т.А. Миротворческая деятельность и ее перспективы (взгляд из
США) // США: экономика, политика, идеология. 1995. № 3. С. 30.

48 Шаклеина Т.А. Миротворческая деятельность и ее перспективы (взгляд из
США) // США: экономика, политика, идеология. 1995. № 3. С.31-32.

49 Кременюк В.А. О некоторых “недоразумениях” в российско-американских
отношениях // США: экономика, политика, идеология. 1994. № 4. С. 60.

50 Голуб П. У конфликта в Югославии нет военного решения // Евро. 1999.
№ 4. С. 2.

51 Современные международные отношения / Под ред. проф. А.В. Торкунова.
М.: МГИМО. 1998. С. 37-38.

52 Примаков Е.М. Международные отношения накануне XXI века: проблемы,
перспективы // Международная жизнь. 1996. № 10. С. 3.

53 Там же.

54 Современные международные отношения / Под ред. проф. А.В. Торкунова.
М.: МГИМО, 1998. С.38.

55 Гаджиев К.С. Введение в геополитику. М.: Логос, 1998. С. 272.

56 Шаклеина Т.А. Миротворческая деятельность и ее перспективы (взгляд из
США) // США: экономика, политика, идеология. 1995. № 3. С. 29.

57 Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его
геостратегические императивы. М.: Международные отношения, 1998. С. 249.

58 Там же.

59 Батюк В.И. Миротворческая деятельность ООН и великие державы // США:
экономика, политика, идеология. 1996. № 12. С. 23.

60 Лебедева М.М. Развитие неофициального посредничества в современном
мире: тенденции, проблемы, перспективы // Вестник Московского
Университета. Серия 18. Социология и политология. 1998. № 3. С. 33.

61 Rasmussen J.L. Peacemaking in the Twenty-first Century. New Rules,
New Roles, New Actors / Peacemaking in International Conflict: Methods
and Techniques / еd. by I.W.Zartman & J.L.Rasmussen. Washington D.C.:
Unated States Institute of Peace Press, 1997. P. 43.

62 Там же.

63 Лебедева М.М. Развитие неофициального посредничества в современном
мире: тенденции, проблемы, перспективы // Вестник Московского
Университета. Серия 18. Социология и политология. 1998. № 3. С. 33.

64 Anderson M.B. Humanitarian NGOs In Conflict Intervention / Managing
Global Chaos: Sources of and Responces to International Conflict / ed.
by Ch. Crocker and F.O. Hampson with P. Aall. Washington D.C.: Unated
States Institute of Peace Press, 1996. P. 343.

КОНЕЦ

Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter

Похожие документы
Обсуждение

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о
Заказать реферат
UkrReferat.com. Всі права захищені. 2000-2019