.

Лебедева М.М. 2000 – Мировая политика и международные отношения на пороге нового тысячелетия (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 11392
Скачать документ

Лебедева М.М. 2000 – Мировая политика и международные отношения на
пороге нового тысячелетия

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение 7

М.М. Лебедева

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА:

ПРОБЛЕМЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ 10

С.А. Афонцев

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ: “ГЛОБАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ” ИЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ
РЫНОК? 29

О.Н. Барабанов

ТЕНДЕНЦИИ РЕГИОНАЛИЗАЦИИ

В ЕВРОПЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ 62

С.М. Ермаков

ВОЕННЫЕ УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ

В СКЛАДЫВАЮЩЕЙСЯ СИСТЕМЕ

МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ XXI ВЕКА 85

З.В. Клименко

ЮГОСЛАВСКИЙ КРИЗИС

И ЕГО МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ 105

М.В. Довженко

СПЕЦИФИКА УРЕГУЛИРОВАНИЯ

СОВРЕМЕННЫХ КОНФЛИКТОВ

В МЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ 126

Сведения об авторах 153

ВВЕДЕНИЕ

Мировая политика – относительно новая область науки, получившая свое
развития только во второй половине ХХ столетия. Исследователи,
работающие в рамках мировой политики, исходят из того, что политический
мир последних нескольких десятилетий стал гораздо более сложным по
многим параметрам.

Одним из таких параметров являются участники международных отношений. Во
второй половине ХХ столетия (и особенно интенсивно – в его конце) на
мировой арене наряду с государствами все более активно действуют, так
называемые нетрадиционные участники (акторы) международных отношений –
ТНК, неправительственные организации, различного рода движения, СМИ,
внутриполитические регионы, межгосударственные организации и т.п. Они
крайне разнородны, их влияние неоднозначно и, порой, трудно
“просчитываемо”, поскольку имеет множество “побочных эффектов”, но тем
не менее, эти участники оказывают существенное влияние на политические
тенденции мирового развития.

Насколько значима деятельность этих новых акторов? По этому вопросу
ведутся интенсивные дискуссии, но представления о том, что международные
исследования в настоящее время не могут ограничиваться анализом только
межгосударственного взаимодействия завоевывают все больше сторонников. И
в этом одно из отличий мировой политики, принимающей во внимание
негосударственных акторов, от классических исследований международных
отношений, где не только главным, но и фактически единственным объектом
анализа оставались государства.

Впрочем, в таком классическом варианте международные отношения, скорее,
остались в прошлом, и сегодня наблюдается явное сближение исследований
по мировой политике и международным отношениям. Более того, пожалуй,
наиболее интересные результаты можно ожидать на стыке двух дисциплин при
изучении, например, следующих проблем: как государства взаимодействуют с
различными неправительственными акторами?, в каких формах, по каким
проблемам, с какими неправительственными акторами здесь наблюдается
сотрудничество, а по каким, напротив, – жесткое противостояние? и т.п.
Заметим, что эти вопросы все в большей мере волнуют не только
исследователей, но и политиков.

Сказанное не означает, конечно, что проблемы классических исследований
по международным отношениям – внешняя политика отдельных государств,
двухсторонние и многосторонние межгосударственные отношения – не
являются более актуальными. Речь лишь идет о том, что традиционные
исследования должны быть “вписаны” в более широкий контекст мирового
развития.

В целом же, вследствие сближения, и мировая политика, и международные
отношения сегодня нередко используются как синонимы, при этом, правда,
подчеркивается, что речь идет о современных международных отношениях.

Другим важным моментом, на который обратили внимание авторы, развивающие
идеи мировой политики или современных международных отношений, является
глобализация, понимаемая, прежде всего, как процесс размывания
межгосударственных границ вследствие развития информационных и
коммуникативных технологий, экономических связей и отношений. В этой
связи в международных отношениях второй половины ХХ столетия все
значимее становилась экономическая и информационная компонента.

Обе тенденции – глобализации и усиление деятельности негосударственных
участников – повлекли за собой и другие направления в развитии мира –
такие, как его интеграция, демократизация и т.д. Прозрачность
межгосударственных границ и активность негосударственных акторов
позволяют значительно большему количеству людей участвовать в процессе
принятия политических решений, образовывать союзы и объединения.

Разумеется, действия названных тенденций далеко неоднозначно и носит
часто противоречивый характер. Несмотря на общее направление в развитии
мира, о котором говорилось выше, нередко наблюдаются и своего рода
“откаты”, выражающиеся в распаде союзов, попытках отдельных лоббистских
групп, а иногда и государств “закрыть” границы, свертывании деятельности
неправительственных организаций и т.п.

И все же изменения, уже произошедшие в мире, вследствие действия
указанных тенденций, слишком значительны, что, несомненно, повлияло на
традиционные проблемы международных отношений. Так, в области
безопасности угроза одного государства или группы государств в отношении
другого или других государств уходит на второй план, уступая место
проблемам терроризма, сепаратизма, национализма и т.п. То же можно
сказать и о конфликтах, которые из межгосударственных стали
внутригосударственными и требуют иных походов к их анализу и
урегулированию. Глобализация в экономической сфере, интеграционные
процессы, прежде всего в Европе, и одновременная ее регионализация – все
эта новые вызовы для государственного суверенитета, что также требует
своего осмысления.

Названные проблемы, разумеется, интенсивно обсуждаются в современной
науке. В большей степени в США и Западной Европе, в меньшей – в
отечественной науке, где в целом все же доминирует
государственно-центристская модель мира, т.е. та, в соответствии с
которой строились классические международные отношения.

Еще раз подчеркнем, что и в российской науке немало интересных
исследований, идей и подходов к новым проблем и тенденциям политического
развития мира. Тем не менее, большинство из них опубликовано в виде
отдельных статей и материалов. Мы явно испытываем недостаток в том,
чтобы посмотреть на мировую политику, современные международные
отношения комплексно, т.е. через ряд тех проблем, с которыми
сталкивается современный политический мир. Задача данного сборника как
раз и заключается в том, чтобы отчасти восполнить данный пробел,
познакомив читателя, возможно, и со спорными подходами и взглядами по
различным вопросам политического развития мира, но рассмотренным, прежде
всего под углом действия указанных тенденций. Подчеркнем, что речь не
идет пока о целостном взгляде, предполагающем принципиально новое
осмысление происходящего – для этого нет пока достаточных оснований.

Авторы сборника – занимаются различными проблемами. Однако в течение
года они делали доклады по этим проблемам и обсуждали их с коллегами на
семинаре, организованном Московским общественным научным фондом. В этом
смысле данный сборник – отчасти и плод коллективных усилий и
размышлений.

М.М. Лебедева

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Лебедева Марина Михайловна, доктор политических наук, профессор, зав.
Кафедрой мировых политических процессов МГИМО (У) МИД РФ.

Афонцев Сергей Александрович, кандидат экономических наук, старший
научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений
РАН.

Барабанов Олег Николаевич, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Российского института стратегических исследований.

Ермаков Сергей Михайлович, младший научный сотрудник Российского
института стратегических исследований.

Клименко Зоя Валентиновна, кандидат политических наук, младший научный
сотрудник Института сравнительной политологии РАН.

Довженко Михаил Владимирович, аспирант кафедры социологии международных
отношений социологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

М.М. Лебедева

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА:

ПРОБЛЕМЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

Конец ХХ столетия совпал с кардинальными политическими изменениями на
мировой арене, которые проявляются практически во всем. Это и новая
волна демократизации конца 1980-х – начала 1990-х годов, и
дезинтеграция, проходящая весьма болезненно через конфликты и кризисы,
которые поразили даже относительно спокойную после второй мировой войны
Европу (например, в Югославии, Молдове и других точках), а порой и
“бархатная” (как в Чехословакии). Наряду с дезинтеграцией с очевидностью
прослеживается дальнейшее развитие интеграционных процессов, прежде
всего, в Западной Европе. Явно ощущается самостоятельная деятельность
внутригосударственных регионов, которые все чаще заявляют о себе, причем
не только при решении экономических, социальных проблем, но и
политических. Это и активность одних международных организаций, в
частности НАТО в Косовском конфликте, при очевидно недостаточном влиянии
других, прежде всего ООН, при решении этой же проблемы. Это и новые
аспекты и вызовы проблемы безопасности, в том числе, обострение
вопросов, связанных с терроризмом. Причем, особую озабоченность данная
проблема вызывает в связи с возможным доступом террористических
организаций к оружию массового поражения. Это и финансовые кризисы
1997-1998 г., разразившиеся в Азии, Латинской Америке и, наконец, в
России. Очевидно, перечисление событий, которые “потрясли мир” на стыке
тысячелетий, без труда может быть продолжено.

При этом рушится то, что веками, казалось незыблемым, прежде всего,
принцип государственного суверенитета. Государства вынуждены считаться,
с одной стороны, с международными организациями и институтами, с другой
– со своими же внутригосударственными регионами. Парадоксально, но если
ранее внутригосударственные регионы стремились оказывать влияние лишь на
внутриполитические процессы, а международные организации – на те
вопросы, которые ограничивались внешнеполитической сферой (что казалось
бы логичным), то теперь это не так. Международные организации и
институты все активнее вмешиваются во внутриполитические вопросы, такие
как урегулирование конфликтов, соблюдение прав человека, определение
финансовой политики государств и т. п., а внутригосударственные регионы
стремятся к внешнеполитической деятельности, порой наравне с
центральными властями1.

Чем же вызваны все эти изменения мира? Сегодня много ведется дискуссий о
политических тенденциях мирового развития, в том числе, и российскими
исследователями2. Среди наиболее значимых тенденций, пожалуй, следует
выделить две:

• глобализацию современного мира;

• увеличение количества и роли неправительственных и
межправительственных акторов на мировой арене.

Обе тенденции взаимосвязаны и взаимообусловлены, но все же действуют
относительно самостоятельно. Остальные тенденции во многом являются
производными от этих двух. Так, демократизация как внутриполитической
жизни, так и международной сферы стала возможной, с одной стороны, в
силу глобализации в области информационных технологий и средств связи
(об этом, кстати, упоминает П.А. Цыганков3), с другой – в связи с
увеличением роли неправительственных участников в процессе принятия и
реализации политических решений.

Интеграционные процессы также, в первую очередь, обеспечиваются
глобализацией. В этом отношении нагляден пример Западной Европы, где
после второй мировой войны интеграционные процессы сначала, “сломав”
внутригосударственные границы, охватили экономику, а потом и другие
сферы

Глобализация, наверное, наиболее обсуждаемая4, и в то же время, наименее
изученная тенденция современного мира. Существуют разные подходы в
определении того, что понимать под глобализацией, какие аспекты она
охватывает, насколько глобализация является универсальной и
всеохватывающей тенденцией мирового политического развития. Тем не
менее, пожалуй, большинство авторов соглашаются в том, что современная
глобализация связана с качественно новым этапом в развитии средств связи
и информации. Как заметил политический комментатор “Нью Йорк Таймс” Т.Л.
Фридман, если основной вопрос эпохи холодной войны заключался в
количестве боеголовок, которыми располагала каждая сторона, то главное в
постбиполярном мире стала быстрота действия компьютеров5.

Как следствие принципиально иного информационного и технологического
уровня развития мира межгосударственные границы становятся все более и
более прозрачными. Конечно, вопросы о том, насколько прозрачными
являются границы, какие, в первую очередь, страны включены в этот
процесс, какие последствия он имеет и т. п., остаются дискуссионными.
Тем не менее, ряд исследователей, в частности П.Дж. Катзенстейн, Р.О.
Кохэн и Ст.Д. Краснер, видят в процессе все большей транспарентности
границ суть самой глобализации6. Эту точку зрения разделяют и многие
другие авторы.

Как следствие прозрачности межгосударственных границ, оказзались
“перевернутыми” прежние представления о безопасности7, о конфликтах и их
урегулировании8, о соотношении внешней и внутренней политики9, о
дипломатии10 и о других базовых проблемах политического развития стран,
регионов и мира в целом.

Начавшись во второй половине ХХ века, прежде всего, в экономической
сфере11 и получившая там, пожалуй, наибольшее развитие, глобализация к
концу столетия вышла за пределы экономики, став сегодня во многом
политической доминантой мирового развития. Она в разной степени
затронула те или иные регионы мира, поместив одни в центре, другие –
вытеснив на периферию, и тем самым, дав начало новым, порой весьма
жестким противоречиям. Вообще сам процесс глобализации оказался крайне
неоднозначным, нелинейным, неравномерным, породил дисгармонию и новые
вызовы цивилизации12.

“Открыв” межгосударственные границы, глобализация проложила путь
негосударственным акторам на мировой арене – ТНК, внутригосударственным
регионам, различного рода неправительственным организациям
(правозащитным, экологическим, профессиональным и другим движениям).

В то же время деятельность отличных от государств участников не была
обусловлена только процессом глобализации. Межгосударственные
организации (т. е. надгосударственные акторы) получили широкое развитие
после окончания второй мировой войны. Сначала предполагалось, что они
явятся своеобразными “проводниками” политики государств в той или иной
сфере, например, в торговле (ГАТТ), или регионе (например, НАТО)13.
Однако постепенно становилось очевидным, что эти организации все больше
и больше начинают играть вполне самостоятельную роль и уже сами
оказывают значительное влияние, как на международные отношения в целом,
так и на своих создателей14, происходит сложный процесс взаимодействия и
взаимовлияния государственных структур и международных организаций15.

В свою очередь, многие негосударственные акторы, прежде всего, связанные
со средствами связи, информацией, экономикой, сами оказались
заинтересованными в дальнейшем и скорейшем развитии процессов
глобализации, в еще большей прозрачности границ. Это явилось толчком к
новому витку глобализации с ее проблемами, противоречиями и размыванием
государственного суверенитета.

В результате все с большей настойчивостью стали говорить о кризисе,
эрозии, закате Вестфальской системы мира16, возникшей более 350 лет
назад и ориентированной на государственно-центристскую модель.
Государства в этой системе мира являлись не только основными, но и
фактически единственными “единицами” взаимодействия на мировой арене. К
концу ХХ столетия вследствие глобализации и активизации
неправительственных акторов, государственно-центристская модель стала
разрушаться.

Одновременно конец ХХ века привел к кризису Ялтинско-Потсдамской системы
международных отношений. Правда, в отношении эрозии Вестфальской системы
мира мнения большинства исследователей, пожалуй, совпадают, а дискуссия
в основном сводится к тому, насколько прозрачность границ и деятельность
неправительственных акторов существенно меняют облик современного мира,
а также является ли эта тенденция необратимой, и будет ли она
развиваться в этом направлении и далее, или она будет приостановлена,
поскольку совершенно непонятно, чем могут быть “заменены” национальные
государства. В отношении Ялтинско-Потсдамcкой системы дела обстоят
сложнее. Здесь взгляды различных авторов совпадают в меньшей степени.
Во-первых, далеко неоднозначно решаются вопросы относительно того, что
считать основными составляющими этой системы (только ли идеологией и
военной мощью ограничивалось противостояние Восток-Запад?); насколько
эти противоречия были заложены при разработке вопросов послевоенного
устройства? какова была роль ООН и, СБ в частности, в
Ялтинско-Потсдамской системе мира? и многие другие. И, тем не менее,
если в этой системе в качестве основного стержня рассматривать
биполярность, то с окончанием холодной войны она действительно исчезла.
В этом смысле исчезла и сама Ялтинско-Потсдамская система международных
отношений. Другое дело, что остались многие ее элементы, в том числе и
те, которые закреплены международными договорами, что, несомненно,
является неким стабилизирующим элементом современных международных
отношений.

Тем не менее, наложение обоих кризисов (Вестфальской модели, а также
Ялтинско-Потсдамской) на современные реалии дает эффект их усиления,
создает условия для развития системного кризиса, который имеет крайне
широкое проявление. Иными словами, политический мир конца ХХ столетия
оказался в особой фазе своего развития, которая описывается как “точка
бифуркации”17, “переходный возраст”18, эпоха неопределенности,
противоречивости, “переломности” и т. п. Это тот период, когда
происходят качественные изменения сразу по нескольким существенным
параметрам.

Период “переходности” крайне противоречив: эрозия суверенитета
национальных границ сопровождается стремлениями к его сохранению,
поскольку с точки зрения любого государства размывание национальных
границ, утрата, пусть и частичная, национального суверенитета
оказывается довольно болезненным явлением. Государства, хотя и
по-разному, но практически всегда негативно реагируют на это, пытаясь
отвечать на новые вызовы, искать новые средства и методы для сохранения
своих властных полномочий. Одной из таких реакций уже стало проявление,
так называемого “нового интервенционализма”, когда государства участвуют
в урегулировании конфликтов и при этом реализовывают собственные
интересы19 .

Кроме того, следует иметь в виду, что многие государства были образованы
только в ХХ столетии. Немало и национальных образований, которые только
лишь стремятся получить статус государств (“would be nations”)20. Для
них ущемление суверенитета реального или потенциального особенно
чувствительно. Поэтому они всеми силами противятся ослаблению роли
государства на мировой арене. В результате возможно возникновение крайне
коррумпированных режимов и квази-государств21, которые, используя
правовые гарантии, даваемые им суверенитетом, стремятся к поддержанию
власти любым путем и создают тем самым очаги терроризма и
нестабильности.

Изменение миропорядка (период переходности, перестройки) обостряет
проблему национальных интересов, а также самоидентификации. В эпоху
безраздельного господства Вестфальской модели мира национальные интересы
фактически были тождественны государственным интересам и “подкреплялись
тремя “гоббсовскими” мотивами: достижением и обеспечением безопасности
государства, удовлетворением экономических требований политически
значимых слоев населения, повышением престижа государства на
международной арене”22. Идентификация также шла по принципу
принадлежности к государству.

В современных условиях дела обстоят сложнее. При определении
национальных интересов уже явно недостаточно ориентироваться на чисто
государственные интересы, в “гоббсковском” понимании. Очевидно, что
национальные интересы должны включать в себя и корпоративные интересы
акторов, выходящих за рамки национальных границ.

Что касается идентичности, то период ломки государственно-центристской
модели мира сопровождается потерей идентичности, появлением расколотой и
мозаичной самоидентификации23, что ведет к неуверенности, сомнениям,
невротическим реакциям, бунтам, или уходу в мир фантазий и грез.

В других случаях идентификация идет по одному из оснований, например,
этнической принадлежности, что нередко влечет за собой конфликты.
Кстати, не случайно конфликты 1990-х годов получили название “конфликтов
идентичности”24. В наиболее ярком виде подобный конфликт идентичности
описан в гипотетическом сценарии С. Хантингтон столкновения
цивилизаций25.

Названные, а также ряд других тенденций и явлений показывают, что на
рубеже веков отчетливо наблюдается противоречие, которое может быть
названо “Вестфальским парадоксом”. Этот парадокс имеет множество
аспектов и “измерений”, но все они связаны с тем, что процессы частичной
утраты государственного суверенитета и стремления к его сохранению идут
параллельно и крайне болезненно.

В условиях “переходности” в сложном положении оказываются и различные
общественные дисциплины. Теоретическое осмысление происходящего явно не
успевает за развитием реальных процессов. На этот факт обращают внимание
многие авторы26.

В связи с отходом от представлений, ориентированных на
государственно-центристскую картину мира, которая и отражала
Вестфальскую модель, многие исследователи международных отношений вообще
“потеряли” предмет своего исследования. Их предметная область
значительно сузилась и стала относиться лишь к части реальности,
наиболее выпукло описываемой представителями неореалистического
направления27, а в теоретико-прикладном плане – такими авторами, как,
например Зб. Бжезинский28, который воспринимает современный мир подобно
великой “шахматной доске”. Впрочем, как отмечают Й. Фергюсон и Р.
Мэнсбач, для авторов этого направления, особенно для тех, кто склонен
делать акцент на силовом взаимодействии государств, вообще характерна
растерянность, когда происходят значительные перемены. Так, они не
поняли французскую революцию и взрыв национализма, который сопровождал
ее; не увидели значения русской революции 1917 г.29

В то же время, в области международных исследований, наряду с
неореалистическими подходами, развивались и другие направления,
связанные с политической экономией30, анализом международных институтов
и режимов31; исследованием соотношения и взаимовлияния внешней и
внутренней политики32, где наряду с государственными акторами стали
рассматриваться негосударственные участники33. В работах, выполненных в
этих рамках, оказались отраженными многие из тенденций развития
международных отношений и мира в целом.

Исследователи, которые включили в свой анализ изучение
неправительственных акторов, стали работать в области, получившей
название мировой политики, а те, кто по-прежнему в центре внимания
сохранил проблемы взаимодействия государств, остались в сфере
международных отношений34. Впрочем, такое деление довольно условно.
Нередко понятия “мировая политика” и “международные отношения”
используются как синонимы. Более того, сам факт активизации деятельности
неправительственных организаций не снимает с повестки дня исследования
межгосударственного взаимодействия. На этом настаивает и активный критик
реалистического направления в международных отношениях Р. Кохэн,
замечая, что “следует заняться вопросом: при каких условиях идеи
реализма соответствуют действительности… Реализм может подготовить
нас… к распознанию возможного хода и причин событий, ставших
достоянием истории…”35

В связи с кризисами Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской
системы международных отношений сложные времена переживает и
международное право. Выполняя функции своего рода “стабилизационного”
элемента, право должно учитывать направление дальнейшего развития, а
именно это и составляет основную трудность в период “переходности”. Не
случайно, сегодня мы сталкиваемся с существенными противоречиями многих
правовых норм и принципов – права нации на самоопределение, с одной
стороны, и сохранения целостности государства – с другой; принципа
невмешательства во внутренние дела – с одной, и оказания гуманитарной
помощи и соблюдения прав человека – с другой; силового вмешательства в
конфликт с целью его урегулирования (Устав ООН, глава VII) и проблемой
характера этого вмешательства (наличие санкций ООН, возможности
использования ВВС, ВМС, таких действий, как “вытеснение” вооруженных
группировок, “превентивной самообороны”, обеспечение доставки
гуманитарных грузов, “принуждение к миру” и т. п.36). Одним из наиболее
ярких проявлений этих и других противоречий стало силовое вмешательство
в конфликте в Косово в 199937.

Говоря об общественных науках, которые так или иначе реагируют на
изменения мира, наверное, надо отметить тот факт, что российская наука
испытывает особые сложности. Государственно-центристская парадигма до
сих пор явно доминирует и в российской политической науке, и в
международных исследованиях. Не случайно, за последние годы в России
издано немало научной и учебной литературы по геополитике (одному из
направлений, в которых наиболее четко прослеживается ориентация на
государственно-центристскую модель мира) и довольно мало исследований по
международным режимам и институтам, деятельности неправительственных
организаций на мировой арене и т. п. Причин такого положения несколько.
Во-первых, следует, видимо, учитывать традиционную историческую
ориентацию России на создание и развитие сильного централизованного
государства, что не могло не отразиться на исследованиях. Во-вторых, к
этому необходимо добавить и психологические причины – потерю статуса
великой державы после окончания холодной войны, а также ослабление
государственности за последние годы. Как реакция – попытка укрепить
государственность, что находит отражение в том числе и в
государственно-центристских подходах и концепциях.

В целом же, если говорить о теоретическом осмыслении происходящих
изменений в политическом мире, то можно, наверное, согласиться с Р.
Кохэном, который заметил, что “глобальность самой проблемы превосходит
любые теории”38. В этих условиях особенно сложными, если не
невозможными, становятся политические прогнозы, поскольку принципиально
меняется вся прежняя система. Поэтому упрек политологам и специалистом в
области международных отношений, сделанный в свое время Дж. Гэддисом39,
относительно того, что исследователи не смогли предсказать ни распад
Советского Союза, ни окончание холодной войны, ни иные принципиальные
изменения мира, вряд ли является справедливым. И дело не только в том,
что понимание международных отношений и прогноз их развития – по сути
вещи не тождественные40, но и в том, что в критической точке, точке
“перелома”, направление пути дальнейшего развития оказывается крайне
неопределенным – слишком много переменных влияют на процесс, и по этой
причине он может развиваться в совершенно противоположных направлениях.

Каковы же перспективные научные направления исследований международных
отношений и мировой политики? Очевидно, что их много, и они крайне
разнообразны и по тематике и по методологии. Отметим лишь некоторые
моменты, которые представляются важными.

Первое. В современном мире прозрачными становятся не только
межгосударственные границы, но и границы между различными дисциплинами,
предметные области которых так или иначе связаны с политикой и
международными отношениями. Происходит то, что М. Доган назвал
“гибридизацией”, которая представляет собой “творческий обмен
информацией, причем в основном в периферийных областях исследований”41.
Иными словами, наиболее интересные результаты можно ожидать скорее на
стыке различных дисциплин. Если вести речь о международных отношениях,
где в центре внимания – государственные акторы, и мировой политике,
изучающей, в том числе, и негосударственных акторов, то таким “стыком”
предметных областей является проблема взаимодействия (сотрудничество и
противостояние) государственных и негосударственных акторов (например,
сотрудничество при урегулировании конфликтов и противостояние
террористических организаций и государственных структур)42.

Второе. Рискнем предположить, что особенностью кризисного или
“переходного” периода развития мира является то, что большое значение
при объяснении направления или пути посткризисного развития приобретают
процедурные факторы (зависимые или субъективные переменные), т. е. те,
которые связаны с процессом принятия решения, личностными особенностями
и т. п., в отличие от структурных (независимых или объективных
переменных), которые обусловлены экономическим развитием, социальной
структурой общества и т. п.

Данная гипотеза основывается на том, что и при исследовании других
феноменов политического развития в критической точке наибольшим
объяснительным значением обладают именно процедурные факторы. Так, А.Ю.
Мельвиль, выделяя две фазы в процессе демократического транзита –
учреждения демократии и ее консолидации (фактически принятия
демократического пути развития и в этом смысле поворотной точке),
отмечает, что, если на первой фазе при исследовании перемещение с одного
уровня на другой предполагает “постепенный переход от преимущественно
структурного к преимущественно процедурному анализу” (с.19), то на
второй фазе мы имеем дело с “обратным движением в аналитике – то есть от
микро- к макрофакторам”43.

При исследовании конфликта также можно обнаружить, что “в
кульминационной точке развития конфликтной ситуации… особую роль
начинают играть преимущественно процедурные факторы”44. Поэтому во
многих теоретических работах по анализу кризисных ситуаций, т. е.
переломных, переходных точках внимание, прежде всего, обращается на
процесс принятия решений45.

Очевидно, что исследовательская проблема не ограничивается только
анализом процедурных факторов. Важно понять их соотношение со
структурными переменными. Кстати, изучение роли субъективных
(процедурных) факторов, а также анализ тех ограничений, которые
накладывают структурные факторы, называет в качестве одного из новых
перспективных направлений исследований по международным отношениям Р.
Кохэн46.

Третье. Немало дискуссий ведется относительно того, каковы, пусть и в
самом общем виде, основные черты складывающегося мирового порядка,
который придет на смену периоду “переходности”. Проблема нового
миропорядка стала одной из центральных в исследованиях международных
отношений после распада биполярной системы мира. Наиболее интенсивно
обсуждается вопрос о том, какая система предпочтительнее: монополярная,
многополярная, или какая-либо иная47. Несмотря на то, что работ в этой
области опубликовано много, практически все они вне поля зрения
оставляют два важнейших момента.

Во-первых, само понятие “предпочтительности” той или иной системы
миропорядка является достаточно неопределенным (предпочтительность для
кого?). Иногда, правда, речь идет о стабильности, но и в этом случае
неопределенность остается, поскольку возникает множество вопросов, в
частности, таких как: может ли идти речь о стабильности вообще или
предполагается какой-либо период стабильного существования (биполярная
система просуществовала около полувека)?, существует ли угроза резкого
нарушения стабильности, как это было в эпоху холодной войны? и т. п.

Во-вторых, и это, главное, все обсуждаемые, как и ранее существовавшие в
истории системы международных отношений (в том числе,
Версальско-Вашингтонская, Ялтинско-Потсдамская), исходили из
государственно-центристской, т. е. Вестфальской модели мира, которая и
задавала основные параметры международного общения, ориентированной
практически только на межгосударстванный характер международных
отношений.

В условиях эрозии этой модели, просуществовавшей более 350 лет, вообще
становится сложно говорить о миропорядке в том виде, в каком это было
ранее, т. е. в терминах лишь межгосударственного взаимодействия. Иными
словами, и монополярная, и многополярная, и какая-либо иная конфигурация
государств (например, “семерка” в виде мирового лидера48) уже далеко не
в полной мере отвечает реалиям. Хотя в ближайшей перспективе,
безусловно, межгосударственные образования будут крайне значимым
фактором мирового развития.

Тем не менее, в исследованиях многих авторов формирующийся мир предстоит
как многоуровневая, сложноорганизованная сеть, в которую наряду с
государствами включены неправительственные акторы, межправительственные
международные организации и институты, внутригосударственные регионы.
Это, прежде всего, те работы, в которых речь идет о “паутине всемирной
политической сети”, связывающей между собой государственных и
негосударственных акторов49, паутине взаимодействия50, многообразии
“авторитетов” в мировой политике51 и т. п. При этом подчеркивается, что
“внутригосударственные и международные институты взаимодействуют,
укрепляя друг друга. Демократическая внутренняя политика и расширение
международного сообщества прочно связываются с увеличением количества
международных институтов; международное сообщество и институты создают
пространство для реализации “внутреннего выбора”52.

Для дальнейшего развития представлений о сетевой архитектоники будущего
мира эвристичным может оказаться исследование В.М. Сергеева, посвященное
проблемам демократии. Несмотря на то, что автор рассматривает проблему
демократии как процесс “управления сложной социальной системой”53 на
внутригосударственном уровне, интересен сам подход. В.М. Сергеев
различает два типа организации и управления обществом: иерархический и
демократический. Если первый тип предполагает соподчинение, то второй –
постоянные согласования через переговорный процесс.

Конечно, рассмотрение социальной организации в терминах “иерархии”
(довольно жесткого соподчинения) и “демократии” (“сети”) является
довольно условным. Кроме того, в реальных условиях, пожалуй, вряд ли в
чистом виде можно встретить оба эти типа. Скорее следует говорить о
доминировании в том или ином обществе иерархической или, напротив –
демократической организации.

Применительно к политической модели мира (мироустройству) иерархический
тип организации может иметь и, кстати имел, в истории разные формы. Так,
монополярная модель во главе с тем или иным государством-лидером, или
бурно дискутировавшаяся в свое время идея мирового правительства, модель
мир-системы И. Валлерстайна54 – примеры преимущественно иерархических
организаций. То же самое можно сказать и о биполярном мире периода
холодной войны. Представления о многополюсном мире (по крайней мере,
большинство из них), хотя и не в столь явном виде, но также исходят из
идеи иерархической организации, когда те государства, которые не
становятся “полюсами”, оказываются в “подчиненном” положении по
отношению к лидерам.

“Сетевой” тип также проявляется в ряде форм мироустройства. Например,
концепции мирового хаоса или анархии55 по своей сути – сетевые модели. В
свою очередь, “демократическая” организация мирового сообщества
представляет собой определенный тип сети – разноуровневую, крайне
сложную с одновременной специализацией и интеграцией регионов,
корпораций, центров и т.п., с далеко непростыми правилами и процедурами
согласования интересов, где главенствующую роль играют переговоры.

Важно, что демократически организованная “сеть” представляет собой
множество пересекающихся коалиций, когда один и тот же участник входит в
несколько равноправных и равнозначимых корпораций (национальную,
профессиональную, конфессиональную и т.п.). Соответственно,
самоидентификация проводится сразу по многим основаниям, не вызывая
обеспокоенности, неразрешимых противоречий и т. п.

В этом смысле демократизация мира, о которой часто говорится как об
одной из тенденций мирового развития, проявляется не только в увеличении
количества демократических государств56 (а с учетом эрозии Вестфальской
модели мира может быть даже и не столько именно в этом), но, прежде
всего, в изменении самого типа мирового устройства – от преимущественно
иерархического (соподчиненного) к преимущественно “демократическому” по
типу гражданского общества.

В принципе процесс формирования нового мира – “посткризисного”,
“постурбулентного”, “постпереходного” и т. п. может идти двумя путями.
Один путь – хаотичный, плохо управляемый, с “перетягиванием каната”
между различными акторами. Этот путь ведет к реализации прогнозов тех
исследователей, которые полагают, что в лучшем случае “новый век, …
возможно, будет больше похож на пестрое и беспокойное средневековье, чем
на статичный двадцатый век…” (с. 324)57, в худшем – нам грозит
вселенская катастрофа, своего рода Армагеддон.

Второй путь – путь кризисного управления и “выстраивания” новых
структур, формирования нового мироустройства в условиях размывания
Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской системы международных
отношений. Конечно, оба пути вряд ли будут реализованы в своем крайнем,
“абсолютном” варианте. Вопрос заключается в том, насколько удастся
приблизить реальную политическую практику к тому, чтобы она пошла по
пути, близкому ко второму.

Какова же роль государств в этом процессе “перехода”, выстраивании
нового миропорядка? Существуют различные точки зрения. Так, Дж. Розенау
склонен полагать, что государства все более теряют объем своих властных
полномочий59 и выполняют свою лидирующую роль на мировой арене в
значительной мере по инерции60. Как макротенденция, видимо, это
действительно так. Однако следует признать и другое. Государства на
сегодняшний день, будучи ведущими акторами, могут оказывать все же
наиболее сильное воздействие на мир. Конечно, они не намерены “делиться”
своими властными полномочиями и сами выстраивать новый миропорядок, где
государства оказываются одними из участников “сети”. Все это и
выражается в “Вестфальском парадоксе”, о котором упоминалось выше. Тем
не менее, существует и обратная сторона. Слишком жесткое сопротивление
вновь формирующемуся миропорядку ведет к хаосу. И в этом смысле у
государств сегодня есть возможности, используя метафору из области
ядерной физики, не допустить “неуправляемого полного распада” ни
Вестфальской модели мира, ни Ялтинско-Потсдамской системы международных
отношений, создания своего рода “политического Чернобыля”.

Разумеется, не следует возводить в абсолют роль и возможности
государств. Активно процесс воздействия на будущий облик мира, видимо,
будет идти и со стороны неправительственных акторов, в том числе
бизнеса, располагающего значительными финансовыми средствами для этого.
Правда, здесь есть опасность, на которую в последнее время все больше
обращают внимание. Речь идет о возможности наркобизнеса и других
нелегальных видах бизнеса использовать официальные, в том числе и
государственные, дипломатические каналы, для построения иного
мироустройства, с законами и правилами поведения по принципу “диких
джунглей”60. Тем актуальнее стоит задача поиска форм и путей
взаимодействия правительственных межправительственных и
неправительственных акторов, своего рода “полисторонней” дипломатии,
которая включает в себя традиционные дипломатические функции –
“коммуникацию, переговоры, представительство, – но не предполагает
признание суверенитета всех участников”61 в целях создания своего рода
“мирового гражданского общества”, мало похожего на “дикие джунгли” или
на “пестрое средневековье”.

Примечания

1 Подробнее о деятельности регионов в Европе см. статью О.Н. Барабанова
в данной книге.

2 Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения: социологические
подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47;
Кулагин В.М. Формирование новой системы международных отношений //
Современные международные отношения. Под ред. А.В. Торкунова М.: МГИМО,
1998. С. 221- 236.

3 Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения: социологические
подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47

4 О подходах к глобализации и проблемах, вызываемых ею, см., в
частности, Кузнецов В. Что такое глобализация? // Мировая экономика и
международные отношения. 1998. № 2. С.12-21; № 3. С. 14-19; Французские
ученые о глобализации // Мировая экономика и международные отношения.
1999. № 4. С.113-116; Актуальные вопросы глобализации. “Круглый стол” //
Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 4. С. 37-52;
Гаджиев К.С. Введение в геополитику. М.: Логос, 1998; Постиндустриальный
мир: центр, периферия, Россия. Сб. 1-4. М.: МОНФ., 1999; Лебедева М.М.,
Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира // Международная
жизнь. 1999. № 10. С. 76-84; The Globalization of World Politics: An
Introduction to International Relations / Ed. by Baylis J., Smith St.
N.Y.: Oxford Univ. Press, 1997 и др.

5 Friedman Th.L. The Lexus and the Olive Tree: Understanding
Globalization. N.Y.: Farrar Straus Giroux, 1999.

6 Katzenstein P.J., Keohane R.J., Krasner St.D. International
Organization and the Study of World Politics // International
Organization. 1998. V. 52. № 4. P. 645-686.

7 Подробнее см. статью С.М. Ермакова в данной книге.

8 См. Лебедева М.М. Вестфальская модель мира и особенности конфликтов на
рубеже ХХI века // Космополис, Альманах 1999. С. 132-137; а также статьи
М.В. Довженко и З.В. Клименко в данной книге.

9Rosenau J.N. Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance
in a Turbulent World. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

10 Talbott St. Globalization and Diplomacy: A Practitioner’s Perspective
// Foreign Policy. 1997. № 4 (Fall). P. 69-83.

11 Подробнее см. статью С.А. Афонцева в данной книге.

12 Подробнее о проблемах глобализации в экономической сфере см. Лебедева
М.М., Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира //
Международная жизнь. 1999. № 10. С. 76-84.

13 Keohane R. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World
Political Economy. Princeton (N.J.): Princeton University Press, 1984.

14 Gardner R.N. Sterling-Dollar Diplomacy in Current Perspective: The
Origins and the Prospects of our International Economic Order. Rev. ed.
N.Y.: Columbia University Press, 1980; Local Commons and Global
Interdependence: Heterogeneity and Co-operation in two Domains // Ed. by
Keohane R.O., Ostrom E. L.: Sage Publ. 1994.

15См.: Wendt A. Anarchy Is What States Make of It: Social Construction
of Power Politics // International Organization. 1992. V. 46. № 2
(Spring). P. 395-424; Putnam R. Diplomacy and Domestic Policy: The Logic
of Two-Level Games // International Organization. 1988. V. 42. № 3
(Summer). P. 427-460.

16 См.: Космополис, 1999.

17 Rosenau J.N Turbulence in World Politics. A Theory of Change and
Continuity. – Princeton: Princeton University Press, 1990; Rosenau J.N.
Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent
World. – Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

18 Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. “Переходный возраст” современного мира
// Международная жизнь. 1999. № 10. С. 76-84.

19 Бордачев Т.В. “Новый интервенционализм” и современное миротворчество.
М.: МОНФ, 1998.

20 Smith A. Gastronomy or Geology? The Role of Nationalism in the
Reconstruction of Nation / Nations and Nationalism. 1995 (March). Vol.1.
Part I. P. 3-23.

21 Jackson R.H. Quasi-State: Sovereignty, International Relations and
the Third World. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

22 Сандерс Д. Неореализм и неолиберализм // Политическая наука: новые
направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.
411.

23 Фергюсон Й. Глобальное общество в конце двадцатого столетия //
Международные отношения: социологические подходы / Под ред. проф. П.А.
Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 195-221.

24 Идентичность и конфликт в постсоветских государствах / Под ред. М.Б.
Олкотт, В. Тишкова, А. Малашенко. М.: Моск. Центр Карнеги, 1997.

25 Huntington S.P. The Clash of Civilization? // Foreign Affairs. 1993
(Summer). P. 22-49 (перевод на русский язык Хантингтон С. Столкновение
цивилизаций // Полис. 1994. №1. С. 33- 48).

26 См., напр., Валлерстайн И. Общественное развитие или развитие мировой
системы // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 86-109; Гоулдман К.
Международные отношения: общие проблемы // Политическая наука: новые
направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.
387-409; Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений // Международные отношения социологические
подходы / Под ред. проф. П.А.. Цыганкова. М.: Гардарика, 1998. С. 17-47
и др.

27 См., напр., Waltz K.N. Theory of International Politics. Reading
(Mass.): Addison-Wesley, 1979.

28 Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения,
1998.

29 Ferguson Y. H., Mansbach R.W. Polities: Authorities, Identities, and
Change. Columbia, S.C., University of South Carolina Press, 1996.

30 См., напр., Constituting International Political Economy / Ed. by
Burch K. Denemark R. Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 1997

31 International Regimes // Ed. by Krasner S. Ithaca, L.: Cornell Univ.
Press, 1983.

Одними из родоначальников этого направления стали Р.Кохэн и Дж.Най. См.:
Transnational Relations and World Politics // Keohane R.O., Nye J.S.
Cambridge (MA): Harvard Univ. Press, 1972;

34 См., в частности, Ferguson Y. H. and Mansbach R.W. The State,
Conceptual Chaos and the Future of International Relations Theory. –
Boulder: Lynne Rienner Publishers, 1989; Цыганков П.А. Мировая политика:
содержания, динамика, основные тенденции // Общественные науки и
современность, 1995, № 5. С. 131-141.

35 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 447.

36 Никитин А.И., Хлестов О.Н., Федоров Ю.Е., Демуренко А.В.
Миротворческие операции в СНГ. М.: МОНФ, 1998.

37 О некоторых правовых аспектах, возникших в связи с кризисом в Косово,
см. статью З.В. Клименко

38 См., напр., Gourevitch P.A. Politics in Hard Times: Comparative
Responsive to International Economic Crises. Ithaca (N.Y.): Cornell
University Press, 1986; Frieden J.A. Invested Interest: The Politics of
National Economic Policies in a World of Global Finance // International
Organization. 1991. V. 45. № 3. P. 425-452.

39 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 443.

40 Gaddis J.L. International Relations Theory and the End of the Cold
War // International Security. 1992. V. 17. P. 5-58.

41 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Година и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 438-452.

42 Доган М. Политическая наука и другие социальные дисциплины //
Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и
Х-Д.Клингеманна. М.: Вече, 1999. С.113.

43 Подробнее см.: Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. Сравнительная
политология, мировая политика, международные отношения: развитие
предметных областей // Полис. 1999. № 4. С. 130-140.

44 Мельвиль А.Ю. Опыт теоретико-методологического синтеза структурного и
процедурного подходов к демократическим транзитам // Полис. 1998. № 2.
С. 6-38.

45 Лебедева М.М. Межэтнические конфликты на рубеже веков:
методологический аспект // Мировая экономика и международные отношения.
2000. № 4 (в печати).

46 Janis I. Crucial Decisions: Leadership in Policymaking and Crisis
Management. N.Y.: Free Press, 1989; Lebow R.N. Between Peace and War:
The Nature of International Crisis. Baltimore and L.: John Hopkins
University Press, 1981. Janis I. Victims of Groupthink: Psychological
Studies of Policy Decisions and Fiascoes. – Boston: Houghton Mifflin
1983. Richardson J.L. Crisis Diplomacy: The Great Powers Since
Mid-Nineteenth Century. Cambridge: Univ. Press, 1994.

47 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 447.

48 Подробнее см. статью М.В. Довженко в данном издании.

49 Хрусталев М.А. Эволюция системы международных отношений и особенности
ее современного этапа // Космополис, Альманах 1999. С. 48-51.

50 Mansbach R., Ferguson Y., Lambert D. The Web of World Politics: Non-
Actors in the Global System. Englewood Cliffs (N.J.), 1976.

51 Burton J. World Society. L.-N.Y.: Lanham. 1987.

52 Rosenau J. Pre-Theory Revised: World Politics in an Era of Cascading
Interdependence // International Studies Quarterly, 1984. № 1. P. 3-29.

53 Кеохейн Р.О. (Keohane R.O). Международные отношения: вчера и сегодня
// Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х-Д.
Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 444.

54 Сергеев В.М. Демократия как переговорный процесс. М.: МОНФ, 1999. С.
8.

55 Wallerstein I. The Modern World-System. N.Y.: Academic Press, 1974.

56 См., напр., Bull H. The Anarchical Society: A Study of Order in World
Politics. N.Y. : Columbia University Press, 1977.

57 См., в частности, Мельвиль А.Ю. Демократизация как глобальная
тенденция // Глобальные социальные и политические перемены в мире. М.:
ФМС, МГИМО и др., 1997; Цыганков П.А. Глобальные политические тенденции
и социология международных отношений // Международные отношения
социологические подходы / Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.: Гардарика,
1998. С. 17-47; Кулагин В.М. Формирование новой системы международных
отношений // Современные международные отношения / Под ред. А.В.
Торкунова. М.: МГИМО, 1998. С. 221- 236.

58 Бус К. Вызов незнанию: Теория МО перед лицом будущего / Международные
отношения: социологические подходы // Под ред. проф. П.А. Цыганкова. М.:
Гардарика, 1998. С. 307-330.

59 См.: Governance Without Government: Order and Change in World
Politics // Ed. by J.N. Rosenau, E.-O. Szempiel. Cambridge: Cambridge
University Press, 1992.

60 Rosenau J.N. Material and Imagined Community in Globalized Space /
Globalization and Regional Communities: Geoeconomic, Sociocultural and
Security Implications for Australia. Toowomba (Australia): USQ Press,
1997. P. 24-40.

61 Nyerere J. Peace Comes From Justice, Not Absence Violence // Peace
Initiatives. 1997. V. III. № 2 (March-April).

62 Wiseman G. “Polylateralism” and New Models of Global Dialogue.
Leicester: University of Leicester, DSP, 1999 (November). P. 11.

С.А. Афонцев

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ:

“ГЛОБАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ” ИЛИ

ГЛОБАЛЬНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЫНОК?

1. Идея “глобального управления”

мирохозяйственной системой

События последнего десятилетия, связанные с радикальным ускорением
процесса международной интеграции финансовых и товарных рынков,
включением широкого круга постсоциалистических и подавляющего
большинства развивающихся стран в орбиту мирового хозяйства, и как
следствие – лавинообразным нарастанием взаимозависимости экономик
национальных государств (что с особой остротой продемонстрировал
финансовый кризис 1997-1998 гг.), привели к кардинальному переосмыслению
роли экономических приоритетов в структуре современных международных
отношений. Традиционное разделение международной политики на “высокую”,
занимающуюся вопросами национальной безопасности и национального
престижа, и “низкую”, к которой традиционно относились в том числе и
экономические вопросы, стало все более терять свою актуальность. Если в
условиях разделения мира на две противостоящие экономические и
политические системы аргументы сторонников реалистской доктрины в теории
международных отношений против преувеличения значимости “низкой”
политики выглядели вполне приемлемыми1, то начиная со второй половины
1980-х гг., отношение к этим аргументам с неизбежностью становилось все
более критическим. Свою роль при этом, безусловно, сыграли реалии
европейской интеграции, сделавшие экономическую политику ключевым
приоритетом межгосударственных отношений в западной части континента2. В
последующие полтора десятилетия процесс экономической глобализации (при
всей спорности самого этого термина, он безусловно отражает некоторые
содержательно важные черты нынешнего этапа развития мировой экономики)
обусловил поступательный рост статуса проблем “низкой” политики в списке
политических приоритетов национальных государств и международных
организаций.

Однако, несомненно, главным катализатором современных дебатов по поводу
роли экономической политики в структуре международных отношений стал
международный финансовый кризис, который, хотя в момент своего
зарождения и получил название “азиатского”, быстро дал о себе знать и в
других регионах мира. Быстрое распространение кризиса,
продемонстрировавшее весьма существенную нестабильность существующей
системы международных финансовых отношений, а также низкая эффективность
антикризисных мер, предпринимаемых международными финансовыми
институтами, обусловили обостренное осознание потребности в реформе
международного экономического порядка, предполагающей переход на новый
уровень управления мирохозяйственными процессами.

В самой постановке данного вопроса нет ничего нового, поскольку снижение
“дееспособности” национальных государств в сфере решения экономических
проблем, связанное с ростом хозяйственной взаимозависимости, было
объектом пристального внимания исследователей (как экономистов, так и
политологов) и субъектов принятия политических решений, по крайней мере,
начиная с 1960-х гг. Специфика конца 1990-х гг. состоит в том, что
большинство ранее предлагавшихся ответов на вопрос о качественных
характеристиках механизма управления международной экономической
системой более не могут рассматриваться в качестве серьезных альтернатив
существующему положению дел. Тезис о своеобразном механизме “глобального
правительства”, будь то в вариантах, отражающих интересы экономически
развитых стран (где на роль “глобального правительства” в разное время
претендовали “Большая семерка”, структуры ОЭСР и МВФ), или в варианте
развивающихся стран (где роль “глобального правительства” отводилась
руководящим структурам “Нового международного экономического порядка”),
на протяжении последних десятилетий явно потерял свою привлекательность.
По сути, этот тезис изначально носил чисто доктринерский характер, и
признание его нереалистичности в условиях острых политических
противоречий даже в рамках собственно группировок экономически развитых
и развивающихся стран, не говоря уже о противоречиях между этими
странами (о том, какого накала достигают оба класса противоречий, можно
было убедиться по итогам конференции Всемирной торговой организации в
Сиэтле в ноябре 1999 г.), было не более чем возвращением к здравому
смыслу.

Аналогичная судьба постигла логические конструкции, основанные на
доктрине гегемонистской теории стабильности. Хотя утверждение о том, что
для стабилизации процессов в мировой экономике необходима
“держава-стабилизатор”, несущая ответственность за поддержание
либерального мирохозяйственного режима3, само по себе выглядит
достаточно привлекательно (по крайней мере с точки зрения представителей
собственно державы-гегемона), существуют все основания для подозрения в
том, что оно представляет собой ложный вывод из силлогизма, эмпирическое
обоснование которого опирается на катастрофически малое число
наблюдений. Из того, что в условиях Pax Britannica и послевоенного Pax
Americana наблюдалась стабилизация либерального режима, логически отнюдь
не следует, что стабилизация невозможна при отсутствии ярко выраженного
гегемона; в пользу обратного вывода свидетельствует лишь единственное
наблюдение, относящееся к периоду между двумя мировыми войнами. Нынешняя
стадия развития международных отношений, которую только с большой
натяжкой можно охарактеризовать как стадию продолжающейся экономической
гегемонии США (при сохранении, впрочем, гегемонии в ряде сфер,
традиционно относимых к “высокой политике”), отнюдь не дает оснований
ожидать сползания мира в пучину протекционизма и торговых войн. Ставшая
реальностью экономическая многополярность делает маловероятным
установление новой экономической гегемонии, по крайней мере в том
отношении, что аргументы о возможной гегемонии “Большой Триады” явно
занижают степень различий экономических интересов участников этой
Триады, о чем у нас еще будут поводы говорить.

Как следствие, осознание неадекватности традиционных – и ставших в
некотором смысле неотъемлемыми элементами “экономической картины мира”,
разделяемой едва ли не большинством специалистов в области международных
отношений – представлений о возможных стабилизаторах мировой
экономической системы, привело к своего рода интеллектуальному
замешательству, когда наличие сформулированной цели отнюдь не
предполагает консенсуса не только по вопросу о средствах ее достижения,
но и по самой ее сути. Наиболее популярный в настоящее время лозунг
“Глобальное управление без глобального правительства” (“Global
governance, not global government) представляет собой скорее некую
абстрактную идею, чем наполненное реальным содержанием руководство к
совершенствованию современной системы мирохозяйственных отношений. В то
же время международные финансовые институты, столкнувшись недавно с
шокирующим феноменом распространения кризиса в регионах, которые долгое
время были “витриной” достижений рыночного прогресса в странах с
“развивающимися финансовыми рынками”, активно подчеркивают актуальность
этого лозунга и важность поиска адекватных механизмов “глобального
управления”.

Насколько обоснованы надежды на то, что “глобальное управление” позволит
сократить риск развертывания финансовых (а равно и иных экономических)
кризисов в будущем? Во многом это будет зависеть от того, что именно в
конечном итоге будет под “глобальным управлением” пониматься. Как
показала состоявшаяся в декабре 1999 г. в Бонне инаугарационная
конференция проекта Global Development Network, реализация которого
осуществляется под эгидой Всемирного Банка, идея “глобального
управления” пока недалеко ушла от стадии формулировки броского лозунга4.
Подобное положение вещей едва ли должно вызывать удивление: проблема
глобального управления (причем не только в экономической, но и в
политической сферах) занимала умы исследователей международных отношений
примерно с начала 1960-х гг., однако разброс предлагавшихся выводов и
рекомендаций практически исключил возможность нахождения сколь-либо
устойчивого консенсуса5. С учетом интенсивности происходящих в
мирохозяйственной системе изменений представляется достаточно
маловероятным, что консенсус по вопросам “глобального управления”
мировой экономикой сформируется еще до того, как возникнет необходимость
нового пересмотра соответствующих экономических и политических
представлений. Однако проблемы с поиском эффективных структур
“глобального управления” этим отнюдь не исчерпываются.

Анализ особенностей складывающихся в настоящее время механизмов принятия
ключевых решений в сфере экономической политики приводит к мысли, что в
современных условиях в принципе отсутствуют необходимые условия для
осуществления “глобального управления”. Подобное управление предполагает
наличие достаточно автономно действующих органов, способных если не
формулировать стратегию “глобальной экономической политики” в
объективных интересах всех (или по крайней мере большинства)
национальных государств – субъектов международных экономических
отношений, то по крайней мере эффективно агрегировать и сводить к общему
знаменателю их преференции в экономической сфере. Существует, однако, по
меньшей мере три фактора, заставляющих с сомнением относиться к
реалистичности представлений относительно возможности создания таких
органов. Эти факторы, связанные в первую очередь с падением степени
автономии субъектов, осуществляющих выработку приоритетов экономической
политики как в рамках национальных государств, так и в международных
организациях6, можно суммировать следующим образом:

• происходит расширение круга субъектов политического рынка, оказывающих
влияние на принятие решений в рамках правительств национальных
государств и международных организаций и тем самым ослабляющих
традиционные механизмы представления и агрегирования экономических
интересов;

• в последнее десятилетие сложились многочисленные региональные
экономические группировки, которые, при общей ориентации на ценности
открытой мировой экономики, представляют собой мощные инструменты защиты
специфических интересов субъектов, оказывающих ключевое влияние на
процессы выработки экономической политики в данных группировках;

• имеет место диффузия автономии международных экономических
организаций, выражающаяся в подмене функций координации экономической
политики в международном масштабе борьбой отдельных стран, их
группировок и собственно аппарата соответствующих организаций за влияние
на принятие глобально значимых экономических решений.

В дальнейших разделах данной работы мы подробнее остановимся на сущности
каждого из указанных факторов, заставляющих серьезно сомневаться в
перспективах реализации идеи “глобального управления”, – даже если она в
конечном итоге обретет конкретное содержание и избавится от характера
абстрактного лозунга.

2. Глобализация политических рынков и снижение

автономии субъектов принятия политических решений

Анализ проблем экономической глобализации давно уже сделал общим местом
тезис о том, что современные реалии рынков товаров и факторов
производства радикально ограничивают суверенитет национальных государств
в сфере проведения экономической политики и подрывают способность
правительств в одностороннем порядке достигать желаемых целей. С этим
связана, в частности, идея взаимного “обмена суверенитетами и
автономиями” в межгосударственном масштабе с целью повышения
эффективности проводимой политики в условиях открытой экономической
системы7. Однако подобный подход страдает по крайней мере двумя
ограничениями.

Во-первых, он ограничивает понимание автономии правительства проблемой
наличия/отсутствия у него выбора альтернативных инструментов
экономической политики, а также проблемой эффективности и сравнительных
издержек их использования. Таким образом, имплицитно предполагается, что
цели экономической политики правительство формулирует самостоятельно, и
сокращение его автономии затрагивает лишь выбор средств. Данное
предположение находится в полном противоречии с аргументами современной
теории эндогенного определения экономической политики, акцентирующей
внимание на внутрисистемном характере определения приоритетов политики
государства в экономической сфере. Речь идет прежде всего о том, что
правительство формулирует экономическую политику не на основе
непосредственного учета интересов граждан или неких собственных
представлений об общественном благе, а в первую очередь под влиянием
запросов заинтересованных групп давления, максимизирующих свое
благосостояние.

Хотя представление о том, что деятельность правительства в значительной
степени ориентирована на учет интересов поддерживающих его групп,
является общепринятым в современной политической науке, наиболее широкие
возможности для последовательного анализа соответствующего круга проблем
открывает эндогенное определение экономической политики, представляющее
собой одно из ответвлений современной теории общественного выбора. В
рамках данной теории процесс выработки экономической политики
рассматривается в терминах своеобразного рыночного взаимодействия, где
“спрос” на мероприятия экономической политики предъявляют избиратели,
индивидуальные лоббисты или члены организованных групп давления, а
“предложение” этих мероприятий осуществляют субъекты принятия
политических решений – политики и чиновники. Благодаря этому механизмы
выработки государственных решений оказывается возможным моделировать в
терминах политических рынков, где мероприятия экономической политики
обмениваются на факторы политической поддержки (голоса избирателей и
трансферты ресурсов от индивидуальных компаний и групп давления – в виде
взносов в предвыборные фонды, взяток и т. д.). Максимизируя собственное
благосостояние, экономические субъекты стремятся найти оптимальное
распределение имеющихся в их распоряжении ресурсов между деятельностью
на экономических рынках (в качестве продавцов и покупателей товаров и
услуг) и на политических рынках, где они лоббируют выгодный им курс
экономической политики8. Как следствие, функционирование политических
рынков является мощным ограничителем автономии, формулирующего
экономическую политику правительства. При принятии решений оно неизбежно
должно находить баланс между различными (нередко противоречащими друг
другу) запросами экономических субъектов; в противном случае оно рискует
утратить поддержку и дать шансы оппозиционным силам прийти к власти.
Крайним выражением рассматриваемого феномена может служить “парадокс
бессилия политиков”, когда субъекты принятия политических решений в
условиях острой политической конкуренции оказываются вынуждены строго
придерживаться политического курса, выгодного поддерживающим их силам,
отказываясь от реализации собственных политических приоритетов (если
таковые, впрочем, имеются)9.

Во-вторых, традиционный взгляд на последствия феномена глобализации
фокусирует внимание лишь на одной – экономической – стороне этого
процесса. Вместе с тем наряду с процессом глобализации экономических
рынков на протяжении последних десятилетий активно идет процесс
глобализации рынков политических, что выражается прежде всего в
расширении круга экономических субъектов, на запросы которых вынуждены
реагировать как национальные правительства, так и международные
экономические организации. Применительно к национальным государствам уже
не приходится говорить об исключительной “национальной” или
“территориальной” принадлежности экономических субъектов, интересы
которых принимают во внимание правительства10. В широком смысле речь
идет о том, что источники политической поддержки правительства – а
значит, и круг субъектов, в чьих интересах формулируется экономическая
политика – выходят за рамки территориальных границ государств.
Применительно же к международным экономическим организациям процесс
глобализации политических рынков означает появление многочисленных новых
“игроков” мирохозяйственной системы (в первую очередь
неправительственных организаций), влияние которых по ряду параметров
сравнимо с влиянием правительств национальных государств.

Несомненно, наиболее ярким примером “вторжения” на национальные
политические рынки новых субъектов, влияющих на принятие государственных
решений, следует признать процесс экспансии транснациональных корпораций
(ТНК), связанный с интенсификацией движения прямых иностранных
инвестиций. Сравнения экономического потенциала крупнейших ТНК с
экономическим потенциалом национальных государств, традиционно
использующиеся для иллюстрации тезиса о росте “чисто экономической” роли
ТНК в мировом хозяйстве, могут дать определенные представления также об
их “политическом весе” в международной системе. Согласно данным по
состоянию на начало 1998 г., валовой доход Mitsubishi Corporation
находился на уровне показателя валового национального продукта (ВНП) ЮАР
(порядка 129 млрд долл.); доходы компании WalMart находились на уровне
ВНП Греции (около 119 млрд долл.), доходы компании IBM превосходили
размер ВНП Египта (соответственно 78,5 и 75,5 млрд долл.), а доходы
компании Volkswagen были на уровне ВНП Новой Зеландии (около 65 млрд
долл.)11. Если принять во внимание стандартное положение о том, что
богатство и политическая мощь идут рука об руку, значимость ТНК как
субъектов политических рынков в принципе трудно переоценить.

Вместе подобные сравнения не дают полной картины воздействия ТНК на
экономическую политику суверенных государств. С одной стороны, ошибкой
было бы интерпретировать результаты этих сравнений в том смысле, что
высокий “политический вес” является единственным фактором,
обусловливающим способность ТНК воздействовать на позиции тех или иных
правительств (в частности, правительств принимающих стран). Стремление
привлечь инвестиции зарубежных ТНК в национальную экономику заставляет
как развивающиеся, так и экономически развитые страны формулировать свою
экономическую политику таким образом, чтобы создать стимулы для
осуществления на своей территории иностранных инвестиций. Иными словами,
ТНК выступают в роли субъектов, интересы которых воздействуют на
политику национальных государств даже в том случае, если сами ТНК не
оказывают непосредственного давления на правительства конкретных стран
(и вообще никак не выражают своих предпочтений относительно проводимого
этими правительствами экономического курса).

Международная конкуренция за привлечение иностранных инвестиций в
последние десятилетия приняла столь острый характер, что заставила
международные финансовые институты выразить серьезную озабоченность по
поводу ее потенциального воздействия на состояние фискальной системы
стран, стимулирующих таким образом иностранные инвестиции. Одобренное
Всемирным банком еще в 1992 г. “Руководство по режиму регулирования
прямых иностранных инвестиций” недвусмысленно не рекомендует
использование специальных финансовых стимулов для привлечения инвестиций
зарубежных компаний. С тех пор рекомендации по сдерживанию инициативы
национальных правительств в сфере предоставления льгот иностранным
инвесторам из года в год появляются в материалах международных
финансовых организаций, однако неочевидно, что эти рекомендации
сколь-либо серьезно влияют на реальную политику в этой области.

С другой стороны, для оценки влияния ТНК на процессы выработки
экономической политики в принимающих странах необходимо принимать во
внимание лоббистские возможности национальных компаний, с которыми так
или иначе сотрудничают работающие в соответствующих странах филиалы ТНК,
а также компаний, с которыми ТНК образуют стратегические альянсы. Едва
ли приходится сомневаться в том, что активизировавшийся в последнее
время процесс заключения аналогичных альянсов между ТНК,
зарегистрированными в различных странах (альянсов, которые получили
несколько неэстетичное название “слоновьих свадеб”), будет оказывать в
ближайшие годы самое действенное влияние как на протекание хозяйственных
процессов в мировом масштабе, так и на эволюцию стратегий экономического
регулирования в затронутых этим процессом странах.

Начиная с 1980-х гг., предпринимались активные усилия по теоретическому
осмыслению связи между политическими и экономическими процессами,
обусловливающими влияние ТНК на международный хозяйственный режим. Одной
из наиболее оригинальных является предложенная Дж. Бхагвати “quid pro
quo концепция иностранных инвестиций”12. Опираясь на наблюдение
реального поведения японских автомобилестроительных корпораций в первой
половине 1980 гг., эта концепция подчеркивает желание иностранных
компаний инвестировать в принимающей стране, чтобы снизить риск введения
повышенных барьеров против экспортируемой ими в эту страну продукции.
Открывая производство на территории страны, компания замещает экспорт
непосредственным обслуживанием внутреннего рынка, тем самым выводя свои
операции из-под действия ожидаемых протекционистских мер (а быть может,
и устраняя угрозу их введения), тем самым обеспечивая себе возможность
сохранять экономически эффективный объем экспорта в дополнение к
производству на территории принимающей страны.

В теоретической литературе широко распространено представление о том,
что присутствие ТНК на политических рынках страны базирования и
принимающей страны обусловливает тенденцию к созданию либерализации
международного внешнеторгового режима даже в том случае, если ТНК более
склонны к протекционизму, чем национальные компании13. Объяснение этого
парадокса заключается в том, что проникновение ТНК на территорию
принимающей страны (путем создания нового предприятия либо приобретения
уже существующего) подрывает стимулы к лоббированию в пользу
протекционистской политики – прежде всего благодаря сокращению объемов
импорта в принимающую страну. В последние годы были созданы модели,
объединяющие положения “quid pro quo концепции” и более традиционного
экономико-политического подхода к анализу процессов иностранного
инвестирования, подчеркивающего факт влияния этих процессов на
формирование “либеральных” и “протекционистских” групп давления14. Хотя
предположения, на которых основываются подобного рода формальные модели,
обычно являются достаточно жесткими, что ограничивает возможности их
использования для анализа конкретных проблем экономической политики, они
тем не менее дают развернутое представление о том, в какой мере
присутствие ТНК на политических рынках оказывает влияние на преференции
правительства и тем самым способствует ограничению автономии
национальных правительств.

Другая категория субъектов, оказывающих все более очевидное влияние как
на состояние политических рынков суверенных государств, так и на
функционирование международных экономических организаций, включает в
себя многочисленные неправительственные организации (НПО). Хотя
достижения в сфере формального теоретического анализа их деятельности
неизмеримо более скромны по сравнению с анализом только что
рассмотренной проблематики деятельности ТНК, существенный рост их
влияния на процесс формирования экономической политики в международном
масштабе не подлежит сомнению. Безусловными лидерами здесь являются НПО
экологической ориентации – от “Гринписа” до гораздо менее известных, но
от этого не менее активных организаций, ставящих своей задачей борьбу с
глобальным потеплением климата и развитием генной инженерии, защиту
тропических лесов, морской фауны и т. д. Роль экологических НПО вышла на
качественно новый уровень после того, как в 1992 г. они были допущены к
участию в подготовке и проведению конференции ООН по окружающей среде и
развитию в Рио-де-Жанейро. Не секрет, что именно экологические НПО
принадлежат к группе наиболее последовательных противников стратегии
либерализации международной торговли, разрабатываемой в рамках ВТО.
Развитие электронных коммуникаций содействовало мощной консолидации
усилий достаточно разнородных НПО, по тем или иным мотивам выступающих
против перспектив дальнейшего укрепления либерального рыночного порядка
в международных экономических отношениях (за последние годы в сети
Internet появился ряд сайтов – наиболее известным из которых является
www.wtowatch.com – в сущности выполняющих функцию координации усилий
таких организаций). Неудивительно, что проблема отношений ВТО и НПО и
перспектив развития этих отношений стала в последние годы сферой
интенсивных дискуссий, итог которых, впрочем, подводить пока рано15.
Впрочем, если принять во внимание организованные различными НПО
экологической и социальной направленности массовые протесты во многих
городах мира, приуроченные к открытию конференции ВТО в Сиэтле, пути к
нахождению взаимного понимания в данной сфере пока не просматриваются.

В целом опыт показывает, что деятельность НПО в ближайшие годы будет
выполнять роль одного из важнейших факторов, уравновешивающих тенденции
к стимулированию дальнейшей либерализации экономических отношений,
господствующие в международном деловом сообществе и международных
финансовых организациях, усилиями, направленными на обеспечение большей
социальной ориентации процессов, протекающих в мировом хозяйстве. Многие
комментаторы – в том числе и такие авторитеты, как лауреат Нобелевской
премии в области экономики Г. Беккер – усматривают в активизации на
национальной и международной арене экологических и социальных движений
фактор “зелено-розовой опасности” для развития либерального
экономического режима16. Как бы то ни было, международные экономические
организации – даже такие “столпы” либеральной экономики, как ОЭСР и МВФ
– более не могут игнорировать НПО как влиятельную силу на международных
политических рынках, пользующуюся значительной поддержкой как в
экономически развитых, так и в развивающихся странах.

Примечательным фактом, свидетельствующим об изменении позиций данных
организаций по отношению к “оппозиционно настроенным” НПО, является, в
частности, допуск широкого круга НПО к обсуждению проекта
Многостороннего соглашения по инвестициям в октябре 1997 г.17 Как
выяснилось в ходе переговоров, наиболее важные требования НПО сводились
к необходимости внесения в текст Соглашения положений о защите прав
работников и потребителей, а также о защите окружающей среды, которые
гарантировали бы, что заключение Соглашения не приведет к снижению
национальных стандартов в перечисленных областях. Одно из ключевых
требований заключалось в том, что принципы Соглашения не должны
подрывать полномочия национальных правительств в сфере регулирования
экономики, основанные на праве государств осуществлять управление
процессом экономического развития18. Как можно видеть из этого примера,
в определенных случаях воздействие НПО может быть направлено на
сохранение более высокой степени автономии национальных правительств за
счет ограничения сферы действия норм международного экономического
режима. Защита автономии правительств здесь выступает в качестве
средства ограничения автономии международных организаций, которые
выступают за принятие соответствующих норм, неприемлемых для данных НПО.
Таким образом, влияние НПО на автономию субъектов принятия политических
решений, ответственных в мировой системе за выработку как конкретных
решений в сфере экономической политики, так и общих принципов
организации международных экономических отношений, носит весьма сложный
характер и не поддается “одномерной” трактовке. Не приходится
сомневаться лишь в том, что завоевание НПО прочных позиций на
международных политических рынках является важным фактором, который
будет оказывать влияние на принятие глобально значимых экономических
решений.

Наконец, говоря о проблеме автономии субъектов принятия решений в
области экономической политики, нельзя не остановиться на проблеме
соотношения автономии национальных правительств, региональных
межгосударственных объединений и международных экономических
организаций. Противоречия в данной области проявляются особенно наглядно
– особенно если вспомнить о весьма болезненной для России практике
жестких рекомендаций, сопровождающих предоставление антикризисных займов
со стороны международных финансовых институтов (рекомендаций – а по сути
требований, радикально снижающих возможности страны-заемщика проводить
самостоятельную экономическую политику), а также об “особой позиции”,
которую занимают ряд региональных блоков по вопросам либерализации
международной торговли и перспектив развития международной финансовой
системы. Чтобы последовательно разобраться в сути возникающих в данных
сферах проблем, целесообразно начать с рассмотрения особенностей
формирования экономической политики в региональных группировках, а затем
перейти к специфике роли международных экономических институтов на
современном этапе эволюции системы мирохозяйственных отношений.

3. Региональные группировки

и экономико-политические интересы

С начала 1990-х гг. произошел резкий всплеск интенсивности формирования
региональных экономических группировок. Об интенсивности этого процесса
говорит, в частности, тот факт, что примерно половина из более чем 150
региональных соглашений, заключенных за последние 50 лет, была подписана
в последнем десятилетии XX века; в это время возникли практически все
региональные ассоциации, так или иначе формирующие лицо современного
мира – Андский общий рынок (1990 г.), МЕРКОСУР (1992 г.), Соглашение о
свободной торговле между странами АСЕАН (1992 г.), Европейский Союз
(1993 г.), Организация азиатско-тихоокеанского экономического
сотрудничества (1993 г.), НАФТА (1994 г.), а также многострадальное СНГ
(1992 г.). В результате возникла качественно иная конфигурация сил,
воздействующих на принятие решений в структуре международных
экономических отношений, – причем не в последнюю очередь это произошло
потому, что базовые принципы формирования региональных группировок в
1990-е гг. радикально отличались от доминировавших прежде.

Волна формирования региональных экономических группировок в 1990-е гг.,
получившая название “Нового регионализма”, имеет по крайней мере четыре
отличия от процессов региональной интеграции в первые 40 лет после
окончания Второй Мировой войны19. Во-первых, ключевым фактором
формирования группировок стали экономические, а не политические реалии;
принятие политических решений выступало не в качестве автономной
движущей силы интеграции, а в качестве реакции на вопросы, вызываемые к
жизни процессами экономической глобализации. Во-вторых, указанное выше
доминирование экономических факторов обусловило тот факт, что для новых
региональных объединений не характерно наличие иерархических
институциональных структур, решения которых обязательны для
стран-членов; более того, сам набор институтов существенно различается
от группировки к группировке. С этим связан тезис о господстве “мягкого”
(“soft”) регионализма в отличие от “жесткой” (“hard”) модели
регионализма, которой присуща тенденция к централизации принятия
ключевых политических решений. В-третьих, новый регионализм нацелен
скорее на создание своеобразных “островов более либерального
экономического режима”, чем на возведение региональных
“протекционистских крепостей”. Примечательно, что большинство
сформированных в 1990-е гг. региональных объединений имели характер зон
свободной торговли либо по официальному, либо по фактическому статусу
(например, МЕРКОСУР, созданный в качестве объединения со статусом общего
рынка, фактически являлся чем-то средним между зоной свободной торговли
и таможенным союзом20). При этом в соответствующие группировки часто
входят государства с разным уровнем экономического развития, что
отражает переход подавляющей части развивающихся стран от
импортозамещающей к экспортоориентированной стратегии развития,
предполагающей заинтересованность в свободном доступе к внешним рынкам и
как следствие – в либеральном внешнеторговом режиме. Наконец,
в-четвертых, претерпел изменения круг вопросов, регулируемых в рамках
региональных группировок. Если в прежние десятилетия эти вопросы
касались прежде всего внутренних и внешних барьеров на пути движения
товаров и факторов производства (т. е. барьеров между странами,
входящими в группировку, и между группировкой как таковой и странами
“остального мира”), то на протяжении 1990-х гг. на повестку дня
региональной координации экономической политики встали вопросы
регулирования хозяйственных процессов непосредственно в рамках
национальных экономик (гармонизации налоговых систем, режима доступа на
рынки, систем стандартов и т. д.). В этом отношении уровень региональной
координации экономической политики стал более глубоким, чем прежде.

Произошедшие изменения существенно пошатнули господствовавшие ранее
представления о сущности механизмов, ответственных за формирование
региональных группировок. По сути дела, под вопросом оказалась
классическая пятиступенчатая схема региональной интеграции “зона
свободной торговли” – “таможенный союз” – “общий рынок” – “экономический
и валютный союз” – “политическая интеграция”, в рамках которой каждая
предшествующая ступень понималась как логическая предпосылка
последующей, а направление региональной интеграции рассматривалось как
поступательное движение к политическому объединению. Специфика
современной ситуации, однако, состоит в том, что едва ли не единственным
“правильным” региональным объединением является Европейский Союз (он же
– наследник одного из старейших региональных объединений, возникшего в
1957 г. в форме Европейских сообществ). Напротив, практически все
“новые” объединения остановились на первой ступени объединения (или на
полпути к таможенному союзу/общему рынку). Одна из важных причин этого
связана с уже упоминавшимся фактом вхождения во многие региональные
объединения стран с разным уровнем экономического развития, общие
интересы которых объективно не идут далее развития свободной торговли. И
хотя в самое последнее время наметилась некоторая тенденция к изменению
ситуации – так, на саммите АСЕАН в ноябре 1999 г. высказывались планы
создания общего рынка и единой валюты – подобные проекты едва ли
относятся к сколь-либо близкому будущему. В частности, на саммите АСЕАН
звучали предположения, что реализация намеченных грандиозных планов
произойдет через 20-30 лет, а за это время как экономические, так и
политические реалии могут многократно измениться.

Очевидное фиаско “пятиступенчатой схемы” одновременно означает, что
неадекватными (или по крайней малополезными) оказываются практически все
экономические концепции, в разное время выдвигавшиеся для объяснения
формирования региональных группировок: теория таможенных союзов Дж.
Вайнера21, теория оптимальных валютных зон Р. Манделла22, а также модель
“фискального федерализма”, подчеркивающая связь между необходимостью
финансирования специфических регионально значимых задач и формированием
наднациональных институтов23. Ввиду доминирования приоритетов
экономической, а не политической интеграции неудовлетворительным следует
признать и аналитический потенциал традиционных концепций реалистской
парадигмы теории международных отношений, которые делают прямо
противоположный акцент в объяснении региональной интеграции.
Неофункционалистские представления, подчеркивающие значение
экономических факторов интеграции и роль политических акторов как на
национальном, так и наднациональном уровне, являются более адекватными;
определенная проблема, однако, состоит в том, что эти представления
складывались преимущественно на основе анализа европейского опыта и тем
самым ориентируются скорее на исключение из современных тенденций, чем
на правило24.

В последние годы все большее распространение стали получать концепции
региональной интеграции, основанные на представлении о рыночном
характере взаимодействия в международной экономико-политической системе.
Что характерно, данная тенденция затронула не только экономистов, но и
политологов25. В рамках данного подхода возникновение региональных
блоков анализируется как результат взаимодействия субъектов,
предъявляющих спрос на мероприятия региональной объединительной политики
(к числу этих субъектов относятся прежде всего представители деловых
кругов, заинтересованных в снижении издержек ведения торговых и
финансовых операций, а также осуществления производственной
деятельности), и субъектов принятия политических решений, осуществляющих
предложение подобных мероприятий с целью получения политической
поддержки от групп, заинтересованных в интеграции26.

Подобная интерпретация хорошо согласуется с тем фактом, что деловые
круги и организации, их представляющие, являются активными акторами,
оказывающими поддержку проектам региональной интеграции и
воздействующими на процесс выработки ее условий (широко известна, в
частности, роль таких организаций деловых кругов США, как National
Association of Manufactures, The Business Roundtable, The United States
Council for International Business в выработке соглашений по созданию
НАФТА). Комментаторы отмечают, что практически в каждом случае
формирования новой региональной экономической группировки мощное
политическое давление в пользу либерализации регионального торгового и
инвестиционного режима исходит со стороны ТНК, уже ведущих операции в
соответствующих странах либо планирующих развернуть на их территории
инвестиционную деятельность27. С учетом роли и интересов данной
категории субъектов политического рынка вполне логичным является как то,
что господствующей формой региональных объединений являются зоны
свободной торговли, так и то, что либерализация регионального
экономического режима распространяется на вопросы внутренней
экономической политики, имеющие принципиальное значение для ТНК,
осуществляющих инвестиции на территории стран региона.

Анализ формирования политики региональных группировок в терминах
взаимодействия субъектов политического рынка является быстро
развивающейся сферой приложения усилий экономистов-исследователей28. Для
нас здесь в первую очередь важен тот факт, что наряду с национальными и
международными политическими рынками появляется промежуточный –
региональный – их уровень, процессы на котором так или иначе оказывают
влияние на состояние глобальной системы управления мирохозяйственными
процессами. В связи с этой проблемой необходимо рассмотреть следующий
вопрос: какое место в данной системе занимают процессы формирования
региональных блоков, а также внутриблоковой и межблоковой координации
экономической политики? Ответ на этот вопрос целесообразно начать с
рассмотрения базовой классификации типов координации экономической
политики.

Представляется обоснованным выделение двух направлений соответствующей
классификации29. С одной стороны, координация может являться результатом
либо переговоров по поводу конкретных вопросов, представляющих интерес
для участвующих сторон (так называемая ad hoc-координация), либо
некоторого базового соглашения, фиксирующего правила решения спорных
вопросов и согласования позиций сторон по оговоренному кругу проблем
(координация на основе правил). С другой стороны, типы координации можно
классифицировать по цели: такими целями для правительств суверенных
государств могут быть либо реализация внутриэкономических приоритетов
правительства (будем называть соответствующий тип координации
оптимизационной координацией), либо поддержание эффективного и
стабильного международного экономического режима (режимная координация).
Важно отметить, что оптимизационная координация отнюдь не предполагает,
что правительства оптимизируют параметры функционирования национальной
экономики. Речь идет просто о том, что каждое правительство стремится
максимизировать собственную целевую функцию, учитывающую как его
собственные интересы, так и интересы поддерживающих его политических
сил; иными словами, оно ищет “точку оптимума” данной целевой функции в
условиях существующих экономических и политических ограничений.
Напротив, режимная координация предполагает, что правительства
национальных государств отказываются (хотя бы в известной мере) от
следования указанной “оптимизационной” стратегии в интересах создания
либо поддержания либерального международного экономического режима,
обеспечивающего условия для поступательного мирохозяйственного развития.

Сочетания позиций в рамках двух описанных направлений классификации
позволяют адекватно определить сущность региональной координации
экономической политики. Очевидно, что в первую очередь она относится к
категории оптимизационной координации на основе правил, и как таковая
объективно не может рассматриваться в качестве предпосылки создания
эффективного режима “глобального управления”. Действительно, “глобальное
управление” требует прежде всего режимной координации, опирающейся на
строго детерминированные правила (сложность современной системы
международных экономических отношений делает вариант ad hoc – режимной
координации заведомо неоперациональным ввиду фактической невозможности
нахождения эффективного консенсуса между многими суверенными участниками
в отсутствие общепринятых правил). С учетом этого отнюдь неудивительна
та осторожность, с которой относятся международные экономические
организации (в первую очередь ВТО) к деятельности региональных
группировок,- даже несмотря на то, что эти группировки в настоящее время
объективно способствуют ускорению процессов либерализации национальных
торговых и инвестиционных режимов. Неудивительно и фиаско популярной в
середине 1990-х гг. идеи создания Трансатлантической зоны свободной
торговли (ТАФТА) как инструмента “глобального управления”
мирохозяйственной системой объединенными усилиями США и ЕС30.

В этих условиях очевидно, что деятельность региональных блоков
представляет собой мощный рычаг давления на международные политические
рынки со стороны сил, преследующих цели “оптимизации” (в своих
интересах) глобальной конфигурации мероприятий экономической политики на
национальном, региональном и международном уровнях. В частности,
комментаторы неоднократно отмечали тот факт, что США используют
возможности влияния на политику региональных блоков, участниками которых
они являются, как фактор давления на позиции ЕС, традиционно занимающего
весьма жесткую позицию на переговорах в рамках ГАТТ/ВТО (в особенности
по вопросам, касающимся Единой сельскохозяйственной политики). Прочные
позиции в НАФТА и Организации азиатско-тихоокеанского экономического
сотрудничества явились тем фактором, который внес существенный вклад в
заключение устраивающих США договоренностей по итогам Уругвайского
раунда переговоров в рамках ГАТТ, и значимость данного фактора с высокой
степенью вероятности сохранится и в будущем31. В свою очередь, ЕС в
последние десятилетия использует альтернативную стратегию,
ориентированную не на воздействие на отдельные региональные блоки, а на
развитие экономических связей с развивающимися странами как таковыми.
Длительное время этой цели служили Ломейские соглашения; в настоящее
время ЕС активно выступает с инициативой предоставления беднейшим
странам беспошлинного доступа к рынкам экономически развитых стран
(данное предложение, впрочем, по понятным причинам не нашло поддержки
США и Японии на конференции ВТО в Сиэтле).

Все сказанное позволяет заключить, что региональные экономические
группировки, представляя собой помимо всего прочего специфическую сферу
функционирования политических рынков, оказываются достаточно
неадекватными “кандидатами” на роль механизмов “глобального управления”
мирохозяйственными процессами. Продолжая обсуждение интересующего нас
вопроса, перейдем теперь к рассмотрению роли международных экономических
организаций в современной системе международных экономических отношений.

4. Международные экономические институты:

механизмы режимной координации

или генераторы возмущений?

Как уже говорилось, ключевым фактором обеспечения “глобального
управления” мирохозяйственной системой является создание предпосылок для
эффективной режимной координации экономической политики, опирающейся на
детерминированные правила. В качестве непосредственного результата
такого рода координации должно выступать предоставление так называемых
“глобальных общественных благ”. Этот термин используется для описания
фундаментальных факторов стабильного хозяйственного развития в
общемировом масштабе, которые так или иначе оказывают влияние на
экономическое положение всех стран, но контроль над которыми возможен
только со стороны международного сообщества в целом. К числу “глобальных
общественных благ” традиционно относятся (1) поддержание мира, (2)
господство либеральных норм ведения экономических операций, (3)
стабильность международной торговой и финансовой системы; в последние
десятилетия значительный акцент делается также на таких факторах, как
(4) достижение экономического равенства в международном масштабе, (5)
предоставление всем жителям планеты надлежащего уровня услуг по охране
здоровья, (6) обеспечение экологических условий устойчивости
экономического развития и т. д.32 Для нашей дискуссии первостепенное
значение будут играть факторы (2) и (3), которые мы для краткости – и в
соответствии с устоявшейся традицией – будем называть факторами
формирования стабильного либерального мирохозяйственного режима.

В принципе возможны два механизма создания “глобальных общественных
благ”: непосредственное участие правительств национальных государств в
выработке необходимых решений и деятельность международных организаций,
координирующих усилия национальных государств и/или сравнительно
автономно выполняющих соответствующие функции. Международная практика
послевоенного периода показала, что первый механизм оказывается явно
неадекватным в условиях быстрого роста числа участников
экономико-политического взаимодействия, интересы которых представлены на
международной арене. В то же время, как представляется, в настоящий
момент существуют серьезные основания сомневаться не только в
эффективности существующих международных организаций с точки зрения
формирования стабильного либерального мирохозяйственного режима, но и в
перспективах эволюции этих организаций в направлении, отвечающем задаче
удовлетворения потребностей мирового сообщества в этих ключевых
“глобальных общественных благах”.

Подобный вывод может показаться чрезмерно пессимистичным, если принять
во внимание объективные достижения 1990-х гг., к числу которых относится
создание Всемирной торговой организации по итогам Уругвайского раунда
переговоров в рамках ГАТТ, заключение соглашений о снижении барьеров в
международной торговле услугами, общая либерализация условий
международного движения капиталов (которую необходимо отнести к
безусловным заслугам МВФ). Вместе с тем существуют сферы, где факторы
политических рынков (даже “отфильтрованные” через механизмы принятия
решений в международных экономических организациях) радикально блокируют
пути к дальнейшей либерализации мирохозяйственного режима.

Наиболее выразительными иллюстрациями данного тезиса являются,
несомненно, перипетии, связанные с разработкой Многостороннего
соглашения по инвестициям в рамках ОЭСР и с недавней конференцией ВТО в
Сиэтле. Переговоры по Многостороннему соглашению, начавшиеся в 1995 г.,
к концу 1998 г. фактически зашли в тупик и были прерваны после решения
Франции приостановить участие в них. И дело здесь отнюдь не столько в
специфической позиции, занятой подключившимися к обсуждению
неправительственными организациями (о которой мы уже имели возможность
упомянуть в разделе 2), сколько в существенных различиях позиций
вовлеченных сторон33. Только к Преамбуле документа было внесено 18
оговорок; что касается центрального для всего Соглашения раздела 3
“Режим для инвесторов и инвестиций”, то здесь число оговорок достигло
118 (всего этот раздел включает в себя 17 статей). Камнем преткновения
стало требование предоставления европейским государствам преимуществ при
разрешении инвестиционных споров на территории стран ЕС (особенно
жесткую позицию здесь занимала Франция), а также требование США
формально зафиксировать эмбарго на осуществление иностранных инвестиций
в Ливии, Иране и на Кубе. Общие перспективы возобновления переговоров
выглядят малообещающе. Еще менее вероятно распространение
соответствующих соглашений на более широкий круг стран: если даже страны
ОЭСР, обладающие близким уровнем экономического развития и схожими
характеристиками экономических рынков, за более чем 3 года не смогли
достичь согласия, то привлечение к переговорам развивающихся государств
заведомо привело бы к еще большим сложностям. Некоторые комментаторы
рассматривают возникшие политические препятствия в качестве важного
аргумента в пользу поиска альтернативных механизмов либерализации
международных потоков прямых инвестиций34.

Конференция министров торговли 135 стран – участниц ВТО в Сиэтле была,
пожалуй, событием еще более показательным. И дело здесь не только в ее
скоротечности: начавшись 30 ноября, она завершила свою работу – по
всеобщему убеждению, фактическим провалом – уже 3 декабря. Главное
заключается в том, что с самого начала она даже не имела полноценной
согласованной повестки дня. Почти по всем намеченным пунктам повестки
дня были зарезервированы возражения либо особые мнения каких-либо
стран35. Как и ожидалось, ни по одному принципиально важному вопросу на
конференции не удалось выработать согласованного решения.

Предложения США, Австралии и ряда других ведущих экспортеров
продовольственных товаров о начале широкомасштабных переговоров о
либерализации рынков сельскохозяйственной продукции были блокированы ЕС;
были отвергнуты инициативы ЕС о предоставлении беспошлинного доступа
товаров из беднейших стран мира на рынки развитых стран, а также о
расширении круга рассматриваемых проблем за счет включения в повестку
дня вопросов инвестиционного регулирования и конкурентной политики;
внесенные США (и получившие поддержку ЕС) предложения о взаимной увязке
обязательств по либерализации торговли и по фиксации трудовых стандартов
встретили жесткую оппозицию развивающихся стран, вполне обоснованно
усматривающих в этих стандартах, снижающих их сравнительные преимущества
в использовании дешевой рабочей силы, скрытую форму протекционизма; не
был пролонгирован мораторий на налогообложение электронных трансакций в
сети Internet, который активно поддерживали США. Список позиций, по
которым не удалось договориться, можно продолжать достаточно долго.

Если текущий “послужной список” международных экономических организаций,
осуществляющих координацию усилий правительств суверенных государств,
далек от идеала, то, быть может, деятельность организаций, обладающих
известной степенью автономии в решении задач поддержания стабильного
либерального мирохозяйственного режима, отличается большей
эффективностью? События международного финансового кризиса 1997-1998 гг.
показали, что дело обстоит прямо противоположным образом. Чтобы понять
причины подобного развития событий, необходимо сказать несколько слов о
природе недавнего кризиса.

Прежде всего необходимо отметить, что развернувшийся в середине 1997 г.
кризис не был ни “мировым”, ни “общеэкономическим”. Он в весьма
незначительной степени затронул как экономически развитые страны, так и
центральноевропейские страны с переходной экономикой. Последствия
кризиса сказались главным образом в финансовом, но не в реальном секторе
этих государств. Основной “пострадавшей стороной” оказались
развивающиеся страны (многие из которых уже перешли в разряд новых
индустриальных стран), причем главные проблемы для их экономик были
обусловлены валютно-финансовой дестабилизацией, связанной с мобильностью
потоков краткосрочного иностранного капитала. Ключевая роль динамики
иностранных капиталовложений в развертывании кризисных тенденций
позволяет идентифицировать нынешний кризис как финансово-долговой,
уходящий корнями в сферу финансовых отношений между странами с разным
уровнем экономического развития.

Исторически международные финансово-долговые кризисы представляют собой
неотъемлемый элемент процесса перемещения капиталов между развитыми и
развивающимися странами. В этом отношении современный кризис не является
чем-то совершенно новым, неким специфическим порождением процессов
экономической глобализации образца 1990-х гг. В XX в. наблюдалось уже
три подобных кризиса. Каждый из них имел четко выраженные особенности,
обусловленные тем, какие инструменты и механизмы движения капиталов
являлись доминирующими в предшествующий период развития международного
кредитования36.

Кризис начала 30-х гг. завершил эру облигационного финансирования, для
которой были характерны инвестиции частных экономических субъектов из
развитых стран в ценные бумаги, основная часть которых была эмитирована
либо гарантирована правительствами развивающихся стран. Банки в этот
период выступали главным образом в роли агентов, занимающихся
размещением новых выпусков ценных бумаг; поэтому кризис, несмотря на его
губительные последствия с точки зрения развития мировой экономки, не
привел к краху банковской системы стран-кредиторов.

Кризис начала 1980-х гг. ознаменовал конец эры банковского
финансирования, на протяжении которой правительства развивающихся стран
имели возможность привлекать на сравнительно выгодных условиях средства
зарубежных банков. Дефолт этих стран по внешним обязательствам поставил
под угрозу всю банковско-финансовую систему экономически развитых стран,
что вызвало к жизни необходимость проведения – под эгидой МВФ –
скоординированной “работы со странами-должниками”, направленной на
минимизацию ущерба стабильности системы международных финансов.

Кризис 1990-х годов принципиально отличается от упомянутых выше тем, что
в предшествующий ему период ключевым каналом трансферта финансовых
средств в развивающиеся страны являлись инвестиции в ценные бумаги
частного сектора, а также предоставление кредитов коммерческим
структурам. Иными словами, в роли заемщиков выступали не суверенные
правительства, а частные компании и банки. В результате ключевая
проблема для правительств стран-должников оказалась связана не с
необходимостью собственно погашать задолженность, а с задачей
поддержания стабильности курса национальной валюты в условиях оттока
зарубежных портфельных инвестиций с национальных фондовых рынков, а
также роста спроса национальных экономических агентов на иностранную
валюту для погашения внешних кредитов.

Данное обстоятельство имеет важные последствия с точки зрения
функционирования международных финансовых институтов. Попытки борьбы с
кризисом путем вмешательства МВФ потерпели неудачу прежде всего потому,
что используемые им рецепты разрабатывались применительно к кризисам
образца начала 1980-х гг., спровоцированным главным образом действиями
правительств стран-должников. Нынешний кризис имеет принципиально иную
природу; он сопряжен с процессами в рамках частного сектора (хотя
бюджетная и денежно-кредитная политика правительства в ряде случаев
усугубила кризисные тенденции). Как следствие, реализация традиционных
рецептов МВФ (программ бюджетной экономии, политики “дорогих денег”)
может сгладить влияние национальных кризисов на мировую финансовую
систему, но никак не смягчить остроту самих национальных кризисов или
ликвидировать их причины. Осознание данного факта вызвало активную
критику используемого МВФ принципа “обусловленного кредитования” со
стороны правительств затронутых кризисом стран Юго-Восточной Азии;
крайнюю позицию здесь заняла Малайзия, прямо отвергнувшая рекомендации
МВФ37.

Тот факт, что МВФ “просмотрел” кардинальное изменение природы
финансово-долговых кризисов в 1990-е гг. (хотя основные черты “кризисов
нового типа” были различимы уже в 1994-1995 гг., когда произошел обвал
мексиканского фондового рынка и катастрофическая девальвация песо),
является свидетельством нарастающей неадекватности деятельности данной
организации реальным задачам поддержания стабильности международной
финансовой системы. Фактически деятельность МВФ в последние годы
объективно способствовала повышению уровня субъективного риска как среди
кредиторов и заемщиков на международных финансовых рынках, так и внутри
самого МВФ и круга его основных акционеров38. Иными словами, проводимая
им политика, имеющая целью снижение вероятности финансовых кризисов, на
деле создавала у всех перечисленных групп субъектов стимулы к такому
поведению, которое создавало предпосылки для наступления кризиса.

Во-первых, ожидаемая возможность получения финансовой помощи от МВФ в
случае возникновения кризисных явлений очевидным образом подрывает у
правительств национальных государств стимулы к осуществлению мер,
направленных на устранение предпосылок кризиса до того, как он начался.
В свою очередь, многочисленные – порой непопулярные и трудновыполнимые –
требования МВФ, которыми сопровождается выделение антикризисных
кредитов, позволяет правительствам направить общественное недовольство в
русло протеста против политики МВФ, тем самым отвлекая внимание от
собственной некомпетентной политики. Впрочем, значение второго из
упомянутых факторов не стоит переоценивать. Протест против политики МВФ
легко перерастает в протест против национального правительства,
выполняющего соответствующие рекомендации. В этом легко убедиться,
вспомнив судьбу президента Индонезии Сухарто, последовавшего
рекомендациям МВФ об отмене субсидий на топливо.

Во-вторых, ожидаемое предоставление антикризисных кредитов
странам-должникам стимулирует у кредиторов (прежде всего крупных банков
и иных финансовых институтов частного сектора) повышенную готовность к
совершению рискованных вложений в экономику развивающихся стран. Чем
крупнее страна-должник, тем выше субъективная оценка шансов
предоставления ей помощи, а значит, выше склонность к осуществлению
экономически сомнительных инвестиций. Характерная ситуация наблюдалась в
конце 1997 г. – начале 1998 г., когда для большинства иностранных
портфельных инвесторов аксиомой был тезис о том, что “Россия слишком
велика, чтобы ей дали обанкротиться”. Очевидно, что данный фактор
способствовал накоплению чрезмерного объема краткосрочных финансовых
инвестиций и препятствовал раннему распознанию симптомов кризиса, что в
конечном итоге обусловило возникновение “эффекта прорванной плотины” и
существенному усугублению последствий кризиса, когда он все-таки
начался. Такое развитие событий было характерно не только для России, но
и для почти всех затронутых кризисом стран Юго-Восточной Азии.

Наконец, в-третьих, проблема субъективного риска возникает применительно
к самому МВФ и его основным акционерам, определяющим ключевые приоритеты
его политики. Постепенное разрастание полномочий МВФ в сфере выдвижения
условий предоставления антикризисных займов по сути дела ставит его в
положение института, оказывающегося едва ли наиболее влиятельным игроком
на политическом рынке стран-должников и существенно “урезающего”
автономию национальных правительств в определении не только приоритетных
направлений, но и мелких нюансов экономической политики. Достаточно
сказать, что если два десятилетия назад набор требований при
предоставлении антикризисных займов обычно ограничивался 10-20
позициями, то в ходе недавнего кризиса азиатским странам выставлялись
списки из 50-80 требований, включая такие экзотические, как
демонополизация рынка чеснока и пересмотр налогов на фураж39. При этом
реально отсутствовали механизмы ответственности Фонда за принимаемые им
решения. Согласно действующим правилам, предоставленные им кредиты
подлежат безусловному погашению; как следствие, ни сам Фонд, ни его
акционеры не несут никаких издержек в случае провала рекомендованных им
антикризисных программ. Более того, факт этого провала достаточно трудно
доказать – большое число выдвигаемых условий автоматически означает, что
некоторые из них окажутся невыполненными, что дает руководству Фонда
возможность возложить вину за неудачу на правительства стран-должников,
“не справившиеся” с выполнением подписанных ими антикризисных
обязательств.

В этих условиях нет ничего удивительного в том, что именно МВФ
рассматривался большинством экономически развитых стран в качестве
наиболее подходящего кандидата на роль института “глобального
регулирования” в мировой экономической системе. Трудно не согласиться с
несколько циничной позицией критиков МВФ в том смысле, что с точки
зрения правительств экономически развитых стран очень удобно иметь
структуру, переводящую на наднациональный уровень запросы субъектов
национальных политических рынков и воздействующую уже от своего лица на
экономическую политику широкого круга стран, так или иначе испытывающих
проблемы со стабильностью национальной финансовой и валютной системы.
Как бы то ни было, международный финансовый кризис существенно потряс не
только позиции самого МВФ, но, что еще более важно, доверие к нему как
со стороны стран-должников, так и со стороны международного финансового
сообщества.

Едва ли не с самого начала кризиса возникла бурная дискуссия
относительно перспектив реформирования международных финансовых
институтов. Был выдвинут широкий спектр предложений по реформированию
деятельности МВФ – от превращения его в некое глобальное агентство
(“мега-МВФ”), осуществляющее не реагирование на кризисы, а мониторинг
“проблемных точек” мировой экономики, до минимизации его полномочий,
постановки его кредитной политики под контроль правительств стран
“Большой семерки” и даже отказа от присущих ему функций “кредитора
последней инстанции”, выполнение которых создает иллюзию надежности на
финансовых рынках и фактически поощряет безответственное поведение
кредиторов и должников40. Достоин, впрочем, внимания тот факт, что после
нормализации ситуации в мировой экономике интенсивность дискуссий по
поводу реформы МВФ заметно снизилась. Однако вне зависимости от того,
как будет (и будет ли) протекать процесс реконфигурации функций
международных финансовых институтов, не приходится сомневаться в том,
что в обозримом будущем они останутся скорее механизмами реализации
политических предпочтений ведущих акционеров и карьерных устремлений
топ-менеджеров, чем реальными инструментами обеспечения стабильного
либерального экономического порядка.

5. Заключение: От “глобального управления”

к новой концепции государственной автономии

На основании изложенных в данной работе аргументов может создаться
достаточно мрачное впечатление относительно перспектив управления
международной экономической системой. Если ни национальные
правительства, ни региональные блоки, ни международные экономические
организации не в состоянии взять на себя задачу “глобального
управления”, не ждет ли нас нарастание дестабилизирующих – если не
сказать хаотических – тенденций по мере дальнейшего развития процессов
экономической глобализации?

С нашей точки зрения, такая постановка вопроса не вполне адекватна
реальной ситуации. Проделанный нами анализ свидетельствует скорее о том,
что сама идея “глобального управления” является малоадекватной
применительно к существующим реалиям и опирающейся на не вполне
корректные заключения относительно меняющейся роли государства в
современном мире. Действительно, если принять классический тезис о том,
что ключевой политико-экономической проблемой международных отношений
является взаимодействие “государства” и “рынка”41, то последнее
десятилетие было ознаменовано радикальным ростом значимости “рынка”.
Однако связано это было отнюдь не только (и не столько) с ослаблением
сравнительного “веса” государства в этой паре категорий или с
приближением статуса государства к статусу функционирующей на рынке
фирмы, которая может принимать участие в выработке условий сделки, но не
может принимать обязывающие других субъектов рынка решения42. Масштабы
снижения роли национальных государств и их правительств не стоит
преувеличивать. В конечном итоге, именно они по-прежнему принимают
(самостоятельно или скоординированно с правительствами других
государств) ключевые решения в области создания правил, обеспечивающих
поступательное развитие либерального международного экономического
режима и тем самым закладывающих необходимые предпосылки для тех самых
процессов глобализации, которые часто моделируются как некие автономные
силы, “подрывающие” позиции государства и делающие его “устаревшим
элементом” в системе международных отношений. С точки зрения создания
условий развития рыночных отношений – обеспечения гарантий прав
собственности, принятия инвестиционного, налогового и трудового
законодательства, либерализации режимов внешнеторгового и валютного
регулирования – роль государств в последнее десятилетие даже увеличилась
(в то же время такие показатели, как доля государственных расходов в ВНП
или доля совокупного капитала страны, находящегося в руках
правительства, окончательно утратили статус сколь-либо значимых
характеристик роли государства в экономической жизни страны)43.

Другое дело, что изменения претерпел характер механизмов принятия
решений в сфере экономической политики. Роль “государства” действительно
снизилась относительно роли “рынка”, но это утверждение справедливо
применительно к политическим рынкам едва ли не в большей степени, чем к
экономическим. Если в первые послевоенные десятилетия ключевое влияние
на принятие решений оказывали факторы национальных политических рынков,
то в настоящее время реалии международной системы должны описываться в
терминах сложной трехуровневой комбинации национальных, региональных и
собственно международных политических рынков, субъекты которых в ходе
своего взаимодействия и определяют действительный вектор мероприятий
экономической политики национальных государств и наднациональных
экономических институтов.

Вместе с тем важно различать влияние глобализации политических рынков на
уровень автономии субъектов принятия политических решений и на уровень
автономии национальных государств. Все сказанное в настоящей работе
свидетельствует о том, что рассматриваемый аспект процесса глобализации
безусловно снижает степень автономии субъектов принятия политических
решений – как в рамках национальных государств, так и на наднациональном
уровне. Однако применительно к автономии национальных государств такие
выводы представляются более чем поспешными.

Как следствие, реальная проблема, стоящая перед исследователями
международных экономических отношений, должна заключаться не в поиске
гипотетических механизмов “глобального управления”, а в разработке
адекватной современному положению вещей концепции автономии национальных
государств. Неадекватность прежней концепции в условиях растущей
глобализации политических рынков отнюдь не означает, что само понятие
автономии национальных государств в сфере определении экономической
политики утратило содержательный смысл. Отсутствие удовлетворительной
трактовки этого понятия в изменившихся условиях должно служить стимулом
к совершенствованию концептуального аппарата, а не к погоне за
призрачными альтернативными концепциями (такими, как концепция
“глобального управления без глобального правительства”), потенциальная
жизнеспособность которых вызывает серьезные сомнения.

Примечания

1 Развернутое изложение соответствующих аргументов см., в частности, в
работе Miller J.D.B. The World of States: Connected Essays. NY: St.
Martin’s Press, 1981.

2 Tsoukalis L. The New European Economy Revisited. NY: Oxford University
Press, 1997. Р. 3.

3 Kindleberger C. World in Depression, 1929-1939. Berkeley: University
of California Press, 1973; Blake D.N. and Walters R.S. The Politics of
Global Economic Relations. Ennglewood Cliffs: Prentice Hall, 1987.

4 По крайней мере выступление на конференции бывшего главного экономиста
Всемирного Банка Дж.Стиглица практически не оставляет возможности для
какой-либо иной интерпретации.

5 Обзор выдвигавшихся в разное время аргументов по поводу проблемы
“глобального управления” см. в работе Groom A.J.R. and Powell D. From
World Politics to Global Governance – A Theme in Need of a Focus.//
Contemporary International Relations. Ed. by A.J.R.Groom and M.Light.
L., NY: Pinter Publishers, 1994. Р. 81-90.

6 Данную проблему следует отличать от проблемы автономии национальных
государств, как она традиционно понимается в литературе по теории
международных отношений.

7 В отечественной литературе данные вопросы чаще всего рассматриваются
применительно к ставшей в последние годы популярной тематике
экономической безопасности. См., в частности, Загашвили В.С.
Экономическая безопасность России. М.: Юристъ, 1997. С. 31-34.

8 Подробнее об анализе взаимодействия субъектов политических рынков см.:
Афонцев С.А. Методологические основы современного
экономико-политического анализа // Истоки. 1998. №3. М.: Высшая школа
экономики. С. 72-122.

9 Magee S.P., Brock W.A. and Young L. Black Hole Tariffs and Endogenous
Policy Theory. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. Р. 59-60.

10 Scholte J.A. Global Capitalism and the State // International
Affairs. 1997. V. 73. № 3. Р. 445-447.

11 Stopford J. Multinational Corporations // Foreign Policy. Winter
1998-1999. Р. 12-24.

12 Bhagwati J.N. VERs, Quid Pro Quo DFI and VIEs:
Political-Economy-Theoretic Analysis // International Economic Journal.
V. 1. Spring 1987. P. 1-14; Dinopoulos E. Quid Pro Quo Foreign
Investment and VERs: A Nash Bargaining Approach // Economics and
Politics. March 1992. V.4. № 1. Р. 43-60.

13Hillman A.L. and Ursprung H.W. Multinational Firms, Political
Competition, and International Trade Policy // International Economic
Review. May 1993. V. 34. № 2. P. 347-363.

14 См., в частности, Grossman G.M. and Helpman E. Foreign Investment
with Endogenous Protection // The Political Economy of Trade Policy.
Papers in Honour of J.Bhagwati. Ed. by R.C.Feenstra, G.M.Grossman and
D.A.Irwin. Cambridge: The MIT Press, 1996. P. 199-223.

15 См., например, Esty D.S. Non-Governmental Organizations and the World
Trade Organization: Cooperation, Competition, or Exclusion // Journal of
International Economic Law. V.1. № 1. March 1998. P. 123-147.

16 Подобного рода замечания были высказаны Г. Беккером в лекции,
прочитанной в связи с присвоением ему степени почетного доктора
Университета Экс-Марсель (Экс-ан-Прованс, Франция, 6 сентября 1999 г.).

17 Некоторые из них – например, такие как Consumer Unity and Trust
Society и Council of Canadians – даже подготовили свои собственные
проекты Соглашения, альтернативные официальному.

18 Подробнее о роли НПО в процессе выработки и обсуждения проекта
Многостороннего соглашения по инвестициям см. World Investment Report
1998: Trends and Determinants. NY: UN, 1999. P. 60-67.

19 Kahler M. Regional Futures and Transatlantic Economic Relations. NY:
Council on Foreign Relations Press, 1995. P. 5-6.

20 Фактический статус МЕРКОСУР иногда описывают как “неполный таможенный
союз”.

21 Viner J. The Customs Union Issue. NY: Carnegie Endowment for
International Peace, 1950; Meade J. The Theory of Customs Union.
Amsterdam: North-Holland, 1955.

22 Mundell R. A Theory of Optimal Currency Areas // American Economic
Review. V. 53. September 1953. P. 657-665; развернутое изложение
соответствующей теории см. в книге Presley J. and Dennis G. Currency
Areas. L: Macmillan Press, 1976.

23 Casella A. and Frey B. Federalism and Clubs: Toward a Theory of
Overlapping Political Jurisdictions // NBER Working Paper № 3554. 1990;
Casella A. Trade as an Engine of Political Change: A Parable //
Economica. 1994. V. 61. P. 267-284.

24 Обзор неофункционалистских трактовок процессов европейской интеграции
см. в работе Burley M. and Mattli W. Europe Before the Court: A
Political Theory of Legal Integration // International Organization. V.
47. Winter 1993. P. 41-76.

25 Одной из наиболее примечательной в ряду политологических работ
последних лет, посвященных этой теме, следует признать книгу Mattli W.
The Logic of Regional Integration: Europe and Beyond. Cambridge:
Cambridge University Press, 1999.

26 Ibid. P. 46-53.

27 Lawrence R.Z. Regionalism, Multilateralism and Deeper Integration.
Washington: Brookings Institution, 1995.

28 См., в частности, Ollareaga M. and Soloaga I. Endogenous Tariff
Formation: The Case of Mercosur // CEPR Discussion Paper № 1848. March
1998. Фундамент для построения соответствующих моделей был заложен в
работе Grossman G and Helpman E. The Politics of Free Trade Areas //
American Economic Review. V. 85. September 1995. P. 667-690.

29 Kenen P.B. Managing Exchange Rates. N.Y.: Council on Foreign
Relations Press, 1988. P. 74-77.

30 Изложение аргументов в пользу создания ТАФТА см. в книге Open for
Business. Creating a Transatlantic Marketplace. Ed. by B.Stokes. N.Y.:
Council on Foreign Relations Press, 1996.

31 Kahler M. Op. cit. P. 19-25.

32 Хорошее представление о современном состоянии дискуссий по данному
вопросу дает книга Global Public Goods. International Cooperation in the
21st Century. Ed. by I.Kaul, I.Grunberg and M.A.Stern. N.Y.: Oxford
University Press, 1999.

33 В переговорах принимали участие страны – члены ОЭСР, статус
официальных наблюдателей имели Бразилия, Аргентина, Чили, Словакия и
Балтийские государства. Помимо этого, присутствовали представители
государств – неофициальных наблюдателей, к которым относилась и Россия.

34 Hoekman B. and Saggi K. Multilateral Disciplines for
Investment-Related Policies? Paper presented at the conference Global
Regionalism held by the Instituto Affari Internazionali, Roma, February
8-9, 1999.

35 Economist. November 13. 1999. P. 90.

36 Eichengreen B. and Fishlow A. Contending with Capital Flows: What Is
Different about the 1990s? N.Y.: A Council on Foreign Relations, 1996.

37 Подробнее см.: Revolt against the IMF // Business Week. July 13.
1998. P. 24-26.

38 Kapur D. The IMF: A Cure or a Curse? // Foreign Policy. Summer 1998.
P. 124-126.

39 Ibid. P. 123.

40 Lender without Limits // Economist. October 10-16. 1998. P. 90; The
Global Economy: How to Avoid Another Asia // Business Week. August 24.
1998. P. 18.

41 Gilpin R. The Political Economy of International Relations.
Princeton: Princeton University Press. 1987. P. 15.

42 Higgott R. International Political Economy.// Contemporary
International Relations. Ed. by A.J.R. Groom and M. Light. L., N.Y.:
Pinter Publishers, 1994. P. 163-164.

43 Scholte J.A. Op. cit. P. 441-442.

О.Н. Барабанов

ТЕНДЕНЦИИ РЕГИОНАЛИЗАЦИИ1

В ЕВРОПЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ

Появление новых негосударственных акторов на международной арене
становится все более закономерной особенностью мировых политических
процессов на современном этапе. Основные теории международных отношений
по-разному оценивают этот процесс2. Либералистские концепции утверждают,
что за новыми акторами – будущее, что тенденция к отходу от принципов
Вестфальской системы миропорядка, основанной на приоритете суверенных
государств в международных делах, является все более ускоряющейся и
необратимой и т. д.3 Реалистские подходы, защищая базовое для них
понятие национальных интересов, ищут доказательства, что новые акторы
являются ни чем иным, как более утонченным и скрытым инструментом в
руках суверенных государств4. Радикальные конструктивистские парадигмы
объясняют происходящее через определение индивидуумов и элит в качестве
основного субъекта международных отношений и мировой политики.

Однако при всей разнице интерпретаций и оценок сам факт того, что
деятельность новых акторов приводит к постепенной эрозии Вестфальской
системы, остается фактом. Это в числе прочих причин приводит и к тому
неопределенному состоянию современного мира, к той недетерминированности
его стратегического среднесрочного развития, которые в своей
совокупности получили образное определение М.М. Лебедевой и А.Ю.
Мельвиля как “переходный возраст современного мира”5.

В последнее время происходит и расширение круга наиболее значимых новых
акторов. Ранее основными негосударственными участниками мировых
политических процессов традиционно считались транснациональные
корпорации, международные и неправительственные организации6. Сейчас же
к числу новых акторов все чаще и обоснованней добавляются и
внутригосударственные регионы, которые придают мировой политике новое
измерение. Это акторы, которые ведут свою международную деятельность
иногда вопреки государству, в которое они входят (сепаратистские
регионы), иногда, пытаясь конкурировать с государством в стремлении
показать свою самодостаточность перед ним (т. н. “сильные” регионы,
“регионы-доноры” и т.п.). Такого рода международная активность
внутригосударственных регионов, впрочем, a priori носит негативный,
внесистемный характер. Однако помимо этих всплесков в последнее время
внутригосударственные регионы начинают проводить международную
деятельность, не пытаясь “насолить” государству, нейтрально, параллельно
ему, дополняя его собственные международные проекты, а все чаще – и
получая прямое поощрение со стороны государства насчет своих такого рода
международных связей. Распространение такого рода явлений заслуживает
особого внимания и заставляет говорить о появлении нового уровня в
мировых политических отношениях – межрегионального.

В современной Европе это проявилось с особой силой. Причина этого – в
том, что в Европе действовали дополнительные стимулы, трансформирующие
традиционные представления о приоритете суверенных государств в
международных отношениях. Две основных линии развития в настоящий момент
расшатывают эту систему на этом континенте. Во-первых, это усиление
надгосударственной федерализации в Европейском союзе, когда государства,
его составляющие, фактически “делятся” частями своего суверенитета с
наднациональными органами Евросоюза (в т. ч., по вопросам финансовой
политики, таможенным барьерам, тарифному регулированию внешней торговли,
определению ее номенклатуры, антимонопольным вопросам и пр.). Комиссия
Европейского союза во все большей степени становится реальным
“международным” правительством, которое переняло часть функций от
национальных правительств стран – членов Евросоюза, и которые должны
подчиняться ее решениям и директивам. В настоящее время постепенно
начинается и развитие процесса по созданию надгосударственных
европейских структур по вопросам внешней политики, политики в сфере
безопасности, обороны, которые, как предполагается, также в значительной
степени будут ограничивать суверенитет национальных государств – членов
ЕС – в столь первостепенных областях.

Параллельно этому процессу размывания государственного суверенитета
“сверху”, а отчасти и вследствие его, в рамках Европейского Союза можно
наблюдать и точно такую же тенденцию, происходящую уже “снизу”, со
стороны административных и исторически сложившихся регионов внутри
национальных государств в ЕС. В последние годы все более очевидно
усиление их роли в процессе принятия решений в Европейском Cоюзе, а в
ряде вопросов (сельское хозяйство, рыболовство, проблемы островных и
прибрежных территорий, деятельность структурных фондов ЕС и пр.) мнение
регионов уже фактически начинает конкурировать с мнением центральных
правительств национальных государств7. Более того, мнение и позиция
внутригосударственных регионов начинает влиять и на Общую внешнюю
политику и политику в области безопасности ЕС, в результате чего
гармонизировать и коррелировать региональные и государственные интересы
приходится уже на наднациональном уровне8.

Помимо этого, единый рынок позволяет внутригосударственным регионам ЕC
играть более активную и самостоятельную роль во внешнеэкономических
связях. Одновременно происходит и процесс освобождения политических сил
регионов от постоянного и жесткого контроля со стороны национальных
правительств. Реальностью, с которой надо считаться, стало
общеевропейское межрегиональное сотрудничество. Укрепляется и идея о
необходимости внедрения принципов налогового федерализма во всех
европейских государствах, в т. ч. и в унитарных. Трансграничное
экономическое сотрудничество регионов постепенно размывает и
национальные протекционистские барьеры. Единый рынок постепенно
формирует и новую экономическую географию Европы, определяемую уже не
одними только национальными границами9. Региональная компонента начинает
играть в ней все большую роль.

Кроме того, благодаря Комитету регионов ЕС, а также Конгрессу
региональных и местных властей Европы под эгидой Совета Европы и
различным межрегиональным ассамблеям регионы этих государств имеют свой
постоянный форум, через посредство которого их голос, их позиция могут
быть услышаны на общеевропейском уровне и получить самый широкий
резонанс. В частности, в рамках вышеупомянутого конгресса проходила
активная разработка Европейской хартии по региональному самоуправлению,
по аналогии с Европейской хартией местного самоуправления10.

Становится очевидным, что такое положение вещей вынуждает центральные
правительства государств в гораздо большей степени учитывать позицию
регионов при определении своей собственной политики, в т. ч. внешней и
внешнеэкономической. Показательно также и то обстоятельство, что если
еще 3-4 года назад слишком активная и самостоятельная деятельность
наиболее сильных регионов Европы напрямую в структурах ЕС, а также
Совета Европы, минуя посредничество и представительство со стороны
государств, вызывала порой открытое раздражение центральных
правительств, то теперь государства вынуждены во все большей степени
камуфлировать это свое недовольство прямым выходом регионов на
общеевропейский уровень, чтобы избежать негативных оценок в общественном
мнении.

Более того, становится все более очевидным, что в будущем эта тенденция
ко все большей регионализации внутри ЕС будет и дальше прогрессировать.
И.Д. Иванов, на основе детального анализа соответствующего материала11,
фиксирует возникновение целой тенденции в экспертных оценках насчет
того, что XXI век может ознаменоваться разукрупнением существующих
национальных государств ЕС. Такая убежденность находит свое выражение и
в среднесрочных прогнозах развития Европы, вырабатываемых сейчас
официальными аналитическими центрами при ЕС. В частности, во второй
половине 1999 г. был опубликован доклад подразделения прогнозных
исследований при Еврокомиссии “Сценарии Европы – 2010”, в схематичном
виде представивших пять основных возможных направлений развития ЕС в
течение грядущего десятилетия12. И что характерно, согласно подавляющему
большинству этих сценариев, роль регионов в ЕС будет качественно
возрастать, а в ряде случаев они практически заменят национальные
государства.

Наиболее ярко процессы регионализации проявляются в одном из таких
сценариев, образно названном “Сотней цветов”13. Суть его в том, что
центральные власти государств повсюду в Европе в силу прогрессирующей
забюрократизированности оказываются не в состоянии эффективно отвечать
на запросы гражданского общества. В результате под сенью общеевропейских
структур большинство их функций переходит к региональным и локальным
сообществам. Региональное и местное самоуправление становится
единственным реально действующим механизмом власти и затмевает собой
государство. Это вызывает упадок центральных публичных властей повсюду в
Европе – реализуется лозунг “жизнь без правительства”.

В таких условиях происходит распространение различных форм приграничного
сотрудничества регионов, в т. ч. и социального (по принципу
do-it-yourself). Под него подводятся и соответствующие идеологемы,
связанные с ностальгическим всплеском к межрегиональному доброму
соседству, локальным акциям и пр., которые начинают оказывать
доминирующее влияние на процесс трансформации идентичности в Европе.
Совокупность этих новых идеологем и получает навеянную хипповскими
ассоциациями образную характеристику “Сотни цветов”.

Благодаря всему этому региональные и локальные сообщества в ЕС
усиливаются на порядок по отношению к сегодняшнему дню, в том числе в
своей финансовой самостоятельности, а также некоммерческой и
коммерческой деятельности, как если бы центральных властей даже бы и не
существовало. Большинство налогов (или квази-налогов) перемещается с
государственного на региональный уровень. Происходит консолидация
локальных профсоюзов и их трансформация, когда они начинают играть роль
защитников всех граждан региона, а не только профильных рабочих, и
постепенно становятся новой региональной квази-властью. И как правило
все эти новые локальные сообщества открыты навстречу внешнему (и
зарубежному) миру через информационное сотрудничество, партнерство и
обмен опытом, причем не только внутри ЕС, но и с соседями в Восточной
Европе, Средиземноморье и Африкой.

Одновременно с этим происходит и серьезное политическое расслоение уже
не между государствами, а между регионами. Сильнейшие регионы получают
значительное внешнее влияние и силу, в то время как другие могут
опуститься до квази-средневековой анархии или же оказаться под контролем
крупной локальной фирмы или мафии. Используя термины авторов сценария
такую ситуацию можно охарактеризовать, как то, что некоторые регионы
начинают впадать в летаргию, из которой в среднесрочном плане никогда не
выйдут, другие же будут рваться вперед с огромным витальным потенциалом.
Используя облегченные преимущества доступа к знанию в век высоких
технологий, эти регионы стремительно развиваются под руководством нового
поколения бизнесменов (заменяющих “старых” политиков-бюрократов). Не
могущие отказаться от устаревшего стиля работы, администрации и
политические системы столичных городов оказываются не способными идти
вровень с этими региональными “микро-ренессансами” и потихоньку теряют
свое влияние на реальные процессы.

Как видим, официальные прогнозные структуры ЕС не исключают возможности
доведения регионализации в Европе до ее крайнего логического завершения
и полной замены в рамках континента Вестфальской системы суверенных
государств на новую систему – сообщество регионов, действующее лишь под
общей эгидой ЕС.

Другие сценарии развития Европы хотя и не доводят процесс регионализации
до его крайних пределов, тем не менее все равно отводят ему гораздо
большее место, чем сегодня. В “оптимальном” сценарии, названном
составителями сценарием “Разделяемой ответственности”, и суть которого
сводится к заключению всеми слоями общества и государства своего рода
нового общественного договора “во имя Европы”, регионализация также
присутствует в полной мере14. Главенствующей в этом новом общественном
договоре становится именно идея децентрализации управления на всех
уровнях, и как только возможно полное делегирование полномочий и
ответственности от центрального уровня власти – в регионы. Региональная
политика в связи с этим также подвергается трансформации и основывается
на т. н. системе региональных контрактов – своего рода договоров о
разграничении предметов ведения и полномочий между ЕС, национальными
государствами и регионами15. Согласно этой системе регионы сами должны
будут определять свои приоритетные задачи на каждые пять лет для того,
чтобы государства и ЕС могли бы более адресно и скоординированно
осуществлять им свою зонтиковую поддержку. Внешние связи регионов как
несомненный и неоспоримый фактор этой новой системы также не ставятся
под сомнение.

Еще один сценарий – “Триумфирующих рынков” – основывается на торжестве в
ЕС постулатов неолиберальной экономики, в которой самостоятельность и
внешняя активность регионов также призваны занять ключевое место16.
Однако в этом случае регионы в значительной мере лишаются изначальной
поддержки со стороны ЕС и национальных государств. Вызванная данной
политикой необходимость снижения госрасходов ЕС приводит к сокращению
фондов, предназначенных для региональной политики. Этот шаг в
совокупности с окончательным отказом от стратегии государства
благоденствия и акцентом на свободный рынок приводит к усилению
внутрирегиональных диспропорций и неравенства. В менее развитых странах
ЕС эти процессы приводят к разрыву между городом и деревней, исходу
сельского населения в города. В других регионах Европы это приводит к
депопуляции “старых” городов и регионов и росту “новых”, использовавших
выгоды глобализации и информационного общества. Другие города и регионы
будут стараться равняться на них, но это произойдет ценой усиления их
зависимости от более продвинутых регионов. Такая тенденция, очевидно,
может вызвать в свою очередь напряженность как между разными типами
регионов, так и между наиболее продвинутыми регионами с одной стороны и
целыми государствами с другой. Так, составители сценария предсказывают,
что странам – кандидатам в ЕС из Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ)
придется столкнуться с тенденцией к сведению самих себя до статуса
сателлитов для продвинутых регионов Германии и Скандинавии.

В результате, при всем различии данных сценариев общим очевидным выводом
является то, что усиление роли регионального уровня в политике
относительно национального – это тенденция, которая в той или иной форме
реализуется в большей части данных прогнозов, и с которой необходимо
считаться.

Этот процесс регионализации в значительной степени стимулирует и дебаты
о внутригосударственной федерализации в европейских странах. Во многих
из них регионы в последние годы требуют и добиваются юридического
закрепления и фактического предоставления гораздо большего круга
полномочий и предметов ведения внутри государства, в т.ч. относительно
финансовых, налоговых и бюджетных вопросов, а также права выхода на
международную арену. Это приводит к тому, что важнейшей характеристикой
современного этапа развития в Европе является рост тенденций к
региональной автономизации и федерализации унитарных государств, с
одновременным трендом к меньшему доминированию государства в
функционировании международных связей.

Самым показательным примером институционального оформления данных
тенденций является активизация создания все новых т. н. еврорегионов
между пограничными областями отдельных государств17. Знаковый характер
получает процесс распространения еврорегионов на зону ЦВЕ, захватывая в
свою орбиту и регионы из стран-кандидатов. Иногда трансграничные
объединения регионов в Европе, как правило исторически разделенных,
начинают приобретать и характер прямого вызова соответствующим
национальным государствам. К числу таких примеров стоит отнести попытку
австрийского Тироля и итальянского Трентино – Альто-Адидже основать свое
общее представительство при ЕС.

В целом можно сделать вывод, что стремление внутригосударственных
регионов стать более или менее самостоятельными акторами в международных
связях, сопровождающееся при этом тенденциями к федерализации или
большей федерализации внутригосударственного устройства, становится
вполне выраженной тенденцией современного политического развития прежде
всего в Европе.

Этот обще-ЕС-овский политический процесс начинает получать и свою
идеологическую базу. Зачастую эти идеологемы регионализации вторгаются и
в традиционную сферу национальных государств. К примеру, предназначение
Комитета регионов ЕС многие видят ни в чем ином, как в установлении
более тесных связей “между народом Европы и европейскими институтами”18,
т. е. в том, что по идее должно составлять задачу как раз национальных
государств. Вдобавок к этому весьма характерным является заявление,
сделанное несколько лет назад генеральным директором по региональной
политике и сплочению Еврокомиссии Энеко Ландабуру. По его мнению,
“Европа государств” не смогла должным образом откликнуться на желания и
запросы своих граждан19. Таким образом, на уровне идеологем регионы в
Европе начинают постепенно конкурировать с государствами и кое в чем – и
заменять их.

В связи с усилением регионализма новым идеологическим содержанием
начинает наполняться и принцип субсидиарности, лежащий в основе
внутреннего устройства ЕС. По мнению Вольфганга Майера, генерального
секретаря Ассамблеи европейских регионов, субсидиарность должна
рассматриваться как необходимый баланс между параллельно развивающимися
на континенте процессами глобализации/европеизации, с одной стороны, и
регионализма, с другой20. Кроме того, введение в политическую практику и
идеологию данных государств общеевропейской компоненты парадоксальным
образом делает традиционное противостояние “центр (столица) – регионы”
менее конфликтным. Внутригосударственные регионы как бы отходят в
сторону от прямого выяснения отношений с национальным центром, получая
новые уже трансграничные возможности для своего самовыражения. Звучат
предложения и по реформе системы выборов в европейский парламент,
проведения их не по национальным, а по региональным уровням и квотам.

Как у всякого явления, у процесса регионализации в Европе есть и
оборотная сторона медали. Одним из негативных последствий этого, как
предполагают эксперты, может стать рост коррупции на региональном и
локальном уровнях в связи с более широкими внешними возможностями,
открывающимися перед регионами, и в то же время значительно меньшей, по
сравнению с центральным уровнем власти, отлаженностью контрольных
органов.

Отдельно в связи с этими процессами стоит остановиться на регионе ЦВЕ,
на том большом стимуле, который процесс присоединения к ЕС дает к
развитию регионализации в странах данного региона. Становится все более
очевидным, что регионализация, в т. ч. зарождение и усиление внешних
межрегиональных связей в этих странах идут в авангарде тех перемен,
которые происходят в странах ЦВЕ в связи с их вступлением в ЕС. Часто
именно межрегиональное сотрудничество (как в форме еврорегионов, так и в
целом) называют наиболее мощным повседневным инструментом по подготовке
стран Центральной и Восточной Европы ко вступлению в ЕС.

Все более очевидной становится серьезная социальная трансформация,
наблюдаемая в странах и обществах Центральной и Восточной Европы. Резкое
усиление национальной консолидации, которое характеризовало эти страны
на этапе распада биполярной системы и связывалось с идеологемами
“национального освобождения” и “возвращения в европейскую семью
народов”, кажется уже выполнило свое историческое предназначение. По
мере того, как “освобождение” произошло окончательно и бесповоротно, а
“возвращение в Европу” идет полным ходом (через присоединение к НАТО и
приближение горизонтов вступления в ЕС), уровень и напряженность
национальной консолидации в этих странах значительно снижаются. На смену
обретению (по негативу) национальной идентичности в этих странах
приходит осознание своей общеевропейской идентичности, и существующий
набор европейских идеологем постепенно начинает играть все более
значимую роль в общественном мнении в ЦВЕ. Одной из таких идеологических
установок является усиление внешней роли регионов. Надо отметить, что
почва для ее восприятия в ЦВЕ уже в значительной степени подготовлена
процессами становления и резкого развития местного и регионального
самоуправления, которые проходят в странах этого региона.

Активный процесс становления местного самоуправления и выхода его и на
региональный уровень является одной из наиболее характерных черт в
динамике внутриполитического развития в странах ЦВЕ. Последствиями этого
процесса являются, с одной стороны, консолидация локальных сообществ,
которые начинают ощущать себя как автономную данность с собственной
замкнутой идентичностью, а с другой стороны, вызревание чувства
самодостаточности собственной власти со стороны управленческих
(квази-политических) элит этих локальных и региональных сообществ.
Соответственно, по тенденции, роль центральных властей и государства в
целом в их глазах постепенно трансформируется из определяющей доминанты
в некую общую надстройку, которая призвана лишь коррелировать некоторые
базовые процессы (оборона, основы валютной политики и некоторые другие)
и не вмешиваться в повседневное управление, которые локальные и
региональные сообщества осуществляют сами по себе.

Центральные правительства этих стран находят и свою тактическую выгоду в
этом процессе автономизации управления на местах и в регионах.
Необходимость (по правилам европейского хорошего тона) реализации
принципов местного и регионального самоуправления дает для них весьма
удобный предлог для того, чтобы переложить часть серьезных финансовых
расходов на реализацию процессов “демократического транзита” в
экономике, социальной сфере и управлении на местные и региональные
органы, снижая тем самым финансовую нагрузку на государство в целом21.

Эти процессы децентрализации власти и управления, и укрепления
региональной идентичности стимулируют регионы стран ЦВЕ и к
самостоятельному выходу на внешнюю арену, тем более, что современные
европейские идеологемы (принятые в ЕС и СЕ) всячески это поощряют.
Формируется и круг проблем, которые регионы как правило решают на
внешней сцене непосредственно между собой, минуя государства. Это
вопросы культурного сотрудничества, обмена опытом по повседневному
управлению, вопросы внешней торговли товарами и услугами, производимыми
в данных регионах, а также поиск инвестиций для крупных региональных
проектов. Еще раз стоит подчеркнуть, что европейская идеологическая
среда позволяет регионам осуществлять такого рода внешние связи как в
рамках непосредственно соседского, приграничного сотрудничества, так и
на общеевропейском уровне. Немаловажным стимулом к внешней активности
регионов ЦВЕ являются и открывающиеся возможности к получению прямой
финансовой поддержки непосредственно от структур и фондов ЕС в рамках
“pre-accession strategy”. Отметим в этой связи, что Кельнский саммит
Европейского совета в июне 1999 г. недвусмысленно ориентировал
Европейский инвестиционный банк на выполнение этой задачи.

В связи с этой интенсификацией контактов между ЕС и странами ЦВЕ следует
обратить внимание и на еще один важный феномен политической жизни
государств ЦВЕ. В последние годы все более определяющим фактором
внутренней политики этих государств становится внешний актор –
Европейский Союз. Процесс вступления этих государств в ЕС привел к тому,
что среднесрочное развитие практически всех областей внутренней политики
в странах ЦВЕ следует рассматривать через призму образцов и постулатов
ЕС, которые государствам региона необходимо скопировать чем скорее, тем
лучше. Вопрос о том, насколько эти ЕС-овские модели организации
управления можно будет безболезненно адаптировать в условиях
постсоциалистических обществ с их структурным дисбалансом в экономике и
структурной коррупцией22, остается открытым. По словам венгерского
эксперта Андраша Шайо, политические элиты стран региона чувствуют себя
обязанными создать “нечто адекватное по форме, чтобы быть принятыми
Западом”23. Обратной стороной необходимости для стран региона полностью
воспринять и воспроизвести acquis communautaire перед своим вступлением
в ЕС может стать насильственная ломка многих процедур и институтов,
путем которых традиционно осуществлялось управление в этих странах.
Объясняя такую тенденцию, чиновники Евросоюза прямо заявляют, что это
“восточноевропейские государства присоединяются к нам, а не мы к ним”24.
Таким образом становится вполне правомерным моделировать среднесрочную
политику государств в ЦВЕ, основываясь на концепциях зависимого
развития25. Это предоставляет исследователям пронаблюдать в чистом виде
своего рода реальный эксперимент по воплощению теории зависимого
развития на практике, поскольку вся стратегическая динамика
политического процесса в странах ЦВЕ в среднесрочной перспективе
определяется и корректируется внешним негосударственным актором (ЕС) в
не меньшей степени, чем самими национальными правительствами в этих
государствах. Итоги этого эксперимента в реальном времени могут внести
весомый вклад в теоретическое осмысление современной мировой политики.

Этой же зависимостью от внешнего актора можно объяснить и вышеупомянутое
стимулирование регионализма в странах ЦВЕ. Однако помимо необходимости
volens nolens воспринять западноевропейские парадигмы регионализма,
почва для него была вполне подготовлена самой спецификой
постсоциалистических стран ЦВЕ. Прежде всего крах сверхцентрализованных
социалистических режимов в качестве естественной реакции вызвал рост
общественных ожиданий перед процессом территориальной децентрализации
власти в государствах региона. Влияние этих регионалистских настроений в
общественном мнении проявилось и в популярности в ЦВЕ концепций того,
что регионы должны стать своего рода “мостом”, который оптимально связал
бы нарождающееся гражданское общество с центральными властями в
государстве, этим же в том числе было вызвано и распространение в
политических и экспертных кругах ЦВЕ либералистских концепций
организации власти вообще, в которых самостоятельности
внутригосударственных регионов как правило отводилось большое место26.

Такой позитивный настрой общества по отношению к территориальной
децентрализации в соединении с повседневными экономическими трудностями
и нестабильностью переходного периода к демократии и рынку привел к
тому, что среди достаточно широких слоев общества в странах ЦВЕ все
более заметное место начала занимать идеализация локализма и
регионализма27. А это в свою очередь можно считать ключевым моментом в
становлении региональной и локальной идентичности в глазах населения и
ее постепенной конкуренцией с идентичностью общенациональной. Более
того, как это ни парадоксально на первый взгляд, стремление обществ
региона всеми силами “вернуться назад в Европу” и активное педалирование
в связи с этим собственной общеевропейской идентичности прекрасно
уживается с ростом локалистских и регионалистских настроений. Это можно
объяснить тем, что оба этих отхода от национальной идентичности в своей
совокупности прекрасно укладываются в известную связку понятий “большая
родина – малая родина”, которые начинают наполняться качественно новым
содержанием в условиях европейской интеграции28.

Эти новые идеологические парадигмы находят для себя и вполне реальные
экономические обоснования. Наиболее развитые регионы ЦВЕ в случае
усиления своей самостоятельности и выхода на общеевропейскую сцену могут
приобрести гораздо больше выгод, чем они имеют в рамках только одного
переходного от социализма к демократии государства. Слаборазвитые
регионы, в свою очередь, также могут побороться за более широкую
самостоятельность для поиска средств на поддержку из региональных фондов
и фондов сплочения ЕС. Кроме того, для них возникает новая
психологическая дилемма: что лучше – быть глухим углом, скажем, Польши
или глухим углом Европы? В этой связи вполне вероятно, что “бедные” и
“маргинализированные” в национальных рамках регионы могут гораздо более
обычного стремиться использовать подвернувшиеся условия и выйти на
внешний, общеевропейский уровень.

Весьма важным для развития регионализма в странах ЦВЕ представляется и
институциональное оформление региональной самостоятельности, а также
внедрение на региональный уровень форм самоуправления. Здесь ситуация в
ведущих странах региона отлична друг от друга. Самоуправление на
региональном уровне в Венгрии было введено сразу же после краха
социалистического режима на рубеже 1990- х гг. В Польше решение об этом
было принято в 1998 г. Подписание президентом Польши Александром
Квасневским 20 июля 1998 г. закона о реорганизации местного
самоуправления в стране, выведение его на более высокий региональный
уровень, параллельное учреждение промежуточного между регионами
(воеводствами) и общинами (гминами) звена управления – повятов и резкое
сокращение числа воеводств29 – все это может вывести потенциальную
регионализацию Польши на качественно более продвинутый уровень. В Чехии
тенденции общества к становлению регионализма усугубляются тем фактом,
что в ходе административной реформы 1990 г. провинции как промежуточный
уровень организации власти были отменены, в результате чего между
центральным правительством и массой фрагментированных муниципальных
образований остались только рудименты районных структур управления,
которые не имеют представительной составляющей. Все это создает понятные
сложности в организации управления, в частности потенциала районных
структур часто бывает недостаточно для того, чтобы эффективно
координировать межмуниципальное развитие, а решать все серьезные
проблемы на уровне центральных властей достаточно сложно. Поэтому,
особенно в возможном преддверии вступления в ЕС с его акцентом на
высоком уровне регионального развития, в Чехии вполне ожидаемо может
развернуться своего рода “борьба” за восстановление провинций, что резко
усилит региональную идентичность граждан, причем на a priori
конкурентной основе по отношению к их общенациональной идентичности.

С другой стороны, диалектика современного политического развития в
странах ЦВЕ приводит и к тому обстоятельству, что усиление регионализма
в них происходит не только в связи с процессом присоединения к ЕС, но и
вопреки ему. Действительно, вышеизложенные осуществление внешнего
воздействия со стороны ЕС на внутреннюю экономическую политику этих
стран и реализация в них концепции зависимого развития приводят к тому,
что ради великой цели – вступления в ЕС – приносятся в жертву
субъективные интересы целых хозяйственных отраслей и групп. Все это
приводит к подспудной, а иногда и открытой консолидации пострадавших от
этого процесса (к примеру, в Польше, по ряду экспертных оценок, вполне
возможна активизация анти-ЕСовских лоббистских групп в ходе следующих
выборов в парламент). Этот же фактор приводит к усилению регионального
сплочения в тех монохозяйственных регионах, традиционная экономика
которых может значительно пострадать от присоединения к ЕС. Среди них
можно назвать аграрные и угольные регионы Польши, районы
по-социалистически крупных заводов в Чехии и др. Становление и
укрепление такого регионализма будет носить уже негативный характер по
отношению к ЕС.

В итоге можно заключить, что в результате всех этих процессов в Европе
сейчас весьма зримо идет становление и развитие качественно нового типа
акторов в международных делах – сегодняшних внутригосударственных
регионов30. Учет и использование в практической политике этого явления
может оказаться полезным и для России, являющейся главным восточным
соседом и “крупнейшим партнером” ЕС31.

Прагматичный учет в нашей политике этого фактора может проявиться в
следующем. С одной стороны, прямой выход на европейские регионы может
придать новый стимул нашей внешнеторговой и инвестиционной политике,
привести к дополнительным возможностям развития для наших групп
регионов, близлежащих к ЕС (Калининградская область, Северо-Запад).

Кроме того, налаживание такого конструктивного повседневного
сотрудничества с регионами Европы в целом и ЦВЕ в особенности может
стать первостепенным фактором, способным оказать влияние на постепенное
стирание негативного образа России, который закрепился в общественном
мнении в ЦВЕ и начинает (в связи с Чечней и “русской мафией”)
оформляться в общественном мнении Западной Европы. Стратегическая
значимость преодоления такого негатива представляется для России
несомненной.

Далее, исходя из вышеописанных закономерностей, Россия при выработке
своей политики по отношению к странам ЦВЕ может эффективно учитывать
становящуюся все большей реальностью парадигму зависимого развития, в
соответствии с которой начинает строиться как региональная, так и
общенациональная политика государств ЦВЕ. Соответственно, при решении
тех или иных вопросов может быть целесообразным обращение к внешним по
отношению к ЦВЕ центрам принятия решений в ЕС, к своего рода “новой
метрополии”, которая может оказать если не определяющее, то значимое
воздействие на политику данных государств.

Кроме того, проходящее параллельно усилению обще-ЕС-овских институтов
укрепление регионализации в Европе, может парадоксальным внешне образом
привести к тому, что вместо широко распространенных прогнозов
консолидации Европы в единую супердержаву – ЕС, произойдет обратный
процесс ее конгломеративности32 в амальгаму Европы регионов. Учет
подобной динамики в ЕС может также оказаться очень полезным для России.
Если мы хотим по-прежнему продолжать быть самостоятельным и значимым
актором на европейской арене, то использование региональных особенностей
и противоречий внутри ЕС поможет нам найти новые нестандартные пути в
организации нашего диалога как с ЕС в целом, так и с составляющими его
национальными государствами.

Оценивая влияние усиления регионов в ЕС на Россию33, необходимо также
отметить то воздействие, которое оно может оказать на будущее развитие
федерализма в России. С одной стороны, регионализация в ЕС и
самостоятельный выход регионов Европы на международную сцену может дать
позитивный стимул для реализации на практике конституционных атрибутов
регионов нашей страны в качестве субъектов федерации (среди них следует
особо отметить право регионов на осуществление международных и
внешнеэкономических связей), особенно ярко это может проявиться в
вышеупомянутой с ЕС приграничной зоне. Но с другой стороны не менее
очевидным является и то, что регионалистский опыт ЕС как соблазнительный
пример может стать ощутимым вызовом стабильности российского
федерализма, а при крайних сценариях (с учетом специфики текущего
момента) – дать толчок к развитию центробежных сил в стране и ее
дезинтеграции.

Поэтому попытки полного и некритического перенесения ЕС-овских образцов
на российскую почву могут иметь больше деструктивных, чем положительных
последствий. Вот почему автор далек от мысли, чтобы подобно экспертам из
Татарии призывать к тому, чтобы копировать в наших условиях ЕС-овскую
практику регионального развития34.

Следует отметить и то, что регионализация в странах Европы не проходит
сейчас сама по себе. Она тесно связана с базовым по отношению к ней
процессом надгосударственной интеграции в ЕС, а во многом является его
внешне парадоксальным последствием. В рамках данной статьи мы попытались
показать, что одним из среднесрочных результатов этого амбивалентного
процесса может стать размывание национальных государств в ЕС, которые
все больше будут становиться ненужным промежуточным звеном в новой
политической системе. Однако все это не оставляет регионы ЕС один на
один с внешним миром, они в любом случае остаются под сенью ЕС в целом.
В этой связи по отношению к “Европе регионов” типологически более
корректным было бы не призывать к качественно иной по отношению к
Конституции самостоятельности регионов России, но выдвинуть
футурологическую гипотезу “СНГ регионов”. Однако вполне очевидно, что не
только ее реализация, но даже и дискутируемая на практическом уровне
постановка такого вопроса вряд ли являются возможными в среднесрочной
перспективе в силу крайне низкого уровня реального сплочения, а также
уровня жизни в СНГ. Не следует забывать, что процесс интеграции в Европе
осуществлялся с крайней осторожностью и постепенностью, и прошло почти
пятьдесят лет, прежде чем координирующие структуры ЕС стали приобретать
ощутимо надгосударственный характер, а с другой стороны все это создало
условия для процесса регионализации. Попытки же осуществления столь
исторически масштабных процессов в краткосрочный период вряд ли приведут
к чему-либо иному, чем к очередному коллапсу экономик, расцвету
региональной и локальной коррупции (об опасности которой мы писали выше)
и падению жизненного уровня граждан.

D

v

3/4

A

Ue

JLh?Eooe&

(

*

,

.

0

2

4

6

8

:

L

N

f

ка требовала в данном случае проведения референдумов по ратификации
Договора, а не подмены их советским эрзацем в виде сверхбыстрого
“всенародного обсуждения”).

В самой же России (взятой вне контекста Союзного государства)
региональное развитие следует нацелить не на копирование ЕС-овских
моделей, но на прагматичное извлечение выгод от приграничного и иных
форм взаимодействия с регионами ЕС непосредственно для субъектов
Российской Федерации. Существующие конституционные основы федеративных
отношений в России вполне позволяют его эффективно осуществлять, если
только на практике они не будут ограничиваться унитаристским диктатом
Центра и рудиментами этно-федералистской демагогии советского образца
(которые обнаруживают явное несоответствие Конституции, провозгласившей
Россию федерацией равноправных субъектов). Позитивным шагом вперед в
этом направлении является включение в текст принятой в октябре 1999 г.
“Стратегии развития отношений Российской Федерации с Европейским Союзом
на среднесрочную перспективу (2000-2010 гг.)” положения о том, что
контакты регионов России с регионами в ЕС в экономической и гуманитарной
сферах не только признаются правомочными со стороны Федерации, но и
поощряются ей36. Таким образом Россия официально провозгласила отказ от
унитаристского замыкания всех контактов с ЕС только на центральный
уровень и от ограничения самостоятельной конституционной деятельности
регионов в данной сфере. В том случае, если это заявление будет
подкреплено реальной региональной и европейской политикой российских
федеральных структур, плоды межрегионального сотрудничества с ЕС могут
стать вполне ощутимыми и значительными37. В таких рамках (и при
необходимом наличии корректного федерального контроля) усиление связей
регионов Северо-Запада России с ЕС уже не придется рассматривать в
перспективе их отделения от России, на чем уже начали заострять внимание
эксперты38. Напротив, при таких условиях взвешенной региональной
политики процесс своего рода “вестернизации” российского Северо-Запада
может стать не вызовом единству Федерации, но напротив будет
способствовать сближению России с Европейским Союзом, а через это – и
утверждению России в Европе в целом, а не ее маргинализации и
карикатуризации в качестве “беспокойного восточного соседа”. В таком
случае “пилотным” регионом России по апробации повседневного и
стабильного сотрудничества с ЕС может стать не только маленький эксклав
– Калининградская область39 (как это провозглашено в вышеупомянутой
Стратегии)40, но весь “вестернизированный” российский Северо-Запад в
целом – от Мурманска и Архангельска – через Карелию, Санкт-Петербург,
Новгород – до Пскова, а возможно и шире. Надо только понимать, что
“вестернизация” означает серьезные управленческие и мировоззренческие
трансформации, предполагающие качественные изменения инвестиционной
политики, гарантий прав внешних инвесторов, прозрачности и
предсказуемости управленческих решений, устранение причин для
существующей сейчас системной коррупции, искоренение “культуры
неплатежей” и т. д. Уже сделанные первые шаги такой инвестиционной
трансформации, предпринятые Новгородской областью41, дают основания
надеяться, что подобные перемены в России возможны.

В целом нужно отметить, что процесс формирования в ЕС новых акторов на
международной арене в лице внутригосударственных регионов с каждым днем
становится все большей реальностью. Сможет ли Россия использовать этот
процесс к своей пользе, или же, напротив, он окажет деструктивное
воздействие на Россию, или вообще нас не затронет – зависит от
российских политиков и от российских граждан.

Примечания

1 В данной работе автор использует кальку английского термина
“regionalisation”, обозначающего в документах ЕС и Совета Европы именно
процесс усиления внутригосударственных регионов (см. например,
английский оригинал проекта Европейской хартии регионального
самоуправления), и оставляет в стороне проводимые в ряде русскоязычных
работ терминологические разделения между “регионализмом” как усилением
внутригосударственных регионов и “регионализацией”, представляемой
только как укрепление межгосударственных регионов в глобальном
контексте.

2 Среди обзоров основных современных теорий международных отношений см.
напр.: Walt S. International Relations: One World, Many Theories. //
Foreign Policy. 1998. Spring.

3 Как пример либералистского подхода см. напр.: Moravcsik A. Taking
Preferences Seriously: A Liberal Theory of International Politics. //
International Organization. 1997. Autumn. Vol. 51. No. 4.

4 Как классический пример выработки реалистских теорий см.: Morgenthau
H. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. N.Y. 1978.
Критический анализ современного реализма см. в: Legro J., Moravcsik A.
Is Anybody Still a Realist? // International Security. 1999. Fall. Vol.
24. No. 2.

5 Лебедева М., Мельвиль А. “Переходный возраст” современного мира. //
Международная жизнь. 1999. № 10.

6 Проводники т. н. “новых рисков” (т. е. международные сети террористов,
оргпреступности и наркоторговцев), а также волны мигрантов, которые
также оказывают a priori негативное влияние на мировые политические
процессы и потому могут считаться “негативными” новыми акторами, в
контексте данной работы не рассматриваются.

7 См. напр.: The Regionаl Impact of Community Policies / European
Parliament. Directorate-General for Research. Regional Policy series.
Working Document W-16. Luxembourg. 1996; [Poli P.] Coastal and Island
Regions of the European Union / European Parliament. Directorate-General
for Research. Regional Policy series. Working Document W-17. Luxembourg.
1996; Local and Regional Authorities and the Structural Funds: the Role
of Information / European Parliament. Directorate-General for Research.
Regional Policy series. Working Document W-23. Luxembourg. 1997;
Communication from the Commission to the Member States on the links
between regional and competition policy / Commission of the European
Communities. Brussels. 1998. 17 March.

8 См. напр.: Inter-Regional Collaboration as an Element of the European
Community’s Mediterranean Policy / European Parliament.
Directorate-General for Research. Regional Policy series. Working
Document W-13. Luxembourg. 1995.

9 Иванов И.Д. Европа регионов. М.: Международные отношения. 1998. С.
145.

10 См. напр.: Mota Amaral J.B. Report on the Draft European Charter of
Regional Self-Government of the Congress of Local and Regional
Authorities of Europe / Council of Europe. Parliamentary Assembly.
Doc.7945. 1997. 7 October.

11 Иванов И.Д. Европа регионов. М.: Международные отношения. 1998. С.10.

12 Scenarios Europe 2010. Five Possible Futures for Europe. / Gilles
Bertrand (cоord.), Anna Michalski, Lucio R. Pench / European Commission.
Forward Studies Unit. Working Paper, July 1999.

13 Ibid. P. 21-27.

14 Ibid. P. 30-31.

15 В этой связи нужно отметить, что уже сейчас Еврокомиссия активно
призывается к тому, чтобы делегировать ряд своих “общеевропейских”
полномочий напрямую внутригосударственным регионам, минуя уровень
национальных государств. См.: [Farrows M.]. The European Parliament and
the Participation of Sub-National Levels of Government in the European
Union / European Parliament. Directorate General for Research. Regional
Policy Series. Working Document W-22. Luxembourg. 1997. June. P.33.

16 Scenarios cit. P.19.

17 Подробнее о еврорегионах и проблеме возможного участия субъектов РФ в
них см.: Романов С.Л. Российские регионы в трансграничном сотрудничестве
// Международная жизнь. 1997. № 11-12; Бусыгина И. Перспективы развития
приграничных территорий. // Российский региональный бюллетень Института
Восток-Запад. 1999. 13 декабря. Том I. № 23. С. 17-19.

18 Europe of the Regions. Brussels: The Philip Morris Institute for
Public Policy Research. 1997. P. 3.

19 Landaburu Illarramendi E. Opening address. // Europe of the Regions.
Brussels: The Philip Morris Institute for Public Policy Research. 1997.
P. 7.

20 The Political Role of Europe’s Regions. // Europe of the Regions.
Brussels: The Philip Morris Institute for Public Policy Research. 1997.
P. 12.

21 См.: The Transfer of Power. Decentralization in Central and Eastern
Europe. / Edited by Kimball J.D. Budapest: Local Government and Public
Service Reform Initiative. 1999. P. 2.

22 Шайо А. Коррупция, клиентелизм и будущее конституционного государства
в Восточной Европе. // Конституционное право: восточноевропейское
обозрение. 1998. № 4 ; 1999. № 1.

23 См.: Шайо А. Универсальные права, миссионеры, обращенные и “местные
дикари” // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1997. №
2.

24 См.: Джэкоби У. Священник и кающийся: Европейский Союз как фактор
внутренней политики в Восточной Европе. // Конституционное право:
восточноевропейское обозрение. 1999. № 3. С. 10.

25 Теоретическое постулирование этой концепции и ее использование в
практическом анализе см., например, в: Cardoso F.E., Faletto E.
Dependency and Development in Latin America. Berkeley. 1978.

26 См.: Illner M. Territorial Decentralization: An Obstacle to
Democratic Reform in Central and Eastern Europe? // The Transfer of
Power. Decentralization in Central and Eastern Europe / Edited by
Kimball J.D. Budapest: Local Government and Public Service Reform
Initiative. 1999. P. 9.

27 См. об этом феномене напр.: Gorzelak G. Myths on Local
Self-Government in Post-Socialist Countries. // Changing Territorial
Administration in Czechoslovakia: International Viewpoints. Amsterdam.
1992.

28 Об иных аспектах идеологемы “малой родины” в интегрирующейся Европе
см.: Бусыгина И.М. Региональное самосознание в Германии: исторические
предпосылки и современное состояние // Региональное самосознание как
фактор формирования политической культуры в России. М.: МОНФ. 1999. С.
18.

29 Подробней об этой реформе в Польше см.: Обзор конституционных
новостей (лето-осень 1998 г.). // Конституционное право:
восточноевропейское обозрение. 1998. № 4; 1999. № 1. С. 118-119.

30 Отдельной интересной проблемой для исследования является вопрос, в
какой мере европейская практика регионализации может стать примером для
всего мира в целом. Пойдет ли развитие мира в XXI веке по пути
глобальной смены парадигмы и смещения акцента с суверенных государств на
регионы или же европейский опыт останется per se, и другие части мира
изберут иной путь развития? Не останавливаясь в рамках данной статьи
подробно на этой проблеме, отметим лишь, что весьма интересным
исследованием, освещающим предпосылки и проявления “глобальной
децентрализации” является: Manor J. The Political Economy of Democratic
Decentralization. World Bank. 1999. Вкратце см. об этом также: Ruble B.
Russia’s Political Prospects and Regional Developments // US-Russia
Relations. Vol. 14. No. 3. Washington. 1999. P.25-26.

31 Нужно отметить, что даже в итоговых документах Хельсинкского саммита
Европейского Совета в декабре 1999 г. при всем их негативе в отношении
России в связи с нашей антитеррористической операцией в Чечне и
заявлениях о необходимости пересмотра Общей стратегии ЕС по России
(основанной на принципах “стратегического партнерства”) факт того, что
Россия при всех политических условиях является “крупнейшим партнером” ЕС
(“Major partner”), никоим образом не был поставлен под сомнение. См.:
Helsinki European Council 10 and 11 December 1999. Presidency
Conclusions. Annex II. Declaration on Chechnya. Parts 7-8.

32 О других современных аспектах явления конгломеративности см.: Чешков
М.А. Глобальный контекст постсоветской России. М.: МОНФ. 1999. С.58.

33 В целом о влиянии внешних факторов на региональное развитие России
см. напр.: Сергунин А.А. Регионализация России: роль международных
факторов // Полис. М. 1999. № 3; Романова О.Ю. Региональные интересы в
контексте национальных: внешнеполитическое измерение. // Регион в
составе Федерации: политика, экономика, право. Нижний Новгород. 1999.

34 См.: Столяров М.В. Регионализм в Европе и в Российской Федерации //
Международная жизнь. 1997. № 9.

35 Тавтология в данном предложении вызвана терминологическими
особенностями текущего варианта российско-белорусской интеграции:
создание Союзного государства, объединяющего два суверенных государства.

36 См.: Стратегия развития отношений Российской Федерации с Европейским
Союзом на среднесрочную перспективу (2000-2010 гг.) // Дипломатический
вестник. М. 1999. № 11. С. 22, 26. Пп. 1.9; 8.1.

37 Автор не рассматривает здесь тот вариант развития событий, при
котором угроза максимально возможного свертывания отношений ЕС с Россией
и фактического провозглашения новой “холодной войны”, прозвучавшая в
связи с Чечней на саммите Европейского Совета в Хельсинки в декабре 1999
г., будет в полной мере реализована на практике.

38 См. напр.: Лунев С.И. Вызовы безопасности южных границ России. М.:
МОНФ. 1999. Глава I. Национальные интересы России и проблемы внешней
политики. С. 27.

39 Из уже большого массива литературы о Калининградской области в
контексте отношений России и ЕС в качестве одной из последних работ см.
напр.: Dewar S. Kaliningrad – an opportunity or a barrier for Russian-EU
co-operation? // Kaliningrad and the Future of Russia-EU Relations.
Moscow. 1999.

40 Стратегия цит… С. 26. П.8.3.

41 О новгородской экономической модели в сравнении с другими регионами
см. напр.: Solanko L., Tekoniemi M. Novgorod and Pskov. Examples of How
Economic Policy Can Influence Economic Development. // Russian and East
European Finance and Trade. 1999. March-April. Vol. 35. No. 2.

С.М. Ермаков

ВОЕННЫЕ УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ

В СКЛАДЫВАЮЩЕЙСЯ СИСТЕМЕ

МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ XXI ВЕКА

Окончание XX столетия характеризуется высокой динамикой политических
событий, возникновением новых очагов напряженности в различных регионах,
слабой предсказуемостью развития ситуации в мире.

Ограниченность сырьевых ресурсов, сужение благополучного экономического
пространства, индустриализация, урбанизация, повышение демографической и
этнополитической напряженности становятся важнейшими причинами
обострения геополитического соперничества, политических, экономических,
этнических противоречий и территориальных притязаний.

Завершение периода холодной войны породило большие надежды на достижение
прочного мира и стабильности. В настоящее время у России нет прямых
военных противников. Однако это не снимает актуальность вопроса оценки
угроз национальной безопасности. Вместе с тем, можно говорить не о
снятии военных угроз с повестки дня, а лишь об их изменении. Сегодня на
первый план выдвигаются вызовы безопасности, которые раньше либо
занимали место второго плана и были в тени глобальной угрозы ядерной
войны, либо вообще были не актуальны. Ускорителем подобной трансформация
угроз стало окончание холодной войны, однако причины лежат гораздо
глубже. Многие политологи и аналитики склонны связывать изменение
характера угроз с ходом глобального мирового развития,
характеризующегося продолжающейся научно-технической революцией, которая
проникает во все сферы жизнедеятельности человека; формированием
общемирового информационного сообщества; транснациональным характером
мировой экономики и как следствие экономической взаимозависимостью.

Все эти факторы коренным образом меняют политическую картину мира и
оказывают значительное влияние на структуру угроз в современном мире. В
этой связи необходимо, в первую очередь, ответить на два принципиальных
вопроса: как меняющееся мироустройство влияет на складывающуюся систему
военных опасностей и угроз и каким образом можно противодействовать этим
угрозам. Важно знать не только, что и как делать в области национальной
безопасности, но и – во имя чего.

В этой связи в настоящее время происходит ориентации на т. н.
неопределенности, которые в современном политическом лексиконе
фактически стали синонимами понятий “опасность” и “угроза”. Это отражает
тенденцию расширения спектра возможных военных опасностей и угроз в
будущем взамен их четкой иерархии, существовавшей в годы холодной войны.

Однако военное строительство не может быть абстрактным, так как всякое
силовое сдерживание, которое, в первую очередь, и обязаны осуществлять
национальные вооруженные силы, связано с проблемой защиты определенных
интересов страны и ее союзников. Поэтому оно всегда конкретно и
ориентировано на потенциального противника. Если потенциальные угрозы, а
значит, и потенциальный противник не определен политическим
руководством, то этого противника сначала находят, а затем, как правило,
и получают сами военные. Это дает лишний повод задуматься о состоянии и
перспективах военной безопасности в мире.

Традиционно в системах военного планирования угрозы классифицируются по
степени их вероятности: потенциальные и непосредственные; по их
приложению: военно-политические, военно-стратегические,
военно-экономические, военно-технические, а также делятся на внешние и
внутренние1. Потенциальные угрозы выражаются в качестве определенной
тенденции развития военно-политической обстановки, которая может
негативно отразиться на реализации целей государственной политики.
Однако потенциальные угрозы не требуют немедленных ответных акций
силового характера, которые предполагают непосредственное задействование
вооруженных сил (ВС). Непосредственные же угрозы характеризуются явной
опасностью национальным интересам в текущий момент. Такие угрозы требуют
принятия немедленных ответных акций, в которых могут быть задействованы
ВС.

Степень реальности угрозы военные аналитики, например заместитель
начальника Военно-научного управления Генерального штаба ВС РФ Е.Г.
Никитенко, определяют вероятностью ее реализации, степенью возможного
ущерба ее осуществления и зависимостью от проведения государствами
(блоками, коалициями и т. д.) политики достижения целей, конфликтных по
отношению к интересам другой страны, и наличием у них достаточных для
реализации такой политики средств, прежде всего военных2.

При этом совокупность угроз составляют: враждебная политика иностранных
государств, значительные военные возможности иностранных государств и
затрагиваемые интересы; а областью их пересечений будут являться
реальные угрозы. Используя подобные подходы, военные не только России,
но и других стран рассматривают угрозы национальной безопасности.

Таким образом, мы видим, что в этом случае оценка угроз непосредственно
связана с анализом баланса сил и интересов, сложившегося по периметру
государства. То есть в военном планировании еще преобладает традиционный
взгляд на оценку угроз национальной безопасности. С одной стороны это
отражает определенную инерцию военного планирования предыдущего времени,
а с другой говорит о том, что пока еще не выработано ясных подходов к
оценке степени опасности транснациональных проблем (таких как терроризм,
наркобизнес, распространение оружия массового поражения (ОМП),
нелегальная торговля оружием и др.) и, в целом, будущее мироустройство
видится в слишком общих и размытых тонах.

Между тем, последние приобретают все большую актуальность. Так на
саммите президентов России и США в Москве в сентябре 1998 г. было
сделано совместное заявление “Об общих вызовах безопасности на рубеже
XXI века”. В этом документе подчеркивалось, что “…самую серьезную и
насущную опасность представляет распространение ядерного,
биологического, химического и других видов оружия массового уничтожения,
технологий его производства и средств доставки. В условиях возрастающей
взаимозависимости современного мира эти угрозы обретают
транснациональный и глобальный характер, затрагивая не только
национальную безопасность Российской Федерации и Соединенных Штатов, но
и международную стабильность в целом”3. При это