Кистяковский А.Ф. 1867 – Исследование о смертной казни
Исследование о смертной казни
HYPERLINK \l “sub_100” Предисловие автора
HYPERLINK \l “sub_1000” Первая глава. Начало специальной разработки
вопроса о смертной казни
HYPERLINK \l “sub_2000” Вторая глава. Доводы против и за смертную
казнь
HYPERLINK \l “sub_3000” Третья глава. Происхождение смертной
казни в первобытное время,
в период господства кровавой мести
HYPERLINK \l “sub_4000” Четвертая глава. Значение рабства в истории
смертной казни
HYPERLINK \l “sub_5000” Пятая глава. Период наибольшей
применяемости смертных казней
во время господства общегосударственной власти
HYPERLINK \l “sub_6000” Шестая глава. Отрицание справедливости
смертной казни является
раньше Беккариа
HYPERLINK \l “sub_7000” Седьмая глава. Способы совершения смертной
казни
HYPERLINK \l “sub_8000” Общий вывод
Предисловие автора
Ни один вопрос уголовного права не пользуется такою известностью и таким
свойством привлекать к себе дух исследования, как смертная казнь.
Литература этого вопроса сравнительно громадна. Уже в 1838 г. Капплер в
своем “Руководстве к литературе уголовного права” приводит 232 больших и
малых сочинений, статей и отрывков, трактующих об этом предмете.
Такое обилие сочинений и общеизвестность этого предмета, вследствие
которой даже неспециалист считает себя вправе иметь докторальное о нем
мнение, дают иногда повод думать, что смертная казнь – вопрос избитый и
не стоящий дальнейшей работы специалиста. Когда я принимался за мой
труд, я не разделял этого мнения; теперь, по окончании его, я вдвойне не
разделяю его; я еще более убедился в том, что этот вопрос долго будет
привлекать внимание криминалиста как предмет высокого интереса и не
вполне исследованный. Конечно, с отвлеченно-схоластической точки зрения
нельзя сказать о смертной казни ничего нового, о чем бы в сотнях
сочинений и статей не было прежде говорено и переговорено. Возобновлять
вечный и безысходный спор о справедливости и несправедливости смертной
казни – бесполезная и пустая работа. Но зато с философско-исторической
стороны смертная казнь есть мало разработанный и потому богатейший
материал исследования.
Взявшись за исследование этого предмета, я обратил большую часть
внимания и работы на историческую сторону смертной казни, на связь этого
наказания с общественным и умственным развитием человека. При
исследовании я старался не о том, чтобы заявить мое личное мнение, а
чтобы отыскать взгляд народов на это наказание. На вопрос, который
каждому специалисту не раз приходится слышать: каково ваше мнение о
смертной казни, считаете ли ее наказанием справедливым или нет, я
отвечаю: спрашивайте не меня, мнение которого, как всякое одиночное
мнение, не может иметь силы и значения, а выслушайте более полновесное и
имеющее более прав на внимание мнение народов.
Киев 1867 г.
Первая глава
Начало специальной разработки вопроса о смертной казни. Беккариа.
Философско-метафизическое направление исследования этого вопроса во
Франции и в Германии. Бесплодность этого рода исследований.
Философско-позитивный способ исследования: главная заслуга его
употребления принадлежит англичанам; влияние их на французскую и
немецкую науку. Труды и заслуги Миттермайера. Неудачные попытки
приписать заслугу разрешения этого вопроса философско-метафизическому
способу исследования. Недостаток исторических работ по этому вопросу.
Свойство и разделение этого исследования
I. Появление сочинения Беккариа о преступлениях и наказаниях (1764 г.)
вызвало специальную разработку вопроса о смертной казни. “Эта
бесполезная расточительность казней, которые до сих пор не сделали людей
лучшими, побуждает меня, – говорил Беккариа, – исследовать, в самом ли
деле смертная казнь полезна и справедлива в правительстве, хорошо
организованном”. Результатом своего исследования он выставил следующие
общие положения: а) смертная казнь не опирается ни на каком законном
праве, потому что человек, вступая в общество, не уступал права на свою
жизнь; б) она бесполезна и не нужна, за исключением тех случаев, когда
жизнь гражданина и лишенного свободы может произвести революцию и
нанести вред общественной безопасности или когда смертная казнь есть
единственная узда, могущая воспрепятствовать новым преступлениям; в) она
бесполезна потому, что никогда не останавливала злодеев, решившихся на
преступление; г) она менее действительна, чем лишение свободы,
соединенное с тяжкими работами, потому что и на преступника, и на
посторонних несравненно сильнее действует менее жестокое, но
продолжительное наказание, каковы тяжкие работы, чем жестокое, но
моментальное, какова смертная казнь; д) она даже пагубна для общества,
потому что представляет гражданам пример жестокости тем более опасной,
чем с большею аккуратностью и с большими формальностями ее совершают;
безумно, для отвращения граждан от убийства, установлять публичное
убийство; е) оправдывают смертную казнь тем, что ее, за известные
преступления, назначали все народы и во все времена; но зачем же
оправдывающие эту казнь не одобряют человеческих жертв, которые были в
употреблении у всех народов. Такова сущность доводов против смертной
казни писателя, вызвавшего последующую разработку этого предмета. Прошло
сто лет со времени появления сочинения Беккариа, очень многие брались за
разрешение этого вопроса с теоретической точки зрения, но в сущности
мало сказали нового: с этой стороны, до сих пор спор вертится почти на
тех же самых общих положениях, которые высказаны Беккариа; новое,
принадлежащее последующим писателям, состоит в специальном развитии
вышеизложенных положений, да иногда в темном и отвлеченно-схоластичном
изложении того, что так ясно, сжато и конкретно высказано Беккариа.
II. Первое положение Беккариа: смертная казнь не опирается ни на каком
законном праве, и, следовательно, она несправедлива, – послужило темою
для последующих писателей. Но то, что Беккариа высказал только вскользь
и чему он не придавал первостепенной важности, принято было многими
последующими писателями за весьма существенное; вследствие этого
исследование вопроса о смертной казни вырождается в метафизический спор:
давал ли или не давал человек другим право себя убивать; ненарушима или
нарушима жизнь человеческая; справедлива или нет смертная казнь; полезно
или бесполезно для человечества пролитие крови, в виде смертной казни?
По какому направлению пошло исследование вопроса о смертной казни и
какими способами хотели его разрешить – покажет нижеследующее изложение.
Выше сказано, что Беккариа утверждал, что человек, вступая в общество,
не уступал ему права на свою жизнь. Мабли и Фиданджиери доказывали
противное, опираясь так же, как и Беккариа, на естественное право. Мабли
говорил: “В естественном состоянии я имею право смерти против того,
который нападает на мою жизнь; вступая же в общество, я только передал
это право судье”. “В состоянии естественной независимости, – говорил
другой, – я имею право убивать несправедливого человека, на меня
нападающего; а если я имею право его убить, то он потерял право жить;
общество не создает нового права, а только пользуется старым, становясь,
при употреблении смертных казней, на место частного лица”. Позднее
являются целые трактаты на подобную тему. В 1827 году французский
адвокат Люкас издал большое сочинение о смертной казни, под заглавием
“Об уголовно-карательной системе вообще и о смертной казни в частности”.
В первой части этого сочинения автор вслед за североамериканским
писателем и государственным человеком Ливингстоном, автором
предварительных соображений к проекту уголовного кодекса для штата
Луизианы, 1822 г., почти исключительно занимается защитою отвлеченного
положения: жизнь человеческая священна, неприкосновенна, дар Божий;
поэтому сам человек не может уступить другому право на свою жизнь, и
никакой общественный закон не может распоряжаться ею. Горячим
последователем Люкаса является Румье, автор сочинения “Долой эшафот, или
немедленная и полная отмена смертной казни” (1833 г.). Первая глава
этого труда трактует о ненарушимости человеческой жизни и незаконности
смертной казни; глава эта не представляет, впрочем, ничего
самостоятельного и состоит большею частью из заимствования у Люкаса и
его противников. К подражаниям Люкасу принадлежат также сочинения
Селлона: “Письма о смертной казни” (1833 г.) и “Диалог о смертной казни
и об исправительной системе” (1834 г.). Против Люкаса вооружился
Силвела, автор сочинения “О сохранении смертной казни” (1832 г.).
Изложивши опровержения против Люкаса словами Броли, который написал
критику на теорию ненарушимости жизни в пятом номере “Французского
обозрения”, и словами Уртиса, издавшего сочинение “Необходимость
сохранения смертной казни” (1831 г.), Силвела построил новую теорию
договора, на котором он основал справедливость смертной казни.
“Сохранять себя, – говорил Силвела, – и разрушать себя – два совершенно
противоположные представления (images), если их рассматривать как
абстрактные признаки (signes); но будучи рассматриваемы как такие факты,
которые присущи всем органическим существам, как людям, так и животным,
они не исключают друг друга и не абсолютно противоположны, потому что
эти существа, напротив, сохраняют себя теми же самыми средствами,
которыми они себя разрушают”. “Человек, как существо разумное, не может
ничего делать по благоволению, без причин и побуждений. Но когда его
побуждения к действию справедливы и согласны с разумом, все ему
позволительно, даже себя разрушать, т.е. согласиться потерять жизнь.
Каким образом он может обойтись без этого, если жить для него есть не
что иное, как употреблять свои жизненные силы, тратить их посредством
употребления”. Подобным же образом человек в обществе для сохранения
своей жизни заключает договор разрушения, который можно выразить в
следующих немногих словах: “Уважайте мою жизнь, защищайте ее, с своей
стороны я буду точно так же действовать в отношении к вам. Согласимся
взаимно быть уничтоженными, если мы несправедливо лишим жизни одного из
себе подобных”. К писателям, восстававшим против теории ненарушимости
жизни человеческой, принадлежит также Комперио, автор сочинения “Будет
ли убийство наказываемо смертной казнью?”. Какой же результат всех этих
изобретений новых и новых договоров, всех споров и толкований
естественного права и какие полезные открытия для решения вопроса о
смертной казни сделаны этим путем? Решительно никакого. И понятно: когда
одни утверждают одно, а другие совершенно противоположное, выходя из
одного и того же основания, выходит, что это основание никуда не годно в
научном отношении, и что прежде, чем строить на нем какие-нибудь выводы,
необходимо исследовать свойство самого этого основания и определить,
может ли оно в данном случае к чему-нибудь служить. Естественное право,
или право человека в безобщественном состоянии, не знает никаких
договоров; для противников смертной казни оно крайне неблагоприятно как
состояние полного произвола, грубости, жестокости и звероподобного
пролития крови человеческой, оно меньше всего знакомо было с понятием
ненарушимости жизни человеческой. Но и противники не могут на нем
опереться и сколько-нибудь крепко стоять, иначе им пришлось бы
отвергнуть все то, до чего человек достиг благодаря тому, что он не
остался в естественном состоянии, а перешел к созданию общественности.
Тем же метафизическим способом хотели решить вопрос о смертной казни
многие ученые Германии, бравшиеся за его исследование. Они хотели
доказать состоятельность или несостоятельность смертной казни, выходя из
абстрактных положений, и преимущественно из идеи справедливости. Так,
Титман, задавши себе вопрос, справедлива ли смертная казнь, решает его
следующими метафизическими соображениями: справедливость смертной казни
самой в себе (аn sich) не может разумным образом быть подвергнута
сомнению. Ибо, если правовой закон (Rechtsgesetze) дозволяет вообще
наказание для безопасности области права, то неоспоримо должно быть
дозволено также и уничтожение оскорбителя. Потому в государстве смертная
казнь, рассматриваемая сама в себе, совершенно справедлива. Рассмотрению
этого вопроса с метафизической точки зрения особенно способствовал
гамбургский профессор Громан, издавший сочинение “Об уголовно-правовом
принципе – государство не имеет никакого права наказывать смертью” (1832
г.). Смертная казнь, говорит он, несправедлива, потому что она поражает
жизнь, этот посредствующий принцип между сверхчувственным и чувственным
бытием, принцип, при помощи которого человек должен образоваться для
высшей жизни; она несправедлива, потому что впечатление, производимое
исполнением казни на зрителей, вредно для справедливости. Жизнь
человеческая есть сама в себе (an sich) бесконечная величина, которая
простирается в вечность, и никакой человек, никакое государство не имеет
права сокращать или перерезывать эту линию. На жизни человека лежит
высокое призвание образоваться для вечности. Никакое наказание не должно
быть противно принципу улучшения. Смертная казнь несправедлива с точки
зрения христианской философии и религии. В своем предисловии к сборнику
статей о смертной казни “Христианство и разум как защитники отмены
смертной казни” (1835 г.) и в своей антикритике на Абегга, помещенной в
том же сборнике, он тоже почерпает доказательства главным образом из
разума. Против Громана восстал Абегг, защищавший справедливость смертной
казни следующими доводами: “Придают жизни тела бесконечную цену для
самой себя (fur sich) и вместе с тем смерть считают бесконечным злом.
Без сомнения, смерть есть тягчайшее наказание, и немногие преступления
могут вызвать необходимость примирения с справедливостью посредством
смерти, в этом случае смертная казнь, будучи истинным освобождением,
разрешает страшное противоречие, которое виновный чувствует в самом себе
и которое он, как только пробудится и придет в полное сознание своей
вины, не может сносить, – в этом случае она, как вообще наказание, есть
благодеяние”. “Смертная казнь не может быть оправдываема особенными
целями; скорее значение ее состоит в том, что она есть уничтожение
земного бытия, спасение духовного посредством погибели телесного; она
поражает не жизнь как жизнь, но временное, преходящее тело в чувственном
мире”. Если это так, то в вопросе о смертной казни дело касается не цели
и средств, а существования необходимости, вследствие которой высшему
должно быть принесено низшее, временному – преходящее, идее, которая
есть жизнь справедливости, – то, что уже умерло и без дальнейшего
правомочия не может существовать. Это не месть, не внешнее возмездие, не
несправедливость за несправедливость, не насилие за преступление, – нет,
это есть уничтожение несправедливости, которая олицетворялась в своей
высшей потенции, так что без противоречия не может далее существовать.
Весьма близко по взглядам к Абеггу подходит Дауб. По его учению,
источник закона есть любовь, а наказание, будучи средством уничтожения
вины и способом примирения с законом, является благодеянием. Смертная
казнь справедлива; ибо кто совершил убийство, тот впал в тяжкую вину; а
так как только одна смертная казнь уничтожает вину, то она есть дело
любви и справедливости, есть благодеяние. В свою очередь, Абеггу
возражал Меринг; идя тем же путем и руководствуясь тем же способом
исследования, он пришел к совершенно противоположному результату.
Смертная казнь, по его мнению, есть признак еще несложившегося в целом
объема своей области, не осуществившегося государства, есть отрицание
государства в самом государстве, отношение сил природы, из коих одни
силятся обеспечить свое существование уничтожением других. Государство в
смертной казни употребляет свою силу, но не свое право, в смертной казни
оно простирает свою власть так далеко, как может. Кант и Гегель защищали
смертную казнь во имя справедливости принципа материального возмездия:
равное за равное. Кестлин старался опровергнуть их, доказывая, что если
этот принцип принят, то во имя его следовало бы признать сообразным с
справедливостью назначение изувечивающих наказаний за телесные
повреждения. С своей стороны, он построил свою теорию, на основании
которой смертная казнь должна быть вычеркнута из ряда наказаний. В
преступлении, он говорит, нарушение имеет свое бытие (ihre Existenz) не
в объективном происшествии, но только в воле нарушителя. Мера наказания
ни в каком случае не должна быть определяема только по объекту
нарушения, который может быть принят при этом только как второстепенный,
соопределяющий момент. Поэтому, если хотят остаться верными понятию о
наказании как стеснении воли нарушителя и другому основному понятию, что
для государства жизнь совпадает с личностью, то должны вычеркнуть
смертную казнь из ряда уголовных мер. Всецелое уничтожение личности было
бы справедливо, если бы в преступлении вся субъективность являлась
неизлечимо злою. Но так как это невозможно, то государство должно
оставить существовать личность, в которой всегда лежит возможность
нравственного восстановления (1855 г.). Глюнек доказывал, что смертная
казнь нисколько не противоречит идее справедливости (1855 г.). Выходя из
принципа справедливости, также оправдывали право государства назначать
смертную казнь такие писатели как Рихтер (1829 г.), Цум-Бах (1828 г.) и
Россгирт (1828 г.). Напротив, Геффтер находит, что справедливость
смертной казни не есть истина абсолютная, а только гипотетическая (1854
г.). Наконец, Бернер уже решительно утверждает, что справедливость не
требует смертной казни ни за одно преступление, ни даже за убийство
(1852 г.).
Итак, каждый из приведенных писателей ссылается на справедливость, но
одни доказывают, что смертная казнь согласна с справедливостью, другие –
что она не согласна, – и даже более: Меринг находит, что она есть
проявление силы, а не справедливости, а Громан почти не видит различия
между убийством и смертною казнью и готов поставить судей наряду с
убийцами вроде Равальяка. Каждый из этих писателей заявляет, что решение
этого вопроса только и возможно с точки зрения отвлеченной
справедливости, и каждый старается опровергнуть других, выходящих из
этой же точки зрения. Гегель критикует Канта; Кестлин – их обоих, а
кроме того, Абегга и Рихтера; Абегг опровергает мнения Громана, Меринг –
Абегга, и т.д. Что же это за общая справедливость, которая приводит к
двум противоположным выводам и одним говорит: смертная казнь есть святое
учреждение, она соответствует моим требованиям; другим – смертная казнь
мне противна, она основывается на силе, а не на правде. Если эта
справедливость, как утверждают те, которые на нее ссылаются при решении
вопроса о смертной казни, есть начало неизменное, истина, всеми
признанная, аксиома, подобная той, которая говорит, что дважды два –
четыре, а не больше; то откуда происходит между опирающимися на нее
такое разногласие, которое похоже на то, если бы одни утверждали, что
дважды два – пять, а другие – дважды два – шесть. Не есть ли это только
субъективный взгляд на справедливость тех, которые на нее ссылаются.
Дело в том, что у человечества нет другой справедливости, кроме той,
которая выразилась в его законах; а эта справедливость не есть нечто
целиком данное и неизменное, а есть явление постоянно, хотя и крайне
медленно, развивающееся и усовершенствующееся тысячелетнею жизнью
народов. Человек постоянно стремится к водворению более справедливых
отношений: то, до чего он добился теперь в области права, было никогда
ему неизвестно и совершенно чуждо его понятиям; то, до чего он достигнет
будущими тысячелетними усилиями, в настоящее время или гадательно, или
неизвестно. Если бы человек обладал неизменяющимся понятием
справедливости, то он бы давно и всецело его осуществил, и не было бы
права диких племен, права варварских народов, права средневекового, а
было бы одно право, которое бы во все времена одинаково решало частные
вопросы, и в том числе вопрос о смертной казни; тогда бы и криминалисты,
ссылаясь на понятие справедливости, не высказывали бы двух
противоположных взглядов, не спорили бы друг с другом. Криминалисты и
философы, решавшие рассматриваемый нами вопрос с точки зрения
справедливости, совершенно выпустили из виду действительную,
человеческую справедливость, изменяющуюся и усовершенствующуюся, а
соображались с субъективною, составленною каждым из них, на основании
логических соображений; оттого справедливость, по понятию одних,
говорила в пользу смертной казни, справедливость, по понятию других,
против. Оттого, сколько ни усиливались разрешить вопрос о смертной
казни, выходя из произвольно составленного понятия справедливости, в
результате пришли только к совершенно противоположным выводам; оттого
исследование этого вопроса превратилось в личный спор, в составление
туманных трактатов, не подвигающих ни на волос уяснение дела. Однако ж
подобный ненадежный способ исследования смертной казни до того был
ходячим в Германии, что в 1833 г. прения в саксонском сейме в
значительной степени состояли из подобных метафизических тонкостей.
Депутат Аммон, первый говоривший по поводу сделанного профессором
Громаном предложения о необходимости отмены смертной казни, занял
внимание собрания: а) рассмотрением уголовных теорий о праве наказания;
б) опровержением положения Громана: правовое наказание не должно
нарушать ни одного права человека, а так как человек имеет право жить,
следовательно, наказывать человека смертью есть несправедливость и даже
преступление; в) защитою положения: несправедливость преступника может
быть так велика и тяжка, что его право – долее жить в человеческом
обществе – совершенно прекращается, и смертная казнь в этом случае есть
не преступление, а необходимое восстановление нарушенного права, и
потому не может быть поставлена на одну линию с убийством, как то
утверждает Громан. Во второй камере HYPERLINK \l “sub_1” *(1) Эйзенштюк
объявил, что смертная казнь несправедлива, противорелигиозна,
безнравственна и бесполезна.
Примечание. В Германии особенно много написано сочинений в таком духе,
сюда принадлежат:
1) Райдель “Справедливость смертной казни” (1839 г.). Это – критика на
сочинение Цепфля, противника смертной казни. Автор в первой части своего
сочинения доказывает, что только смертная казнь есть справедливое
восстановление принципа права, что всякое другое наказание за убийство
не соразмерно; поэтому убийца должен умереть на службу разума, идеи,
нравственности, религии, так как нет для него другого средства
примириться с Богом, с людьми и самим собою; пока люди веруют, что сам
Бог должен был умереть за грехи мира, до тех пор, по убеждению народа,
великий грешник должен умереть посредством смертной казни.
2) Мессершмидт “О справедливости смертной казни посредством
обезглавления” (1840 г.). Автор этого сочинения – врач – излагает теорию
наказаний, философию справедливости смертной казни, и притом, в
частности, только посредством отсечения головы, и, наконец, предлагает
им изобретенную машину, считая меч, топор и гильотину
неудовлетворительными.
3) Петэч “Безнравственность смертной казни” (1841 г.). Большая часть
этого сочинения состоит из предварительных рассуждений – philosophische
Vorkenntnisse, – не вяжущихся с вопросом о смертной казни; в остальной –
автор доказывает весьма неубедительными метафизическими соображениями
безнравственность смертной казни; по его мнению, Спаситель своею смертью
избавил человечество от смертной казни, таким образом, он утверждает
совершенно противоположное мнение Райделю, хотя оба они опираются на
одно и то же основание.
4) Нейбиг “Неправомерность смертной казни и справедливое наказание”
(1833 и 1850 г.). Автор – противник смертной казни; по его мнению,
справедливое наказание должно пробуждать сознание вины, которое бы вело
к исправлению; никакая вина не может быть наказываема внешним
чувственным способом; смертною казнью, которая уничтожает всякую
возможность исправления, менее чем всяким другим наказанием искупается
вина.
5) Дистель “Попытка научно разрешить вопрос о смертной казни” (1848 г.).
Сочинение это, состоящее из 195 страниц, с великими претензиями на
ученость, трактует о многих философских отвлеченностях и меньше всего о
смертной казни; автор думает разрешить вопрос о смертной казни
посредством цитат из Фихте, Шеллинга, Гегеля, Гербардта, Тренделенбурга
и других о предметах, не вяжущихся с смертною казнью. Справедливость
смертной казни он доказывает следующим образом: прощение достигается
только смертью. Принесение в жертву естественной жизни на алтарь духа,
на алтарь Божий, есть единственное средство для излечения смертельной
раны в груди человека (т.е. преступления). В государстве алтарь этот
есть эшафот. Преступник чрез свое преступление делается животным; будучи
принесено в жертву, это животное опять делается человеком.
6) Шлаттер “Несправедливость смертной казни” (1857 г.). Это сочинение
одно из лучших и наиболее ясных в ряду философско-метафизических.
7) Христианзен “Вопрос о количестве и качестве наказания, особенно по
отношению к смертной казни” (1865 г.). Автор находит, что смертная казнь
удовлетворяет абсолютным требованиям справедливости, и вместе с тем, что
ее легко заменить другим наказанием.
Вследствие того, что целое столетие длится чрезвычайно однообразный,
останавливающийся на одних и тех же неизменных пунктах теоретический
спор, без открытия новых сторон и новых оснований, самый вопрос о
смертной казни может с первого раза показаться избитым полем для
бесполезных метафизических, не ведущих ни к каким плодотворным
результатам словопрений, а не предметом серьезного научного
исследования. Действительно, это было бы так, если бы разработка этого
предмета ограничилась одними метафизическими соображениями, если бы до
сих пор продолжали спорить только о том, давал ли человек другим право
на свою жизнь или не давал, полезно ли для человечества пролитие
человеческой крови или бесполезно, или если бы до сих пор силились
разрешить, на основании одних логических соображений, без пособия опыта,
задачу: устрашает или нет смертная казнь. Но этого не случилось: научная
разработка вопроса о смертной казни приняла более плодотворное
философско-позитивное направление, которое, независимо от высоконаучного
интереса, с каждым годом дает прочные основы для разрешения задачи
нашего времени: быть или не быть смертной казни.
III. Уже Беккариа, как писатель, не любивший абстрактных теорий, не
подтверждаемых опытом, старался, в основание своих возражений против
смертной казни, приводить доказательства опытные, почерпнутые из жизни
народов: так, в доказательство бесполезности смертной казни, он указывал
на то, что она не делает людей лучшими и не устрашает злодеев; в
подтверждение того, что государства стоят и развиваются и без смертной
казни, он приводил пример Рима и России в царствование Елизаветы.
Впоследствии, когда монах Фашинеи в своих замечаниях на его книгу
обвинил его в том, что он оспаривает у государей право наказывать
смертью, Беккариа ссылался на старание современных ему государей
ограничить и уменьшить употребление смертных казней, указывал на
греческих императоров: Маврикия, Анастасия и Исаака Ангела, которые
отказывались делать употребление из своей власти, когда дело шло об
осуждении на смерть, а также на деятельность христиан первых веков,
которые гнушались смертной казни. Принятые с энтузиазмом мысли Беккариа
о смертной казни дали возможность, решимость и теоретическое основание
современным ему законодателям приступить к отмене смертной казни на
самом деле. Хотя отмена эта в Тоскане, Австрии, Бадене не устояла, но
тем не менее ею блистательно были подтверждены на опыте теоретические
доводы Беккариа: никто даже из самых горячих сторонников смертной казни
не мог, в защиту необходимости ее, привести хотя малейший факт, который
бы доказывал, что отмена ее в упомянутых государствах повлекла за собою
увеличение преступлений, что она сделала менее безопасными общественный
порядок, жизнь и имущество граждан. Упомянутая отмена естественно
низводила исследование о смертной казни из заоблачных сфер теории на
почву здравого и нелживого опыта. Со времени этого события в истории
уголовного права, противники смертной казни получили точку опоры в виду
защитников, которые имели за себя тысячелетнюю жизнь человечества. В
1789 г. и в следующих, во время великого переворота во Франции, вопрос о
смертной казни сделался предметом живых прений в национальном и
законодательных собраниях. Прения эти были большею частью повторением
того, что высказал Беккариа и другие писатели XVIII века, как то:
Монтескье, Руссо, Мабли; в них нельзя не заметить большой доли риторики
и толкований о правах человека. Тем не менее многие ораторы старались
поставить вопрос на почву здравого опыта, как ни бедны были на самом
деле их попытки. Лепеллетье Сен-Фаржо указывал, в доказательство
бесполезности смертной казни, на следующие факты: а) смертная казнь
существует во Франции за домашнее воровство, и однако ж кто в свою жизнь
по крайней мере раз не был обворован неверным слугою; б) в Англии закон
грозит смертною казнью почти за всякое воровство, и нигде воровство не
совершается так часто, как в Англии; в) в Риме преступления никогда не
были так редки, как в то время, когда смертная казнь была изгнана из
Кодекса свободных римлян, и стали умножаться по мере введения смертной
казни; г) в Тоскане с отменою смертной казни последовало уменьшение
преступлений. Робеспьер требовал уничтожения смертной казни на том
основании, что где казни расточаются, там преступления часты и жестоки,
как, например, в Японии и в Риме при императорах, и, напротив, умеренные
наказания и смягчение казней влекут за собою уменьшение преступлений,
чему служат доказательством республики Греции, республиканский Рим и
Россия; смертная казнь должна быть уничтожена, потому что при сохранении
ее неизбежны судебные ошибки и казни невинных; идея убийства внушает
менее ужаса, если сам закон дает пример обществу, казня преступников.
Дюпор, один из самых благоразумных противников смертной казни
законодательного собрания, прямо сказал, что не намерен входить в
решение метафизического вопроса: имеет или нет общество право жизни и
смерти над своими членами, а занялся защитою двух положений: а) смертная
казнь не способна подавить преступления, за которые она назначается: б)
будучи далека от того, чтобы подавить, она, напротив, способствует их
увеличению.
Дальнейшей опытной разработке вопроса о смертной казни наиболее
способствовали англичане. С 1807 по 1812 г. сэр Ромильи, один из
знаменитейших адвокатов своего времени, внес в Палату депутатов
несколько биллей об отмене смертной казни за разные виды воровства.
Вместе с другим депутатом, Аберкромби, он в доказательство необходимости
этой отмены приводил целый ряд опытных доводов, как то: положительное
отвращение от назначения смертной казни за эти преступления обвинителей,
свидетелей, присяжных; ненаказанность, отсюда происходящую; увеличение
количества осуждений после отмены смертной казни за некоторые
преступления, – и в подкрепление всего этого он представил
статистические данные. Тем же самым методом пользовался Макинтош,
внесший в 1822 году билль в парламент о необходимости исправления
жестоких уголовных законов своего отечества: для доказательства того,
что смертная казнь не способствует безопасности и уменьшению
преступлений, он ссылался на статистику преступлений в Англии и Франции
– и находил, что в Англии, где смертная казнь расточается с
средневековым обилием, количество тяжких преступлений при меньшем
народонаселении несравненно больше, чем при несравненно большем
народонаселении во Франции, где законы гораздо менее расточительны на
смертную казнь. Еще в 1819 г. в Англии учреждена была комиссия, которой
поручено было пересмотреть все постановления относительно преступлений,
угрожаемых смертною казнью, и определить, насколько это наказание
соответствует важности того или другого преступления. Вследствие
предложения Макинтоша образована была вторая комиссия для той же цели.
Вместо того, чтобы пускаться в отвлеченные споры, что смертная казнь не
есть преступление, а судья – не Равальяк, или наоборот, обе эти комиссии
исследовали этот вопрос при помощи позитивного метода. Во-первых, они
привели в известность современное состояние уголовного законодательства
в Англии вообще и в частности законы о смертной казни. Во-вторых, они
призывали в свои заседания и выслушивали мнения экспертов, как то:
директоров тюрем, врачей, тюремных священников, которые наблюдали
осужденных в последние минуты, а также судей, государственных прокуроров
и адвокатов, имевших сношения с осужденными на смерть, наконец, граждан
из различных классов общества. В-третьих, они пересмотрели реестры,
истребовали отчеты, собрали статистические сведения. Опираясь на все эти
материалы, они сделали выводы о необходимости отмены смертной казни за
разные преступления. Труды этих и затем следующих комиссий 1829, 1836 и
1847 г. были обнародованы. Главнейшие законы, коими отменена была
смертная казнь за многие преступления, как то: законы 1832 и 1837 г.,
были изданы согласно изысканиям этих комиссий. Рядом с этими трудами,
предпринятыми с чисто законодательными целями, являются в Англии
подобного же рода и направления работы о смертной казни, предпринятые
частными лицами. Сюда принадлежат:
1) Собрание сочинений, изданное обществом, составившимся в Дублине с
целью содействия уничтожению смертной казни, под заглавием “Общество
Гоуарда” (1832 г.).
2) Такое же собрание, изданное другим подобным же обществом, носящим
название “Общество для распространения сведений, касающихся смертной
казни”. В изданных этими обществами сочинениях, большею частью речах,
много, по уверению Миттермайера, декламации, но много и дела: таково
сравнение наказаний, налагаемых за важнейшие преступления в Англии и
Америке; таковы история английского законодательства о подлогах,
сведения о действии смертной казни.
3) “Анти-Дракон, или основания для отмены смертной казни за подлоги”
(1830 г.), сочинение, доказывающее неуместность смертной казни за
подлог.
4) Отчеты (Raport) (1830 и 1832 г.) собраний, сходившихся по поводу
петиции о смягчении наказаний; во втором рапорте изложено 12 оснований
против смертной казни.
5) Замечательна, по уверению Миттермайера, статья против смертной казни,
помещенная в “Юристе” – журнале правоведения и законодательства. Автор
этой статьи приводит четыре довода против смертной казни: а) народ в
виде присяжных, свидетелей и т.д. более и более отвращается от смертной
казни; б) она не устрашает; в) она поддерживает в народе грубые и
жестокие инстинкты; г) она уничтожает возможность исправления.
6) Андрюс “Уголовный закон, комментированный Бентамом по отношению к
вопросу о смертной казни” (1833 г.). Смертная казнь не уменьшает числа
преступлений, казни невинных, произвол в помиловании – вот главнейшие
доводы автора против этой казни.
7) Векфильд “Факты, касающиеся применения смертной казни в столице”
(1831 г.). Автор, сидя в тюрьме, имел случай наблюдать приговоренных к
смертной казни. Доводы его: смертная казнь не только не достигает цели,
но и ведет к безнаказанности тяжких преступлений и их увеличению;
смертный приговор на большинство осужденных не производит никакого
благодетельного действия, чаще же служит поводом к обнаружению грубости
и цинизма.
8) Ольд Бейлея “Опыты уголовного правосудия и нынешнее действие нашего
уголовного кодекса” (1833 г.). Автор этого сочинения, имевший случай в
качестве защитника наблюдать способ осуждения на смерть и самих
осужденных, сообщает множество фактов, доказывающих бессилие смертной
казни уменьшить преступления, содействие ее увеличению их,
невознаградимость ошибки, произвол помилований.
9) Райтсон “О смертной казни” (1834 г.). Автор восстает против смертной
казни как наказания, не достигающего цели; в доказательство чего
приводит судебно-практические и исторические факты и статистические
данные.
10) “Сборник статей о смертной казни”, 2 т. (1837 г.). Это – собрание
статей, которые помещаемы были в Morning Herald выше упомянутым вторым
обществом отмены смертной казни; этот сборник содержит богатое собрание
статистических данных по разным вопросам, относящимся к смертной казни,
а также петиций, речей, случаев, доказывающих несправедливость
приговоров, вредное действие казней, произвол помилований и т.п.
11) Вульрих “История и современное положение смертной казни в Англии с
приложением полных таблиц приговоров и исполнения их” (1832 г.).
Сочинение, сколько можно судить по отчету Миттермайера, очень
замечательное по богатству исторических и статистических данных; автор
излагает законы с древнейших времен относительно отдельных преступлений
и статистические данные, доказывающие несостоятельность и даже вред
существования смертной казни за разные преступления, как то:
контрабанду, изнасилование, содомию, воровство, разбой, поджог и
подделку монеты.
Из новейших, явившихся в Англии сочинений о смертной казни особенно
замечательно:
12) Альфреда Даймонда “Закон на опыте, или личные воспоминания о
смертной казни и о ее противниках” (1865 г.). Это богатейшее собрание
фактов и опытов, доказывающих бесполезность и несправедливость смертной
казни.
Философско-позитивное направление, данное англичанами исследованию
рассматриваемого нами вопроса, имело решительное влияние на работы
французских и немецких ученых. Вторая и третья часть вышеприведенного
нами сочинения Люкаса, видимо, составлена под этим влиянием: ссылка на
Ромильи, Аберкромби, Макинтоша, статистические цифры, у них
заимствованные, цитаты, касающиеся английской и американской жизни – все
это подтверждает высказанное положение. Еще сильнее упомянутое влияние и
опытный метод исследования проявился у Дюкпетье в его сочинении “О
задаче человеческого правосудия и несправедливости смертной казни” (1827
г.). Дюкпетье в первой части этого сочинения повторяет теорию
Ливингстона и Люкаса о ненарушимости и неотчуждаемости жизни
человеческой, хотя он не претендует на не совсем надежную глубину
философствования; он проще и яснее. Вторая половина его сочинения
чрезвычайно богата – несравненно богаче, чем у Люкаса, – статистическими
соображениями, приведенными в доказательство “о бесполезности и пагубных
последствиях смертной казни” (de l’inutilitе et des effets pernicieux de
la peine de mort). Оба эти писателя расширили объем опытных
доказательств тем, что кроме статистических данных, касающихся
английской юстиции, они собрали такие же и относительно Франции, что
было им легко сделать, так как во Франции с 1825 г. стали ежегодно
выходить официальные отчеты о ходе юстиции, чрезвычайно богатые
статистическими цифрами. В подобном же духе написаны и другие труды
Дюкпетье. Несмотря на большую склонность к фразе, Румье, подражатель
Люкаса, преимущественно в двух главах, III и IV своего “Долой эшафот”,
употребляет тот же метод, приводя, кроме статистических данных, опытные
доказательства, преимущественно из современной ему судебной практики.
Наряду с этим последним сочинением следует упомянуть сочинение Гизо “О
смертной казни за политические преступления” (1822 г.). Гизо в этом
сочинении широковещателен и богат на громкие, мало определенные слова и
фразы; с этой стороны сочинение его не могло бы быть поставлено наряду с
Дюкпетье и другими однородными трудами. Но склонность к риторике не
помешала, однако ж, Гизо сделать чрезвычайно верный и основательный
анализ характера политической жизни народов прежних веков и нынешнего
времени и вывести заключение, что изменившиеся обстоятельства не требуют
смертной казни за политические преступления. В последнее время изданы на
французском языке труды ассоциации, образовавшейся в Литтихе с целью
содействовать отмене смертной казни; труды эти носят заглавие: “Издания
ассоциации защитников отмены смертной казни” (1863-1865 г.). В этих
трудах особенно замечательны работы профессора Тониссона, Ниппельса,
доктора Дезора и Фишера.
В Германии одним из самых ревностных последователей опытного метода
исследования является Миттермайер. В этом отношении ему принадлежит
большая заслуга: среди потока самой туманной произвольной и лишенной
реальной основы философии, самонадеянно выдававшей себя за голос самой
истины, он остался трезвым и толковым исследователем вопроса о смертной
казни. В течение пятидесяти лет он внимательно следил за успехами
исследования этого вопроса во всех государствах Западной Европы. С 1828
г. до настоящего времени идет ряд его работ, большею частью помещенных в
юридических журналах, но также и отдельно изданных. В 1862 г.
Миттермайер издал отдельное исследование о смертной казни под заглавием
“Смертная казнь по результатам научных исследований успехов
законодательства и опытов”. Затем следует ряд его статей, напечатанных
во “Всеобщем немецком уголовном журнале” (Allgemeine Deutsche
Strafrechtszeitung) Голтцендорфа. Работы Миттермайера представляют
богатейшее собрание сведений и опытов относительно смертной казни; здесь
находится отчет о всех, или почти всех, сочинениях, вышедших в этот
период времени в Европе и в Америке; ни одно обсуждение этого вопроса,
происходившее в законодательных Палатах, ни одна законодательная
перемена, можно сказать, ни один сколько-нибудь замечательный новый факт
для оценки этого предмета не оставлены им без внимания; он собрал и свел
в одно целое множество статистических данных не только относительно
смертной казни в Англии и Франции, – что было сделано до него, – но
относительно того же в Германии и в других странах Европы, – труд,
одному ему принадлежавший. Чтобы судить, насколько Миттермайер обязан
направлением своих работ трудам англичан и их последователей, вроде
Дюкпетье, я приведу слова знатока английской литературы этого предмета,
доктора Дезора из Литтиха: “Миттермайер, – так говорит он в своем отчете
о стремлении к отмене смертной казни в Англии, – почерпнул большинство
фактов в Англии… Достаточно перелистать его книгу, чтобы судить, какою
великою помощью служили для него английские документы”. Только тем, что
Миттермайер подвигнул рассматриваемый нами вопрос опытному исследованию,
и можно объяснить то внимание и те похвалы, с которыми принято было во
всех странах Европы отдельно изданное им исследование “Смертная казнь по
результатам научных исследований” (1862 г.). Поставь он вопрос на шаткую
точку произвольно изобретенных теорий или сделай он из него предмет
полемических упражнений – его труд, подобно многим, написанным в этом
духе в Германии, остался бы незамеченным и без всяких результатов; тогда
как теперь он переведен на главнейшие языки Европы: французский,
английский, итальянский и русский; в английском переводе Муара он куплен
Лондонским обществом уничтожения смертной казни и распространен в
большом числе экземпляров. Труд его в Германии не имеет себе подобного:
при общем направлении германской науки вдаваться в изобретение теорий,
не оправдываемых опытом, только немногие германские ученые пошли по
дороге, пробитой в Германии Миттермайером; к ним можно причислить
отчасти Бэмера, Геппа, Нэллнера, Маркардсена и Бернера.
Но прежде чем Миттермайер окончательно усвоил опытный метод
исследования, прежде чем решился признать добытые посредством его
результаты, он долго колебался и хотел примирить непримиримое.
Вследствие этого взгляд его на смертную казнь первоначально далеко
отступал от того, что он впоследствии стал утверждать, хотя опыты и
тогда и теперь оставались почти одни и те же. В двадцатых и тридцатых
годах он допускал смертную казнь с некоторыми оговорками; он порицал то,
за что позже стал ратовать. В критическом отчете, написанном в 1828 г. о
разных сочинениях, посвященных смертной казни, он утверждал: а) смертная
казнь справедлива, как только, по общему убеждению, она является мерою,
полезною против действий, угрожающих существованию государств; б)
увлекаются сентиментальностью и впадают в крайность, когда утверждают,
что смертная казнь не устрашает: говорить, что смертная казнь не
устрашает, потому что где меньше смертных казней, там и меньше
преступлений, значит утверждать: post hoc, ergo proptеr hoc HYPERLINK \l
“sub_2” *(2) , доказывать, что она не устрашает, потому что тяжкие
преступления совершаются под виселицею или непосредственно после казней,
значит забывать, что смертная казнь удерживает не всех, а только
некоторых, и что дело идет не о мнениях некоторых, а о мнениях
большинства граждан, которые считают смертную казнь устрашительною; в)
смертную казнь не может заменить система исправительных тюрем; есть
преступники, на исправление которых рассчитывать почти нет возможности;
раскаяние некоторых в минуту высшего потрясения не надежно: ловкий
преступник, заметивши, чего от него требуют, станет лицемерить.
В 1832 г. в своей обширной статье “О новейшем состоянии уголовного
законодательства” Миттермайер опять объявляет себя защитником смертной
казни. Обозревши мнения разных писателей, как то: Ливингстона, Росси,
Броли и многих других, он делает следующие общие выводы: 1) Если бы была
доказана несправедливость смертной казни, то не следовало более
сохранять это наказание: простая полезность не есть доказательство за ее
сохранение. Нетрудно доказать несостоятельность учения об общественном
договоре, сомнений в нравственной природе наказания как реакции
справедливости материалистического взгляда на жизнь индивидуума –
учений, из которых делают выводы о несправедливости смертной казни. 2)
Слабо также доказательство Росси против смертной казни, состоящее в том,
что она неделима; неделимости можно избегнуть, если определить смертную
казнь за тягчайшие из смертных преступлений, например, за тяжкие виды
поджога, и если уполномочить судью, при существовании смягчающих
обстоятельств, определять вместо смертной казни лишение свободы. 3)
Несправедливо мнение тех, которые, доказывая, что некоторые роды
смертных казней не причиняют никакой боли, выводят заключение, что
смертная казнь не устрашает. Кто поручился, что там, где смертная казнь
вовсе уничтожена, не увеличится побуждение к преступлению и оттого не
уменьшится чувство гражданской безопасности, вследствие уверенности
людей, способных к преступлению, что это ужасное наказание не будет
более применено, и вследствие надежды их на возможность освободиться из
тюрьмы. 4) Вопрос о смертной казни находится в тесной связи с
пенитенциарной системой. Но сделанные до сих пор опыты над всеобщею
способностью преступников к исправлению не вполне достаточны. Притом же
зло исправления и наказание не могут заменить друг друга, и принцип
справедливости, требующий соразмерения величины наказания с величиной
преступления, будет нарушен, если, например, с убийцами и поджигателями
тягчайшего разряда станут обращаться так же, как с теми, которые сделали
покушение на то и другое. Ни ливингстоново пожизненное, одиночное, как в
гробу, заключение, ни стромбекова гражданская смерть, как суррогаты
смертной казни, не могут быть приняты как меры, противные чувству
человечности. Спустя два года, в заключение двух новых своих специальных
статей о смертной казни, Миттермайер опять повторил те же, или почти те
же, доводы за смертную казнь с некоторыми вариациями. Недостаточны
попытки доказать несправедливость смертной казни, говорит он. Не
убедительны также доказательства против смертной казни, почерпнутые из
Библии. Смертная казнь оправдывается не тою справедливостью, которая
требует восточного возмездия, хочет крови за кровь; равным образом и не
тою, которая хочет преступника принести в искупительную жертву
разгневанному божеству или, муча себя мистическими формулами, старается
наказанием уничтожить нравственное зло, внесенное преступником в
нравственный мировой порядок, а тою справедливостью, которая одобряет
только то наказание, которое, соответствуя величине вины, представляется
необходимым и посредством других наказаний незаменимым. Если бы у
известного народа заведомо существовало отвращение от смертной казни, то
дальнейшее ее существование нельзя было бы одобрить. С другой стороны,
отменить смертную казнь в то время, когда народ считает ее необходимою,
значило бы поступить вопреки справедливости и чувству общей
безопасности. Смертная казнь не должна быть определяема безусловно; этим
устраняется два возражения против смертной казни, именно: что ею
отнимается возможность исправления и что смертная казнь не допускает
постепенности. Уголовною статистикою должно пользоваться осторожно:
пользующиеся ею доказывают, что продолжение смертной казни увеличивает
число преступлений, а уничтожение уменьшает, тогда как уменьшение может
произойти от энергии правительства. В сороковых годах взгляд
Миттермайера на смертную казнь несколько изменяется: он колеблется еще
более между противниками и защитниками смертной казни и, по-видимому,
готов стать на сторону первых, хотя он хочет доказать, что и их доводы
не все и не совсем убедительны. Проследивши в четырех статьях (1840 и
1841 г.) тогдашнее положение этого вопроса, он делает следующие выводы:
1) Способы, которыми защитники смертной казни хотят ее оправдать, не
удовлетворительны; сюда принадлежат: теория экспиации, теория спасения
души посредством погибели тела, разные другие мистические доводы и
поверхностные фразы и, наконец, ссылка на тысячелетнюю практику. Также
не имеет доказательной силы положение, что убийство, как тягчайшее
преступление, требует уничтожения преступника. 2) Христианская церковь
гнушалась пролитием крови и не сомневалась в исправимости преступника.
Представлять казнь религиозным актом – значит считать божество способным
по-человечески гневаться на преступника и находить удовольствие в
кровавых жертвах. 3) Пока преклонялись пред теорией устрашения,
оправдание смертной казни было легко; как не основательны выводы, по
которым смертная казнь должна основываться на теории устрашения,
доказано итальянским писателем Карминьяни. 4) Теория исправления имеет
также влияние на вопрос о сохранении смертной казни: те, которые
признают некоторых преступников неспособными к исправлению, основываются
на обманчивом, не согласном с опытом предположении. 5) Много таких
писателей, которые признают справедливость смертной казни, но оспаривают
ее целесообразность. Этим они подвергают сомнению саму справедливость,
потому что справедливость смертной казни может быть признана только
тогда, когда доказана ее необходимость, и наоборот: справедливость
смертной казни падает, если доказана ее нецелесообразность.
Затем он повторяет некоторые свои сомнения против доводов тех, которые
стоят за отмену смертной казни. Прошло двадцать лет со времени появления
первой работы Миттермайера о смертной казни. В промежуток этого времени
к 1848 г. в Германии обнаружилось сильное желание общества произвести
необходимые реформы и в том числе отменить смертную казнь. Под влиянием
общественного мнения, собравшийся тогда народный сейм во Франкфурте внес
в число прав немецкого народа и отмену смертной казни; на этом сейме
вотировали за эту меру специалисты, которые прежде решительно стояли
против нее: Миттермайер мог легко пристать к отмене, потому что, как
видно из вышесказанного, убеждения его за семь лет перед тем явно
клонились к этому. В 1862 году он издал вышеупомянутый отдельный труд.
Труд этот ни относительно способа исследования, ни в значительной
степени относительно материалов не представляет, в сущности, ничего
нового против его многочисленных статей о том же предмете; но зато он
нов относительно самого автора, который является в нем решительным
противником смертной казни. В конце этой работы он делает следующие
соображения в доказательство того, что это наказание и бесполезно, и не
нужно: а) прежде тысячи гибли на эшафоте, тогда как теперь нам стыдно за
подобное варварство, которое освящено было законом; б) предложения об
отмене смертной казни с каждым днем увеличиваются и исходят не от
кабинетных теоретиков, не от людей, желающих потрясти все основы
общества или надеющихся избежать смертной казни, а от людей
благороднейших, почтеннейших, высокопоставленных и опытных в
общественных делах; в) число лиц, сомневающихся в справедливости и
целесообразности этого наказания, во всех странах и во всех классах
народа с каждым годом увеличивается и грозит подорвать уважение к
закону, признающему его; г) определяя смертную казнь, законодатель
вторгается в область Божества, которому только одному и принадлежит
право распоряжаться жизнью человека; д) смертная казнь противна духу
учения Христова и стремлениям отцов церкви; е) после того, как доказано,
что каждый преступник способен к исправлению, смертная казнь становится
неуместною; ж) она гораздо слабее действует, чем другие наказания,
потому что преступник имеет более надежды избежать наказания тогда,
когда закон угрожает смертью, чем тогда, когда он угрожает другим
наказанием; з) она не устрашает, или почти не устрашает, потому что
количество преступлений при ее существовании не только не уменьшается,
но еще и увеличивается; и) смертная казнь есть наказание неотменимое и
невознаградимое в том случае, когда открыто, что казнен невинный; к) она
имеет деморализирующее действие на народ.
Некоторые упрекают Миттермайера за непостоянство убеждений: вчерашний
защитник смертной казни, он сегодня восстает против нее. Этот упрек не
совсем основателен. Правда, Миттермайер, по силе и проницательности ума,
не принадлежит к первостепенным мыслителям вроде Бентама, Стюарта Милля,
Фейербаха; читая его произведения вообще и в частности труды по вопросу
о смертной казни, иногда поражаешься его эклектизмом, его слабостью
мысли, его противоречиями и шатаниями в ту и другую сторону; все это
указывает на качества его ума, которые обусловили отчасти, но только
отчасти, то, что он из защитника смертной казни превратился потом в
решительного ее противника. Но было бы крайне несправедливо это явление
приписывать только личным качествам писателя; причина его лежит
несравненно глубже – в свойстве общественных наук и отношении к ним
общества. Открытия, делаемые общественными науками вообще и наукою
уголовного права в частности, тесно связаны с видоизменением жизни
человечества, так что только то или другое видоизменение и делает
возможным подтвердить несомненными доказательствами то или другое
открытие. Эту возможность не в состоянии восполнить никакая частная сила
ума, никакая проницательность, никакой гений. Далее: новые открытия
всегда являются большим или меньшим опровержением старых убеждений,
представителями которых служат старые вековые порядки, привычные
обществу, любезные ему, как все знакомое, и представляющиеся ему
единственно благонадежными и полезными. Вследствие этого, общество
относится подозрительно к новым открытиям, боится от них беды и начинает
считать людьми опасными тех, которые сделали это открытие. Это-то
отношение общества к новым открытиям не может не иметь запугивающего,
притупляющего влияния на ум исследователя; оно прямо гонит его из
области объективного исследования во временные и субъективные
соображения. Наукам общественным предстоит еще труд отыскать и упрочить
объективный метод исследования и вместе ту независимость от каких бы то
ни было партий, без которой немыслимы будущие их прочные успехи.
Итак, только благодаря тому, что исследование о смертной казни стало
опираться на опыт, на факты из жизни народов, разработка этого вопроса
представляет прочные результаты. Если от будущих работ можно ожидать
дела, то только под условием, если эти работы будут направлены по
указанному пути. Не так, впрочем, думают некоторые германские
криминалисты, из числа коих мы назовем известнейших: Кестлина и Бернера;
сам Миттермайер, который успехами своих работ единственно обязан
опытному методу, заплатил в этом отношении дань общераспространенному
среди ученых Германии мнению. Кестлин в своей системе немецкого
уголовного права, при рассмотрении вопроса о смертной казни, высказал
мысль, что решение этого вопроса возможно преимущественно только с точки
зрения права. Под этою точкою зрения он разумеет главным образом
абсолютные теории Канта, Гегеля, Абегга и Рихтера. “Здесь (т.е. при
рассмотрении вопроса о смертной казни), – говорит он, – скорее
необходимо отправляться от точки зрения абсолютных теорий – это будет
тем беспристрастнее, что именно на этой почве стоят важнейшие защитники
смертной казни”. Он считает не стоящими никакой цены приводившиеся
против смертной казни следующие основания: смертная казнь не нужна ни
для устрашения, ни для безопасности; она отнимает у государства, может
быть, способных к труду членов; она действует неравномерно, не приносит
никакой пользы пострадавшему от преступления; она неделима; она
невознаградима и невозвратима в случае ошибки. Трудно понять, на каком
основании Кестлин считает юридическою точкою зрения теории Канта и
Гегеля, защищавших положение: равное – за равное, кровь – за кровь; или
теорию Абегга, оправдывавшего смертную казнь тем, что она есть служба
идее. Чем эти теории заслужили большее право на название юридических,
чем, например, теория, отвергающая устрашимость этого наказания, к
которой Кестлин относится с полным презрением. Юридическою точкою зрения
единственно следует называть ту, которая действительно опирается на
законы человеческие. Трудно также понять, на основании каких данных он
считает Канта и Гегеля важнейшими защитниками смертной казни: разве
потому, что они считаются первостепенными философами. Важнейшим
защитником или важнейшим противником никого нельзя назвать, кроме целых
народов или человечества; один, два мыслителя – это капля в море. Если
же можно назвать какого-нибудь писателя важным защитником, то только по
важности его работ. Что же сделали Кант и Гегель для разработки смертной
казни? Оправдывали это наказание положением: равное – за равное, жизнь –
за жизнь. Но в этом положении нет ничего принадлежащего Канту и Гегелю:
это теория, которой держалось первобытное человечество несколько веков и
тысячелетий; следовательно, почтенным философам принадлежит только то,
что они навязывали своим современникам те теории, которые – живые и
деятельные в первобытное время – потеряли или почти потеряли главнейшую
часть силы и устойчивости в новейшее время. Вот ошибки Кестлина,
вытекшие из его главной ошибки; отсюда же происходит то, что, посвятив
две страницы самой убористой печати вопросу о смертной казни, он
употребил весь свой труд на полемику, не имеющую особенного значения;
собственно, от себя он высказал одну мысль о смертной казни, именно:
государство должно оставить существовать преступную личность, в которой
всегда лежит возможность нравственного восстановления, т.е. основал свое
опровержение смертной казни на теории исправления, теории относительной,
к которой вместе с другими подобными теориями он неблагоприятно
относится. Бернер в заключение своего небольшого труда о смертной казни
счел нужным между прочим доказывать ненадежность и несостоятельность
опытного способа исследования смертной казни и в частности
статистических работ. Он говорит: “Результаты статистических выкладок в
этой области останутся всегда крайне ненадежными, и путем простой
эмпирии в вопросе о смертной казни никогда не придут к основательным
выводам. Статистике и эмпирии оказывают много чести, когда от них
ожидают отмены смертной казни. И не прозирают в глубину, когда вопрос о
смертной казни выдают за простой вопрос пользы, относительно которого
будто философия не может произносить своего голоса. И если придут к
постепенной отмене смертной казни, то потомство припишет этот результат
не статистикам, а тем благородным, блестящим философским умам, которые
обняли вопрос о смертной казни в его отвлеченном корне
(Gedankemwurzeln), напали на нее в принципе, исследовали ее
правомерность, с убедительною серьезностью выставили святость жизни
человеческой; от них движение против смертной казни получило свой первый
толчок, и в их смысле оно должно быть приведено к концу”. Бернер очень
ошибается, когда хочет приписать отмену смертной казни каким-то
блестящим философским умам, которые только выставили святость жизни
человеческой и т.п. Большинство самых замечательных писателей,
выставлявших святость жизни человеческой, отвергавших справедливость
смертной казни и т.п., как то: Беккариа, Ливингстон, Люкас, Дюкпетье, в
то же время прибегали к пособию заподозреваемой Бернером эмпирии, а
последние три – статистике; лучшее и прочнейшее, что сказали эти
писатели о смертной казни, было то, что основывается на опыте. Опытному
исследованию англичане обязаны тому, что у них смертная казнь доведена
до минимума, тогда как французы, несравненно раньше начавшие толковать о
смертной казни с отвлеченной точки зрения прав человека, до сих пор не
добились отмены смертной казни. Бернер напрасно пророчит, что потомство
припишет отмену смертной казни блестящим философским умам; писатели и их
поклонники, по склонности к самообольщению и идолопоклонству, пожалуй,
могут себе, или тому или другому, приписать исключительную заслугу
отмены смертной казни.
Потомство, как всегда более беспристрастное, отдавая честь некоторым
умам за их особенно по этой части почтенные труды и благородные усилия,
по всей вероятности, посмотрит на дело несколько иначе и найдет, что: а)
главная заслуга отмены смертной казни должна быть приписана коренным
переменам, совершившимся в умственной, общественной и экономической
жизни народов, переменам, в осуществлении которых принимали участие не
единицы, а миллионы, и что этому, а не другому фактору обязаны своим
появлением даже блестящие философские умы, защищавшие святость жизни
человеческой; б) если кому, в частности, и следует приписать заслугу
постепенной отмены смертной казни, то уже никак не одной какой-либо
личности, а совокупным усилиям тех писателей и государственных людей,
которые словом и делом способствовали уменьшению смертных казней и веры
в необходимость и полезность этого наказания. Потомство, вероятно, не
забудет в этом деле таких имен, как имя Ромильи, Эварта, Брайта, которые
доказательства против смертной казни исключительно основывали на эмпирии
и статистике. Оно высоко поставит также заслуги ассоциаций,
образовавшихся с целью содействовать отмене смертной казни, к коим
принадлежат прежде всего общества, образовавшиеся издавна в Англии,
именно: “Общество Гоуарда”, “Общество для распространения сведений,
касающихся смертной казни” и “Общество для отмены смертной казни”;
затем, “Общество христианской нравственности”, действовавшее в тридцатых
годах во Франции и старавшееся распространить здравый взгляд на смертную
казнь и способствовать ее отмене, и, наконец, “Общество отмены смертной
казни”, образовавшееся в 1863 г. в Бельгии, в Литтихе. Все эти общества
имеют особенное значение в истории отмены смертной казни, потому что они
издают сочинения, распространяют их в публике, собирают ученые собрания
и митинги и таким образом стараются в массе народа распространить такие
основанные на опыте понятия, которые рано или поздно сделают невозможным
дальнейшее существование смертной казни. Самая главная несообразность
слов Бернера с делом заключается в том, что он при написании своего
труда о смертной казни именно пользовался и ненадежною статистикою, и
нелюбимою им эмпирией; большая часть его труда основывается на опыте.
Если он убежден, что статистика ненадежна и эмпирия не приводит к
основательным выводам, ему бы следовало от них отказаться и ограничиться
одною метафизикой. Наконец, сам Миттермайер, в п.3 о ходе научных
исследований по вопросу о смертной казни с 1830 г., говорит: самыми
важными научными исследованиями, в доказательство неправомерности
смертной казни и в опровержение возражений, мы обязаны Кестлину, Бернеру
и Мерингу; этим, конечно, Миттермайер или косвенно признает великую
заслугу за метафизическим методом, или соглашается с теми, которые
приписывают ему эту заслугу. Выше мы показали, как бедно то, что Кестлин
на двух страницах сказал о смертной казни; его полемика с Кантом,
Гегелем, Абеггом и Рихтером и высказанная им собственная мысль о
смертной казни ни в каком случае не заслуживают названия исследования;
это несколько брошенных заметок, и то крайне скудных и не представляющих
ничего нового после того, что еще в 30-х годах проповедовал Громан.
Сочинение Бернера толковое, краткое, ясное и написанное с некоторым
воодушевлением, но оно также, после трудов самого Миттермайера и других,
вышедших гораздо раньше его, не может быть названо важнейшим
исследованием, потому что ни факты, ни выводы его отнюдь не новы и в
собирании их он не принимал никакого участия. Выдержка из сочинения
Меринга о смертной казни выше приведена: она может отчасти служить
опровержением мнения о нем Миттермайера. Меринг среди даже метафизиков,
вообще не отличающихся ни ясностью, ни простотою речи, один из
туманнейших и бесплоднейших писателей о смертной казни. Наконец, если
уже Миттермайер считал важнейшими научными исследованиями то, что писали
упомянутые три писателя о смертной казни, ему бы следовало показать их
научное достоинство, доказать, в чем именно заключается их особенная
важность. Разбираемое мнение Миттермайера служит доказательством того
эклектизма, которым он всегда отличался, которым отличаются и его труды
о смертной казни. Главная сила его всегда заключалась в громадной
эрудиции, в богатстве фактов и опытов, почерпнутых из жизни – и,
наконец, в том, что в своих трудах он никогда не терял под собой
действительной почвы; этим можно объяснить ту прочную пользу, которую он
принес науке уголовного права, и то уважение, каким он пользовался у
целого ряда поколений, как ни один из его собратьев. Но он также платил,
хотя и слабую, дань философско-метафизическому направлению, которое
господствовало и отчасти до сих пор господствует в германской науке.
Оттого у него легко заметить механическое соединение этих двух
направлений; оттого у него видны колебания и переливы вследствие
соединения несоединимого. В введении к своему сочинению “Смертная казнь”
он прямо говорит, что по примеру естественных наук он для разрешения
вопроса о смертной казни собирал в течение пятидесяти лет достоверные
опыты, и действительно в этом и других сочинениях он представил богатое
собрание опытов. Но это ему не мешает приписывать великие заслуги в
разрешении вопроса о смертной казни тем ученым, которые чуждались опыта
и почти считали его делом, недостойным науки. Из того же самого
источника происходит то, что он в деле исследования везде отличает
результаты научных работ от тех, которые добыты при обработке законов:
как будто исследования, изложенные в книге, написанной в ученом
кабинете, чем-нибудь отличаются от тех, которые пересказаны в устной
речи в законодательном собрании или изложены в материалах, собранных
законодательными комиссиями для целей практических; как будто Дюкпетье и
сам Миттермайер писали что-нибудь иное, а не то, что говорилось в
парламенте Ромильи, Росселем или Эвартом. Тем же характером его работ
можно объяснить те противоречия, которые нередко встречаются в его
трудах… Он утверждает, что многие лица, имевшие наклонность к
совершению преступления, не совершили их только из боязни подвергнуться
страшному наказанию смертью; далее он уже утверждает, что это только
исключения; на следующей странице он решительно говорит: опыты
доказывают, что казни вовсе не удерживают от совершения преступления.
Несмотря на то, что литература о смертной казни богата как собранными
материалами, так и их обработкою, нельзя сказать, чтобы было сделано все
для исследования этого важного предмета уголовного права. Остается еще
не исследованною ее история – сторона предмета чрезвычайно обширная и
могущая доставить многочисленные данные, даже для практического решения
этого вопроса. За исключением разбросанных по разным трудам, посвященным
истории уголовного права, отрывочных исторических сведений и
трех-четырех отдельных сочинений, которые более или менее касаются
исторической стороны этого предмета, другого нет ничего цельного.
Вследствие такого низкого уровня подобной разработки происходит то, что
писатели из поколения в поколение повторяют пущенные в обращение
ошибочные исторические сведения. Редкий, например, писатель о смертной
казни не делает ссылки на порциевы законы, с одной стороны, в
доказательство отмены в Риме смертной казни, с другой – в подтверждение
положения, что государства могут стоять и процветать и без смертных
казней, не обращая внимания на то, что в то время, как незначительная
часть граждан римских действительно была изъята от смертной казни,
многочисленный класс рабов и провинциалов платился жизнью даже за
незначительные преступления. Часто также в число законодателей,
отменивших смертную казнь, ставят Альфреда Великого и Вильгельма
Завоевателя HYPERLINK \l “sub_3” *(3) давая законам, посредством
которых государственная власть стремилась ограничить объем частной
мести, чуждый им смысл отмены смертной казни. А Дюкпетье к государям,
отменившим смертную казнь, причисляет сыновей великого князя Ярослава I
Владимировича. В таком положении находится историческая разработка. К
историческим трудам принадлежат:
1) Вышеприведенное сочинение Бемера о способах совершения смертных
казней, обильное историческими фактами.
2) Ваксмут “Историческое рассуждение о случаях смертной казни,
применявшихся у древнеевропейских племен”, (1839 г.). Краткий (28 стр.)
и малозначащий очерк истории смертной казни у греков, римлян и
германцев.
3) Вульрих “История и современное положение смертной казни в Англии”
(1832 г.). В начале своего труда автор излагает законы и наказания,
которые с древнейшего времени существовали в Англии относительно каждого
преступления.
4) Вильгельм Гете “О происхождении смертной казни” (1839 г.). Дельный
труд, хотя не представляющий полной и документальной истории; в нем
собрано довольно интересных сведений о первобытных временах.
5) Пиетро Эллеро “Об историческом возникновении права наказывать”. Очень
хороший исторический анализ происхождения смертной казни, помещенный в N
3 “Журнала в пользу отмены смертной казни” (Giornale per l’abolitione
della реnа di morte), издаваемом автором той же статьи (1862 г.).
Сознавая важность исторических изысканий, я обратил большую часть моего
труда на эту сторону исследуемого мною предмета. Я не имел намерения
написать полную историю смертной казни – труд, который требует
многолетней работы и полной юридической библиотеки; ни того, ни другого
я не имел в своем распоряжении. Историческая часть моего труда есть не
больше как опыт исследования некоторых только периодов истории смертной
казни, как то: периода мести, влияния рабства и привилегий на историю
смертной казни, наибольшего развития этого наказания в период
государственный, возникновения сомнений и постепенной отмены смертной
казни. Но так как вопрос о смертной казни до сих пор был исследуем
главным образом для решения практического вопроса: быть или не быть
смертной казни в современных кодексах, и с этой стороны представляет
большую важность, то я также обратил внимание на доводы против и за
смертную казнь. Поэтому моя работа распадается на две половины: а) на
изложение доводов состоятельности или несостоятельности смертной казни –
это вторая глава; б) на изложение и анализ исторических материалов
относительно смертной казни – это остальные главы.
Вторая глава
Доводы против и за смертную казнь. Учение о ненарушимости жизни
человеческой; возражения против этого учения; оценка того и другого.
Смертная казнь не устрашает; возражения; оценка. Она имеет
деморализирующее влияние на народ: средства, предлагаемые защитниками
для уничтожения этого действия; насколько состоятельны эти средства.
Смертная казнь неотменима и невознаградима; возражения защитников;
значение тех и других доводов. Она лишает возможности исправления;
доводы защитников; оценка их. Народ считает смертную казнь справедливою;
что говорят на это противники; сила и вес тех и других доказательств
I. Противники смертной казни говорят, что жизнь человеческая есть благо
ненарушимое и неотчуждаемое, поэтому смертная казнь несправедлива.
Одни из противников (Беккариа) выводят ненарушимость жизни человеческой
из договора, который будто бы человек заключил при вступлении в
общество. На основании этого договора каждый человек, по их мнению,
уступил обществу часть своей свободы для охранения и безопасности
остальной свободы и прочих благ; но жертвуя этим, человек ни в каком
случае не хотел предоставлять другим людям права на свою жизнь и тем
самым подвергать риску драгоценнейшее из всех благ.
Другие противники (Люкас) выводят ненарушимость жизни человеческой и
вместе несправедливость смертной казни вообще из естественного права.
Более обстоятельная аргументация общего их положения состоит в
следующем.
Так как один человек обладает характером личности, то жизнь, разлитая во
всем мире, священна и неприкосновенна только в нем одном. Животное не
имеет никаких прав и даже права на существование; если налагаются
обязанности к животным, если требуют к ним уважения, то не во имя самого
животного, а во имя Бога; при этом имеется в виду не само живущее
существо, а существование как дар Божий. Совершенно другими качествами
обладает человек: он есть не простой канал, чрез который течет жизнь, а
существо, одаренное разумом и свободою, словом, он есть личность;
поэтому он имеет право на существование, которое заслуживает двойного
уважения, как дар Божий и как собственность бытия.
Человек, далее, не только имеет право на существование, но и на
существование в том виде, в каком он создан. Создан же он свободным,
деятельным и разумным: как без жизни нет творения, так без этих качеств
нет человека. Таким образом, собственность личности, или человека как
творения Божия, составляют: жизнь, свобода, деятельность и разум; эти
блага всем равно принадлежат, они священны и неотчуждаемы. Они
составляют право каждого и вместе с тем и обязанность. С одной стороны,
обладатель их не может уступать их посредством каких бы то ни было
сделок. С другой – сознавая их характер, он обязан уважать их не только
в себе, но и в других.
Так как упомянутые блага получены человеком от Бога, то они от него
одного и зависят: общественный закон их не дал, поэтому он не может ими
и распоряжаться. Для пользования ими нет нужды делать договоры или
установлять правила отношений; необходимо только предупреждать насилия.
Общественными законами не создаются и не распределяются права и
обязанности, а только предупреждаются нарушения. Поэтому человек не
имеет никакого права на существование как свое, так и тем более себе
подобных, потому что оно есть дар Божий.
Если человек бессилен защитить свою жизнь от нападений, на помощь ему
приходит общество. Но вмешательство общества имеет свои естественные
пределы, за которые оно не должно переходить; предел же этот есть охрана
и гарантия права, а не нарушение его.
В необходимой обороне позволительно убивать нападающего. Но право
необходимой обороны вытекает не из права на жизнь другого, но из права
на сохранение своей жизни. Врожденное чувство самосохранения заставляет
человека защищать себя против всякого нападения. Если в борьбе погибнет
убийца, гибель его не есть проявление права, принадлежащего
защищающемуся на жизнь нападающего, а только результат защиты
собственной жизни со стороны подвергшегося нападению. Как только жизнь
сего последнего вне опасности и убийца обезоружен, он должен уважать
ненарушимость жизни. Подобно сему, если общество в лице полиции
подоспевает на помощь тому, который подвергся нападению со стороны
разбойника, и убивает сего последнего, вмешательство его вполне законно.
Но если помощь эта пришла в то время, когда убийца уже обезоружен,
общество не должно идти далее, чем имеет на то право подвергшийся
нападению; оно не должно убивать разбойника. Право на жизнь делается
ненарушимым в безоружном разбойнике.
Напрасно утверждают, будто общество имеет специальное назначение, какого
не имеет частный человек, – назначение не только восстановлять
материальный порядок, но и защищать и покровительствовать порядок
нравственный. Выполняя это назначение, общество имеет право предавать
смерти тогда, когда частный человек не вправе это делать. Право это ему
принадлежит, во-первых, по праву защиты, так как общественная опасность
не прекращается с опасностью частною; во-вторых, вследствие совершения
преступления, так как наказание должно последовать даже тогда, когда нет
причины бояться врага. Смертная казнь в руках общества не есть оpyжие
законной защиты: когда общество строит эшафот или виселицу, преступник
уже обезоружен, он арестован, скован, допрошен, осужден. После ареста
убийцы в обществе может оставаться тревога, но для него уже нет
настоятельной, неизбежной опасности, которая узаконила бы смертную казнь
как единственное средство спасения собственного существования. Подобно
тому, как общество не имеет права предавать смерти враждебный, но
побежденный народ, оно не вправе убивать безоружного убийцу. Что же
касается уголовной миссии общества, то нет сомнения, оно имеет
неоспоримое право на юстицию предупреждения, репрессии и исправления, но
для достижения этой цели смертная казнь не только не нужна, но даже
составляет препятствие. Обществу не может принадлежать право юстиции,
состоящее в том, чтобы наказывать смертною казнью для самого наказания,
карать в лицах испорченность. Вечно ошибаются приверженцы смертной
казни, когда воображают, что смертная казнь есть верховное средство,
всеобщая панацея, которая одна может исцелить раны общественные и
обеспечить частную и общественную жизнь граждан. Отсюда те мнимые
договоры между обществом и членами его о праве на жизнь, отсюда эти
дикие слова: мне нужна ваша жизнь для гарантии моей. Как будто общество
есть куча подлых разбойников, диких убийц, договаривающихся между собою
на случай и с сознанием своих будущих злодеяний. Как будто, когда
совершено преступление, несмотря на ужасную угрозу, для восстановления
порядка и успокоения тревоги достаточно только послать виновного на
эшафот, как в бойню.
Возражения защитников. Против теории договора как основания
несправедливости смертной казни одни из защитников этого наказания
выставляют свою теорию договора, по которому будто бы человек именно
предоставил другому право на свою жизнь в известных случаях. Другие
приверженцы смертной казни, отвергая существование вышеупомянутого
договора, выводят смертную казнь из естественного права необходимой
обороны; общество, подвергая преступников смертной казни, не изобретает
новое право, а только пользуется тем, которое принадлежало человеку в
естественном состоянии и которое перешло к нему от сего последнего.
Третьи, наконец, оспаривают ненарушимость жизни человеческой, а вместе с
тем и все доводы против смертной казни. Если жизнь священна и
неприкосновенна, то, говорят они, не может быть ни права необходимой
обороны, ни права войны. Но отвергать то и другое не решился ни один
мыслитель. Говорят: жизнь, свобода, деятельность, разум суть дары Божии,
и потому они ненарушимы; но почему они ненарушимы, где доказательства?
Достоверность этого мнения подрывается уже одним тем, что оно находится
в противоречии с законодательствами всех времен и всех народов. Смертная
казнь, утверждают, несправедлива, потому что жизнь человеческая есть
благо, данное Богом, и потому никто не имеет права его взять. Но, по
уверению защитников ненарушимости жизни человеческой, и свобода, и
деятельность – блага также первобытные, данные Богом человеку.
Следовательно, они должны быть также ненарушимы? Следовательно,
государство должно вовсе отказаться от всякого наказания, так как нет
такого наказания, которое бы не поражало какого-нибудь из первобытных
благ? Выводов этих не решаются защищать сами противники смертной казни.
Если жизнь человеческая ненарушима, потому что она дар Божий, то пусть
человек боится раздавить змею, пусть он откажется от употребления в пищу
мяса животного, потому что и змее, и животному жизнь дана Творцом. Между
человеком и животным нет сравнения, утверждают защитники жизни
человеческой. Но кто может сказать, что Бог заботится только о более
совершенном создании и оставляет все другие творения на произвол
разрушительных капризов человека. Притом же общество имеет право жизни и
смерти не над всеми гражданами без различия, а только над закоренелыми
злодеями.
Жизнь человеческая есть благо в строгом смысле личное – она есть сама
личность. Человек ее получил. Совершенно основательно выводят из этого
заключение, что самоубийство не законно, что убийство есть самое тяжкое
преступление. Но выводить из этого абсолютную ненарушимость жизни
человеческой – значит высказывать положение без доказательств. Отец,
защищая жизнь своего сына, муж, спасая честь своей жены, могут в
известном случае отнять жизнь у человека, и не только могут, но и
должны. По тем же самым причинам общество обязано охранять право,
поддерживать порядок, для достижения чего главным средством служит
наказание. Если же предположить, что смертная казнь есть единственное
наказание, способное остановить руку убийцы, могущее произвести действие
на окружающих, можно ли утверждать, что жизнь не может быть отнята у
убийцы? Совесть человеческая отвечает на этот вопрос утвердительно.
Выставляют против смертной казни личность хотя виновную, но
человеческую. Но в отношении ненарушимости личности преступник находится
в том же самом положении, как и нападающий, которого убивают. Если
нападающий теряет право на жизнь потому только, что сделал нападение,
возможно ли думать, чтобы он мог сохранить за собою это право тогда,
когда он не только нападает, но и совершает убийство. И нападающий, и
убийца сделали свое существование несовместным с правом; один – с правом
лица, подвергшегося нападению, другой – с правом общества. Эти права
равнозаконны и священны; ибо и то и другое берет свое начало в
обязанности; одно – в обязанности сохранять свою жизнь, другое – в
обязанности творить юстицию и охранять порядок. И если бы пришлось
делать выбор между этими правами, то во всяком случае должно отдать
преимущество праву общественной юстиции пред правом частной защиты;
во-первых, потому, что первое так же рационально, как и второе;
во-вторых, порядок во всяком случае будет менее поколеблен каким-нибудь
нападением на личность, хотя бы это нападение и не было отражено, чем
слабостью, до которой доведена общественная юстиция.
Внимательная оценка изложенных доказательств против и за приводит к
следующим заключениям:
а) Учение об общественном договоре, отвергающем будто бы смертную казнь,
и учение о ненарушимости жизни человеческой и о несправедливости
вследствие того смертной казни – чисто метафизические теории. Если есть
в них что-нибудь историческое, жизненное и, если можно так сказать,
опытное – это их происхождение: они, как все так называемое естественное
право, представляют реакцию против средневекового общественного
устройства, основанного исключительно на привилегиях, где личность и
жизнь человеческая сами по себе не пользовались никаким уважением, а
только по тому положению, которое человек занимал в общественной
иерархии. Учители естественного права, подметившие одну черту этого
порядка – происхождение его вместе с образованием обществ, – стали
искать основание нового улучшенного общественного устройства или в
разуме, или в естественном состоянии обществ. Но так как они почерпали
новые положения из разума, без всяких справок с жизнью, так как
естественное состояние человека они представляли себе не в том виде, в
каком оно явилось бы после внимательного изучения, а только так, как
представляло их воображение, на основании скудных данных, то очевидное
дело, естественное право их явилось слишком идеальным и не подкрепляемым
жизнью. К этому разряду положений принадлежат: учение об общественном
договоре и учение о ненарушимости жизни человеческой. Нет сомнения, эти
учения, как сами были вызваны новыми потребностями общества, так в свою
очередь не остались без влияния на общество, способствуя распространению
уважения к жизни человеческой, а вместе с тем и уменьшение смертных
казней. Однако ж не более.
б) Но эти учения не выдерживают критики, если их рассматривать со
стороны соответствия действительной жизни народов. Хотя нельзя вовсе
отвергать договорного начала в образовании государств, но оно всегда
играло тут самую ничтожную роль. Что же касается той статьи договора, по
которой будто бы человек не предоставлял другим права на свою жизнь,
такой статьи никогда не существовало ни писанной, ни подразумеваемой.
Нужно совершенно забыть целые тысячи лет жизни народов, чтобы решиться
утверждать, что жизнь человеческая свята и ненарушима. Не говоря уже о
войнах, – этот предмет нас не касается, – заглянем в историю уголовного
права, отнимающую почти всю жизнь человечества, за исключением самого
незначительного сравнительного периода времени. Бесчисленные и
многообразные казни за религиозное и политическое разномыслие, сожжение
сотен тысяч ведьм, смерть за легкие вины – вот документы,
свидетельствующие о степени ненарушимости жизни человеческой. Не
подлежит, наконец, сомнению, что никогда кровь человеческая не лилась
обильнее в виде наказания, как в те времена, к которым так любят
обращаться учители ненарушимости жизни человеческой, – когда человек
находился в первобытном состоянии, т.е. был дик и груб. И вот почему вся
аргументация, основанная противниками смертной казни на подобном
фундаменте, представляется слабою и нелепою; потому-то и защитники
смертной казни одержали над ними в этом пункте совершенную победу.
в) Если, однако ж, учение о ненарушимости жизни человеческой не
подтверждается ни прошедшею, ни настоящею жизнью народов, это еще не
означает, чтобы оно было противно природе человека и, следовательно,
неосуществимо. Напротив, с тех пор, как оно явилось на свет Божий, оно
имеет уже свою, хотя и скудную, историю. Выше было сказано, что оно
вызвано было новыми потребностями, совершенно противными тем, которые
поддерживали такую низкую цену на жизнь человеческую. С тех пор уважение
к жизни человеческой значительно возросло, а вместе с тем крепнет
надежда на возможность осуществления в системе наказаний учения о
ненарушимости жизни человеческой. Подтверждением всему этому служит
постепенное изгнание, в течение последних полутораста лет, смертной
казни из европейских и американских кодексов, громадное уменьшение в
действительности количества смертных экзекуций в Европе и Америке, все
более и более возрастающее нерасположение европейского человека к
отнятию жизни у преступников. Если в жизни народов есть движение вперед,
то нет сомнения, что идя тем путем, которым они до сих пор шли, они
дойдут до полного изгнания смертной казни и вместе с тем до признания
ненарушимости жизни человеческой даже в лице преступника. Этого-то не
хотят замечать защитники смертной казни. С ними может случится то же
самое, что с их противниками: те, увлекшись идеалом будущего, забыли все
прошедшее и построили здание на воздухе; эти, устремляя свои взоры
только в прошедшее, могут потерять под собою почву настоящего, которое –
что шаг вперед, то оказываешь больше уважения к жизни человеческой.
г) Сравнение общества, карающего смертною казнью убийцу, с честным
человеком, убивающим того, который на него нападает, есть сравнение
фальшивое, натянутое и неверное. Общество в отношении к преступнику
находится совершенно в другом положении, чем лицо, подвергшееся
нападению, в отношении к нападающему. Если это лицо не убьет своего
противника, оно само может лишиться жизни; оно поставлено в такое крутое
положение, в котором общество есть единственный исход для сохранения
собственной жизни. Если бы даже был другой идеальный исход, время так
коротко, подвергшийся нападению находится в таком ненормальном
положении, что ему рассуждать некогда, и остается единственное спасение
– убить своего противника. Не так поставлено современное государство к
преступнику и, в частности, к убийце. Преступник, как бы тяжко ни было
его преступление, слишком слаб и ничтожен по своим силам в сравнении с
государством; захваченный преступник уже не опасен государству, само
преступление, как бы тяжко оно ни было, будучи исключительным явлением в
нормальной общественной жизни, не ставит в опасность существования
государства. Как поступить с преступником, какими способами сделать его
безвредным на будущее время?.. Для решения этого вопроса государство
имеет и время, и независимость духа; совершенно в его власти, не
прибегая к крайнему средству – смертной казни, – ограничиться отнятием у
преступника свободы. Возражение, что лишенный свободы убийца может
убежать и совершить новые убийства, лишено серьезного основания.
Большинство самых тяжких преступников, особенно убийц, совершают
преступление не по ремеслу, а в минуту данной настроенности, под
влиянием известных обстоятельств, так что для совершения нового
подобного преступления нужно предположить возобновление того и другого,
а это в большинстве случаев дело немыслимое; подобные преступники, по
совершению преступления, нередко приходят к сознанию тяжести своего
преступления. Притом же от государства зависит сделать тяжких
преступников совершенно безвредными посредством строгого содержания их в
таких тюрьмах, из которых бы они не в состоянии были бы уйти.
д) Считают смертную казнь необходимою для защиты порядка нравственного.
Но почему только смертная казнь может защищать этот порядок, а не тяжкое
тюремное заключение? Очевидно, на этот вопрос не может быть специального
ответа, а разве – общие фразы или ссылка на то, что так принято, так
всегда считалось. Если под нравственным порядком разуметь известный
строй общественный, то очевидно, что наказание вообще и без смертной
казни, наряду с многими другими общественными учреждениями,
действительно способствует защите этого порядка. Но если под
нравственным порядком разуметь собственно убеждения, ту внутреннюю
деятельность человека, которая незрима для глаза, но которая составляет
источник деятельности, то здесь смертная казнь и бессильна, и не нужна,
и даже опасна. Бессильна, как всякое грубое физическое средство, не
способное развить добрые мысли и честные побуждения; наказание только
тогда может быть мерою, способствующею утверждению указанного
нравственного порядка, когда в него действительно внесены известные
качества для достижения этого, – что хотят сделать из тюремного
заключения. Не нужна, потому что главная нравственная сила государства
заключается в здоровой части общества, которая и служит хранителем
нравственных убеждений и главною опорою общественной жизни. Нравственные
убеждения этой части общества живут и крепнут помимо не только жестоких
казней, но и всяких наказаний. Странно строить силу нравственного
порядка на казнях и преступниках; на этом фундаменте не может
существовать ни одно общество. Опасна смертная казнь для защиты
нравственного порядка потому, что для этой цели опасно употреблять и
вообще наказание: не напрасно современная наука права проводит твердую
границу между правом и нравственностью, занимаясь исключительно первым и
предоставляя вторую на долю других отраслей общественной деятельности.
Итак, смертная казнь не необходима для безопасности государства. Но,
может быть, казнь преступника полезна в том отношении, что она
воздерживает от преступлений других, будущих преступников; может быть,
лишение жизни одного виновного сохраняет жизнь многим невинным? Решение
этого вопроса составит предмет следующего параграфа.
II. Противники смертной казни положительно утверждают, что смертная
казнь не устрашает и не удерживает людей, наклонных к тяжким
преступлениям. В подтверждение этого положения они приводят целый ряд
опытных доказательств. Именно: история народов и судебные летописи не
только не говорят за устрашимость смертной казни, а напротив,
доказывают, что где были жестокие законы, там и преступления были часты.
В Англии еще в первой четверти нынешнего столетия статуты содержали
более 200 угроз смертною казнью за самые разнообразные роды и виды
преступлений; однако ж не было страны, где бы при равной степени
цивилизации относительно совершалось столько преступлений, сколько в
Англии. В то же самое время во Франции, стране с гораздо большим
народонаселением, но с законами более мягкими, тяжких преступлений
совершалось несравненно меньше. С другой стороны, с отменой смертной
казни в Англии за многие преступления количество их не только не
увеличилось, но даже уменьшилось, чему доказательством служат
статистические данные. То же самое явление повторилось и в других
странах, где смертная казнь была отменена или за некоторые преступления,
или же вовсе. Ливингстон представил неоспоримые доказательства того, что
в Луизиане количество тяжких преступлений во время существования
смертной казни было больше, чем тогда, когда она была отменена за многие
преступления. Во время довольно продолжительной, сначала фактической,
потом и по закону, отмены смертной казни в Тоскане (с 1774 по 1786 г.
смертная казнь хотя не была отменена, но ни один приговор не был
исполнен, с 1786 по 1790 г. она была отменена законом) и в Австрии (с
1781 по 1787 г. была приведена в исполнение одна только казнь, с 1787 по
1796 г. смертная казнь была отменена законом) количество тяжких
преступлений не увеличилось; этот факт был заявлен относительно Тосканы
губернатором ее в донесении Наполеону I, а относительно Австрии – в
самом императорском Декрете 1803 г., которым снова была восстановлена
смертная казнь. В трех штатах Северной Америки смертная казнь была
отменена: в Мичигане в 1847 году, в Род-Айленде в 1852 г., в Висконсине
в 1853 г. По уверению президентов этих штатов, со времени этой отмены
число уголовных преступлений не увеличилось в этих государствах. То же
самое подтверждено и относительно швейцарского кантона Фрейбурга, в
котором смертная казнь отменена в 1848 г. По свидетельству министра
внутренних дел Швейцарской конфедерации, официальное исследование,
произведенное с специальною целью узнать результаты действия
фрейбургского уголовного кодекса, удостоверило, что ни преступления
вообще, ни насилия против лиц в частности не были в течение последних 15
лет (с 1848 г., со времени уничтожения смертной казни, по 1863 г.)
многочисленнее, чем в предыдущие 15 лет. Миттермайер, спрошенный в 1864
г. Лондонским обществом для отмены смертной казни относительно
результатов отмены этой казни в Ольденбурге и Нассау, отвечал, что по
новейшим письмам, полученным им от представителей юстиции этих
герцогств, число как предумышленных, так и простых убийств не потерпело
никакой перемены от этого обстоятельства и что отнюдь не чувствуют нужды
восстановить смертную казнь. Если перейдем от общих явлений к частным
случаям, то найдем в них подтверждение того же самого. Многие
преступники прежде совершения смертного преступления, за которое они
были казнены, присутствовали при казнях других преступников: священник
Робертс из Бристоля уверяет, что из 167 человек, которых он напутствовал
пред казнью, 161 объявил, что они до совершения преступления
присутствовали при казнях. В Англии и Франции нередко встречаются целые
семьи, которые из поколения в поколение являются, так сказать,
поставщиками для эшафота; в этих семьях деды, отцы, братья сложили
голову на плахе или пошли на виселицу. В больших городах время и место
совершения казней считаются ворами за самые благоприятные обстоятельства
для совершения воровства HYPERLINK \l “sub_4” *(4) . Совершение убийств
в самый день казни или в скором времени после, когда еще народные толки
не замолкли об этом событии, есть самое обыкновенное явление.
Богородский упоминает об убийстве на другой день казни, Ливингстон же
приводит случай убийства в самый день казни. Комиссия законодательного
собрания в Массачусетсе в 1835 г. указала, в доказательство, что
смертная казнь не устрашает, на нескольких преступников, совершивших
преступление непосредственно после казни, при которой они
присутствовали. В 1824 г. в Ирландии палач, который часто исполнял
смертные приговоры, сам совершил воровство, за которое он подлежал
смертной казни. Много случаев совершения убийства пред казнью или после
казни приведено в 4-й тетради трудов Бельгийской ассоциации для
уничтожения смертной казни HYPERLINK \l “sub_5” *(5) .
Те, которые считают смертную казнь устрашительною, обыкновенно судят о
преступниках по себе, основывают доказательства на своих собственных
чувствах, или еще чаще на чувствах предполагаемого ими существа,
живущего в их воображении: они представляют его боязливым, трусливым и
вечно рассчитывающим; вследствие этого им кажется, что чем угроза
жестче, тем узда могущественнее. Но на деле выходит не так. Когда
человек замышляет преступление, в его душе преобладает не страх
наказания, а надежда на ненаказанность. Хотя человеку врождено чувство
самосохранения, которое побуждает его избегать неприятностей, лишений и
смерти, но это чувство нисколько не подавляет в нем других страстей.
Если бы страх смерти абсолютно господствовал над человеком, не было бы
ни самоубийц, ни солдата, ни матросов; человеческий род не знал бы ни
рискованных и опасных предприятий в отдаленные страны, ни ремесел, мало
благоприятных здоровью. Человек часто поступает так, как будто он ничего
не боится; он злоупотребляет своими силами, он играет своею жизнью, как
будто он никогда не может умереть. Причина, отчего человек так
поступает, лежит в случайности опасностей, располагающей человека к
забвению, и в непреодолимой силе природных побуждений и страстей,
которые ослепляют человека и за близким настоящим скрывают опасное
будущее. Потому-то рудокоп, работник на пороховом заводе, солдат, матрос
часто в виду смерти пренебрегают ею за умеренное содержание. Потому-то и
преступник, несмотря на угрозу смертной казни, совершает, под влиянием
других побуждений, преступление. Страх смертной казни имеет одинаковую
силу как над честным человеком, так и над преступником, и как первого он
не удерживает от опасных предприятий, так последнего не останавливает на
пути к преступлению HYPERLINK \l “sub_6” *(6) . Так как смерть есть удел
всех людей, то отвлеченный страх смерти не может поражать сильнее
преступника, чем честного человека, которому каждую минуту может
приходить мысль о смерти. Какое действие может иметь угроза смертью на
отчаянного человека, душою которого овладевает какое-нибудь
исключительное чувство, как например: зависть, ревность, мщение,
корысть, – чувство постоянное, повелительное? Для такого преступника
смерть теряет значение; иногда он сам по совершении убийства или
отдается в распоряжение правосудия, или налагает на себя руку.
Говорят, преступник, которого ведут на эшафот, считает особенною
милостью самую жестокую тюрьму, самые тяжкие работы, постоянное рабство;
отсюда выводят такое заключение: страх этих последних наказаний не может
удерживать от совершения преступлений в такой степени, в какой смертная
казнь. Во-первых, не всякий преступник чувствует подобное желание.
Во-вторых, хотя бы подобное желание было и всеобщее, все-таки оно не
говорит в пользу той устрашимости смертной казни, которая бы обладала
свойством удерживать от преступлений. Конечно, ожидания насильственной
смерти тяжелы для осужденного; по мере того как воображение работает,
тяжесть эта возрастает. Медленность и методичность приготовлений,
исполнение разных формальностей и предписаний, холодность исполнителей –
все это доводит до высшей степени муки осужденного. Но этот страх
смертной казни есть страх, ощущаемый осужденным пред совершением казни,
а не преступником пред совершением преступления; это запоздалый страх,
который, правда, увеличивает – и притом бесполезно – тяжесть наказания,
но который все-таки бессилен удержать от совершения преступлений.
Допустим даже, что смертная казнь по своей природе есть наказание
устрашительное, удерживающее от преступлений. Все-таки она в настоящее
время лишена этих качеств вследствие того, что она применяется гораздо
реже в действительности, чем определена в законе. Еще писатели XVIII в.
заметили такое разногласие между законом и жизнью и ослабление
вследствие того угрозы закона. В XIX столетии разногласие это сделалось
еще резче. Пострадавшие от преступлений не хотят обвинять, когда знают,
что обвинение их может повлечь смертную казнь; свидетели не хотят в
таком разе свидетельствовать; присяжные часто в этом случае или
отвечают: не виноват, или признают существование смягчающих
обстоятельств; наконец, монархи нередко спешат давать помилование,
единственно из желания избавить от смертной казни. Отсюда-то происходит
огромная разница между количеством обвинений в преступлениях, влекущих
смертную казнь, и количеством действительно казненных. Вследствие этого
закон, грозящий смертною казнью, потерял силу и люди, которых интерес
стоит на стороне наказания, боясь ненаказанности, просят иногда, во имя
наказания, отмены смертной казни. Оттого-то люди, склонные к
преступлению, зная, как редко закон, грозящий смертною казнью,
применяется на деле, ободряемые надеждою на ненаказанность или
снисхождение, совершают еще с большею дерзостью тяжкие преступления.
Говорят, что смертная казнь внушает зрителям отвращение к убийству. Это
также несправедливо. Человек от природы чувствует это отвращение. Если
бы было иначе, он был бы хуже самого лютого зверя. Общественные
учреждения должны только укреплять в сердце человека это чувство. Но
именно смертная казнь делает противное. Государство, запрещая убийство,
сохраняет за собою, по словам Дюпора, право исключительного его
употребления; т.е. оно запрещает не убийство, а только незаконность его.
Отсюда происходит то, что основания нравственности действий для частного
лица и для государства не остаются одни и те же. При существовании
смертной казни убийство перестает быть действием жестоким, потому что
государство позволяет себе совершать его; только одна формальность
отделяет убийцу от палача. Смертная казнь, вместо того чтобы внушать
отвращение к убийству, в слабой и развращенной душе только ослабляет это
чувство; тот, кто расположен к убийству, скорее удержится от совершения
его врожденным чувством отвращения, чем запрещением закона и
метафизическими соображениями.
Возражения защитников смертной казни. Противники смертной казни говорят:
в тех странах, где часто прибегают к смертной казни, гораздо больше
совершается преступлений, чем там, где законы отличаются мягкостью и
казни бывают редки. Из этого явления они выводят заключение, что
смертная казнь не только не имеет устрашительного действия, но и
способствует увеличению преступлений. Подобные выводы не основательны.
Не потому совершается больше преступлений в известных странах, что там
часто прибегают к смертной казни, а наоборот: потому там часто прибегают
к смертной казни, что много совершается преступлений. Таким образом, не
увеличение преступлений есть результат частых казней, а увеличение
казней есть результат частых преступлений. Вместо того чтобы
представлять себе законодателя, производящим увеличение преступлений
безумною расточительностью казней, не основательнее ли было бы со
стороны противников смертной казни поискать причины преступления
несколько глубже. Увлекаясь одною видимостью, противники забывают
действительных деятелей преступлений, как-то: фанатизм, бедность,
невежество, испорченность нравов, политические страсти и, наконец, все
низкие наклонности, свойственные природе человека.
Основываясь на рапорте Ливингстона Сенату Луизианы, говорят, что в
настоящее время в этой стране преступления, за которые теперь положено
простое тюремное заключение или ссылка, совершаются гораздо реже, чем
тогда, когда они были наказываемы смертною казнью. Итак, потому только,
что эти явления совпадают, противники смертной казни добродушно думают,
что одно родилось от другого. Но это – ошибка. Состояние Луизианы в то
время, когда там существовала смертная казнь, было совершенно иное, чем
тогда, когда она была отменена за многие преступления. Сначала Луизиана
состояла под владычеством то Испании, то Франции; прежде она не
пользовалась ни самостоятельностью, ни миром, ни благосостоянием,
имеющим столь могущественное влияние на нравы; находясь под игом
метрополии, она была не управляема, но эксплуатируема, как и большая
часть колоний, людьми жадными к деньгам и к господству. Потом она
сделалась самостоятельным штатом североамериканской республики,
принадлежащим самому себе: земледелие, торговля, промышленность – все в
ней развилось с беспримерной силою и способствовало уничтожению причин
преступления. Нетрудно также найти причины, почему в Англии совершается
больше преступлений, чем во Франции, несмотря на жестокость законов.
Хотя Англия есть, без сомнения, классическая страна политической
свободы, тем не менее богатство в ней распределено хуже, чем во Франции.
В Англии богатство находится в руках немногих; низший класс народа
английского страдает более, чем французский; в этой стране честный,
сведущий, деятельный, рабочий человек часто остается без работы. Есть
также разница и в характере обоих народов, которая не остается без
влияния на количество преступлений. Характер англичанина холодный,
мрачный, озабоченный; англичанин некоторым образом имеет привычки
морского жителя, он находит удовольствие смотреть на бой петухов и
боксеров. Француз – характера мягкого, веселого и легкого. Указывают
особенно на отмену смертной казни в Тоскане, имевшую самые счастливые
результаты: по уверению Пасторе и Берлингиери, во время этой отмены в
Тоскане совершалось менее преступлений, чем прежде и после нее. Но из
совпадения отмены смертной казни и уменьшения преступлений нельзя ничего
иного вывести, как только то, что во время отмены, в царствование
Леопольда, были причины, способствовавшие уменьшению преступлений и
делавшие излишними строгие уголовные наказания, как то: в Европе
господствовал всеобщий мир; царствование в таком маленьком государстве,
как Тоскана, государя-философа, отца великой семьи, способствовало
улучшению благосостояния подданных; в это время здесь царствовали
сердечные нравы, довольство простого человека; религия и нравственность
сохраняли свою силу; словом, не было большей части тех причин, от
которых происходят преступления. Если с введением смертной казни опять
появились преступления, то ничего нет удивительного: в это время опять
исчезли причины, способствовавшие уменьшению казней. Ужасы Французской
революции, от которых каждое государство хотело себя гарантировать,
грабеж армии, военные опустошения, деморализация как следствие этих
конвульсивных движений общества – факты, которые совпадают с
восстановлением смертной казни и которые произвели увеличение
преступлений. Таким образом, из совпадения двух явлений: уничтожения
смертной казни и уменьшения преступлений, и наоборот, хотя бы эти
совпадения повторились не раз, а тысячу раз, никаким образом нельзя
вывести заключения, что смертная казнь способствует увеличению
преступлений: на основании здравой критики и наблюдения, из
одновременного существования двух фактов нельзя заключить, будто один из
них есть причина другого, другой – следствие первого; для установления
подобного отношения необходимо открыть его в известном действии. Но
этого-то и не делают те, которые хотят взвалить увеличение преступлений
на смертную казнь HYPERLINK \l “sub_7” *(7) .
Смертная казнь не препятствует совершению убийств, следовательно,
говорят, ее нужно уничтожить и заменить каторжными работами. Но если
страх смертной казни не воздерживает от убийств, неужели страх каторжных
работ может этого достигнуть? Благодаря всемогуществу присяжных, из
десяти убийц восемь избегают смертной казни и попадают в каторжные
работы, и однако ж убийства совершаются. Следовательно, и каторжные
работы не останавливают убийц; следовательно, и это наказание должно
уничтожить? А идя далее по тому же пути, не следует ли уничтожить и
тюрьмы и изобрести такое гомеопатическое наказание, которое заменит и
эшафот и все прочее? Конечно, смертная казнь не останавливает всех
убийц, подобно тому как медицина не вылечивает всех больных, пожарные
трубы не тушат всех пожаров. Но она положительно останавливает многих.
Кто может сказать, что без нее число преступлений не было бы больше
против того, которое теперь совершается? Из того, что на месте и во
время совершения казней совершаются преступления, – ничего не следует;
частные случаи – не доказательство. Напрасно думают, что преступники не
взвешивают получаемае выгоды от преступлений с наказанием, положенным за
оные. Есть воры, которые, несмотря на то, что ночное время
благоприятствует воровству, никогда не воруют ночью, потому только, что
ночное воровство ведет за собою более тяжкое наказание HYPERLINK \l
“sub_8” *(8) . Воры-убийцы составляют исключение по той же причине.
Итак, страх смертной казни есть самый действительный для противодействия
преступлениям. Он был бы еще действительнее, если бы присяжные не
оказывали снисхождения и сожаления убийцам, если бы они не находили
смягчающих обстоятельств там, где разум бессилен их отыскать.
Когда-то Монтескье сказал: опыт убеждает, что в тех странах, где
существуют мягкие наказания, ум граждан поражается ими в такой же мере,
в какой в других странах он поражается великими казнями. В этих словах
противники смертной казни видят подтверждение того, что смертная казнь
не производит устрашительного действия. Но этот вывод неверный. Слова
Монтескье должно понимать в том смысле, что на граждан, более
образованных и более нравственных, мягкие наказания производят такое же
действие, как жестокие казни на граждан другой страны, отличающихся
грубостью и невежеством. Из этого не следует также выводить заключения,
что по принципу – наказания мягкие производят то же самое действие, как
строгие, а только то, что систему наказаний должно приводить в
соответствие с состоянием просвещения и характером народа. Допустить
противоположное, т.е. принять за абсолютную истину положение: мягкие
наказания производят то же самое действие, что и жестокие, значило бы
признать, что, следуя этому принципу и только смягчая более и более
наказания, можно довести наказуемость до нуля.
Утверждать, будто люди не боятся смерти, – значит утверждать ложь,
восставать против природы, заявлять верх бессмыслицы. “Войдите, –
говорит Броли, – в первую тюрьму и предложите осужденному на смерть
заменить казнь, его ожидающую, всяким другим наказанием, как бы жестоко
оно ни было, – вы увидите, как вы будете приняты со всех сторон. С
другой стороны, попытайтесь под видом человеколюбия и сострадания
послать на казнь человека, осужденного на вечные каторжные работы, –
общественное негодование поднимется против этой ужасной иронии. Самый
жар, с которым противники смертной казни домогаются ее отмены,
свидетельствует о том ужасе, который она внушает. И если этот ужас велик
в тех, которым она не грозит, то крайне смешно доказывать, что он мал в
тех, которым она грозит”. Поэтому совершенно ложно положение Люкаса, что
на десять осужденных по крайней мере девять не обнаруживают никакого
признака страха. Для восстановления истины следует сказать, что только
некоторые осужденные показывают презрение к смерти; все же остальные в
страшную минуту казни обнаруживают больший или меньший ужас. Человек
боится наказаний; он избегает некоторых действий, чтобы не потерять
известных благ. Странно предполагать, что он презирает самое большее,
самое ужасное из всех, словом, то, которое разом и навсегда лишает его
всех прав и всех благ и которое низвергает его, покрытого бесславием, в
страшную и неизвестную вечность.
Оценка доводов за и против устрашимости смертной казни приводит к
следующим заключениям:
а) По-видимому, нет ничего нагляднее, проще и очевиднее, как
устрашимость смертной казни. Человек чувствует ужас при одном мысленном
представлении этого наказания. Наблюдения над осужденными, за немногими
исключениями, так же подтверждают, что эта казнь производит страх и ужас
на душу человека. И однако ж эта очевидность похожа на ту, которая
удостоверяет нас, что солнце ходит вокруг земли: первобытная вера в
устрашимость смертной казни столько же достоверна, как убеждение
простого человека, что солнце идет с востока на запад. С прошедшего
столетия стали замечать, что разнообразные виды смертной казни нисколько
не способствуют уменьшению тяжких преступлений; это – первое
возникновение сомнений касательно устрашимости смертной казни. И в самом
деле, нельзя было не усомниться в силе смертной казни, если после
стольких столетий ее применения в самых ужасных и изысканных формах
преступление со своей стороны ничего не потеряло ни в количественном, ни
в качественном отношении. Но вывод этот в то время имел за себя
недостаточные и односторонние доказательства. Преступления не
уменьшаются, когда преступников карают самыми жестокими казнями: но кто
поручится, что число их не увеличится, когда отменить эти казни? Этот
вопрос был разрешен последующими переменами в области уголовного
законодательства. Уничтожение во всех европейских кодексах
квалифицированной смертной казни, отмена ее за большую часть
преступлений, редкость исполнения смертных приговоров, наконец, полное
изгнание ее из кодексов некоторых государств – эти важные перемены
отнюдь не сопровождались ни увеличением тяжких преступлений, ни
уменьшением общественной и частной безопасности. Таким образом, к
прежним опытам, доказывавшим, что смертная казнь в самых даже жестоких
формах не способствует уменьшению казней, прибавились новые,
подтверждающие, что отмена ее не имеет никакого влияния на увеличение
преступлений. Уже в прошедшем столетии убеждение, что смертная казнь не
устрашает, шло рука об руку с возникавшим тогда мнением о том, что
количество преступлений не есть случайное явление, а результат более или
менее постоянных, более или менее неизбежных причин, скрывающихся как в
природе человека, так и в природе обществ. В нынешнем столетии Кетле,
Гери и Вагнер самыми неопровержимыми статистическими цифрами подтвердили
эту истину и таким образом нанесли окончательный удар теории устрашения
вообще и устрашимости смертной казни в частности.
б) Эти научные опыты как будто не существуют для защитников смертной
казни. Одни из защитников продолжают отстаивать смертную казнь, ради ее
специальной устрашимости, единственно потому, что им не знакомы ни
история смертной казни за последние сто лет, ни статистические работы
новейшего времени. Другие, более знакомые с новейшими наблюдениями над
действием смертной казни, не могут не признать их опасения; но по старой
вере в силу смертной казни и по особенному взгляду на уголовную
статистику хотят примирить новое со старым, отделываясь такою
голословною фразою: если смертная казнь не удерживает от преступлений
всех, к ним склонных, то все-таки она удерживает многих или, по крайней
мере, некоторых. Эта фраза давно пущена в обращение и сделалась у всех
защитников общим местом; лет тридцать тому назад, когда Миттермайер
стоял в противоположном лагере, он любил повторять эту фразу. Защитники
смертной казни, которые твердят об устрашимости смертной казни на
основании разных проявлений между людьми страха пред этим наказанием,
похожи на того человека, который, несмотря на научные доводы о вращении
Земли вокруг Солнца, все-таки твердит: не Земля, а Солнце ходит вокруг
Земли, меня в этом убеждают собственные мои глаза.
в) Некоторые противники смертной казни, увлекаясь желанием доказать
бесполезность этого наказания, впадают в крайность: так, одни
приписывают ей увеличение преступлений; другие готовы даже доказывать,
что смертная казнь вообще не имеет ничего страшного и даже более, что
отнятие жизни посредством гильотины или веревки не только безболезненно,
но сопровождается некоторыми приятными грезами. Первое мнение достаточно
основательно опровергнуто вышеизложенными доводами о происхождении
преступлений, принадлежащими Силвеле, который не замечает, впрочем, что
его доводы столько же опровергают его противников, сколько говорят и
против него самого. Метафизические же доводы о том, что смертная казнь
совершенно не страшна, потому что она есть удел каждого, и что разные
мудрецы считали ее успокоением, а также физиологические соображения о
безболезненности и даже некоторой приятности отнятия жизни посредством
гильотины или виселицы, хотя бы они в научном отношении и были
справедливы, противоречат общему ощущению, общей настроенности.
г) Защитники смертной казни готовы навязать своим противникам намеренное
или ненамеренное стремление доводами против действительности и
полезности смертной казни подорвать необходимость и пользу других
наказаний. Повод к этому подают отчасти те из противников смертной
казни, которые, отвергая устрашительность смертной казни, признают,
однако ж, это качество за другими наказаниями; таким образом, защитникам
не стоит большого труда, применив аргументы своих противников против
смертной казни к другим наказаниям, доказывать, что эти аргументы
подрывают основание вообще всех наказаний. Но дело в том, что как
смертная казнь, так, очевидно, и другие наказания не имеют той
устрашительной силы, чтобы удерживать от преступлений других; и те
противники смертной казни, которые доказывают бессилие страха смертной
казни и силу страха других наказаний, сами себе противоречат и подрывают
силу собственных доводов. Но отрицание устрашимости наказаний не есть
еще отрицание вообще наказаний.
Наказания необходимы и полезны и помимо устрашительной и сдерживающей
силы, которую им прежде приписывали, но которая при более глубоком
изучении дела оказалась не существующею: они полезны тем, что они
отнимают возможность у самого преступника делать преступление и
причинять вред обществу; они отнимают или физическую, или нравственную
возможность вредить. Если, правда, на деле наказания не всегда
способствуют возрождению в преступнике нравственной невозможности делать
преступления и даже производят обратное действие, то это зависит от
дурной организации тюрем, а не от самого наказания. Все стремления
современных обществ направлены в деле наказаний к тому, чтобы сделать из
них орудие нравственного перерождения; если эти стремления не имели
вполне удачных результатов, то это еще не значит, чтобы они были
неосуществимы.
Из изложенного следует второе положение относительно смертной казни: это
наказание не только не необходимо для общественной безопасности, но оно
и не содействует охранению жизни отдельных граждан.
III. Смертная казнь не только бесполезна, но она еще приносит
положительный вред, говорят противники. Совершение смертных казней
действует самым пагубным образом на нравы народа. На людей нежной
организации, одаренных добрыми чувствами и развитым умом, которые по
своей натуре не способны к преступлению, исполнение смертного приговора
производит болезненное, подавляющее впечатление; оно заставляет их
страдать; оно возбуждает в их душе чувство ужаса, бесконечную жалость и
сострадание к участи несчастного, падшего человека, у которого
отнимается возможность загладить свое преступление деятельным, а не
формальным покаянием. Нередко во время казней можно видеть слезы
сожаления и искреннюю печаль на лицах зрителей HYPERLINK \l “sub_9” *(9)
; некоторые даже падают в обморок. Особенно потрясающее действие
производят казни тогда, когда они совершаются над осужденным, впадшим в
бесчувственное состояние, или таким, который был болен и которого
вылечивают для казни или, наконец, когда казнят того, который до
последней минуты утверждает свою невинность. Как болезненно отзываются
казни на некоторых личностях, об этом собрано много фактов. Один
крестьянин не раз видел исполнение смертных казней, впадает в
сумасшествие, его начинает преследовать мысль, что он будет казнен;
ничто не может его разуверить, и он испытывает ужасные муки, подобно
тому, как осужденный на смерть. Во время господства революционных
трибуналов во Франции, страх до такой степени овладел одним молодым
человеком, что он потерял всякую власть над собою: один вид чиновника до
того действовал на него, что его речь и его голос совершенно изменялись;
постоянная меланхолия, ослабление духа, упадок мыслительной способности,
непобедимая страшливость, стеснение груди и другие болезненные припадки
– таковы были признаки его помешательства. Пьеркен приводит и другие
случаи помешательства зрителей, судей, палачей, самих осужденных,
вызванного исполнением смертной казни; по его же словам, подобные случаи
собраны и другими психиатрами, как то: Пинелем, Эскиролем, Матеи, Жорже,
Простом и многими другими. Таким образом, смертная казнь в одних
вызывает хотя и добрые чувства, но тем не менее не в свою пользу.
Совершенно иным образом она действует на необразованную и тупую или
отупевшую массу народа; для нее лишение человека жизни с соблюдением
разных обрядов составляет зрелище, повод для развлечения и болтовни.
Напрасно защитники смертной казни воображают, что она на массу имеет
влияние наставительное, обуздывающее, наводящее на размышление. По самым
достоверным наблюдениям поведения массы, выходит нечто противоположное.
Равнодушие, разговоры о наружности и внешнем поведении осужденного,
грубые шутки HYPERLINK \l “sub_10” *(10) , склонность к скандалу
HYPERLINK \l “sub_11” *(11) – вот обыкновенное поведение массы. В
Пруссии целые толпы праздношатающихся тотчас по совершении казни
бросались на месте экзекуции играть в снежки. Диккенс следующим образом
описывает поведение толпы во время казни в 1849 г. мужа и жены Манинов:
“Нечестивое и легкомысленное поведение бесчисленного множества народа
представляло такую ужасную сцену, какую едва ли человек может себе
представить и какую трудно встретить в какой-нибудь языческой стране под
солнцем. Ужас виселицы и преступления, которое довело несчастных убийц
до этой казни, исчезли в моей душе пред ужасным поведением, мимикой и
разговорами собравшихся зрителей. Как будто имя Христа никогда не было
слышно в этом мире, как будто само собою разумеется, что люди должны
гибнуть как животные”. Иногда казни подают повод к большим беспорядкам:
это особенно случается тогда, когда палач сразу не успевает отрубить
голову и жертва подвергается ужасным мукам. То же бывает тогда, когда
осужденный с отчаяния вступает в формальную драку с палачом и таким
образом будит грубые инстинкты зрителей. Когда в 1848 г. в Англии
казнили мужа и жену Манинов, то муж начал драться с палачом. В толпе
народа послышались ругательства, проклятия и даже угрозы против палача и
судей. По совершении казни восковые фигуры казненных, вместе с
изображениями других убийц, были выставлены в заведении г-жи Тюссо и
показывались любопытным за деньги HYPERLINK \l “sub_12” *(12) .
Но это только внешнее, если можно так выразиться, отрицательное действие
казней на зрителей. Внутреннее их действие несравненно гибельнее.
Человек есть существо, склонное к подражанию. Совершение смертных казней
вызывает в нем эту способность, приучает его наглядным примером к
пролитию крови; естественный ужас, врожденное отвращение к пролитию
крови мало-помалу покидают сердца граждан, и вместо их заступают
бесчувственность и равнодушие к человеку и человеческой жизни,
жестокосердие и тупость чувства при видении жестоких сцен. В эпоху
Французской революции гильотина сделалась обыкновенным домашним
украшением. Вольней рассказывает, что в третий год Французской
Республики он видел во время путешествия по Франции детей,
забавлявшихся, в подражание тогдашним судам, сажанием на кол котов и
гильотинированием птиц. То же самое явление повторилось в Нидерландах
после введения гильотины. Английский писатель Филипс рассказывает, что в
Ньюгете непосредственно после казни дети в виде забавы разыгрывали
церемонию казни: один мальчик играл роль осужденного, другой – роль
священника, третий – роль шерифа, и все это каждым делалось с великою
радостью HYPERLINK \l “sub_13” *(13) . Таким образом, школа казней есть
школа варварства и ожесточения нравов: вместе с убийством телесной жизни
преступника убивается нравственная жизнь народа, говорит Шлаттер. Но
влияние смертных казней не выражается только в общем ожесточении нравов
народа, но является ближайшею и непосредственною причиною, вызывающею
новые тяжкие убийства; пролитие крови в виде смертной казни развивает
манию убийства. В подтверждение этого психиатрами собрано бесчисленное
множество самых достоверных фактов. Один мужчина, будучи свидетелем, как
толпа спешит на казнь убийцы, чувствует желание сделаться в свою очередь
героем подобной сцены, для чего и совершает убийство. Старый солдат
немец, жаждя наслаждаться будущею жизнью, хочет быть казненным, для чего
убивает маленькую девочку. На другой день после казни Манинов одна девка
вонзила в другую нож, говоря, что она хочет крови из ее сердца, хотя бы
ее постигла участь Манинов. В 1863 г. в Чатаме повешен был убийца Буртон
(по убеждению многих, одержимый сумасшествием). Спустя несколько недель
в том же городе совершено было убийство невинного дитяти: преступник
повторял, что он хочет быть повешенным. Еще яснее выразилось
деморализующее влияние смертной казни в Ливерпуле. В 1865 г. два
человека были казнены за убийство. В следующие месяцы 11 человек были
обвинены в подобном же преступлении и из них четыре были казнены. Казнь
привлекла 100 тысяч зрителей. После нее в течение нескольких месяцев
совершено одно за другим в три раза более убийств. В Лондоне и его
окрестностях незадолго до казни и непосредственно после казни Миллера,
процесс которого приобрел европейскую известность, совершено было
несколько убийств и покушений на это преступление. Некоторые убийцы
прямо упоминали имя Миллера. За день пред его казнью солдат Гринсвуд
пытался убить Маргариту Сюливан в Лондоне; во время ареста на месте
преступления он сказал полисмену: “Если бы вы не пришли, я бы с нею
покончил. Я буду повешен за нее. Я не надеюсь болтаться около Миллера за
такую женщину, как она”. Накануне казни Миллера Елизавета Бурнс
перерезала горло своему маленькому сыну; она сказала суду: да, я это
сделала, я убью всех, я хочу быть повешенною. Вечером, в самый день
казни Миллера, Жаксон убил Робертса.
Возражения защитников смертной казни. Одни из защитников, веруя в
устрашительность смертной казни, не хотят обращать внимания на вредные
следствия этого наказания. Для них как будто не существуют изложенные
факты. Другие, как, например, Силвела, Роское и другие признают
зловредность ее действия, но приписывают ее тому обстоятельству, что это
наказание совершается публично; отсюда они выводят заключение, что с
уничтожением публичности исчезнет вредная ее сторона и останется только
полезная. Встречая в своем же лагере сильных противников уничтожения
публичности, они для защиты своего мнения приводят все факты зловредного
действия смертной казни, которыми противники пользуются вообще против
этого наказания. С другой стороны, возражая этим последним, они говорят,
что противники стараются смешать смертную казнь с ее исполнением в том
виде, в каком оно ныне существует, но что это только уловка, понятная
для всякого. Одно дело – наказание, другое – его исполнение.
Действительно, публичное исполнение производит пагубное действие, но это
обстоятельство тогда бы имело важное значение, если бы оно было
неразлучно с этим наказанием и не могло быть устранено непубличностью.
Если бы даже не было средства его устранить, все-таки публичность
казней, со всеми ее важными неудобствами, лучше полного уничтожения
смертной казни. Противники говорят, что совершение смертных казней
внушает скорее ужас и сожаление, чем страх. Но сожаление и боязнь, ужас
и страх – чувства совместные. Можно иметь сожаление к осужденному и не
ощущать удовольствия быть в свою очередь предметом общественного
сожаления; можно ощущать ужас к казни, подобно тому как ощущают ужас к
убийству или неизлечимой болезни, и однако ж воздерживаться от
преступления, запрещенного под страхом наказания, так же как избегают
руки убийцы. Для того, чтобы произвести спасительный страх, нужно только
выбирать такую форму исполнения, которая бы не представляла
отвратительного зрелища человека сильного, борющегося с человеком,
доведенным до невозможности защищаться, зрелища одного человека,
овладевшего телом другого и делающего усилие исторгнуть из него
последний вздох жизни.
Из сопоставления вышеприведенных доводов противников смертной казни с
возражениями на них защитников можно вывести следующие заключения:
а) И те и другие признают зловредное влияние исполнения смертных казней;
вся разница между ними – в признании большей или меньшей степени
зловредности. Но если неопровержимо, что смертная казнь ни одного
тяжкого преступления не предупредила, если ее защитники признают вредное
ее влияние на нравственность народа, что же остается за этим наказанием
такого, что бы могло говорить за его сохранение?
б) Те защитники смертной казни, которые настолько беспристрастны, что не
могут отвергнуть фактов ее вредного влияния на народ, думают очистить
это наказание от этого влияния, скрыв исполнение его от глаз публики. Но
с допущением этой меры, что остается полезного от смертной казни для
общества? Если стать на точку зрения защитников смертной казни, то есть
допустить, что она устрашает, то естественное дело, что главная
устрашительная сила ее заключается в ее публичности, в ее обстановке, в
том, что она прямо и непосредственно действует на зрителей. Ни один из
защитников не может, с своей точки зрения, отвергнуть того факта, что на
человека неизмеримо сильнее действует то, что совершается пред его
глазами, чем то, о чем ему рассказывают, что он мысленно только себе
предполагает. Итак, очевидно, защитники смертной казни, перенося ее
исполнение в стены тюрьмы, с своей точки зрения, отнимают, хотя и не
хотят в том признаться, главную силу у этого наказания; этим они
подкапывают главный фундамент своих доказательств и признают фактически,
не сознаваясь в том, несостоятельность смертной казни. Напрасно они
силятся доказать, что звон колоколов во время исполнения смертной казни
может напоминать народу о казни и производить спасительный страх: это
ничем не доказанные фразы; если, по убеждению самих же защитников
смертных казней, даже публичное исполнение их только некоторых, а не
всех, удерживало от преступлений, чего же можно ждать от казней скрыто
совершаемых?
в) Скрытое исполнение смертных казней действительно отнимает у казни
значительную долю ее зловредного влияния: но только известную долю, не
делая ее, однако ж, полезною. Взамен этого оно неразлучно с такими
недостатками, которые ему одному свойственны. Уже и публичное исполнение
казней, совершаемое с соблюдением известных обрядов, методически, по
всем правилам искусства, представляет нечто противоречащее тем правилам
человечности, которых, по-видимому, хотели бы в настоящее время
держаться; с этой стороны, справедливо некоторые считают смертную казнь
неизмеримо ужаснее большинства видов убийств, которые совершаются в
страсти, в припадке увлечения. Но в публичности есть еще остаток той
прямоты и решительности, без которых никакое общественное учреждение не
может быть прочно и полезно. Закрытое совершение казней лишено и этого
последнего качества; оно представляет вид какого-то коварства, нечто
изысканно жестокое, что может быть исполнено только в застенке, чего
нельзя показать добрым гражданам; поэтому оно еще более противно
чувствам и убеждениям мыслящих людей. Оно напоминает те средневековые
времена, когда нередко прибегали к тайным казням из боязни стать в
противоречие с общественным мнением относительно казнимого. Поэтому, не
без основания, народы, привыкшие к гласности общественных дел, боятся
злоупотреблений закрытого совершения казней. Допустить одного палача и
тюремщика распорядиться жизнью осужденного значило бы отнять у смертной
казни даже последнюю наружную обстановку наказания; поэтому защитники
скрытого совершения казней требуют присутствия при этом кровавом акте
известных почтенных лиц, как то: прокуроров, судей, выбранных от
общества. Тут одно из двух: или законодатель должен допустить полную
свободу для чиновников и граждан отстранять от себя подобное назначение
и таким образом должен наталкиваться и терпеть постоянный молчаливый
протест против закона, допускающего смертную казнь; или же, признав
присутствие при закрытых казнях непременною обязанностью для каждого
назначенного или избранного, наложить на многих чиновников и граждан
обязанность, невыносимую для них и вредную для их физического и
душевного здоровья. Справедливы или нет упреки, делаемые нашему времени,
в слабодушии и сентиментальности – это другой вопрос. Но факт
несомненный, что даже те, которые произносят приговор, не все в
состоянии присутствовать при его исполнении, подобно тому как судья не
согласится быть исполнителем им же назначенного наказания. “Вы
утверждаете, – говорит Дюкпетье, – что закон (осуждающий на смерть)
справедливо необходим, нравствен; хорошо. Я вас спрошу: если вы не
имеете человека, который бы казнил нарушителей этого закона, согласитесь
ли вы сами нанести роковой удар? Предложите судьям, привыкшим
произносить смертные приговоры, сопровождать осужденного на гильотину
или виселицу, опускать нож гильотины или привязывать веревку; они
отступятся от этого с ужасом и негодованием. Отчего? Ведь закон
необходим, нравствен, обязателен; осужденный ведь виноват; совесть была
спокойна, произнося приговор; откуда же происходит то, что она приходит
в тревогу, возмущается, когда ей предлагают исполнить собственный
приговор”.
IV. Смертная казнь неразлучна с ошибками, которых человек не в силах
даже сколько-нибудь исправить. Не подлежит сомнению, что в прежнее время
казни невинных были очень часты. Это происходило главным образом от
того, что способы открытия истины были крайне несовершенны. Пытки, тайна
судопроизводства, отсутствие защитника, наклонность судьи видеть
доказательство в самых ничтожных признаках и усматривать злой умысел
там, где его не было или нельзя было доказать, – все это особенно
способствовало осуждению на казнь невинных. Число невинно казненных в
прежнее время было очень велико. Не будь смертной казни, не погибло бы
безвременно бесславною смертью столько благородных и честных людей,
стоявших за правое дело. Французский криминалист XVIII столетия Бриссо
де Варвиль считал следующие меры, способными уменьшить случаи осуждения
невинных: смягчение участи обвиняемого во время следствия и суда,
ограничение слишком обширной власти прокуратуры, изгнание тайных
доносов, публичность производства, допущение защиты и улучшение способов
доказательств. Действительно, с преобразованием форм судопроизводства и
узаконением таким образом лучших способов открытия истины были устранены
почти все временные причины, которые способствовали казни невинных, и
число этих жертв чрезвычайно уменьшилось. Тем не менее и в новейшее
время не проходит года, чтобы образованный мир не узнал о казни
невинного в том или другом государстве. Причина этого заключается не во
временных каких-нибудь обстоятельствах, а в несовершенстве природы
человека, который не в состоянии избежать ошибок HYPERLINK \l “sub_14”
*(14) . В самом деле, в теории современное нам общество старается,
по-видимому, следовать древнему правилу: лучше отпустить десять
виновных, чем наказать одного невинного; в практике же оно, если иногда
и исполняет первую половину изречения, то никак не может вместе с тем
достигнуть выполнения второй. В прежнее время, вследствие несовершенства
правил судопроизводства, посылали на казнь вообще невинных; ныне, после
улучшения этих правил, число последних уменьшилось, но зато число
казнимых в состоянии невменения – сумасшедших – очень велико. Хотя
психиатрия сделала в последнее время большие успехи, открытия этой науки
не всегда и не везде применяются в практике. Иногда это происходит от
незнакомства самих врачей с вновь добытыми истинами этой науки; чаще же
– от подобного или большего незнакомства судей и от недоверия их к
мнениям специалистов. Кроме того, в самой науке психиатрии есть еще
много спорного: опыты показывают, говорит Миттермайер, что в совершении
убийства чрезвычайно трудно отыскать ту неуловимую границу, которая
отделяет преступление от умопомешательства, и что многие обвиняемые не
были бы осуждены, если бы над ними сделано было более внимательное и
более верное наблюдение.
Возражения защитников. Всякое наказание, возражают защитники смертной
казни, в большей или меньшей степени есть наказание невознаградимое.
Никто не в силах сделать, чтобы не было того, что было. Возвращением
штрафа и доставлением осужденному вознаграждения не уничтожаются те
нравственные и физические страдания, которые наказанием были причинены
невинному и его семье. Еще труднее уничтожить зло, причиненное невинно
осужденному тюремным заключением, от которого происходят физическая
болезнь, нравственное расстройство, неспособность к труду как следствие
долгого неупотребления известных способностей. То же должно сказать и об
остальных наказаниях. Поэтому, если вознаградимость и отменимость
считать абсолютно необходимыми качествами наказания, а недостаток их –
признаком несправедливости, то уголовная юстиция была бы невозможна.
Невознаградимость и неотменимость есть принадлежность природы, а не
сущности смертной казни как наказания. Правда, смертная казнь есть
наказание наиболее невознаградимое и невозвратимое; но зато она наиболее
репрессивна, что составляет ее сущность. С судом присяжных осуждение на
казнь невинных чрезвычайно редко, почти феномен; во всяком случае, оно
есть несчастье, достойное всякого сожаления. Но, с другой стороны,
поставьте на весы невинную кровь, охраняемую существованием смертной
казни, и невинную кровь, ею проливаемую, – первая всегда перевесит
вторую; таким образом, сохранение этого наказания более соответствует
чувству человеколюбия, чем ее уничтожение. Странно почерпать доводы
против смертной казни из ее временных недостатков, происходящих от
несовершенства законов судопроизводства. Не лучше ли отыскать средства
устранить причины, производящие казни невинных. Так, например: не
допускать смертных приговоров, основанных на косвенных уликах;
потребовать единогласия присяжных для подобных приговоров; не
приговаривать к этой казни, когда даже один голос будет стоять за
невменяемость ради сумасшествия.
Из сопоставления доводов, выводимых из судебных ошибок за и против
смертной казни, открывается: главная сила тех и других заключается не в
них самих только, но в связи их с предыдущими доводами. Доказано, что
смертная казнь не устрашает и не удерживает от преступлений, что для
детей слабоумных и испорченных она служит плохим примером, что она
деморализирует народ, тогда казни невинных – новое сильное
доказательство против смертной казни. И наоборот: если бы до сих пор не
была поколеблена полезность смертной казни, если бы неопровержимыми
опытами было доказано, что без нее не было бы возможно правосудия,
существования и развития обществ, – казни невинных были бы меньшим злом,
которое, как и многие другие зла, общества обречены терпеть, для
избежания зол больших. А так как перевес доказательств на стороне
бесполезности и ненужности смертной казни, так как опытом доказано, что
правосудие и благоденствие совершенно возможны и без смертной казни, то
очевидно, что казни невинных представляют новую значительную
доказательную силу против смертной казни.
V. Смертная казнь отнимает у преступника возможность исправления.
Осужденных относительно исправления можно разделить на два разряда: одни
обнаруживают действительные признаки раскаяния, другие же, напротив,
упорствуют в преступном настроении и отвергают существующие способы
примирения с Богом и людьми. Казнить смертью того, который уже обнаружил
зачатки исправления, значило бы лишить жизни человека, в будущем
безвредного, отнять у него средство честною и трудолюбивою жизнью
загладить свою вину. Для кого нужна смерть такого человека? Какой цели
хотят ею достигнуть? По догматам религии, кающийся человек достоин
снисхождения; он есть не существо отверженное, а соучастник наравне с
прочими всех благ, обещанных религиею. По правилам общежития, лишение
жизни повинившегося, раскаявшегося и обнаружившего добрые порывы
человека представляет глубоко возмутительное и отталкивающее зрелище.
Богу оно противно; для людей бесполезно и не нужно; осужденному оно
приносит положительный вред, как мера, лишающая его возможности прочно
примириться с божескими и человеческими установлениями. Оправдания ему
ни в чем ином нельзя найти, как только в животной мести. Столь же мало
одобрительна смертная казнь в отношении нераскаянных преступников.
Верить в вечные муки нераскаянных за гробом и толкать их туда с такою
поспешностью – это верх изысканной жестокости. Бог сказал: я не хочу
смерти грешника, пусть он лучше покается и придет к сознанию. Люди как
бы спешат поступать в обратном смысле. Спаситель сказал, что об
исправившемся преступнике бывает больше радости на небе, чем о девяноста
девяти, не впадавших в преступление. При казнях иногда сотни тысяч
зрителей как будто собираются торжествовать по тому поводу, что им
удалось лишить небо этой радости и доставить радость иным силам. Словом,
казнь нераскаявшихся преступников есть глубокое противоречие, какое
только может допустить христианин в своих поступках. Защитники смертной
казни в оправдание ее говорят, что есть такие тяжкие преступники, как,
например, отцеубийцы, которые неспособны к исправлению. Пока тюрьмы
служили школой разврата и преступлений, пока с преступником обращались
как с животным, мнение это могло казаться справедливым. Но с новым
устройством и новою организацией тюрем, с переменой обращения с
осужденными, мнение это потеряло свою силу. Хотя до сих пор не успели
сделать из тюремного заключения вполне надежное средство исправления,
хотя опыт значительно подорвал пылкие надежды на исправимость одиночного
заключения, тем не менее, благодаря этому опыту, доказано, что самые
тяжкие преступники способны к исправлению. По свидетельству опытных
директоров тюрем, тюремных священников и врачей такие преступники даже
более и скорее доступны к исправлению, чем мелкие плуты и воры.
Обыкновенно преступников судят по внешнему виду их действий, не обращая
внимания на происхождение и причины преступлений. Конечно, иногда
причиной преступления бывает полная распущенность и упадок
нравственности; но не менее того большое влияние на совершение
преступлений имеют случаи, соблазны, стечение неблагоприятных
обстоятельств, возбужденность страстей. Люди, совершающие преступление
под влиянием этих обстоятельств, бывают доступны хорошему влиянию и
исправлению. В доказательство исправимости тяжких преступников собрано
много данных. По свидетельству Гойера, директора тюрьмы в Ольденбурге, к
концу 1861 г. в тюрьме находилось 14 женщин, осужденных, вместо
отмененной смертной казни, на пожизненное заключение; из них только две
оставались неисправимы. Из трех отравителей два вели себя безукоризненно
и т.п. Другой директор тюрьмы, Обермайер, говорит, что из пятидесяти
двух тяжких преступников сорок один ведет безукоризненную жизнь, семь
представляют достаточные виды на улучшение, и только относительно
четырех можно сказать, что по выходе из тюрьмы они могут возвратиться на
прежний путь.
Возражения защитников. В ответ на эти доводы защитники смертной казни
говорят: если считать отнятие жизни у преступника делом недозволенным,
потому что этим он лишается возможности раскаяться, то, руководствуясь
тем же принципом, не следует допускать отнятия жизни и по другим
причинам, как бы они ни были справедливы и основательны. Следует,
например, запретить стрелять в неприятеля, убивать разбойника из той же
боязни лишить их возможности позаботиться о своем спасении. Человек не
только может быть лишен остатка своих дней, без всякого вреда для своего
спасения, но он сам может добровольно жертвовать своею собственною
жизнью, вследствие непредвиденных причин, и от этого его спасение не
страдает. Будь это иначе, тогда бы все геройские подвиги считались бы
безнравственными действиями как поступки, выражающие презрение к
спасению души. Тогда бы человек, спасающий своего престарелого отца из
беды или огня с опасностью собственной жизни, не считался бы исполнившим
обязанность нравственности и религии. Да точно ли смертная казнь ставит
преступника относительно спасения души в положение более опасное, чем
другое наказание. Преступник, освобожденный от смертной казни, вместо
того, чтобы заботиться об искуплении первого преступления, часто
совершает новые. Если с великим трудом удается произвести перемену в
ином преступнике, то эта перемена бывает поверхностна; за глубину и
искренность раскаяния трудно поручиться. Осужденные, заметившие чего от
них требуют, приучаются лицемерить и обманывать. Это ли заботы о
спасении души и исправлении? Положим даже, вы успели довести до
раскаяния осужденного: думаете ли, что вы больше сделали для его
спасения, чем тогда, если бы вы его осудили на смерть. Далеко нет.
Законодатель – не убийца, он дает осужденному время на раскаяние. И
ничто в такой мере не способно произвести перемену, благодетельную для
спасения души, как смертный приговор. Что другое в состоянии вызвать в
нем заботу о примирении с Богом и людьми, как не мысль, что чрез два-три
дня – конец жизни и он должен предстать пред грозным судьей. Для
примирения же с Богом достаточно одной минуты; обращение осужденного
есть дело благодати, которая в течение времени, оставшегося до
исполнения приговора, может произвести в душе осужденного глубокий
переворот. Если же в течение этого времени осужденный остается
нераскаянным и совершенно равнодушным к делу спасения своей души, можно
ли какую-либо надежду питать на его исправление?
И противники, и защитники равно признают исправление преступника делом
не безразличным. Только первые придают ему несравненно большую важность,
чем вторые, и поэтому желают, чтобы для исправления преступника были
употреблены все средства, чтобы это исправление было деятельное и
испытанное долговременным опытом, не только религиозное, но и житейское,
выражающееся в честной и трудолюбивой жизни. Вторые довольствуются
только религиозным, моментальным и более или менее формальным раскаянием
и не считают нужным употреблять особенные усилия для исправления
преступника. Защитники смертной казни, относительно исправления
преступника, похожи на того английского пастора, который советовал
казнить доведенного им до раскаяния осужденного, чтобы отнять у него
возможность возвратиться к прежним мыслям. Самое раскаяние, которым
довольствуются защитники смертной казни, не может иметь большого
значения; осужденные находятся в таком расстройстве душевных сил, что
они не в состоянии поступать сознательно и, будучи объяты ужасом и
страхом, делают все большею частью машинально, полусознательно. Самые
способы, которые употребляются для приведения осужденного к раскаянию,
не всегда могут быть одобрены. В Англии, по свидетельству одного
писателя, как только делается известным, что осужденный должен быть
казнен, духовные различные секты спешат в тюрьму и начинают мучить
осужденного; по его же словам, приводимые примеры раскаяния осужденных
мало стоят доверия. Сравнение положения жертвующего своею жизнью для
благих целей с положением преступника есть сравнение натянутое и
фальшивое. Жертвующий своею жизнью делает хорошее дело и этим самым
заслуживает всепрощение, если бы его совесть была обременена
какими-нибудь дурными делами. Разве в таком нравственном положении
находится преступник, когда у него отнимают жизнь посредством казни?
Нельзя не заметить, что доводы защитников смертной казни относительно
раскаяния и исправления главным образом основаны на той же необходимости
этого наказания: необходимость смертной казни, по их мнению, гораздо
важнее, чем допускаемая ими необходимость исправления преступника. Но
необходимость смертной казни есть субъективное мнение, которое не
подтверждается объективными доказательствами; поэтому необходимость
исправления получает самостоятельное значение и особенную важность, – за
что, собственно, и стоят противники смертной казни.
VI. Одно из самых сильных доказательств, которое приводят в пользу
смертной казни ее защитники, – это голос народа, его юридические
убеждения, его совесть. В доказательство того, что народ признает
смертную казнь справедливым наказанием, приводят разные факты: народная
толпа, ждущая казни, раздражается, когда узнает, что преступник
помилован; народ иногда сам брал на себя роль палача, когда осужденный
избегал казни посредством помилования; в некоторых странах, где была
отменена смертная казнь, народ в петициях требовал восстановления этого
наказания HYPERLINK \l “sub_15” *(15) : народ, присутствуя при казни
убийц, совершенно убежден, что эта казнь есть единственное средство
удовлетворения правосудия; даже некоторые из преступников, осужденных на
смерть, проникнуты бывают мыслию, что им остается только одна смерть для
искупления своей вины и для примирения с Богом, людьми и своею совестью;
кровавая казнь необходима для удовлетворения семейства убитого, в
противном случае обществу грозит взрыв кровавой мести.
Возражения противников. Раздражение толпы, у которой помилование
отнимает кровавое зрелище, есть проявление самых грубых инстинктов,
подчиняться которым для законодателя и постыдно, и неблагоразумно.
Убийство самим народом виновного, которого суд не считал справедливым
казнить, в настоящее время есть явление очень редкое и притом строго
преследуемое самим законом; попытки применять закон Линча иногда только
прорываются в Северной Америке как остаток особенностей прежнего быта,
да и там они преследуются и осуждаются. То же самое должно сказать о
взрывах кровавой мести, которые так часты в Корсике. Говорят, что народ
считает смерть единственно справедливым наказанием за убийство. Но,
во-первых, если это и так, то обязанность законодателя смягчать,
облагораживать грубые понятия народа, требующего удержания древнего
принципа крови за кровь; во-вторых, все эти ссылки основаны на
поверхностном наблюдении; ни правительства, ни частные лица, ссылающиеся
на эти явления, не дали себе труда ближе изучить воззрения народа. Между
тем есть факты, которые говорят против них; в тех странах, в которых
смертная казнь была отменена или временно, или навсегда, народ не роптал
и не ропщет. Не нужно забывать также таких явлений, как поведение
флорентийского народа, надевшего траур, запершего лавки, окна и двери
домов и ушедшего в церковь молиться Богу в день казни. В некоторых
штатах Северной Америки (в Пенсильвании, Массачусетсе, Джорджии,
Индиане, Огайо, Миссисипи) до такой степени возросло народное убеждение
против смертной казни, что законодатель для целей самого правосудия
должен был сделать ему уступку; в этих штатах граждан, призванных к
исполнению обязанности присяжного, спрашивают под присягой: не
принадлежат ли они к противникам смертной казни. Когда в 1832 г. место
казней в Париже перенесено было с Гревской площади на другое людное
место, то многие жильцы соседних с ним домов поспешили переменить
квартиру, и собственники домов начали иск против сенского префекта о
вознаграждении за понесенные ими убытки, так как действительно
исполнение казней обезлюдило квартал. Наконец, в последнее столетие во
всех государствах присяжные обнаруживают наклонность избавлять
обвиняемых от смертной казни, или признанием их невинными, или
допущением смягчающих обстоятельств. Ссылаясь на юридические убеждения
народа, отчего забывают целый класс людей, которые не одобряют этого
наказания, людей, во всяком случае, имеющих право на большее внимание к
их убеждениям, потому что на их стороне если не сила численная, то сила
векового образования, знания, таланта, положения. Приводят в
доказательство народных взглядов петиции, требующие удержания или
восстановления смертной казни, но забывают, что эти петиции слишком
ничтожны в сравнении с петициями, митингами и собраниями в пользу отмены
смертной казни. Указания на некоторых осужденных к смерти, покорно
признающих свою казнь средством примирения, не имеет никакой
доказательной силы. Подобное настроение осужденных крайне редко; по
свидетельству же опыта, господствующее настроение осужденных на смерть
совершенно ненормальное, крайне болезненное, состояние полного угнетения
всех чувств и мыслей одною гнетущею думою о предстоящей мучительной
казни. Другие же – хотя и немногие – обнаруживают такую глубину
испорченности и энергического нераскаяния, что до последней минуты не
перестают произносить проклятия обществу, а иногда, к всеобщему
смятению, вступают в борьбу с палачом. Это ли виды примирения с Богом,
обществом и самим собою? Это ли раскаяние и искупление вины?
Сопоставляя эти доводы и возражения против них, можно прийти к следующим
заключениям:
а) До сих пор в известной части народа живут, хотя и в обломках, но
стародавние, первобытные воззрения на преступление и наказание, которым
обязана своим происхождением смертная казнь: по этим воззрениям,
преступление есть личное оскорбление, а наказание – грубая и ничем не
сдержанная кровавая месть; позже воззрения эти несколько видоизменяются
и принимают религиозный оттенок. По этим видоизмененным религиозным
воззрениям, за которыми, в сущности, скрывались воззрения грубой мести,
преступление есть оскорбление божества, а наказание – примирение с
Богом, очищение от преступления, искупление вины, удовлетворение
правосудию. Это, в сущности, только апофеоз прежних воззрений: как там,
так и здесь в преступлении главное – не объективный вред, а субъективное
оскорбление, в наказании – не соответствие с тяжестью вины, а
удовлетворение или чувству человеческого мщения, или скрывавшему его
понятию божественного мщения. Господство частного мщения, мщения за
оскорбленное божество, в виде воздаяния равное за равное, искупления
вины, умилостивления, очищения, собственно, прошло. Преобладание
получили другие воззрения. Но обломки этих воззрений остаются в виде тех
явлений, на которые указывают защитники смертной казни как на
доказательство необходимости ее. К этим обломкам принадлежат: любовь
массы к зрелищам казни, неудовольствие ее, когда лишают ее этого зрелища
вопреки ее ожиданиям, собственная ее расправа с помилованным и не
казненным преступником, вообще, весь тот цинизм ее поведения, который
она проявляет в эту слишком тяжелую минуту общественной жизни. Обломки
этих народных воззрений имеют свою теорию и свою философию. Сюда должно
отнести теорию тех новейших писателей, которые считают смертную казнь
необходимою как возмездие, как удовлетворение равное за равное, как
искупление вины или как очищение нравственного зла; сюда же должно
отнести и теорию Канта, который считал смертную казнь до того
необходимою и до того обязательною для общества, что оно должно сегодня
казнить yбийцy, если бы ему завтра предстояло разойтись. Все эти теории
есть новое исправленное и дополненное издание упомянутых стародавних
народных воззрений на преступление и наказание, хотя они скрывают свое
происхождение и даже, считая себе за стыд подобное родство, воображают,
что они новейшего происхождения. Таким образом, защитники смертной
казни, ссылающиеся на юридические воззрения народа, были бы совершенно
правы, если бы европейскую историю подвинуть на тысячу лет назад или
если бы она начала возвращаться туда, откуда она вышла.
б) Особенно странным представляется то, что защитники смертной казни в
этом случае опираются на воззрения народные, не давшие себе труда понять
их сущность. Отчего те же защитники не прибегают к воззрениям народным
для разрешения других, первой важности государственных, общественных и
научных вопросов, например, вопроса о подаяниях, о поземельной
собственности, о кредите, о солнце, земле и т.д. Отчего, например, они
не считают необходимым преследовать ведьм, в которых народ так еще
крепко верит и которых он не прочь преследовать судом? С воззрениями
народными необходимо во многих случаях соображаться; это не мешало бы
твердо помнить и некоторым защитникам смертной казни; но соображаться с
ними без разбору, только потому, что они народные,значило бы иногда
обречь все успехи цивилизации на совершенную погибель.
в) Защитникам смертной казни, опирающимся на народное воззрение,
следовало бы идти далее по этому пути и приводить в доказательство того,
что народ требует смертной казни, все те грубые, цинические сцены,
которые случаются во время казней, все шутки, все безнравственные
выходки в это время толпы, все ее равнодушие к нравственной стороне
казней и всю ее жадность созерцать грубую, нечеловеческую их сторону.
Ведь во всем этом толпа если не прямо, то косвенно выражает одобрение
пролитой человеческой крови. Впрочем, если ближе всмотреться в те факты
из народной жизни, которые они приводят за смертную казнь, то они близки
и к только что приведенным.
Итак, смертная казнь не только не содействует общественной безопасности,
не только не воздерживает от преступлений, но имеет положительно дурные
стороны, которые чужды всем другим наказаниям. Единственные преимущества
ее в глазах народов состоят в том, что она очень простое, дешевое и
неголоволомное наказание. Чтобы человека держать в тюрьме, чтобы
переломать его порочную натуру и сделать его полезным или, по крайней
мере, безопасным членом общества, для этого требуются значительные
издержки, большое терпение и настоящее гражданское мужество, не
подчиняющееся влиянию более или менее временных тревог, а умеющее
побороть душевную опасливость. Тогда как смертная казнь, не требуя ни
долгого времени, ни издержек, ни особенных трудов, одним разом и
навсегда отнимает у преступника возможность вредить и тем гарантирует
эгоизм человеческий от мнимых и действительных опасностей. Защитники
смертной казни старательно маскируют указанную причину привязанности
народов к смертной казни, давая ей более возвышенное объяснение. Но тем
не менее эта причина много способствует сохранению смертной казни в
числе наказаний, что иногда более откровенные защитники ее и
высказывают; так, в 1864 г. в английском парламенте известный Робук
отстаивал смертную казнь как более дешевое средство поставить
преступника в невозможность вредить обществу. Насколько законен,
одобрителен и устойчив подобный эгоизм – это другой вопрос.
Настоящая глава есть только ряд теоретических соображений; это есть
только более или менее, медленнее или скорее осуществимая программа
будущего. Обратимся теперь к анализу жизни народов в истории
современности и посмотрим, за кого она подает свой голос: за защитников
или противников смертной казни.
Третья глава
Происхождение смертной казни в первобытное время, в период господства
кровавой мести. Общегосударственная власть берет в свои руки смертную
казнь как готовое уже учреждение. Всеобщность убийства в отмщение.
Период мести есть время максимума смертных казней, а возникновение
общегосударственной власти сопровождается первыми попытками ограничения
их. В период кровавой мести господствовало полное безразличие
относительно вменения: народы казнили смертью как за преступления
намеренные, так и за ненамеренные и случайные. Казнили не только
преступника, но и невинную его семью. Возраст не останавливал казней.
Первобытные народы не обращали внимания на душевные болезни или имели о
них самое превратное понятие и оттого казнили смертью сумасшедших.
Смертная казнь постигала как больших преступников, так и тех, которые
были виновны в мелких правонарушениях. Общие выводы
I. Обыкновенно начинают историю смертной казни с того времени, когда
государство взяло в свои руки уголовную юстицию, когда действия,
подлежащие наказанию, были более или менее точно обозначены в законе и
когда назначение наказаний стало правом, исключительно принадлежащим
общегосударственной власти. Таким образом, с одной стороны, первое
употребление смертной казни приписывают общегосударственной власти, с
другой – из истории этого наказания исключают весь громадный период
кровавой мести, когда обиженный человек сам собой или при помощи своей
родни отмщал свою обиду или вред убийством обидчика. Такая постановка
этого вопроса основана скорее на форме, чем на содержании исторической
жизни народов. Общегосударственная власть застала уже смертную казнь как
готовое и вполне выработанное учреждение, в виде кровавой мести или,
точнее, в виде убийства в отмщение. Будучи различны по способу
назначения и по объему, убийство в виде мести и смертная казнь в виде
наказания в сущности есть одно и то же: и то и другое состоит в лишении
жизни; и то и другое обрушивается на голову виновного или, по крайней
мере, того, которого считают виновным; если смертная казнь основывается
на установленном властью законом, то убийство в виде мщения освящается
неизменно соблюдаемым обычаем и считается не только правом, но и
обязанностью. Первоначально это родство было еще ближе: убийство в виде
мести сопровождалось разрушением и истреблением дома и грабежом
имущества; очень часто, уже в период государственных наказаний, дом
казненного был или разрушаем, или сжигаем, а конфискация имущества,
заменившая личный грабеж, оставалась до конца XVIII столетия. В период
мести убивали вместе с виновным и его родню; остатки этого обычая долго
видим и в период государством назначаемой смертной казни. Самая
изысканность казней есть создание периода мести и только принята и
усвоена общегосударственною властью. Итак, можно положительно считать
неверным то мнение, которое приписывает усиление смертных казней влиянию
иноземных законов, например, в Европе – влиянию римского права, у нас –
византийского. Зачем было общегосударственной власти так далеко ходить,
когда у нее было то же самое под рукой. С другой стороны,
общегосударственная власть не только не первая стала употреблять
смертную казнь, но, взяв в свои руки выработанное обществом учреждение,
мало-помалу стала ограничивать применение этого наказания; самое первое
появление общегосударственной власти было вместе и некоторым
ограничением смертной казни. Ограничение это шло крайне медленно, шаг за
шагом, и дело его до сих пор не кончено. Итак, в истории смертной казни
период кровавой мести имеет капитальное значение как источник смертной
казни в период государственных наказаний и как время максимума этой
казни. Без знания периода кровавой мести нет никакой возможности
уразуметь многие явления в истории смертной казни государственного
периода.
До сих пор наука как-то странно или, справедливее сказать, тенденциозно
относится к периоду кровавой мести. Одни готовы видеть в нем анормальное
явление жизни человеческой; другие усиливаются доказывать, что обычаи
кровавой мести не были известны некоторым народам. Иные навязывают
несвойственные ему учреждения позднейшего времени. Большинство же с
особенным усилием старается отгородить непроходимою стеной этот период
от последующего государственного периода. Отсюда-то происходит
бесконечный ряд ошибок.
Не подлежит ни малейшему сомнению, что все народы проходили чрез этот
период жизни, так как образование общегосударственной власти есть плод
долговременной жизни и тяжких усилий – и потому явление гораздо
позднейшего времени. История сохранила памятники этого состояния
относительно большинства народов, как то: евреев, греков, римлян
(некоторые, впрочем, отвергают существование мести у сих последних),
народов германского, романского и славянского племени. Остатки кровавой
мести в некоторых странах Европы, как то: в Шотландии, Ирландии, Швеции
и Швейцарии, существовали еще в XVI и XVII столетиях. В Черногории,
Албании и Корсике они до сих пор удержались. На всем земном шаре
существует еще бесчисленное множество диких и полудиких племен, не
выработавших себе общественности, или племен, обладающих слабою
общегосударственною властью, которые не имеют уголовного права в другой
форме, кроме кровавой мести со всеми ее атрибутами. Если у некоторых
народов не осталось следов кровавой мести, как, например, у индусов,
египтян, китайцев, то это не служит доказательством того, чтобы эти
народы никогда не держались обычая кровавой мести; это значит только,
что до нас не дошли исторические памятники того времени или они не
открыты. Итак, прежде чем смертная казнь сделалась учреждением
общегосударственной власти, она у всех без исключения народов
существовала в виде убийства в отмщение.
Смертная казнь в виде убийства в отмщение есть общечеловеческое
учреждение не только потому, что она практикуется всеми народами, но и
потому, что она глубоко коренится в известной организации племен, в их
нравах и обычаях. Она у всех народов составляет настолько священную
обязанность для семьи и рода, насколько определение наказания считается
непременною обязанностью государства. Не мстить, по убеждениям
первобытных народов, значит изменить своей семье, нанести величайшее
оскорбление тени умершего, нарушить религиозную обязанность, оказаться
существом подлым. В первобытное время обязанность мщения переходила по
наследству из поколения в поколение и была тесно связана с участием в
наследовании имущества. Сын убитого лишается наследства, если не мстит
за смерть отца. Мать дает пощечину сыну, который сел за стол, не
отомстивши за смерть брата. Исландские саги рассказывают примеры многих
людей, которые из Исландии и Норвегии преследовали убийц до
Константинополя, где наконец им удавалось отомстить за смерть убитых
родичей. Подобные примеры встречаются и у других народов. Мщение
составляет удовольствие богов на Олимпе и страсть богов в Валгалле; оно
положительно или отрицательно освящено древними и вообще первобытными
религиями; идеал божества этих религий есть бог-мститель, карающий
смертною казнью малейшее отступление от закона. В это-то первобытное
время зародились и окрепли беспощадные теории наказания, как то: теория
физического возмездия равным за равное, теория искупления и очищения
больших и малых преступлений только кровью, теория устрашения
посредством жесточайших мук, словом, все те теории, которые носят на
себе печать произведения дикого мстительного и не умеющего владеть собою
существа, и которые были, так сказать, философским оправданием той
расточительности смертных казней, на какую способен только первобытный
человек.
II. Первобытные народы, не вышедшие еще из периода кровавой мести, не
знают того, что мы называем вменением. Они лишают жизни не только того,
который умышленно убил, ранил, чем-нибудь оскорбил, а всякого, кто
сделал им вред, будет ли он опасен случайно, неосторожно или умышленно.
Таким образом, в первобытный период, или период мести, смертная казнь,
вследствие такого безразличия, применялась в самых огромных размерах;
народы еще тогда не додумались до тех начал вменения, которые в
последствие времени служили и служат оплотом невинности человека.
Собственно говоря, история большею частью записала этот факт безразличия
народов при употреблении смертной казни уже тогда, когда обычаи кровавой
мести начали разлагаться и уступать место системе государством
определяемых наказаний, когда то есть начинают ясно обрисовываться ныне
господствующие понятия о вменении. Но и уцелевшие обломки обычаев
первобытного периода среди законов новой формации блистательным образом
доказывают это положение.
В восточных законодательствах особенно ясно видно, что смертная казнь
постигала ненамеренно совершившего преступление. По законам Моисея
ненамеренный убийца (иже аще убиет ближняго не ведый, всяк убивый душу
не хотяй), чтобы спастись от мщения родственников убитого, должен был
бежать в один из городов-убежищ и там оставаться до смерти
первосвященника. Так, например, если у кого-нибудь во время рубки дров
топор соскочит с топорища и убьет товарища рубки, то владелец топора
должен спешно укрыться в городе-убежище, чтобы его не убили родственники
убитого. Если такой и подобный случайный убийца выйдет за пределы
города-убежища раньше смерти первосвященника, то встретившийся
родственник убитого может убить его безнаказанно (несть повинен).
Очевидно, что эти законы – двух формаций: периоду мести принадлежит
право убийства ненамеренного убийцы, которое в это время практиковалось
без всяких стеснений; образовавшейся, хотя и неокрепшей, власти
принадлежит ограничение этого права и допущение его только в случае
удаления случайного убийцы из пределов города-убежища. У евреев, уже в
период царей, ненамеренное нарушение или оскорбление святыни влекло за
собою смерть. У египтян существовал закон, по которому непроизвольный
убийца кота, ибиса и всякого другого священного животного подлежал
смертной казни; в случае подобного убийства остервенелый народ нередко
сам бросался и убивал убийцу. В Китае до позднейшего времени казнили
смертью ненамеренного убийцу.
Некоторые писатели считают такое безразличие при употреблении смертной
казни в виде общества в отмщение принадлежностью только восточных
народов HYPERLINK \l “sub_16” *(16) . Но это не верно. Безразличие это
как характеристическая черта периода мести существовало и у народов
европейских, как древних, так и новых, которые наравне с другими
народами переживали этот период. В Греции ненамеренный убийца
обыкновенно убегал от преследования родни убитого или в какой-либо храм,
или под покровительство какого-нибудь сильного человека, или и вовсе
оставлял отечество. Так, Теоклимен, имевший несчастие убить своего
противника, находит убежище у Телемака. Геркулес за ненамеренное
убийство был продан на три года в рабство, причем вырученные деньги
отданы были отцу убитого в вознаграждение. Эдип за ненамеренное убийство
и такое же кровосмешение должен был оставить отечество и скитаться,
преследуемый гневом богов. В Афинах некто Атарб был осужден на смертную
казнь за то, что нечаянно убил воробья, посвященного Эскулапу. По
убеждению всех греков, уже в государственный период ненамеренное
убийство было больше, чем несчастье. Многие цари, имевшие несчастье
кого-нибудь убить, должны были оставить трон и удалиться из страны
HYPERLINK \l “sub_17” *(17) . В Афинах учреждены были два суда: один,
который судил случаи ненамеренного убийства; этот суд произносил
приговор, защищавший ненамеренного убийцу от мщения родственников
убитого, что, впрочем, не избавляло ненамеренного убийцу от
необходимости идти в изгнание и там оставаться до удовлетворения семьи
убитого, а по возвращении – очиститься от скверны поступка посредством
религиозных обрядов. Другой суд, который доставлял защиту от мщения
родственников убитого, когда убийство совершено было в необходимой
обороне и по другим законным причинам; последний суд защитил Тезея,
Ореста и других. Большинство приведенных законов и случаев, по-видимому,
не относится к смертной казни в виде мести; но дело в том, что это
законы второй государственной формации; все они направлены к тому, чтобы
ограничить смертную казнь в виде мести за ненамеренное убийство. Самое
удаление из отечества такого убийцы, сначала фактическое, а потом и
освещенное законом, было похоже на еврейское удаление в город-убежище и
было мерою ограничения не имевшего до тех пор пределов убийства в виде
мести.
Различали ли римляне намеренное от ненамеренного преступления при
употреблении смертной казни в виде убийства в отмщение – насчет этого
пункта криминалисты не согласны. Люден, а также Абегг и Генслер
утверждают, что первоначально римляне не знали различия между умыслом,
виной неосторожной и случаем и что, следовательно, не имея понятия о
вменении, убивали как за умышленные, так и неумышленные проступки.
Понятие о вменении возникает у них не раньше периода XII таблиц, и то в
смутном и неопределенном виде. Рейн утверждает, что римляне имели
понятие о Dolus изначала (uralt), но что это понятие первоначально было
мало развито и имело подчиненное значение, будучи первоначально
применяемо только к убийству и поджогам и не имея никакого значения
относительно остальных преступлений. Наконец, Кестлин доказывает, что
понятие о Dolus и Culpa есть не только первобытное понятие римлян, но
что оно имело обширный круг применения и изначала прилагалось ко всем
преступлениям, которые были наказываемы по священному и общественному
праву, не имея значения только для преступления так называемого частного
преследования. Взгляд Рейна и в особенности Кестлина обязан своим
происхождением тому, что оба эти писателя имели в виду позднейшие
римские законы, начиная с XII таблиц. Есть, впрочем, и специальная
причина происхождения мнения Кестлина: этот криминалист принадлежит к
разряду тех, которые силятся, как вообще, так и в частности, в
применении к отдельным народам доказать, что понятие о вменении есть
первобытное. Но мнение обоих этих писателей не выдерживает критики.
Правда, от римлян мало осталось следов безразличия относительно
применения смертной казни: но тем не менее и то, что осталось,
представляет полную доказательную силу. Существование у римлян частной
мести, убежищ и жертвенных очищений – не подлежит ни малейшему сомнению.
Где же господствовала частная месть, там, по самой природе мести, не
было и не могло быть понятия об умысле, вине неосторожной и случае.
Убежища и жертвенные очищения везде являются результатом возникновения
этих понятий и вместе первым противодействием прежде господствующему
безразличию. Кроме того, в законах XII таблиц, в законах второй
формации, композиции, за исключением намеренного убийства и таковых же
поджогов, имеют применение во всех остальных преступлениях без различия,
совершены ли они с намерением или без намерения. От усмотрения
обиженного зависело или наказать в отмщение за эти преступления, или
примириться за известное вознаграждение. За неосторожное или случайное
убийство предоставлено было этими законами убийце мириться с роднею
убитого посредством уплаты известного вознаграждения. Но что же было,
если случайный убийца не в состоянии был заплатить выкупа? Он или
делался рабом, то есть делался вещью, которую господин во всякое время
мог уничтожить, или делался неоплатным должником, которого кредитор мог
продать или, если принимать мнение некоторых писателей, даже разорвать
на части. Даже в позднейшее, вполне историческое, время существовали в
Риме два обычая: один, на основании которого намеренному убийце
дозволено было убегать из Рима и тем избегать заслуженного наказания;
обычай этот ясно указывает на то время, когда господствовало полное
безразличие, так что и намеренный убийца мог, по обычаю, избегать
наказания удалением с глаз родичей убитого, и ненамеренный, случайный
убийца должен был, несмотря на свою невинность, то же самое делать; в
последствие времени общегосударственная власть своею защитою уничтожила
для случайного убийцы необходимость этого удаления, оставив в то же
время как обломок прежнего безразличия возможность для намеренного
убийцы этим воспользоваться. Второй обычай разрешал сыну умертвить
убийцу своего отца, для успокоения тени сего последнего; при этом
мститель главным образом обращал внимание на успокоение тени своего
отца, а не на то – был ли он убит умышленно, ненамеренно или случайно. У
римлян долго также держался закон, по которому поручитель платился
головою за осужденного к смерти, но не явившегося.
Более важный и более обильный последствиями спор идет между
криминалистами и историками права о том, отличали ли в первобытный
период своей жизни народы германского племени вину неосторожную и случай
от злого умысла, или они вовсе не имели понятия о вменении, в ныне
господствующем смысле, и карали убийством в виде мести без различия
всякие вредные действия. Ярке утверждает, что древние германцы имели
систему уголовного права, совершенно отличную от нынешней; сущность ее
состояла в том, что преступлением считался только всякий внешний
очевидный вред; причем не обращали ни малейшего внимания на волю и
нравственную вину причинившего вред. Потерпевший вред имел право или
мстить, или взять выкуп; значит, если бы неосторожный убийца был не в
состоянии выкупить свою жизнь, то обиженный мог его убить. У фризов в
довольно позднее время существовал закон, по которому тот нарушитель
мира, который не в состоянии был заплатить вознаграждение, подлежал
смертной казни. Что психологические соображения при употреблении
смертной казни в виде убийства в отмщение были чужды древним германцам –
это с большею обстоятельностью, чем Ярке, доказал Рогге. Он говорит, что
у германцев за вред, причиненный свободному не только без намерения, но
даже без малейшей, самой отдаленной со стороны причинившего,
неосторожности, платился такой же тяжкий выкуп, как если бы вред нанесен
был с злым намерением. В доказательство этого он приводит целый ряд
примеров уголовной ответственности, например: господина за убийство,
причиненное кому-нибудь принадлежащим ему животным (почти то же самое
существовало и у евреев); собственника вещи, случайным падением которой
был убит человек; эти и подобные примеры говорят об ответственности за
неестественную смерть таких лиц, которые не имеют никакого нравственного
отношения к этой смерти. Правда, он говорит, что этого рода вред
отличался от действительного нарушения мира частью тем, что потерпевший
подобный вред или родственники убитого не имели права мщения, если им
предложен был выкуп, частью тем, что в этих случаях гауграф вовсе не
получал денег за нарушение мира (Friedensgeld). Но из вышеприведенных
примеров из Ярке видно, что в случае несостоятельности господина раба
или собственника вещи право мщения получало силу: считавший себя
обиженным мог убить несостоятельного. Должно притом сказать, что отнятие
в этом случае права мщения в случае выкупа есть мера позднейшей
формации, есть ограничение безразличия, установленное
общегосударственною властью; потому-то гауграф как представитель этой
общей власти и не брал в подобных случаях вознаграждения. Против того
мнения, что древние германцы, не имея понятия о преступлении как
нарушении права намеренном казнили смертью всякое вредное действие, в
сороковых годах с особенною энергиею восстал Вильда, автор известного
сочинения “Уголовное право древних германцев” (1842 г.). Он доказывал в
противоположность предыдущим писателям, что древнее германское право
знало не одну систему вражды и выкупов (композиций), но и другие
руководящие идеи, и, между прочим, идею вменения, которая была в гораздо
большей степени развита, чем думают. В доказательство своей мысли он
приводит следующие соображения: взгляд его противников вытекает из
непонимания и ложного толкования некоторых законов; это общий вывод из
некоторых отдельных источников и отдельных мест. Если бы древние
германцы совершенно не обращали внимания на волю при оценке
преступления, то из такого обычая могла бы развиться не идея права, а
только система физических сил, одна другой противодействующих. Защищать
такое невнимание (Nichtberuck sichtigung) к воле значит изгонять из
жизни германцев понятие о правом и неправом. К тому же нет ни одного
столь грубого народа, который бы не отличал действий произвольных,
исходящих от человека, от таких, которые производятся бессознательными
силами природы или человека, бывшего только бессознательным орудием.
Если у германцев непроизвольное действие легко могло обрушиться на
голову самого виновника; если оно могло воспламенить к мнимосправедливой
мести, то это происходило единственно из того, что германец хотел свое
лицо и свое имущество как бы окружить оградою, которую бы никто не
дерзал разрушить, которую он охранял с некоторою ревностью, позволявшей
ему легко находить в маловажных действиях нападение на свои права,
неуважение к себе.
Мнение Вильды есть патриотическая идеализация стародавней жизни,
совершенно отличавшейся всем от современного нам быта; это есть
стремление отыскать в первобытной эпохе подтверждение явлений и понятий
позднейшего времени. В самом сочинении Вильды приведено множество таких
законов, которые опровергают его мнение и подтверждают противоположное.
Вот, между прочим, некоторые из этих законов. Кто, не желая, но по
какому-либо случаю ранит или убьет человека, тот платит законный выкуп;
так, например, если какой-либо человек держит в руке стрелу, которая
сама собою как-нибудь случайно убьет другого против воли того, который
ее держит. Добровольно ли или недобровольно (sponte aut non sponte)
совершено убийство, тем не менее выкуп платится. Ибо чем мы согрешаем
бессознательно (perinscientiam), то мы исправляем с намерением (per
industriam corrigimus). Если кто, говорится в другом законе, не
произвольно, но случайно кому-либо нанес рану, тот тем не менее платит
за рану полное вознаграждение тому, которого боль не может быть
уменьшена тем, что рану ему нанес случай, а не намерение. Для него
самого мало имеет значение, нанесена ли обида ему более случаем, чем
намерением. Эти законы устанавливают равенство вины как за намеренные,
так и случайные убийства и раны. Но древний германец отвечал не только
за тот вред, который им причинен был кому-нибудь бессознательно,
ненамеренно, случайно, но и за тот вред, который был причинен вещью, ему
принадлежащею, хотя бы в минуту причинения вреда он находился в другом
месте, или даже предметом, совершенно ему чуждым. Если какое-нибудь
животное, говорит закон рипуриев, причинит кому вред, то платит выкуп
тот, кому оно принадлежит. Если кто, говорит тот же закон, будет убит
деревом или каким-нибудь орудием, платы нет, разве кто виновника
убийства (auctorem interfectionis) будет иметь в собственном
пользовании, тогда, за исключением вражды, платится композиция. Так, по
законам Скани собственник колодца должен платить выкуп, если кто упадет
в принадлежащий ему колодец и лишится жизни. Если два человека рубят
дерево и оно падает и убивает одного из них, то оставшийся в живых
платит половину выкупа, другая же падает на долю убитого. Такой же выкуп
платится, если кто лишится жизни при других совместных работах,
например, при постройке корабля, при переноске дерева. По закону короля
Ротара постановлено, что если кто-нибудь наймет работников и из них один
во время работы или утонет, или будет убит молниею, или падением дерева,
то за убитого нет права на получение платы за убийство (Wehrgeld); т.е.
наниматель не обязан платить эту плату. Рогге справедливо замечает, что
закон этот не имел бы никакого смысла, если бы за подобное лишение жизни
прежде не взыскивалась плата за убийство. Германец платил Wehrgeld
(виру) даже за некоторые случаи естественной смерти; так, например, муж
платил выкуп за естественную смерть своей жены, на которую он не купил у
ее отца или опекуна mundium (власть, похожая на римскую patria
potestas); выкуп этот за смерть жены, а равно и рожденных ею детей,
платился отцу жены или другому ее опекуну так, как будто он убил свою
жену и детей. Вильда говорит:
а) Что если бы германцы не отличали преступлений намеренных, то не было
бы в их законах постоянно встречающихся выражений: “кто, не желая, но
случайно” (non volens, sed casu faciente, nolens, sed casu, casu
faciento nolendo) убьет или ранит человека или чужое животное.
б) Наказания, определяемые за преступления намеренные, существенно
разнятся от тех, которые определяются за происшествия случайные: за
первые назначена плата обиженному за вред и обиду и плата королю за
нарушение мира, с предоставлением притом обиженному на волю или мстить,
или принять выкуп; тогда как за вторые вносилась плата только
обиженному, не всегда в полном количестве, редко его родичам, и никогда
не вносилась королю, и наконец, обиженный лишен был права мстить.
в) Таким образом, только первого рода плата, т.е. за намеренные
преступления, имела в собственном смысле характер уголовного наказания;
тогда как второго рода плата была скорее гражданским вознаграждением,
чем уголовным наказанием, и определялась там, где не существовало
никакой уголовной ответственности; действительно, в так называемых
варварских законах начинают отчасти различать намеренные от ненамеренных
преступлений, но это потому, что эти законы, как законы второй формации,
являются результатом противодействия безразличия той первобытной эпохи,
когда кровавая месть не встречала препон.
Так как возникавшая общегосударственная власть была представительницею
стремления положить пределы кровавой мести, то она и не брала лично для
себя в этом случае той платы, которую она брала за намеренные
преступления; но прежде образования этой власти не могло быть речи о
подобной плате и за намеренные преступления, которая вся шла только
лицам обиженным. Странно считать выкуп, платимый за такие случайные
происшествия, как потеря жизни через падение в колодец, гражданским
вознаграждением. Притом же вознаграждение это было по законам остготским
и законам фризским так же велико, как и за причинение намеренного вреда.
“За все, – говорит один фризский закон, – что произойдет случайно, от
животного, во время игры, за спиною – полная плата за убийство
(Wehrgeld) и полный выкуп”. Правда, в варварских законах, дошедших до
нас, постоянно повторяется, что в исчисленных случаях причинения
ненамеренного вреда композиции определяются без права мести, а в
некоторых законах исключается в подобных случаях даже участие
родственников в получении вознаграждения. Но запрещение мести в этих
случаях не имело абсолютного значения, а только относительное, именно:
потерпевший вред от какого-нибудь безвольного действия не имел права по
своему произволу мстить или брать выкуп, каким он пользовался, задетый
умышленным преступлением, а должен был брать выкуп. Но если мнимый
обидчик не платил мнимообиженному этого выкупа или по несостоятельности,
или по нежеланию и уклончивости, последний по варварским законам о
несостоятельных должниках мог обратить первого в рабство; а в исландском
законе Gragas прямо говорится, что в случае неуплаты выкупа за
ненамеренный вред в течение 14 дней последний не считается случайно
причиненным; т.е. считавшийся обиженным имел право убить, положим,
хозяина колодца, который не заплатил выкупа за случайное падение в
колодец какого-нибудь человека. В Англии, население которой, между
прочим, сложилось и из германских племен, когда преступление не было
выкупаемо, право мщения выступало на сцену, причем не различали, было ли
преступление совершено с намерением или без намерения. А в Дании –
стране, населенной одним из германских племен, – непроизвольные
преступления, за исключением пожаров, подлежали наказанию даже в XVI
столетии. Запрещение вражды за совершенно случайный вред есть
произведение позднейшего времени, времени ограничения мести: если бы
прежде обычай мстить в подобных случаях не имел всеобщего применения, то
не было бы нужды постоянно его запрещать в законах, которые без этого не
имели бы смысла. Самое существование композиции как за намеренные, так и
за ненамеренные и даже случайные преступления ясно указывает и на
всеобщность мести за те и другие: композиции происхождения позднейшего,
чем месть; они сделались возможны только с возникновением некоторой
гражданственности, когда человек уже владел вещами, которыми бы он мог
дать вознаграждение, и когда появилась хотя и слабая общая власть. С
возникновением и усилением этой власти начинается ограничение мести и
прежде всего за ненамеренные и случайные происшествия, но власть эта
была так слаба, а безразличие так сильно, что, вводя хотя некоторое
относительное различие в мести, та же власть допускала почти полное
безразличие относительно композиции: бедный человек, нравственно
невиноватый в случайно причиненном вреде другому, все-таки должен был
платить высокий выкуп и, будучи не в состоянии уплатить его, платился
или жизнью, или свободою; богатый человек, виноватый в злонамеренном
преступлении, легко мог отплатиться только деньгами.
Что народы первобытные не различают преступлений намеренных от
неосторожных и случайных и не имеют никакого понятия о вменении, а
народы, достигшие даже некоторой степени цивилизации, все это
представляют себе в смутном виде, – доказательством этому служат бывшие
в употреблении у всех народов следствия, суды и смертные казни над
животными. Следы этой юстиции сохранились у всех народов, которые
славятся своею цивилизациею: у персов, евреев, у греков, а также у
новейших народов: у германцев, у итальянцев и у французов. Средневековые
до нас дошедшие процессы над животными вполне убеждают, что народы
совершали над ними такой же суд, как и над людьми, уравнивая последних с
первыми и казня тех и других за вредные, а не нравственные преступные
действия.
III. Столь же сильным доказательством того, что первобытные народы при
употреблении смертной казни не различают случайных и ненамеренных
преступлений от злоумышленных, служит господствовавший у всех народов в
период мести обычай убивать в отмщение не только обидчика, но и невинных
членов его семьи и его рода. Право мести по своему происхождению
совершенно тождественно с правом войны: поэтому месть и война в
первобытные времена подчинялись одинаковым обычаям. Воевавшие убивали не
только воинов враждебного лагеря, принимавших непосредственное участие в
войне, но и граждан враждебного народа, которые не принимали прямого
участия в войне; при этом не было пощады ни полу, ни возрасту. Подобным
же образом поступали и мстители, которые направляли свои смертоносные
удары на всю семью обидчика. С этим обычаем также тесно связан другой:
обязанность родичей платить за своего члена часть выкупа для избавления
от мести и право их на получение части выкупа со стороны того, который
убил, ранил и вообще обидел их родича. Обычай убивать в отмщение
невинных родичей был так силен, что он долго сохранялся, хотя в
обломках, уже во время полного образования общегосударственной власти, и
у некоторых народов встречается в очень позднее время, когда,
по-видимому, вполне образовалось понятие вменения. Поэтому до нас дошли
два рода законов, по которым невинная семья или родичи обидчика или
преступника подлежали смертной казни: одни законы периода
исключительного господства мести, когда казнили смертною казнью в виде
убийства в отмщение невинных родственников за всякие преступления,
совершенные одним из членов рода; другие законы периода ограничения
частной мести и полного ее уничтожения, когда государственная власть,
доставив защиту невинным членам семьи относительно всех частных
преступлений, долго сама держалась обычая наказывать их за преступления
государственные и религиозные. В Древней Персии дети были предаваемы
смертной казни не только за то, что участвовали в преступлении отца, но
единственно за то, что они были его детьми. Так, Дарий Гистасп велел
казнить Интаферна с его детьми за то, что он сделал насилие страже,
охранявшей вход во внутренние царские покои. В указе Ассюэра,
благоприятном для евреев, говорится, что царь повелевает казнить Амана
со всеми его родственниками. Когда открыт был заговор сыновей
Артаксеркса Мемнона, то были казнены не только виновные, но их дети и
жены, для того чтобы не осталось никакого следа от столь великого
покушения. Камбиз, завладевший Египтом, велел за смерть своих герольдов
казнить сыновей царских и две тысячи их сверстников. Вообще персы
казнили всю семью преступника не только за чисто государственные
преступления, но и за другие, как то: за оставление солдатами своих
знамен и даже за неблагодарность. В законах еврейских есть такие
постановления, которые ясно признают справедливым наказание невинных
детей за преступления родителей HYPERLINK \l “sub_18” *(18) ; но есть,
напротив, другие, которые отвергают подобную наказуемость HYPERLINK \l
“sub_19” *(19) “Кн. Втор. XXIV. 16. Да не умрут отцы за сыны и сынове
да не умрут за отцы: кийждо за свой грех да умрет. Срав. 4 кн. Цар. XIV.
в 2 кн. Паралип. XXV. 4, – Авт.”. Корей, Дафан и Авирон были наказаны
смертью вместе с женами и детьми. Такую двойственность еврейского
законодательства легко объяснить тем, что общегосударственная власть
уничтожила существовавшую в период мести наказуемость невинной семьи за
общие преступления, удержав ее за преступления против государства и
религии. Арабы-бедуины до сих пор за убийство мстят целой семье убийцы;
при этом они убивают начальника семьи или кого-нибудь другого, дорогого
для семьи, хотя бы он был совершенно невинен. Того же обычая держатся
курды и черкесы. У японцев за два века пред сим обычай налагал
обязанность на нисходящего мстить за обиду восходящего на потомках
оскорбителя. А за государственные преступления там до сих пор каждый
отвечает за своего соседа: семьи и целые деревни осуждаются на смертную
казнь за преступления одного. Если губернатор провинции изобличится во
взятках, то дается повеление ему, его детям и братьям, дядям и
двоюродным братьям распороть себе живот, что они должны исполнить в один
день и час. В Китае и в наше время смертною казнью карают единственно
только за родство с государственным преступником. Чем ближе родство, тем
тяжелее и наказание; чем дальше первое, тем слабее второе. В этом
отношении установлены особые степени родства. К первой степени
причислены: отец, дед, сыновья, внуки, дяди по отцу и их сыновья. Все
эти лица, от шестнадцати и выше лет, как бы они ни были невинны, в каком
бы отдалении они ни жили от своего родственника во время совершения им
преступления, какими бы физическими – природными или нажитыми –
недостатками ни страдали, подлежат смертной казни посредством отсечения
головы. Ко второй степени причислены все остальные родственники
шестнадцати и выше лет, в каком бы далеком по крови и браку родстве они
ни находились; их казнят смертью только тогда, когда они жили под одною
крышею с преступником в минуту совершения преступления; в противном же
случае, их отдают в рабство высшим сановникам государства, а равно – и
родственников обеих степеней, не достигших шестнадцати лет.
Западные народы, как древние, так и новые, держались тех же обычаев.
Греки вместе с государственным преступником предавали смерти и его
детей, а иногда пятого из ближайших родственников. В Спарте за
государственные преступления казнили не одного преступника, но его жену,
иногда даже друзей. Та же участь постигала семью государственного
преступника и у тех греков, которые составили Македонское царство. Когда
Филотас, сын Пармениона, подвергся преследованию как заговорщик, многие
люди высших чинов и главные офицеры армии, родственники обвиняемого,
боясь применения этого закона, сами себя лишили жизни или поспешно
убежали в горы и пустынные места. Так как страх распространился в целом
войске, то Александр Македонский велел объявить, что прощает
родственников лиц виновных HYPERLINK \l “sub_20” *(20) . Уцелели законы,
свидетельствующие о том, что римляне также наказывали детей за
преступление родителей. Нарушители священных законов были приносимы в
жертву богам вместе с семьею и имуществом. В преступлениях политических
целые семьи погибали за ошибки своих отцов. Римские юристы даже
приискали оправдание такого обычая: предполагается, они говорили, что
дети подобны своим родителям (Filii praesumuntur similes patri); или:
можно опасаться, что в детях повторятся отцовские преступления. На
основании того же предположения о подобном за преступления одного
казнили всех тех, с которыми преступник жил; так, в период Императорства
казнены были в одном случае за убийство господина, совершенное одним
слугою, все 400 слуг, жившие с ним под одною крышею. Несмотря на то, что
поздние римские юристы додумались до той истины, что преступление и
наказание отца не может положить пятна на сына (Crimen vel paena nullam
maculam filio infligere potest), старый обычай никогда не умирал; под
конец существования Римской Империи был издан императорами Аркадием и
Гонорием следующий закон: “Сыновья же его (т.е. государственного
преступника), которым по императорской особо данной милости оставляется
жизнь (ибо они должны погибнуть отцовскою казнью, от которых можно
бояться повторения отцовского, т.е. наследственного преступления),
отстраняются от материнского или дедовского и всех остальных
родственников наследства; по завещанию посторонних не имеют права ничего
получить; пусть постоянно живут в нужде и бедности; пусть отцовское
бесчестье всюду их сопровождает, да не допускаются они совершенно ни к
каким почестям, ни к каким таинствам; пусть, наконец, они находятся в
таком состоянии, чтобы для них, гнусных постоянною нищетою, смерть была
утешением, а жизнь – казнью”. Итак, по смыслу этого закона, если не
казнятся смертью невинные сыновья государственного преступника, то
единственно только из милости, так сказать, по исключению.
Новые европейские народы не представляют в этом случае исключения: они
также держались обычая убивать не только виновного, но и его семью. По
закону саксонскому, в случае неплатежа денежного вознаграждения за
убийство, мести подвергался не только убийца, но и его сыновья. По
закону зеландскому мститель в подобном случае мог убить, кроме убийцы,
трех его родственников с отцовской и трех с материнской стороны. Законы
острова Готланда предписывают убийце до примирения с родственниками
убитого спасаться бегством в сопровождении отца, сына, брата или, за
неимением их, других ближайших родственников; здесь бегство
родственников имеет то же значение, как и бегство убийцы, т.е. значение
спасения от мести родственников убитого. В древней Англии семейство
убитого из высшей породы, по законам Ательстана, могло продолжать вражду
до тех пор, пока не будет в семействе убийцы убито столько личностей,
сколько необходимо для того, чтобы их Wehrgeld’ы равнялись Wehrgeld’у
убитого: так, когда Wehrgeld убийцы был в 200 шиллингов, а плата за
голову убитого положена была в 1200 шиллингов, то семья последнего имела
полное право убить 6 человек из семьи убийцы. По закону Этельреда
Неблагоразумного, если в каком-нибудь городе будет нарушен мир, то
жители города сами должны захватить убийцу, живого или мертвого, или его
ближайших родственников, “голову за голову”. По древним же английским
законам даже колыбельные дети, которые еще не употребляли никакой пищи,
считались как бы совиновниками своего отца, совершившего воровство; как
эти дети, так и все домашние, знавшие о воровстве, поступали в рабство.
Словом, убийство в виде мести невинных родственников было так же во
всеобщем употреблении в период варварского состояния европейских
народов, как взыскание с тех же родственников выкупа: одно неразлучно с
другим; невинный род мог избавиться от мести посредством выкупа, но он
же мог погибнуть, если не хотел или не мог заплатить его, или же не
успел склонить обиженную семью на сделку.
Общегосударственная власть рано стала стремиться к искоренению обычая
карать за обыкновенные преступления кроме преступника, его невинную
семью. Так, англосаксонский закон Эдмунда объявляет врагом короля и его
друзей и лишает имущества всякого, кто отомстит не тому, кто совершил
убийство, а кому-нибудь другому из его рода. В XIII в. в Скандинавии,
когда еще во всей силе держался обычай убивать лучшего из рода убийцы,
хотя бы преступление совершено было без его ведома, желания и пособия,
вооружился против этого как уже против беззакония, долго гнездившегося,
король норвежский Гакон Гакансон. “У многих из-за такого обычая, –
говорил он, – погибло много родни. Мы причисляем эти действия к
уголовным преступлениям, и всякий, кто станет вперед мстить мимо убийцы
кому-нибудь другому за родную кровь, лишается имения и безопасности”.
“Никто, – говорит остготский закон, – не может мстить другим, а не тем
самим людям, которые совершили убийство, в противном случае нарушается
королевский мир”. Но, распространяя понятие нравственного вменения на
общие преступления и доставляя защиту невинным родственникам
преступника, общегосударственная власть сама долго держалась гонимого
обычая в применении к государственным преступлениям. Английский юрист
XIII столетия Брактон выразился о детях государственных преступников
так: “Для них уже будет много, если им позволить жить”. Подобно тому,
как римская юриспруденция находила основание для наказуемости невинной
семьи, английская изобрела для оправдания такого варварского обычая свой
аргумент, известный под именем порчи крови (corruption du sang); этим
термином она выражала то убеждение, что преступники передают своим детям
кровь в испорченном виде, а вместе с испорченною кровью и свою
преступность. Еще в 1817 г. английский парламент отверг билль Ромильи об
уничтожении этого остатка первобытного варварства, и только в 1827 г. он
был уничтожен. Во Франции даже в XVII и XVIII столетиях вместе с
государственным преступником подвергалась наказанию и вся его семья:
так, в 1610 г. родители Равальяка, а в 1757 г. родители Дамиана изгнаны
были из Франции, причем им было объявлено, что если они возвратятся, то
будут повешены или задушены. Наследственность преступлений и наказаний
уничтожена была во Франции законом 21 февраля 1790 г. В Пруссии этот
обычай удержан был в законе до новейших времен; на основании изданного в
1794 г. Allgemeines Landrecht fur die Preussischen Staaten (“Общего
земского права для Прусских провинций”) и остававшегося в действии до
1851 г., дети государственного преступника приговариваются или к вечному
изгнанию, или к вечному заключению HYPERLINK \l “sub_21” *(21) . Все эти
наказания, очевидно, заменили смертную казнь только в позднейшее время.
Славяне также убивали невинную родню за преступления одного. У
черногорцев до позднейшего времени “многие падали жертвою за обиду,
причиненную одним”. По Русской Правде разбойник выдается вместе с женою
и детьми на поток и разграбление HYPERLINK \l “sub_22” *(22) . По
договору Мстислава Смоленского с Ригою князь или отдает виновного в
холопство вместе с женою и детьми, или велит его “разграбить с женою и
детьми”. Летописи наши представляют не один пример кары невинных за вину
других. Князь Василько за свое ослепление мстил не только виновнику его,
но и народу, находившемуся под его управлением: “и сотвори мщение на
людях неповинных”. В 1284 г. князь Александр за убийство своего брата
Святослава убил Олега-убийцу и “два сына его мала”. Но самым сильным
доказательством существования в России этого обычая уже в довольно
позднее время служит юстиция Ивана Грозного. В 1561 г. он повелел
казнить Марию с пятью сыновьями за дружбу с Адашевым и колдовство. Брат
Адашева был казнен вместе с двенадцатилетним сыном. Жены казненных в
1571 г. дворян, числом 80, были по приказанию царя утоплены в реке. Он
казнил вместе с мужьями не только жен и детей, но часто и всех
родственников; так казнены были Колычовы, род митрополита Филиппа,
князья Ярославские, Пронские, Ушатые, Заболотские, род Бутурлиных и
многие другие HYPERLINK \l “sub_23” *(23) . Нет сомнения, казни Ивана
Грозного невинных семей, как вообще его казни, по своим размерам были
исключительного свойства; но, по существу, они основывались на
стародавних обычаях, которых некогда держались славянские племена в
применении ко всем преступлениям. Еще в XVII столетии преступников
ссылали в Сибирь с женами и детьми; иногда даже всю семью с домочадцами.
Все это, конечно, только обломки стародавнего обычая смертной казни
невинной семьи. Хотя по Соборному Уложению семья государственного
преступника подлежит казни только тогда, когда она ведала про измену
своего главы, и, таким образом, в нем господствует настоящее понятие о
вменении, тем не менее сама форма этого закона служит доказательством
того, что прежде держались другого обычая. “А будет которая жена про
измену мужа своего или дети про измену же отца своего не ведати, и их за
то не казнити и никакого наказанья им не чинити”. К чему бы законодателю
было говорить, что семья, не ведавшая про преступление своего главы, не
должна быть казнима, если бы прежде не делалось на практике то, что
закон с этих пор запретил. Очевидно, что на статьи 7-10 гл.II Соборного
Уложения должно смотреть как на закон, которым окончательно отменено
наказание вообще и смертная казнь в частности за одно родство с
государственным преступником. То же самое значение имеет и следующее
место Кормчей: “да не умрут отцы за сыны, не сынове да не умрут за отцы,
но каждый за свой грех да умрет”; закон Моисеев внесен в сборник наших
церковных законов как запрещение сохранявшейся в практике
наследственности преступлений и наказаний и как выpaжение взгляда нашего
духовенства, воспитанного на византийском, более развитом,
законодательстве HYPERLINK \l “sub_24” *(24) .
IV. У первобытных народов смертною казнию в виде убийства в отмщение
казнили малолетних детей, без всякого внимания к их возрасту. Это уже
само собою вытекает из того общего безразличия и той необузданности,
которые составляют отличительную черту периода исключительного
господства мести. Летописи переходного времени от этого периода к
следующему содержат бесчисленное множество свидетельств об истреблении
целых семей; легенда о умерщвлении малолетних детей обидчика, о
приготовлении из них пищи и поднесении ее обиженному встречается у
многих народов. Самые законы периода ограничения мести в значительной
степени держатся обычая наказывать малолетних детей. Из истории
еврейской известен случай наказания смертью сорока двух детей (“дети
малы изыдоша из града, и проклят я… и растерзаша от них четыредесят
два отрочища”). По законам афинским, кто осквернит храм Аполлона, тот
подлежит смертной казни: если это сделает дитя, оно несет ту же участь.
Есть известие, что афинский ареопаг предал смерти дитя за то, что оно
выкололо глаза перепелке. У римлян было несколько возрастов
невменяемости: до 7 лет – полная невменяемость; с этого возраста до 9, а
потом до 12 и иногда 14 лет продолжался период смягченных наказаний. Но
возраст с семи лет не был принимаем во внимание в случае совершения
тяжких преступлений (crimina atrocissima), и дети этого возраста
подлежали смертной казни. Римская юриспруденция формулировала свой
взгляд на этот предмет в следующих выражениях: “В преступлениях возраст
никого не извиняет (In delictis neminem aetas excusat); злость дополняет
возраст (Malitia supplet aetatem)”. По скандинавским законам за удар или
убийство, причиненное малолетним ниже 12 лет, полагается выкуп, хотя и
запрещается мщение. Но самое это запрещение мести свидетельствует, что
месть не щадила детей. Законы норвежские предписывают убийцам подобного
возраста удаляться из страны, чтобы уйти с глаз родственников убитого и
не воспламенять их мести. Известно, что удаление из страны у всех
народов является вообще мерою, ограничивающею убийство в виде отмщения.
Выше было сказано, что в Англии даже дети в колыбели делались рабами в
наказание за воровство отца; в России также все дети без различия
возраста поступали в холопство за вину отца; подобное же уголовное
рабство существовало и у других народов в известный период времени, и
конечно, оно было только заменою прежнего убийства в отмщение. По
китайским законам до сих пор все родственники государственного
преступника моложе 16 лет поступают в рабство, которое есть только
позднейшая замена смертной казни.
Семилетний возраст оставался в Англии до конца XVIII столетия как
возраст, с которого виновный за тяжкие преступления подлежал смертной
казни: английская юриспруденция так же, как и римская, твердила: malitia
supplet aetatem. Смертная казнь, действительно, была приводима в
исполнение, если только присяжные находили, что дитя действовало с
разумением. По свидетельству Блакстона, еще в его время были приговорены
к смертной казни за убийство двое детей, один – девяти лет, другой –
десяти, и из них десятилетний был действительно казнен. С семилетнего
возраста виновные подлежали смертной казни также по законам
византийским, некоторым средневековым немецким (швабское зеркало) и
русским XVII столетия. Средневековые и даже некоторые юристы XVIII в.
держались римского правила дополнения злостью возраста. Озенбрюген
приводит несколько случаев смертной казни малолетних 11 и 12 лет за
удушение в гневе, 13 лет за скотоложство. С 1625 по 1630 г. в
епископстве Вамбергском в числе 600 ведьм было сожжено 23 девочки семи,
восьми, девяти и десяти лет. В Виртемберге с 1627 по 1629 г. сожжено
было 16 детей, от 8 до 12 лет. В Швеции в 1670 г. сожжено было 72
женщины и 15 детей. По свидетельству лейпцигского профессора Бока, в
княжестве Рейс с 1640 по 1652 г. казнено было тысяча волшебниц, и между
ними были дети от одного года до шести лет. И естественно! Если в
близкое к тому время (1474 г.) в Швейцарии обвинили, приговорили к
смерти и сожгли на костре петуха за колдовство, то казнь детей, по
законам логики, является вполне последовательным действием. Таким
образом, даже во время полного господства общегосударственной власти
возраст, не подлежавший смертной казни, был так низок, что он граничил,
или почти граничил, с тем детским возрастом, в котором человек едва ли
способен совершать преступления. Только в конце XVIII и в нынешнем
столетии выработан был более правильный взгляд на возраст и на его
значение в деле вменения. Из нынешних уголовных кодексов нет ни одного,
который бы назначил смертную казнь преступникам моложе 16 лет. Многие из
европейских кодексов простирают этот возраст до 18 лет, как то: кодексы
испанский, гессен-дармштадский, баденский, Пармы и Сицилии (1819 г.),
цюрихский, саксонский (1838 г.), голландский проекта бельгийского
уголовного кодекса 1854 г.; иные кодексы отодвигают его до 19 лет, как
новейший проект португальского кодекса; некоторые – до 20 лет, именно:
римский, австрийский; наконец, иные – до 21 года, к ним принадлежат:
бразильский, Луизианы, брауншвейгский, баварский (1861 г.), сардинский
(1839 г.). Словом, тогда как прежде, при господстве некоторых
унаследованных от периода мести обычаев, срок вменяемого возраста за
смертные преступления старались как можно более понижать, в настоящее
время мы замечаем стремление в обратном направлении: к специальному
возвышению этого возраста до полного совершеннолетия.
V. Сумасшествие также не останавливало руки мстителя в период
исключительного господства мести, которая не встречала себе преград ни
внутри тогдашнего человека, ни вне его в тогдашнем обществе. Правда, до
нас дошли очень скудные, прямые доказательства того, что сумасшедшие
были убиваемы в отмщение наравне с людьми в нормальном состоянии;
доказательства эти можно назвать допотопными обломками первобытного
периода, сохранившимися в законах второй и даже третьей формации. Тем не
менее доказательная их сила очень велика в пользу высказанного мною
положения. В Афинах безумного за материальное оскорбление святыни
казнили смертною казнью. В древнейших исландских законах (Gragas)
находится следующее постановление: “Если сумасшедший совершит убийство
(Todtschlag – обыкновенное, не предумышленное), то это убийство только
тогда может быть доказано посредством свидетеля как совершенное в
сумасшествии и признано таковым по судебному приговору, когда виновник
его уже прежде сам себе нанес или старался нанести такое повреждение,
которое могло причинить смерть или телесный вред. Если дело признано
будет за поступок сумасшедшего, то виновник сохраняет даже до приговора
свой мир, в противном же случае, постановляется приговор над ним за
убийство, совершенно так, как над несумасшедшим человеком, только с тем
различием, что можно мириться за подобное дело без согласия альтинга
(народного собрания)”. Еще нагляднее выступает первобытный взгляд на
сумасшедших в одном древненорвежском законе. “Если человек будет до того
бешен, что вырвется из веревок и убьет кого-нибудь, то он должен
заплатить полный выкуп из своего имения, сколько его есть. Но если нет,
он удаляется, как будто он опять делается здоров, из страны, пока не
заплатит за себя выкупа. Если бешеный ранит, то наследник платит из его
имения выкуп за рану и издержки лечения; но король не получает ничего.
Но только тогда что бы то ни было считается за ненамеренное убийство или
за дела, совершенные сумасшедшим, когда совершитель вырвался из цепей и
достоверные мужи найдут, что он действительно бешеный”. По другому
норвежскому закону, кто совершит в бешенстве отцеубийство, тот, как и
при всяком родственном убийстве, должен не только потерять свое
наследство, но и удалиться из страны как лишенный мира и никогда обратно
не возвращаться. Эти законы принадлежат периоду ограничения мести, но в
них ясно еще обрисовываются взгляды и обычаи первобытного периода.
Во-первых, сумасшедший платит полный выкуп или должен уйти из страны.
Выкуп везде является заменою убийства в отмщение и везде он указывает на
прежнее господство последнего; а удаление из страны было сначала
фактическим, а потом и юридическим средством избежать убийства в
отмщение. Во-вторых, если сумасшедший совершит отцеубийство или другое
родственное убийство, то он лишается мира как и человек в здравом уме;
лишение же мира состояло в том, что всякий мог безнаказанно убить того,
у которого он отнял; следовательно, и во время ограничения мести всякий
мог убить сумасшедшего отцеубийцу. В-третьих, способы доказательства
сумасшествия явно указывают, что даже законодатель, стремившийся
ограничить месть, признавал, собственно, не сумасшествие само в себе как
основание невменения, а только некоторые грубые виды его, и притом более
с целью полицейскою. Если только тот признавался сумасшедшим, кто прежде
покушался на свою жизнь или наносил себе рану, или кто вырывался из
оков, то очевидно, что из 100 сумасшедших разве один мог удовлетворить
этим условиям и быть признанным за сумасшедшего, остальные же 99, будучи
признаваемы действовавшими в здравом уме, могли быть лишены жизни в
отмщение. Более поздние законодательные памятники представляют примеры
наказания вообще сумасшедших и в частности наказания их смертью.
Озенбрюген в своем сочинении “Аллеманское уголовное право в средние
века” (1860 г.) собрал из швейцарской уголовной практики XVI столетия
несколько характерных примеров наказания сумасшедших. Так, в отчетах
базельского совета сохранились следующие постановления: “изгнать
дураков”, “безумную женщину и безумного мужчину сторожить, связать и
выпроводить”, “от безумного Иогансена, высеченного прутьями, палачу 5
шиллингов”. В Шафгаузене в 1540 г. одна безумная женщина изгнана была из
города, и палач, изгоняя ее в виду города, хлестал ее прутьями и
приговаривал: если возвратишься, то будешь утоплена.
В 1663 г. в Париже казнен был Симон Морен из Нормандии, сумасшедший
HYPERLINK \l “sub_25” *(25) . Спустя несколько лет (в 1670 г.) во
Франции же был сожжен содержавшийся прежде как безумный некто Франциск
Сарацин из Каэны за то, что, вошедши в церковь Богоматери с шпагою в
руках, опрокинул чашу и дароносицу, разбросал освященные жертвы и ударил
мечом служившего обедню священника. Эли говорит о старом французском
законодательстве так: “Относительно преступления оскорбления величества
не было ни давности, ни извинения, даже по причине безумия”. Таким
образом, сумасшедший, обвиненный в оскорблении величества, был
приговариваем во Франции к четвертованию, как и человек в здравом уме. В
Англии, по закону Генриха VIII, сумасшествие не избавляло от смертной
казни обвиненного в государственной измене. Еще юристы XVIII в. считали
необходимым казнить смертью преступника, впавшего в сумасшествие после
осуждения: так, Руссо де ла Комб не считал необходимым вообще
откладывать исполнение казни над впавшим в безумие, “потому что главная
цель экзекуции есть пример”; а Вуглан ограничивал, по той же причине,
эту необходимость только государственными преступниками. По Литовскому
Статуту 1588 г. сумасшествие не избавляло от смертной казни за
совершение убийства во второй раз. В 1671 г. в России повешен был
“умоверженный” самозванец Ивашка Клеопин HYPERLINK \l “sub_26” *(26) . В
1697 г. в Кунгуре был приговорен к наказанию кнутом Оска Мойсеев за то,
что в драке ударил Савву Чамовского, который от этого удара чрез
несколько дней умер; наказание было исполнено несмотря на то, что при
исследовании было обнаружено, что Оска Мойсеев “в неуме и глух, и нем, и
дураковат” HYPERLINK \l “sub_27” *(27) . В 1722 г. в Москве на болоте
казнен был Левин, бывший офицер, а потом монах, обвиненный в оскорблении
величества; он во многих местах, в церкви и на базаре, проповедовал о
пришествии антихриста и называл антихристом Петра I. Сумасшествие Левина
не подлежит ни малейшему сомнению; самое преступление его, за которое он
был казнен, свидетельствует о явном его умопомешательстве, ни один из
современных понимающих дело судей не задумался бы отправить его в
сумасшедший дом, а не на плаху HYPERLINK \l “sub_28” *(28) . Но самым
убедительным доказательством того, что не только первобытные народы, но
и народы, достигшие известной степени образования, казнят сумасшедших,
служат казни волшебников и колдунов.
В настоящее время научными исследованиями доказано, что люди, которых в
таком большом количестве сжигали на кострах за связь с дьяволом, были,
главным образом, только существа, страдающие нервными болезнями,
расстройством умственных способностей или такими болезнями, как
каталепсия HYPERLINK \l “sub_29” *(29) . Но если европейский человек уже
вырос до такой степени, чтобы не считать одержимого галлюцинациями за
одержимого бесом и не казнить его; если, далее, заведомо сумасшедших, по
общему правилу, посылают не на эшафот, а в больницу; тем не менее и в
наше время казни сумасшедших довольно обыкновенное явление вследствие
того, что врачи и судьи игнорируют новейшие открытия психиатрии.
VI. Кровавая месть не встречает иного противодействия, кроме
противодействия отдельного лица, семьи или рода. Кроме того, первобытный
человек, по своим умственным и нравственным качествам или, лучше
сказать, по отсутствии их, не в состоянии отличать важного от неважного;
он лишен способности взвешивать, соображать и специализировать явления –
словом, способности сколько-нибудь объективно судить о предметах.
Руководствуясь, наконец, животными инстинктами, он ценит слишком высоко
интересы свои и слишком низко своего оскорбителя HYPERLINK \l “sub_30”
*(30) . Из такого общественного положения и частного состояния
первобытного человека и происходит то, что он с полною необузданностью
предается мщению и вследствие того убивает своего обидчика в отмщение
как за великое преступление, так и за мелкую вину. Подтверждение этого
мы находим не только в законах и обычаях первобытных народов, но и тех,
которые вышли из дикого состояния и достигли большей или меньшей степени
общественности и умственного развития; законы этих последних народов, с
одной стороны, в виде обломков указывают на то, что у первобытного
человека существовало в виде общего правила, с другой – представляют
доказательство унаследования многих законов и обычаев высшею
относительно степенью цивилизации от низшей. По законам Моисея смертною
казнью карали как отступников от отечественной религии, так и тех,
которые работали в субботу или которые употребляли кислое в дни
опресноков HYPERLINK \l “sub_31” *(31) . Смертная казнь постигала и
намеренного убийцу, и того хозяина, который, имея бодливого вола, не
держит его взаперти, когда между тем вол вследствие такой его
небрежности убьет человека HYPERLINK \l “sub_32” *(32) . Дети за
неповиновение родителям и за брань подлежали смертной казни, наравне с
убийцами HYPERLINK \l “sub_33” *(33) . В Египте как убийцу наказывали
того, который не подал помощи убиваемому человеку. В Перу у инков легкие
ошибки и самые великие преступления были наказываемы одним и тем же
наказанием – смертною казнью, что отчасти до сих пор существует в
Японии. У западных народов, древних и новых, мы находим то же самое. По
законам Дракона к смертным преступлениям причислены или маловажные
проступки, или действия, хотя достойные порицания, но тем не менее не
подлежащие уголовному наказанию, как то: убийство рабочего вола,
воровство плодов, праздность. По исторической рутине мы привыкли считать
Дракона таким законодателем, которому по жестокости не было равного, и
именем его клеймим всякое варварство и всякое бесчеловечие HYPERLINK \l
“sub_34” *(34) .
Такой взгляд должно отнести к историческим предрассудкам. Каждый народ
переживает эпоху драконовских законов, и каждый имеет свое драконовское
законодательство. В лице Дракона поздние поколения, у которых народились
новые нравы и новые потребности, только с своей точки зрения, заклеймили
старое время, созданное прежними поколениями. В Греции не у одних афинян
были драконовские законы: в Фессалии казнили смертью и убийцу человека,
и убийцу аиста; у эолян женщину бросали с вершины горы, если она
осмеливалась присутствовать при Олимпийских играх; Александр
Македонский, которого имя любят выставлять синонимом всего благородного,
держался обычаев, превосходивших жестокостью даже драконовские законы;
так, он распял на кресте врача, который не мог спасти ему друга
Гефестиона, послал на смерть тех людей, которые отказались кланяться
ему, как Богу. Та же несоразмерность между преступлениями и наказаниями
заметна и в законах римских исторического времени. Дети за дурное
обращение с родителями подлежали смертной казни. Цицерон говорит: наши
XII таблиц определяют смертную казнь за малые вещи, считая ее
необходимою в следующем случае: если кто пропоет или сочинит стих, чтобы
нанести бесчестье и позор другому. Казнь за этот поступок “состояла в
засечении”.
На основании тех же законов римляне приносили в жертву в виде повешения
того, который ночью, воровским образом, потопчет или скосит полевые
плоды. Древнейшие германские законы предоставляют право убийства в
отмщение за действия самой разнообразной важности: за убийство, тяжелые
и легкие раны, нападения и даже за словесные обиды. “Если муж будет
ранен, – говорит исландский закон, – то он может мстить за себя до
ближайшего альтинга; ранивший считается лишенным мира (Friedloser, т.е.
таким человеком, которого можно безнаказанно убить) как для него самого
(т.е. раненого), так и для всех тех, которые его сопровождали в том
месте, где случилось происшествие”. “Муж может мстить за удар, – говорит
тот же закон, – пока остаются следы от него, также и его сопровождавшие;
могут равным образом мстить за него и другие люди до ближайшего дня,
хотя бы их и не было при этом”. “Такой удар, который не оставляет
никаких следов, должен быть отмщен только на месте, но не далее”. “За
три срамныя слова HYPERLINK \l “sub_35″ *(35) можно мстить
смертью,говорит тот же закон, – и так долго позволяется убийство, как за
бесчестие женщины; за то и другое – до ближайшего альтинга. Кто произнес
эти слова, считается лишенным мира для всех тех, которые были на месте в
свите того, против которого сказаны слова”. “Если кто, – говорит тот же
закон, – причинит вред скотине другого, тот считается на месте лишенным
мира”.
Нужно заметить, что эти законы явились уже в период ограничения мести; в
них установляются сроки, в течение которых можно мстить: но тем не менее
в них также остается законным убийство в отмщение за словесные обиды. По
шведским законам убивали камнями того, который срывал колосья с чужого
поля и не мог выкупить этой вины. Подобно тому как римляне за
оскорбительный стих казнили смертью, скандинавы карали убийством в
отмщение всякого, который назовет свободного человека именем раба. От
первобытного человека, убивавшего обидчика за легкую словесную обиду,
перешел подобный обычай и к позднейшим временам: в Западной Европе до
половины XVIII столетия казнили смертью за пасквили. Остатки этой
способности воспламеняться маловажными обидами до убийства своего
обидчика можно видеть до сих пор еще в часто встречающихся дуэлях,
которые издавна уже причислены к преступлениям. До позднейшего времени
вся Европа держалась унаследованного от первобытного времени обычая
казнить смертью за самые мелкие нарушения собственности, как то:
домашнее воровство, в Англии – за порчу дерева или животного. Только
унаследованием от первобытных времен можно объяснить то неразличение
важных от неважных действий и ту одинаковую наказуемость их посредством
смертной казни, которых относительно преступлений государственных,
против религии и нравственности Европа держалась до конца XVIII и даже
до начала нынешнего столетия.
Итак, период мести есть время самого большого употребления смертной
казни, потому что первобытный человек не имеет никакого понятия о
вменении в ныне господствующем смысле; следовательно, постепенное
развитие понятия о юридическом вменении сопровождалось и постепенным
уменьшением смертных казней.
Первым деятелем в деле уменьшения смертных казней является экономический
интерес, который убеждает человека, что для него выгоднее получить за
свою обиду и за свои потери материальное вознаграждение, чем успокоить
себя убийством врага. Это первое, хотя и очень слабое, торжество
рассудка над чувственностью и вместе с тем первое, если можно так
выразиться, стихийное уменьшение смертных казней.
Но как убийство в отмщение, так и материальное вознаграждение сначала
служат наказанием за всякое преступление без различия, как за
намеренное, так неосторожное и случайное. Для водворения этого различия
необходима была нейтральная сила, стоящая вне отношений обиженного к
обидчику: такою силою является общегосударственная власть. Она по
свойственной каждому возникающему учреждению слабости сначала робко
выполняет эту задачу, даже сама отчасти подчиняется господствовавшим
обычаям безразличия. Так, она сначала не прямо запрещает убивать за
ненамеренное и случайное преступление, а только доставляет средства
лицам, имевшим несчастие нечаянно совершить вредное действие, скрыться
от мести: отсюда берут свое происхождение убежища, которые существовали
у всех народов в большем или меньшем объеме; отсюда происходит
средневековое учреждение, известное под именем Божия мира (La paix et la
treve de Dieu), по которому в известные дни запрещена была месть. Далее,
сама общегосударственная власть первоначально вместо наказания берет
выкуп за намеренные преступления и не препятствует мстителю убивать
виновного в подобном преступлении. Но вместе с тем она ясно уже
различает эти преступления от ненамеренных и случайных тем, что
отказывается от материального вознаграждения за последнего рода
преступления и начинает решительнее запрещать за подобные действия
убийство в отмщение. С этого же времени она мало-помалу начинает
ограждать от мести невинную семью, малолетних и сумасшедших, совершающих
преступления в состоянии невменения. Борьба общегосударственной власти с
безразличием, за создание вменения, идет слишком долго и слишком
медленно, но каждый ее успех на этом пути сопровождался уменьшением
смертных казней. Таким образом, появление и развитие общегосударственной
власти есть начало и продолжение второго периода уменьшения казни.
Так как общегосударственная власть слагалась из тех же народных
элементов, которые проникнуты были безразличием, то вследствие этого она
сама не могла долго освободиться вполне от этого безразличия: поэтому
следы его видны в позднейших даже законах, нормирующих государственные и
религиозные преступления, а также в долго сохранявшемся неумении
различать маловажные проступки от тяжких преступлений. Исчезновение
безразличия в этих пунктах и третий период уменьшения смертных казней
совершаются уже в позднейшее время, вместе с развитием народов и
видоизменением общегосударственной власти. Анализ этих явлений составит
предмет одной из следующих глав.
Четвертая глава
Значение рабства в истории смертной казни. Расточительность смертных
казней для рабов по законам Индии, Греции, Рима во все время его
существования, по законам варварских народов и времен феодальных.
Рабство не остается без влияния на количество смертных казней в России:
особенность в этом отношении законов литовско-польских и остзейских.
Общие выводы о влиянии рабства на смертную казнь. Значение абсолютной
власти отца семьи в истории смертной казни. Миттермайер и другие
криминалисты ошибочно относят к отмене смертной казни существование в
Риме весьма узкой привилегии изъятия римских граждан от смертной казни.
Значение привилегии в истории смертной казни. Привилегии по законам
Индии, Греции, Рима, Франции и Англии. Исторические следы привилегии в
России, в особенности по законам литовско-польским. Общие выводы о
влиянии привилегии на увеличение смертных казней
В то время, когда не существует никакой власти выше семейной и родовой,
начальнику семьи или рода принадлежит абсолютная власть над своими
домочадцами, к которым принадлежат рабы, дети и жены. Глава семьи или
рода имеет в это время право предавать их смертной казни по своему
усмотрению. С другой стороны, он, как обладатель верховной власти и как
лицо могущественное в экономическом отношении, пользуется возможностью
полной ненаказанности. Таким образом, в этой главе будет изложено
значение рабства, отцовской власти и привилегии в истории смертной
казни.
I. Господин первобытных времен, имея над своим рабом полную власть,
применяет ее бесконтрольно и безгранично, по тому же самому, как всякий
обиженный в период мести. Оттого существование рабства всегда было
деятельным фактором смертных казней. Это значение оно имеет не только в
период безгосударственный, но в большей или меньшей степени сохраняет
его еще долго после образования общегосударственной власти, в период
зачаточного ее развития и вместе слабости. История уголовного права всех
народов, как то: древних, восточных и западных, многочисленных
полудиких, ныне живущих на земном шаре племен, новых европейских в
первобытный период их существования и еще долго потом – представляет
обильные доказательства того, что господин по личному своему усмотрению
имел право казнить смертью своего раба, что, пользуясь этим правом, он
применял его в широких размерах и что период рабства есть время крайне
богатое на смертные казни.
В Индии класс рабов составляли судры. По позднейшим индийским законам,
каковы законы Ману, положение их крайне необеспеченное во всех
отношениях, а вместе с тем и в деле уголовной юстиции. Их считали
созданными из низшего материала; они рождаются для рабства и на службу
браминам. В иерархии существ они поставлены после слона и лошади. Судра
не может иметь поземельной собственности. Брамин имеет право завладеть и
тем, что приобрел судра HYPERLINK \l “sub_36” *(36) . Судра есть
существо нечистое, пораженное божественною справедливостью; при рождении
он получает имя, выражающее отвращение и зависимость. Браминам
запрещается даже прикосновение к ним. Такой низкий уровень их прав был
тесно связан с их беззащитностью пред судом. В этом отношении господин
был неограниченный владыка не только имущества, раба-судры, его семьи,
но и самой его жизни; он мог убить его, как собственное животное. Судра
подлежал смертной казни или за действия непреступные, или за маловажную
вину, или и за более важные, но за которые преступники из других классов
не были казнимы смертью. Судра, вступавший в брак с лицом высшей касты,
делал преступление, достойное смертной казни. От всякого преступления
индиец мог очиститься; но чьи губы осквернены прикосновением губ судры,
кто заражен его дыханием и имеет от него детей, тому закон не определил
искупления. За изучение Вед судра наказывается смертною казнью. За то,
что судра причиняет частые беспокойства брамину – то же самое наказание.
За оскорбление, нанесенное судрою члену высшей касты, постигала его
жестокая казнь: ему отрезали язык. Если судра оскорбит Dwidja (так
назывались члены особой корпорации, носившие священный пояс), ему
вонзают в уста раскаленный кинжал в десять дюймов. Если он осмелится
высказать свое мнение брамину относительно его обязанностей, ему вливают
кипящее масло в рот и уши. Если судра отказывает в пособии брамину, он
совершает преступление, равное самому убийству. За скотоложство судра
наказывается смертною казнью, тогда как брамин и кшатрий платят только
штраф, первый – меньший, второй – больший. То же самое и за
прелюбодеяние, с некоторым увеличением строгости для среднего класса. За
похищение самого судры назначается штраф; тогда как за воровство лошади,
коровы, пшеницы или цветов брамина или за третье покушение на воровство,
какое бы то ни было, – смертная казнь или отсечение руки. Таким образом,
тогда как самые тяжкие преступления в отношении судры считаются
маловажными винами, наоборот, действия непреступные или маловажные вины
со стороны судры причислены к тяжким смертным преступлениям. Еще ниже
ценилась жизнь париев, или отверженных каст, которые в полном смысле
были лишены прав и исключены из общества. Ману повелевает, чтобы парии
жили вне деревень, чтобы они носили одежду мертвых, чтобы ни один
человек, верный своим обязанностям, не имел с ними общения. Законодатель
индийский не предвидит преступления, которые можно бы совершить над
парием; убить пария – значит не более как убить насекомое. На Малабаре
есть одно племя (Puliahs), которое живет в лесах подобно диким зверям;
всякий правоверный, встретивши Puliahs’a, может безнаказанно его убить.
Очевидно, что при таком положении париев нет такого ничтожного действия
в уголовном отношении, которое бы не давало повода для казней над этими
отверженцами; даже более – население Индии стоит в отношении к ним как
древний победитель к побежденному, где еще не заметно следов какого бы
то ни было уголовного права, а господствует одна сила. Это есть то
состояние, которое предшествовало юстиции времен рабства.
Индийское законодательство, представляющее образцы расточительности
смертной казни в применении к рабам, есть только тип или одно из многих
восточных законодательств, проникнутых тем же духом и сопровождавшихся
теми же результатами. Если существовала между ними разница, она состояла
в мелочах или зависела от времени, ведущем за собою улучшения. Но в
общем у всех восточных народов более или менее господствовали одни
начала и были одни и те же результаты.
Западноевропейские народы, как древние, так и новые, долго держались тех
же обычаев в отношении рабов. Из древних наибольшею типичностью в этом
отношении отличаются законодательства спартанское и в особенности
римское.
В Греции даже в период образования государственной власти рабы
находились в абсолютной зависимости от своего господина, который мог
казнить их смертью по своему усмотрению, по самым ничтожным поводам. В
Спарте казнили смертью илота за то, что он гордо держал голову. Сама
государственная власть в Спарте не только не защищала раба от произвола
и мстительности господина, но даже поощряла убийство илотов. Эфоры при
вступлении в должность часто объявляли криптию, т.е. тайную войну против
класса рабов. По объявлении криптии молодые спартиаты рассеивались по
деревням и, скрываясь днем в лесу, ночью убивали тех из илотов, которых
они встречали на пути. Спартиат отвечал пред законом, если он не лишал,
посредством изуродования, силы тех рабов, которые родились с крепким
организмом. Фукидид рассказывает, что для ведения одной войны спартиаты
вынуждены были вооружить большое количество илотов. По окончании войны
они отделили наиболее отличившихся в сражении под тем предлогом, что
хотят увенчать их цветами и дать им свободу, и когда успели отделить от
своих товарищей и разместить их поодиночке, тогда предали их смерти.
Положение раба в других государствах Греции было несколько лучше, но и
здесь раб не пользовался правами гражданства. Раб не мог быть свидетелем
против своего господина; раб подвергался пытке за себя, за господина и
за посторонних в делах уголовных и даже гражданских. Вследствие такого
бесправия вообще, он лишен был общих прав, какими пользовались граждане
в делах уголовных; при производстве суда он не пользовался
общегражданскими гарантами, ограждающими от пристрастия и легкомыслия
судей; при определении наказаний для него существовала другая мерка, чем
для полноправных граждан; за что последних штрафовали или заключали в
тюрьму, или, в крайнем случае, принуждали оставить отечество, за то
рабов казнили смертью. Даже Платон, лучший и просвещеннейший из греков,
живший притом во времена смягчения рабства, не допускал равенства в
наказании для рабов и граждан и доказывал, что ненамеренное убийство
рабом свободного равняется по важности намеренному убийству раба. Мнение
Платона показывает, как низко ценилась жизнь раба и какое маловажное
преступление составляло отнятие у него жизни.
Ни один народ древности не выразил так последовательно и так резко в
практике учение о том, что раб есть вещь (res non persona),
принадлежащая господину, и что последний имеет над ним абсолютное право
жизни и смерти, как выразили это римляне. Римляне серьезно смотрели на
рабов не как на людей или, по крайней мере, не как на людей одной и той
же породы. Закон Аквилия говорит: тот, кто без права убьет чужого раба
или чужое домашнее животное, платит самую высшую цену, по которой
подобные животные или рабы шли в течение года. Таким образом, раб был
поставлен законом на одну линию с животным. Лично против раба не
существовало преступления: все зло, которое ему делали, господин
принимал на свой счет; за раны же, не имевшие важных последствий,
господин не имел даже права преследовать другого. Как над собственною
вещью, господин имел абсолютное право на его труд, на пожитки, какие он
умел собрать, на то наследство, которое было ему завещано, на его жену,
на его детей, наконец, на его собственную личность, которую он мог, по
своему усмотрению, подвергнуть всевозможным мучениям и самой смертной
казни. In servum nihil non domino licere (господину все дозволительно
делать с рабом) – так говорили римляне. И действительно, быт рабов и
обращение с ними были ужасны.
Такое бесправие римских рабов и такое низкое положение их в обществе
естественно влекли за собою низкую оценку их личности в делах уголовных.
Смертная казнь была главным для них наказанием. За что лица других
классов отплачиваются или штрафом, или тюрьмой, за то рабы идут на
крест. Для граждан существует общегосударственная власть, которая в
большей или меньшей мере их защищает от произвола и которая вносит
оценку их действий, более или менее по их существу. Для римских рабов
выше общегосударственной власти стоит власть господина, с абсолютным
правом жизни и смерти, – и сама общегосударственная власть в отношении к
рабам проникнута духом их господ, ободряя их или и сама расточая
смертные казни. Вследствие этого римское рабство является неиссякаемым
источником смертных казней. Рабов в Риме предавали этому наказанию за
самые незначительные ошибки и пустые вины. Один господин убил своего
раба за то, что он пронзил кабана копьем, благородным оружием,
употребление которого было запрещено рабам. У Ведия Полиона ужинал
император Август. В это время один из его слуг разбил хрустальную вазу.
Полион велел этого раба схватить и бросить в садок на съедение муренам.
Такая жестокость возбудила негодование Августа, который велел побить все
вазы жестокого господина и наполнить ими садок, в котором мурены
питались человеческим мясом. Но гнев Августа не был выражением иного
взгляда на рабов, а только вспышкою властелина, которому не понравилось
такое бесчиние Полиона в его присутствии. Чрез несколько дней сам Август
велел распять на кресте раба, который уворовал, сжарил и съел ученую
перепелку императорских палат. Гораций говорит: верх безумия распинать
на кресте раба, который не сделал другого преступления, кроме того, что
слизал остатки с блюда, которое он принимал со стола, или обмакнул палец
в соус. Ювенал в одной из своих сатир изображает госпожу, которая без
всякой причины, по одному капризу, потому, что ей так хочется, распинает
на кресте раба. Раба подвергали пытке не только тогда, когда его
подозревали самого в преступлении, но и когда его допрашивали в качестве
свидетеля по поводу преступления его товарищей или его господина, и даже
для того, чтобы получить показание в чисто денежном деле. В случае
убийства господина все его рабы, жившие с ним под одною крышею,
подвергались пытке, и затем их предавали смертной казни, не отличая
виновных от невинных. Случалось, что пытали даже рабов отца убитого. Эти
казни сначала совершались по обычаю; впоследствии они утверждены были
сенатским постановлением Силания, которое относят к временам Августа.
Римляне думали, что раб, с которым они обходятся гораздо хуже, чем с
животным, жизнь которого они ценят ни во что, все-таки обязан
обнаруживать неограниченную преданность своему господину, защищать его
жизнь с пожертвованием своей. Поэтому если господина убивали, то
предполагалось, что раб мог подать ему помощь, но не хотел подать, – за
что подлежал смертной казни. Под конец республики Рим наполнился
огромным количеством рабов; некоторые римляне имели в своих домах до 10
тысяч рабов. Римская юриспруденция понятие господской крыши
распространила на все те места, до которых достигал звук голоса. Таким
образом, закон об ответственности рабов за неоказание (случайное,
вследствие ли равнодушия или намеренное – это все равно) помощи
подвергал целые тысячи опасности попасть на крест. История записала один
случай смертной казни всех рабов, живших под одною кровлею. При Нероне
префект Рима, Пардоний Секундус, был убит одним из своих слуг, который
совершил это преступление из ревности. За это преступление вместе с ним
были приговорены к смертной казни 400 других слуг, живших во время
убийства в доме префекта. Но когда их хотели вести на казнь, народ
взволновался и заставил опасаться бунта, что побудило Сенат войти в
рассмотрение этого дела. Решение готово было склониться на сторону
невинных, но юрист Кассий своею речью содействовал противоположному
приговору. Он указывал на общую опасность, на необходимость примера,
говорил, что жизнь всех патрициев в руках массы рабов, притекающих со
всех концов мира, отличных от своих господ по нравам, языку и религии.
“Только ужасом, – говорил он, – можно подавить это опасное сборище.
Говорят – невинные погибнут. Но когда армия обращается в бегство, когда
ее подвергают децимации (т.е. казнят каждого десятого), жребий падает и
на храбрых. Есть нечто несправедливое во всяком великом примере, но
общественная польза вознаграждает зло индивидуальное”. Сенат определил
казнить всех 400 рабов. Роды смертных казней для рабов были самые
разнообразные: каждый господин по собственному вдохновению старался
изобрести что-нибудь новое. Рабов вешали, низвергали с возвышенного
места, заставляли умирать с голоду, вводили им в вены яд, сожигали
медленным огнем, разрывали тело на куски и потом оставляли их живыми
сгнивать, бросали на съедение диким зверям, чаще же заставляли для
увеселения публики сражаться с дикими зверями или убивать друг друга. Но
самый употребительный род смертной казни для рабов был распятие на
кресте. Для исполнения этой казни существовал особый палач, живший вне
Рима, и особое место казни – sestertium. Оно находилось вне города и
представляло вид леса: так были кресты там многочисленны. Рабов
распинали живыми на кресте, чтобы они медленно умирали от голода и
страданий и служили бы пищей коршунам.
Римская Империя – ужас и бич аристократов – хотела установить законы,
охраняющие жизнь раба от произвола господина. В самом обществе возникает
мысль, что раб есть такой же человек, как и господин. Распространению
этой истины особенно способствовали последователи стоической философии.
Еще Цицерон подобно Аристотелю считал рабов чем-то средним между
животным и человеком. Но уже Сенека (умерший при Нероне) восстает против
этого предрассудка и решительно утверждает, что существует родство между
всеми людьми. Это убеждение скоро проникает и в юриспруденцию II и III
веков. Так, юрист Флорентин считает рабство учреждением, противным
природе, а Ульпиан говорит, что по естественному праву все люди равны.
Сам законодатель испытал влияние этих взглядов. Клавдий объявил
свободными тех больных рабов, которые были оставлены господином на
острове Эскулап. При Нероне законом Петрония запрещено было принуждать
рабов сражаться со зверьми. Адриан пытался изъять рабов из уголовной
подсудности их господ и подчинить их общим судам, которые бы одни могли
присуждать к смертной казни. Антонин сделал еще более: он издал закон,
по которому господин, убивший своего раба, считается человекоубийцей.
При Нерве сенатским постановлением объявлено было, что тот, который
сделает своего раба евнухом, или по капризу, или из корысти, должен быть
наказан. Наказание это, по другому сенатскому постановлению, изданному
при Траяне, состояло в конфискации половины имения. Позже Адриан
установил то же самое наказание для тех, которые приказывали
раздавливать ядра рабам. Несчастных, которые оставались в живых после
этой ужасной операции, было очень много в Риме. Но все эти законы,
клонившиеся к ограждению личности рабов, не принесли особенной пользы,
потому что они оставались в бездействии. Пока рабство существует в
главных своих чертах, законодатель бессилен охранить личность раба от
произвола господина; он поставлен в дилемму: или защищать раба от
произвола господина и подрывать в существе основы рабства, или смотреть
сквозь пальцы на жестокости господина, не желая подвергать опасности
существование самого института. Римский законодатель был в таком
положении, что он не хотел и не мог желать уничтожения рабства. Начиная
с Августа, все императоры издают ряд законов, ограничивающих отпущение
на волю; к этим императорам принадлежали, между прочим, два лучшие из
них – Антонины. Император Гальба при вступлении на престол обещал общее
освобождение рабов, но впоследствии отступил пред опасностями этого
дела. Таким образом, римский законодатель из упомянутой дилеммы выбрал
второе положение: издавши некоторые законы в ограждение раба, но не имея
намерения вовсе уничтожить рабство, он должен был смотреть сквозь пальцы
на ежедневное нарушение этих законов. И действительно, самые важнейшие
законы, которыми Адриан и Антонин отняли право жизни и смерти у господ
над рабами, скоро впали в забвение.
Римско-христианский законодатель оставил рабство на тех же самых
основах, на которых оно лежало при предшествующих императорах.
Константин и следующие за ним императоры для смягчения рабства ничего
другого не сделали, кроме того, что подтвердили законы языческих
императоров. Так, Константин возобновил следующие давно забытые законы:
Антонина – о том, что господин не имеет права убивать своего раба; закон
Клавдия – о том, что больной раб, оставленный своим господином,
считается свободным. Но и эти законы имели ту же участь, как им
предшествующие; они впали в забвение по тем же причинам; в разлагавшемся
римском обществе господствовала полная дезорганизация, и общественная
власть не имела ни сил, ни средств охранять нового духа законы. Сам
римско-христианский законодатель смотрел на рабов совершенно прежними
глазами: рабы – это подлые существа, отстой общества, говорил он. Даже
тот закон, которым Константин отнял у господина право жизни и смерти над
рабом и который, по-видимому, служит доказательством сильного
ограничения власти господина, заключает в себе собственное ничтожество.
Закон этот считает убийцей того господина, который преднамеренно убьет
своего раба ударом палки или камня, который нанесет смертельную рану или
повесит своего раба, или бросит его на растерзание диким зверям, или
обожжет его тело горящими углями. Но этот же самый закон дозволяет
господину употреблять против рабов розги, плети, тюрьму, цепи, и если
раб умрет не в минуту наказания от ран, нанесенных господином, то сей
последний не наказывается. Очевидно, что этою последнею частью закона
подрывается в основании и первая часть, отнимающая у господина право
жизни и смерти над рабом. Очевидно, что такая расшатанная власть, как
власть римских императоров со своими привыкшими к произволу чиновниками,
не в состоянии была следить за тем, чтобы отличить, совершено ли
убийство сразу и непосредственно, или оно было только следствием
жестокого наказания. Очевидно, что, прикрываясь дозволением наказывать
рабов до такой степени, что наказанный мог умереть, лишь бы не под
плетьми, римские господа спокойно продолжали пользоваться властью карать
смертью рабов. Закон этот тождествен с законом, существовавшим у евреев:
если господин, по закону еврейскому, ударит раба палкою, а сей умрет
чрез один или два дня, то господин не судится и не наказывается
HYPERLINK \l “sub_37” *(37) . Таким образом, изложенные законы не
принесли существенной пользы рабам. Все ужасы языческого рабства
повторялись при христианских императорах. Рынки рабов оставались
по-прежнему и по старине снабжаемы были посредством войны HYPERLINK \l
“sub_38” *(38) . С рабами и теперь обращались с языческою жестокостью.
По-прежнему рабы из военнопленных доставляют римлянам удовольствие,
сражаясь в цирке HYPERLINK \l “sub_39” *(39) .
До конца Римской Империи оставались в действии законы, на основании
которых раб наказывался смертною казнью за многие преступления, за
которые преступники из высших классов подлежали наказаниям более мягким.
Только существованием рабства можно объяснить и ту вообще
расточительность императорских законов на смертные казни, которая может
быть поставлена наряду с расточительностью феодальных времен, когда
рабство было в полной силе.
Во время нашествия варваров большая часть жителей деревень в Римской
Империи находилась в рабстве. Завоевание не произвело никакой перемены в
их положении. К концу эпохи Карловингов класс свободных людей почти
исчез; даже исчезли колонаты и литы, и вся масса народа образовала класс
рабов и близко к ним подходящий класс maint-mort. Таким образом, по
объему рабство варваров, завоевавших Западную Европу, не уступало
рабству римскому.
Положение раба варварских народов de jure HYPERLINK \l “sub_40” *(40) и
de facto HYPERLINK \l “sub_41” *(41) “Фактически, на деле (лат.).” не
было лучше вышеизображенного положения римского раба, и притом во всех
отношениях: экономическом, общественном и уголовном. Варварский раб был
вещью; он составлял предмет обыкновенной торговли. В Х веке в Европе
везде существовали рынки, где ежедневно продавались рабы. Раб не мог
иметь никакой собственности. Он был даже лишен семейных прав. Он не мог
ни быть свидетелем против свободного, ни носить оружие, ни подлежать
общественному суду. Понятно, что при таком экономическом и общественном
положении варварский раб не мог пользоваться защитою в уголовной
юстиции. В Скандинавии о всяком, кто обращал другого в рабство,
говорили: он отнимает у него личный мир и безопасность. Господин имел
полное право убить его за самую малую погрешность.
Почти общераспространенное мнение, что феодальное рабство не похоже на
рабство римское. Главное различие между ними находят в том, что первое
было мягче второго. Это мнение основано более на форме, чем на
содержании явлений. На самом же деле рабство феодальное от X до XIV
столетия по своему существу совершенно похоже на рабство римское.
Феодальный сеньор владел рабом, в которого был превращен почти каждый
западноевропейский поселянин с конца Х и по конец XIII в. на праве
собственности: он продавал его с землею и без земли, дарил, заменивал;
он пользовался правом собственности по отношению к его имуществу и его
семье. Существенная между ними разница заключается только в их
исторической судьбе: тогда как римскому рабству исторические
обстоятельства воспрепятствовали развиться в свободное состояние, при
всех богатых задатках к тому, – феодальное рабство, первоначально
похожее на римское, мало-помалу смягчалось, пока наконец не перешло в
свободу.
Бесправный везде феодальный раб был бесправен и в делах уголовных:
сеньор имел абсолютную власть над его жизнью. Ничем не ограниченная воля
господина была единственным законом и мерилом при определении наказания.
“Между сеньором и его крестьянином нет другого судьи, кроме
Бога”,говорил Петр де Фонтен, законовед феодальной юриспруденции.
Указывая на крестьянина, другой благородный сеньор говорил: “Это мой
человек; я имею права его сварить или сжарить”. Действительно, сеньор
для подданного был законом, судьей и палачом. Все те смертные казни за
маловажные преступления, которым мы удивляемся в средневековых кодексах,
отчасти оставшихся в действии до конца XVII столетия, обязаны своим
происхождением единственно рабству: так, например, смертная казнь за
домашнее воровство, как бы оно ничтожно ни было, за порчу дерев и т.п.
Самым характеристическим законом времен феодальных, доказывающим, как
низко ценилась жизнь тогдашнего крестьянина, служат законы об охоте,
которые в главных чертах существовали у всех западноевропейских народов.
На основании этих законов право охоты, это естественное право каждого,
составляло привилегию сеньоров. Сеньор мог охотиться и заводить для этой
цели загороди на землях и в лесах, состоявших не только в исключительном
его пользовании, но и в пользовании его крестьян. Между тем
средневековый serf не имел права убивать дикого зверя и дикую птицу даже
на землях, состоявших в его собственном пользовании, хотя бы это
необходимо было для того, чтобы оградить свои поля от опустошения, а
себя и свое семейство – от опасности. Такое само в себе исключительное
право сеньоров было охраняемо жестокими уголовными законами. Вильгельм
Завоеватель, разоривший после покорения Англии шестьдесят приходов и
прогнавший жителей со своей оседлости для того только, чтобы землю эту
превратить в место охоты, предписал выкалывать глаза всякому, кто убьет
оленя, кабана или зайца. Подобным же образом действовали и его
преемники, а во Франции – короли, их вассалы и даже малые дворяне. В
последствие времени за нарушение дворянской привилегии об охоте стали
наказывать виселицею. Прево Парижа издал в 1368 г. ордонанс, по которому
определена была смертная казнь тем, которые ставят тенета для голубей.
Таким образом, буквально жизнь голубя, кролика, зайца, куропатки
ценилась неизмеримо дороже жизни vilain’a. Виновных в нарушении законов
охоты вешали, привязывали живых к оленям и подвергали другим видам
смертной казни. Когда один сеньор обвинял другого, что сей убил его
дичь, обвиняемый сеньор полушуточным, полусерьезным образом извинялся
тем, что он ошибся, принявши cerf (оленя) за serf (раба), и, имея
намерение выстрелить в последнего, выстрелил в первого. Французские
короли Людовик XI, Франциск I, Генрихи I, III и IV для охранения
дворянской привилегии на охоту издавали новые и подтверждали старые
законы, в которых определена была смертная казнь тем поселянам, которые
осмелятся нарушить законы об охоте. О Людовике XI говорили, что в его
время было гораздо простительнее убить человека, чем оленя или кабана.
Сам Генрих IV, который считается едва ли не другом народа, подписывал
смертные приговоры крестьянам, виновным в том, что они защищали свои
поля против диких зверей, и запретил в лесных местах держать собак не
привязанными или без перебитых ног для того, чтобы они не распугивали
дичи. Смертною казнью карали также и нарушение исключительных прав
рыбной ловли HYPERLINK \l “sub_42” *(42) . В 1494 г. один мужик в
Верхней Швабии поймал в ручье, принадлежавшем господину фон Эпштейну,
несколько раков, за что и был казнен этим господином. При обилии поводов
для предания казни крестьян, казни были очень часты и многочисленны.
Каждый сеньор для удовлетворения этой потребности имел у себя виселицу.
Этот атрибут сеньоральной власти был так важен и так существен, что
число столбов и крючков на виселицах выражало ту или другую степень,
которую феодал занимал в лестнице. Герцог, занимавший первое место после
короля, мог выстроить виселицу о шести столбах или как он хотел. За ним
следовал барон, который мог иметь виселицу только о четырех столбах;
шателен – только о трех; простой сеньор de haute justice – о двух
столбах, со связами вверху и внизу, внутри и вне; господин со среднею
юстицией – о двух столбах без связей.
С XIV столетия во Франции усилившаяся королевская власть начала
ограничивать вообще абсолютную власть сеньоров над крестьянами и, в
частности, их произвольную юстицию. С этого времени возникает для
крестьянина право апелляции в королевские суды; определяется круг дел,
исключительно подсудных королевским судьям; сама, наконец, сеньоральная
юстиция организуется в некоторую систему, так как сеньорам вменяется в
обязанность назначать дельных и добросовестных людей в свои суды. Но все
эти меры, очень хорошие в своей идее, гораздо меньше ограждают жизнь
крестьянина в уголовном отношении, чем можно было предполагать.
Вследствие обычая продавать должности, судебные места доставались не
тем, которые имели все качества хороших судей, а тем, которые или
удовольствовались наименьшим содержанием, или сами больше платили, а это
были голодные и жадные невежи, которые думали не о правосудии, а о
наживе. Оттого сеньоральные и часто королевские судьи (короли также
раздавали судебные должности в виде награды своим любимцам, а сии их
продавали) мало чем отличались от сеньоров в отправлении правосудия; они
сделались новыми притеснителями народа и творили то же самое в форме
суда, что сеньоры совершали без формальностей, открытою силою. Человек
неимущий за самые ничтожные вины, по самым неосновательным подозрениям
платился своим телом и своею жизнью; самый отъявленный преступник,
убийца, грабитель, обладавший средствами, легко отплачивался деньгами за
свои тяжкие преступления. В это время во всей силе держалось еще в
уголовной юстиции следующее правило: “Когда по приговору суда крестьянин
(vilain) лишается жизни или членов своего тела, тогда дворянин (noble)
теряет только честь”. Жадность судьи часто была обстоятельством, которое
решало участь беззащитного крестьянина, призванного к уголовной
ответственности: судья произносил над ним смертный приговор, потому что
неизбежным последствием осуждения на смерть была конфискация имущества
осужденного в пользу судей. Королевские судьи постоянно расширяли число
судебных дел, только им подсудных (cas rоуаuх). Но сеньоры вешали,
четвертовали, бросали в воду тех из своих подданных, которые приносили
апелляцию в королевские суды. Притом же королевская юстиция развивалась
очень медленно и со многими колебаниями, сначала не столько путем
закона, сколько путем практики; еще в XVI столетии во Франции количество
уголовных крестьянских дел, подсудных королевским судьям, было очень
незначительно.
В Германии в XV столетии крестьяне были почти беззащитны против своих
сеньоров или потому, что они лишены были права жаловаться вследствие
несуществования общих судов, или же оттого, что в судах заседали
судьи-дворяне, пропитанные одним и тем же духом, как и те сеньоры,
против которых жаловались. Потому нельзя заподозрить в несправедливости
следующие, относящиеся к 1654 г. слова Дюлора, автора истории Парижа:
“Бедные жители деревень, без защиты, преданные ужасной тирании своих
сеньоров, которых жестокость в деревнях равнялась низости при дворе,
были безнаказанно оскорбляемы: их грабили, секли, изуродовали, убивали и
повергали в самую ужасную зависимость”. Правда, средневековый
крестьянин, превращенный в раба, начинает с XIV столетия мало-помалу
завоевывать себе свободу, переходя в города и делаясь горожанином;
правда, и в самих селах крестьянин иногда на службе же сеньора успевал
приобретать такое экономическое и общественное положение, которое делало
его свободным; правда, наконец, и то, что число этих лиц с каждым
столетием более и более возрастало. Все это, в связи с укреплением
общегосударственной власти, ограничивало и смягчало власть сеньоров и
вместе с тем способствовало уменьшению смертных казней. Но не должно
забывать, что до конца XVIII столетия во Франции, до переворота 1789 г.,
власть господина над крестьянином имела еще большой объем; отношения
господина к крестьянину и феодальный взгляд на сего последнего в большей
или меньшей степени оказывают влияние на уголовную юстицию. Таким
образом, хотя с XIV столетия сеньор теряет de jure неограниченное право
жизни и смерти над своим рабом, но de facto зависимое положение
крепостного и решительное влияние сеньора на уголовную юстицию служат
обильным источником смертных казней. Взгляд на крепостного как на
существо низшее остается в значительной степени тот же: пропитанные этим
взглядом, тогдашние судьи с такою же или почти с такою же легкостью
произносили смертные приговоры над крепостным, с какою легкостью сеньор
казнил его по своему личному усмотрению. Вполне зависимое экономическое
положение, те чрезвычайно тяжелые повинности, которые крестьяне отбывали
в пользу сеньоров, служили неистощимым источником столкновений и тем или
другим путем доводили крестьянина до смертных казней.
Самым полновесным доказательством того, что перемена de jure положения
средневекового раба на положение освобожденного от политической
зависимости своего господина батрака мало способствовала de facto
уменьшению смертных казней, служит история английского крестьянина.
Известно, что в Англии с XIV столетия крестьянин становится лично
свободен; но экономическое и политическое положение его нисколько не
улучшается. Обезземление крестьян, совершившееся вместе с личным их
освобождением, развило в невероятной степени нищенство и бродяжничество,
из которого английское законодательство сделало преступление, достойное
смертной казни. В последние только 14 лет царствования Генриха VIII было
казнено, на основании изданного им закона, 70 тыс. английских бедняков
за бродяжничество с повторением; 70 тыс. при общем населении Англии в 4
млн. 500 тыс. душ! Законы о смертной казни за бродяжничество были
возобновлены, и смертная казнь применяема при Эдуарде VI, Елизавете и
Анне; в царствование Елизаветы число казненных английских бедняков
простиралось до 19 тысяч. Во Франции в XVII столетии нищенство было
развито не менее как и в Англии, и хотя оно преследовалось не с такою
жестокостью, тем не менее и там встречаются законы, грозящие смертною
казнью бродягам. Так, ордонансом 1581 г. предписано было бродягам
оставить Париж и его предместья в течение 24 часов под угрозою – в
первый раз – наказания плетьми, во второй – повешением и задушением.
В России в древнее время положение раба было как и у всех народов. Раб
составлял полную собственность господина, который распоряжался им по
собственному усмотрению: мог продать его, подарить, заменять и, наконец,
убить, не давая в том никому отчета. Если господин при поимке своего
беглого холопа застрелит его, то, по словам Русской Правды, “себе ему
обида, а не платити в том ничего”. Русский холоп так же, как раб прочих
народов, имел значение вещи, что видно из того, что за убийство его
платилась не вира, как за свободного, а только урок, как за порчу всякой
другой вещи, и притом не родственникам убитого, а его господину. “А в
холопе и в робе виры нетуть, – говорится в Русской Правде, – но оже
будет без вины убиен, то за холоп урок платити или за робу”.
Неограниченная власть господина над холопом продолжалась в России долго,
до XVII или, по крайней мере, до XVI столетия. В уставной Двинской
грамоте Василия Дмитриевича 1348 г. говорится: “Если господин огрешится
и убьет своего холопа, то не подлежит никакому взысканию или наказанию”.
Холоп еще по Новгородской судной грамоте 1476 г. не мог явиться
обвинителем или свидетелем на суде против своего господина, что делало
его совершенно беззащитным пред господином. В XVI столетии мы не
встречаем новых законов, которыми бы была ограждена жизнь холопа от
произвола его господина: Судебник об этом молчит. Если же принять во
внимание, что отношения господина к холопу установились путем обычая и
до XVI столетия поддерживались таким же путем, то отсутствие закона,
ограждающего жизнь холопа, нельзя не признать за признак того, что здесь
не произошло перемены. Флетчер, писавший о России времен Грозного,
говорит: “Если кто-нибудь убьет своего слугу, то ему за это ничего. Так
как убитый человек – его холоп, то он имеет право даже на его жизнь”.
Карамзин, обозревая состояние России в конце XVI в., говорит: “Убийцу
собственного холопа наказывали денежною пенею”. Определительно
отнимается у господина право жизни и смерти над его холопом только в
XVII столетии. Уложение запрещает господину убивать человека, отданного
ему во временное холопство, и хотя не ставит убийства этого холопа
наравне с обыкновенным убийством, но тем не менее и не оставляет его
вовсе безнаказанным: “А за то смертное убийство (кабального холопа) что
государь укажет”. В то время, когда на Руси начинает уменьшаться
развитие холопства, возникает новый вид рабства, не столь полного, как
холопство, по своим формам, но зато более обширного по своему объему, –
это крепостная зависимость. Закон, правда, никогда не предоставлял
помещику над своим крепостным права жизни и смерти, как это было в
Западной Европе. Но тем не менее развитие крепостного права не могло
остаться без влияния на количество и применяемость смертных казней в
России. Когда человек теряет права, тогда малоразвитое общество, умеющее
ценить человека только по его положению, не может высоко ценить его
жизнь, тогда члены правящего общества, не имея права лишать крепостного
человека жизни по личному своему усмотрению, все-таки будут мало ценить
жизнь его в качестве судей, при решении его участи как преступника. А
что сам закон ценил гораздо ниже жизнь крепостного – это не подлежит
сомнению. По Уложению царя Алексея Михайловича, если помещик убьет своих
людей или крестьян, пойманных в разборе, то лишается поместья. А если
такое убийство совершат чьи люди или крестьяне, без ведома своих бояр,
то то же Уложение повелевает казнить их смертию без всякой пощады. За
неоказание помощи госпоже, подвергшейся в своем доме нападению со
стороны посторонних лиц, крепостные подлежат тяжкому наказанию; в
новоуказных статьях под 93 ст., в которой повторяется 16 ст. XXII гл.
Уложения, сделана ссылка на градские, греческие законы, по которым раб
подлежит смерти, если он не оборонял своего господина. Таким образом,
это прибавление расширяет смысл Уложения и дает повод толковать закон
так, что раб должен быть казнен смертию, хотя бы он содействовал
преступникам только бездействием, а не положительным содействием.
Более резким влиянием на смертную казнь отозвалось рабство в других
частях России, долго находившихся под властью других государств, именно:
в юго-западном крае, бывшем под властию Польши, и в губерниях
остзейских. В том и другом крае дворянство и духовенство приобрели
исключительные, кастические права, центральная же власть не имела силы;
отсюда почти полное порабощение народа; отсюда происходит и удерживается
до позднейших времен помещиками право жизни и смерти над их
крестьянином. В части России, управлявшейся литовским правом и, в
частности, Литовским статутом, крепостное рабство очень рано дает
помещику право жизни и смерти над крестьянином. Так, из жалованной
грамоты 1457 г. короля Казимира, данной литовским, русским и жмудским
обывателям, видно, что уже в это время помещики пользовались правом суда
над своими крестьянами. Это право повторяется как действующее в
Судебнике 1468 г., в Статуте 1529 г. и статутах следующих редакций.
Власть помещичьего суда была не ограничена, помещик имел право жизни и
смерти над крестьянином. Это право он уступал своему управляющему,
арендатору и всякому другому лицу. Таким образом, нередко случалось, что
право жизни и смерти над крестьянами попадало в руки жадного
жида-арендатора HYPERLINK \l “sub_43” *(43) . И такое право оставалось
за польскими помещиками до 1768 г. В Курляндии, Эстляндии и Лифляндии
издавна немецкие рыцари присвоили себе право жизни и смерти над своим
крестьянином. Право это рыцари приобрели вместе с завоеванием страны и
полным порабощением населения. Когда в 1561 г. Курляндия и Семигалия
были присоединены к Польше, то за дворянством были утверждены старые
привилегии и, между прочим, низшая и высшая власть над жизнью и смертью
их крепостных. В каком размере пользовались немецкие рыцари своим правом
суда, об этом можно составить некоторое понятие из следующего заявления
лифляндскому ландтагу короля Стефана Батория: “Утеснения, коим
подвергаются лифляндские крестьяне, столь жестоки и бесчеловечны, что во
всем мире, даже между язычниками и варварами, не встречается ничего
подобного”. Право жизни и смерти над крестьянином остается за
остзейскими рыцарями и в течение XVII столетия. По присоединении
Эстляндии и Лифляндии к России за остзейскими помещиками были утверждены
их привилегии. Еще в 1739 г. лифляндское дворянство защищало право
полной и неограниченной собственности на крестьянина и его
собственность: безграничное и ничем не определенное право исправительных
наказаний над крестьянами, невмешательство местных властей, запрещение
принимать какие бы то ни было от крестьян жалобы. Хотя продажа крестьян
на площадях и расторжение браков были запрещены в 1765 г., но еще в том
же году дворянство требовало, чтобы дворянин, обвиняемый за
злоупотребление властью, был преследуем только за расточительность. То
есть, если помещик, пользуясь своим правом исправительного наказания,
убьет своего крестьянина, то он считается только расточителем, а не
убийцей. Понятно, что бесправие остзейского крестьянина XVIII в. в
экономическом и общественном отношении было причиною беззащитности их
жизни в делах уголовных, особенно если взять во внимание, что судьи,
определявшие смертную казнь, были те же рыцари, смотревшие на
крестьянина как на существо низшей породы или даже как на имущество.
Итак, вся история рабства, существовавшая у всех народов в более
жестоких или в более мягких формах, доказывает, что оно имело громадное,
если не преобладающее, влияние на смертную казнь, на объем и формы ее
применения. В этом отношении нельзя не различать двух видов рабства.
Первый вид, когда господин есть абсолютный, бесконтрольный владыка
своего раба, когда он его предает смерти без всякого суда и права по
самому ничтожному поводу, за самые легкие вины и просто по прихоти. В
этот период рабство бывает обильнейшим источником смертных казней, и
если число рабов велико и пополняется беспрестанно, если аристократы и
жрецы образуют плотную касту, количество смертных казней доходит до
громадных размеров, как было, например, в Риме и в феодальный период.
Жизнь раба теряет цену в глазах того господина, который имеет их
несколько тысяч или может добыть их войною; такой господин при оценке
вины своего слуги всегда поставит потерю стеклянного сосуда, выстрел в
кролика или воровство в несколько копеек гораздо выше жизни своего раба,
которую при подобном столкновении он не задумается отнять. Рабство во
второй форме является тогда, когда сложившаяся известным образом
общегосударственная власть укрепляется настолько, что начинает
ограничивать бесконтрольную и абсолютную власть господина; этот вид
смягченного рабства называется несвободным или крепостным состоянием. В
это время государство берет само на себя власть наказывать раба за
тяжкие преступления, оставляя господину право домашнего, дисциплинарного
наказания за меньшие вины и незначительные проступки. Нет сомнения, что
с этой переменой происходит уменьшение смертных казней, особенно тех,
которые совершались по самым ничтожным поводам или по лютому нраву
господина. Нет сомнения также, что в истории развития уголовного права
чрезвычайно важна та перемена, которая передает право жизни и смерти из
рук одного в руки какой бы то ни было власти, хотя бы дурно
организованной. Но, с другой стороны, ошибочно думать, что с этой
переменой жизнь раба получает одинаковую цену с жизнью полноправного
гражданина, что рабство в ограниченном виде не перестает быть фактором
смертных казней. История, напротив, доказывает, что сама
общегосударственная власть, берущая в свои руки уголовную юстицию над
рабом, в большей или меньшей степени проникается тем взглядом на рабов,
которого держатся отдельно их господа. И понятно почему, главные деятели
в управлении и судах бывают те же самые владельцы рабов, в судебной и
административной деятельности которых отражается их бытовой взгляд на
рабов. И в это время раб – существо все-таки полубесправное, не имеющее
ни свободы, ни самостоятельной собственности, ни даже независимой семьи;
и в это время он считается существом полупрезренным, склонным к
праздности и бунту, и в это время между ним и господином происходят
беспрестанные столкновения, повод для казней. Вот почему почти у всех
народов с переходом рабства в эту форму в законах остается поразительное
неравенство наказаний для крепостного и свободного: за что раба вешают,
за то свободного наказывают штрафом или вовсе не наказывают. Почти та же
расточительность казней, почти такая же несоразмерность их с виною
остаются и теперь, с тою только разницею, что суд совершается по форме,
и притом не самим господином. Так, 70 тысяч казней, совершенных в
четырнадцать лет царствования Генриха VIII, и 19 тысяч – в царствование
Елизаветы ничем иным не могут быть объяснены, как только полурабским,
полубесправным положением тогдашнего английского крестьянина.
Если же взять во внимание, что в период развития рабства численность
граждан бывает несравненно меньше численности рабов, то можно
безошибочно сказать, что все то, что так ужасает современного человека в
рассказах о казнях прежних времен, должно быть главным образом приписано
прямому или косвенному влиянию рабства во всевозможных его видах и что
постепенное смягчение и исчезновение его и развитие иных экономических
условий всегда сопровождается соответствующим уменьшением смертных
казней. Гизо в своем сочинении “Смертная казнь за политические
преступления” (1821 г.) очень метко характеризовал значение крепостного
раба как вообще, так и пред уголовным законом. “Что такое был, – говорит
он, – крестьянин или даже мелкий мещанин в те времена, когда с ними
обращались так, как я только что изобразил? Существо жалкое, вполне
неизвестное, крайне слабое, совершенно изолированное, как тот тощий
кустарник, который прозябает среди дубовой рощи. Его взор простирался
гораздо далее, чем его существование; его смерть не имела большей
важности, чем его жизнь; несчастия, которые его постигали, были так же
неизвестны, как и он сам. Его судьба ни с чем не была связана; ни один
человек, занимавший какое бы то ни было место в обществе, не считал себя
задетым теми несчастиями и теми жестокостями, которые могла терпеть
масса. Для нее существовали отдельные законы, особые казни, которых
высшему классу нечего было бояться; осуждение и казнь сотни
возмутившихся крестьян могли совершиться и за тридцать миль от того
округа, в котором они жили, никто не знал об этом, и нация,
действительно влиятельная и действующая, от этого не ощущала сама за
себя никакого страха”.
II. В период семейной и родовой жизни народов право наказывать детей и
отчасти даже жен за преступления и проступки, совершаемые в семейном
кругу, принадлежат начальнику семьи. При отсутствии общей, нейтральной
власти уголовное право отца семьи бывает безгранично: оно простирается
даже до отнятия жизни в виде наказания. Конечно, это право отца над
детьми, умеряемое естественным чувством привязанности, никогда не
доходило в своем применении до тех крайностей, в которых обнаружилась
абсолютная власть господина над слугою. Тем не менее, как всякое
бесконтрольное и безграничное право, оно не могло не переходить меры, и
таким образом господство этого права должно быть отнесено к числу
причин, отчего смертные казни в то время были очень часты. Не подлежит
сомнению, что все народы переживали эпоху безграничной власти отца семьи
над своими детьми. По крайней мере, относительно большинства народов
существуют положительные исторические свидетельства. В какой мере право
жизни и смерти, принадлежавшее отцу семьи, увеличивало итог смертных
казней, можно судить по двум его проявлениям в жизни человечества: по
истреблению новорожденных детей, которое было в обычае у всех народов, и
по общеупотребительному некогда обычаю принесения в жертву детей.
Конечно, умерщвление новорожденных не есть прямое проявление уголовной
юстиции в современном смысле слова; но, во всяком случае, оно
свидетельствует, как беззащитна и как малоценна была жизнь детей в
глазах начальника семьи и какие ничтожные вины со стороны детей могли
подавать ему повод для того, чтобы покарать их смертию, если он
умерщвлял их и без всякой с их стороны вины HYPERLINK \l “sub_44” *(44)
. Но принесение в жертву детей гораздо в большей степени служит
проявлением уголовной власти начальника семьи; принесение вообще
человеческих жертв главным образом практиковалось с целью умилостивления
божества, разгневанного за разные вины. Главными поставщиками для этого
были преступники, рабы, пленные и, наконец, дети. Разбитые один раз
карфагеняне принесли в жертву 500 детей для искупления сделанного ими
обмана. От периода верховной власти главы семьи, после уже образования
общегосударственной власти, оставались обломки, которые дают ясное
понятие о том, как пользовался глава семьи своим правом наказывать
детей. С одной стороны, долго, еще в период государственных наказаний,
незначительные вины и даже действия, хотя вполне в нравственном
отношении достойные порицания, но тем не менее не подлежащие тяжкой
уголовной ответственности, наказывались смертною казнью; так, эта казнь
постигала, по законам еврейским и персидским, за оскорбление родителей и
неповиновение им; по законам египетским – за неблагодарность; по законам
римским – за оскорбление; по русским законам уже в довольно позднее
время, в XVII столетии, определено было за оскорбление родителей
наказание кнутом, которое, очевидно, только заменило прежнее наказание,
смертную казнь. Таким образом, хотя абсолютная власть начальника семьи
подвергается ограничению со стороны общегосударственной власти, но следы
ее величества видны в изложенных законах, которые весьма схожи с
законами о lеse-majestе. С другой стороны, долго после уничтожения
верховной родительской власти тяжкие преступления родителей против детей
или не наказываются, или же за них полагается наказание несоразмерно
слабое. Так, по египетским законам отец-убийца в наказание должен был
только три дня и три ночи держать в объятиях труп убитого дитяти; по
китайским законам детоубийство остается без наказания или влечет за
собою недолговременное содержание под стражею; по русским XVII столетия
– заключение на год в тюрьму. Образование общегосударственной власти и
усиление ее сопровождалось ограничением верховных прав отца семьи, пока
наконец этим путем не была отнята у него вовсе уголовная власть над
семьею. Таким образом, постепенное уничтожение этой власти должно
признать также за одну из причин, способствовавших уменьшению числа
смертных казней.
III. Миттермайер в своем трактате о смертной казни высказал следующее
общее положение. Взгляд каждого народа на смертную казнь находится в
тесной связи со степенью политического его развития. Народ, достигший
высокой степени развития, народ, сознающий достоинство свободы и
уважающий нравственную природу человека, по чувству чести и
независимости стремится к справедливым действиям и сомневается в
состоятельности смертной казни. Напротив, у народа, подавленного и
лишенного политической свободы, тирания считает смертную казнь
необходимым средством для отвращения граждан от преступлений. Этот общий
вывод достопочтенный немецкий криминалист подтверждает историею Рима.
После того, говорит он, как в Риме образовалась республика, и честь и
свободная гражданственность стали пользоваться высоким уважением, там
возник взгляд, что смертная казнь идет только для грубых и несвободных
людей, но что к свободным гражданам она не должна быть применяема.
Этому-то взгляду обязаны своим происхождением leges Реrciae, которыми
уничтожена смертная казнь (за исключением чрезвычайных случаев) и
введены другие, более мягкие наказания. Затем, по мере того как честные
республиканские взгляды угасали и древняя римская добродетель падала, по
мере того как уважение к человеческому достоинству исчезало, была
восстановляема смертная казнь. Общее положение Миттермайера совершенно
верно, но подтверждение его историею Рима не выдерживает критики, хотя
нужно сказать, что не один Миттермайер впал в эту ошибку, а почти все,
писавшие о смертной казни, начиная с Беккариа. Восемнадцатый век наивно
восхищался свободою Рима и не заметил того, что эта свобода была
основана на ужасном рабстве. Беккариа, сын своего века, первый привел
пример Рима в доказательство того, что государства существуют и
процветают и без смертной казни. С легкой руки Беккариа, его мысль и его
пример стали повторять почти все позднейшие писатели. Между тем почти
полная отмена смертной казни в Риме на самом деле была только
привилегиею, которую успела для себя установить горсть людей среди
самого обширного государства. В то время, как некоторая часть граждан
римских пользовалась изъятием от смертной казни, существовали другие
многочисленные классы общества, которые за малые и большие вины
платились жизнью. Поэтому нелепо приводить пример Рима в доказательство
того, что государства, достигнув известной степени развития, обходятся и
процветают и без смертной казни. Это значит совершенно извращать смысл
исторической жизни народов. Дело в том, что подобная отмена смертной
казни в пользу некоторых сословий встречается не у одних римлян;
напротив, это есть учреждение общечеловеческое в том смысле, что оно в
большем или меньшем объеме существует у всех народов, стоящих на
известной ступени развития. И как общечеловеческое явление, оно имеет
чрезвычайно важное значение в истории смертной казни, только в
совершенно обратном смысле против того, какой привыкли ему до сих пор
приписывать. Подобная отмена выражает не стремление к справедливой
свободе, не уважение к человеческому достоинству и не время уничтожения
смертной казни, а нечто совершенно противоположное: это есть время
свободы или, лучше, своеволия немногочисленного класса граждан и
безысходного рабства остальной массы народа, уважения к иерархическим
отличиям и полного презрения человеческого достоинства; наконец, это –
эпоха, самая обильная смертными казнями.
В Индии, где каста браминов пользовалась преобладающим положением в
государстве, существовало поразительное неравенство наказаний в пользу
этой касты. Брамин за оскорбление человека из касты воинов платит 50
панас штрафу, из класса торгового – 25, за судру – 12 панас. Если же
судра оскорбит Dwidjas (особый разряд браминов) поносною бранью, то ему
отрезывается язык или вонзается в рот раскаленный железный стилет длиною
в 10 дюймов. За прелюбодеяние, по законам Ману, определяется смертная
казнь: неверная супруга бросается на съедение собакам в местах наиболее
посещаемых, а ее сообщник сожигается на железной раскаленной кровати,
под которую постоянно кладутся дрова. Но это наказание не для браминов –
главным образом оно предназначено для судры за плотские сношения с
женщиною первых трех классов, а для кшатрия и вайзия – только в одном
исключительном случае, именно: за прелюбодеяние с женою брамина,
охраняемой своим супругом, и притом только когда она одарена почтенными
качествами. Брамин же наказывается тысячью панас штрафа, если он даже
насилием достигнет плотского сношения с женою брамина, находящеюся под
надзором; во всех же тех случаях, в которых для прочих классов назначена
смертная казнь, он подвергается бесславному стрижению. Убийца брамина,
пьющий спиртные напитки, человек, который украдет золото, принадлежащее
брамину, тот, кто осквернит ложе своего духовного господина или своего
отца, считаются виновными в тяжких преступлениях. Но только не брамины.
Люди других классов, совершившие без предумышления вышеисчисленные
преступления, должны потерять все свое имущество, подвергнуться
клеймению и быть сосланными или, если они совершили их с предумышлением,
даже быть преданы смерти. За совершение этих же самых преступлений
брамин, до тех пор достойный одобрения по своим добрым качествам, должен
быть подвергнут только средней величины штрафу; если он действовал с
предумышлением – быть изгнан из государства, с дозволением ему взять все
свое имение и свою семью. При невозможности уплатить штраф лица трех
следующих классов платят своим трудом, т.е. поступают в рабство; брамин
в подобном случае уплачивает штраф мало-помалу. Правда, и лица других
классов посредством жертвоприношений, предписанных законом, или
экспиации (expiation), могут избавиться от клеймения и ссылки, уплативши
вместе с тем только огромный штраф. Этим способом они избавляются от
анафемы и отлучения от общества. Ибо с тем, кто клеймен указанным выше
способом и подвергся отлучению, никто не должен ни есть, ни приносить
жертв, ни учиться, ни вступать в брак; такой человек бродит по земле в
жалком состоянии, удаленный от всяких обязанностей общественных; он
должен быть оставлен своими родственниками с отцовской и материнской
стороны; он не заслуживает ни сострадания, ни уважения. Но все-таки само
это искупление, избавляющее от подобной анафемы, позора ссылки и даже
смертной казни, существует только для богатых и притом учреждено для
пользы тех же браминов, которые почти что пользуются ненаказанием.
Для искупления необходимы издержки на жертвоприношение, а также и для
уплаты большого штрафа, что доступно только богатым. Искупительные
жертвы приносят материальные выгоды браминам; сами штрафы должны большею
частью идти в руки браминов. Ибо Ману говорит: “Добродетельный государь
не завладевает имуществом великого преступника; если же он им завладеет
по страсти, он оскверняет себя тем самым преступлением. Пусть он бросает
штраф в воду, пусть он принесет его Варуне (бог – владыка наказания) или
лучше пусть он отдаст его добродетельному, напитанному священным
писанием брамину”. В другом месте тот же Ману говорит: “Пусть царь,
отдавший браминам все богатства, которые состоят из законных штрафов,
когда приблизится его конец, оставит своему сыну попечение о царстве и
идет искать смерти в сражении или, если нет войны, пусть уморит себя
голодом”. Ману постоянно напоминает, чтобы царь вооружался гневом и
энергиею против преступников, чтобы одних, как, например, воров своей
казны и неповинующихся его повелениям, он велел губить разными казнями,
других, как воров со взломом, приказывал садить на кол, иных, как
разрывающих плотины, предписывал бросать в воду, золотых дел мастеров за
подлог – разрезывать на кусочки и т.д. Но вот эти, по-видимому, общие
положения нисколько не касаются преступников из браминов. “Да
остерегается царь убивать брамина, даже когда бы сей совершил
всевозможные преступления; пусть он изгонит его (в этом случае) из
государства, оставивши ему все его имение и не сделавши ему никакого
зла. Нет в мире большей несправедливости, как убийство брамина; поэтому
никто да не дерзает даже подумать о том, чтобы предать смерти брамина”.
Из изложенных здесь законов Ману я вправе вывести следующие заключения:
каста браминов не только пользовалась изъятием от смертной казни за
преступления, но и привилегиею почти полной безнаказанности. Изъятием от
смертной казни пользовались, за исключением судр, за некоторые
преступления и другие классы, а некоторые богатейшие их члены, во имя
жреческих интересов, могли откупиться от нее посредством богатых
выкупов. А что брамины пользовались почти полною ненаказанностью за
преступления, особенно если последние совершены были в отношении к лицам
из других классов, за это ручается то, что в руках их сосредоточивалась
как законодательная, так судебная и исполнительная власть;
следовательно, они вполне пользовались возможностью отнять силу даже и у
тех законов, которые так несправедливо снисходительны к преступникам из
их класса.
Нет сомнения, что, кроме Индии, подобные привилегии в пользу жрецов
существовали во всех государствах с теократическим правлением, как то: в
Египте, в Галлии под владычеством друидов и в Скандинавии во время
господства жрецов Одена. Можно даже думать, что они не были неизвестны в
период господства жрецов и в таких государствах, как Греция и Рим.
Нельзя отвергнуть того всемирно-исторического явления, что где только
известный класс народа успевает приобрести исключительное и
господствующее положение в государстве, там непременно, об руку с
другими привилегиями, является изъятие привилегированных от жестоких
казней, поражающих преступников из других классов. Установление
человеческих жертв может возникнуть только при исключительном и
привилегированном господстве жрецов и подчинении им других классов.
Человеческие же жертвы приносились в доисторический период существования
Греции и Рима. В Галлии друиды и в Скандинавии жрецы Одена приносили
человеческие жертвы в огромных размерах. Наконец, изъятие средневекового
западноевропейского духовенства от смертной казни и других казней – о
чем будет речь ниже – служит подтверждением этой мысли, особенно если
взять во внимание, что преобладание средневекового духовенства над
другими классами и подчинение последних первому никогда не доходили до
размеров древних теократий.
Таким изъятием от смертной казни пользовались, хотя и не в такой степени
и не с такою исключительностью, господствующие классы в старо- и
новоевропейских государствах.
В Греции преступники из господствующих классов легко избегали смертной
казни. В Спарте правами полного гражданства пользовались только 9 тысяч
спартиатов; под их властью находились не имевшие полных прав гражданства
лакедемонцы и совершенно лишенные прав илоты. Выше было изложено, как
беззащитна была жизнь илотов и с какою легкостию спартиаты отнимали ее у
своих рабов, по самым ничтожным поводам или просто за непокорность.
Эфоры пользовались властью предавать смерти по своему усмотрению. Но эта
власть им принадлежала только над преступниками из лаконцев и над
илотами. Когда же дело шло о преступлении спартанца, то суд над ним
производил Сенат. Сенат рассматривал дело с большою осторожностью:
никогда не произносил смертного приговора на основании простых
предположений; только самые очевидные доказательства могли дать
основание для строгого решения. Против спартиата свидетельство рабов не
допускалось. Обвиняемый в преступлении спартиат легко мог избежать
смертной казни, удалившись из отечества. Вообще уголовная юстиция была
очень снисходительна к спартиатам как к аристократической касте в
государстве. Обвиняемый без кредита, призванный в суд, был наперед
обреченная на казнь жертва. В Афинах только, собственно, афинянам
принадлежали полные права гражданства, под ними стояли метеки,
пользовавшиеся меньшими правами, и почти бесправные рабы. О Солоновых
законах Анахарсис сказал, что они подобны паутине, которая захватывает
маленьких мух, но которую разрывают большие мухи. В случае убийства
богатый мог войти в сделку с родственниками убитого и посредством денег
избежать смерти. Так, он мог откупиться за прелюбодеяние, тогда как
бедный человек подвергался самым ужасным мукам. Гражданин мог избежать
смерти удалением из отечества; если он почему-нибудь не пользовался этим
правом, то ему представлялся на выбор род смерти, как доказывает пример
Сократа. Тогда как для рабов и метеков существовали изысканные казни,
как то: распятие на кресте, засечение палками, низвержение в море или в
особого рода глубокую пропасть, бока и дно которой были утыканы
железными ножами и остроконечными клиньями. Пытка была обыкновенное
процессуальное средство при допросе рабов: их заставляли посредством
пытки делать показания во всевозможных делах: в гражданских и уголовных,
в делах, касавшихся самих рабов, их господ и посторонних. Граждан же
подвергали пытке в самых крайних случаях, и то в более позднее время.
Платон говорит о своем времени: “Обыкновенные воры, когда их схватывают
на месте преступления, наказываются смертною казнию; их осыпают самыми
позорными именами. Смотря по роду воровства, ими совершаемого, их
называют святотатцами, похитителями, мошенниками, ворами больших дорог.
Но тиран, который делается господином имущества и личности своих
сограждан, осыпается похвалами. Его считают счастливым человеком даже
те, которых он низвел в рабство, а равно и те, которые знают о его
злодеяниях: если порицают несправедливость, то не потому, что боятся ее
сделать, а потому, что боятся пострадать за нее”. И тот же самый Платон,
который говорил подобным образом, все-таки доказывал в другом месте, что
ненамеренное убийство рабом свободного равняется по важности намеренному
убийству раба. Это доказывает, как глубоко греки были проникнуты тою
мыслию, что раба следует распинать на кресте за то, за что свободного,
особенно богатого человека, достаточно оштрафовать или не больше как
изгнать из отечества.
Рим представляет еще более резкие черты изъятия от смертной казни,
которым пользовались только высшие классы. Вся римская история есть
борьба за привилегии, с одной стороны, и за уравнение прав – с другой,
как вообще, так и в частности в делах уголовных. Сначала только патриции
пользовались изъятием от смертной казни и даже почти полною
ненаказанностью. Победа плебеев увеличила численность граждан, которые
допущены были к пользованию этою привилегиею: законы Валериев и законы
Порциев отняли у консулов и Сената власть подвергать смерти римских
граждан за преступления; один только народ мог произносить смертный
приговор. Но ошибаются те, которые думают, что эти законы
распространялись на всех граждан без различия. По новейшим исследованиям
Цумпта, низший класс римских граждан (класс отличный, конечно, от рабов)
не огражден был от жесточайшего произвола и подвергался самым позорным
казням. В доказательство этого Цумпт приводит из времен уравнения прав
плебеев с правами патрициев несколько примеров самой позорной казни
посредством засечения (от которой положительно были изъяты римские
граждане высшего класса) весьма даже почтенных лиц, но принадлежавших к
низшему разряду граждан. Кроме того, жизнь провинциала не была ограждена
от произвола; проконсулы и пропреторы пользовались в провинциях
абсолютною властию и в том числе правом казнить смертию. Известно, чем
были эти правители для провинций: едва ли история может представить
другой пример таких чиновнических грабежей, насилия и преступлений,
какие они совершали в управляемых ими странах. Таким образом, в то время
как провинциал, лицо низшей породы, платился жизнью за большие и малые
преступления, в то время как проконсульское управление естественно
вызывало беспрестанные поводы для казней, грабивший и совершавший все
виды преступлений оптимат и откупщик были спокойны за свою жизнь.
Возникновение Империи сопровождалось некоторым уравнением римских
граждан и отчасти уничтожением привилегий в том отношении, что
императоры стали казнить римских аристократов и богачей по тем же
обычаям, которых последние держались при наказании своих рабов. Но
императорская юстиция сделала только попытку к уничтожению изъятия
богатых римских граждан от смертной казни и уравнения их с другими. В
императорский период высшие классы подлежали смертной казни только за
государственные преступления; наказуемость же за другие преступления
оставалась различная во все это время для honestiores и humiliores. К
honestiores в это время причислены были сословия сенаторов, всадников,
декурионов и духовных. За что humiliores предаваемы были самым
изысканным видам смертных казней, за то honestiores отплачивались только
ссылкою, которая была специальным и исключительным наказанием
привилегированных. Так, один закон времен императоров гласит: “Те,
которые совершат убийство добровольно и со злым намерением, если они
пользуются какими-нибудь почестями, должны быть сосланы; лица же низшего
сословия наказываются смертью”. Неравенство наказаний и изъятие высших
классов от смертной казни немногих перешло из Рима в Византию, а оттуда,
по мнению Гольтцендорфа, отчасти и в Россию.
У новых европейских народов мы замечаем очень рано зачатки привилегии
изъятия от смертной казни некоторых классов общества. Наряду с убийством
в виде отмщения является обычай выкупа вины; очевидно, что выкупиться
мог только тот, кто имел что-нибудь; очевидно также, что кто обладал
большим количеством вещей, кто был богаче, тот имел и большую
возможность откупиться от убийства в виде отмщения. По этой теории,
богатый человек был вполне гарантирован от смертной казни; раб же,
который ничего не имел, был беззащитен пред мстителем. Таким образом,
уже с этой стороны, богатство укрывало от смертной казни, бедность,
напротив, была поводом к ней. Но этого мало: в те времена жизнь,
здоровье, честь и другие блага человеческие ценились не сами по себе, а
смотря по тому, кто был их носителем и, так сказать, владельцем; чем
богаче, могущественнее и знатнее был человек, против которого совершено
было преступление, тем больший ему или его семье платился выкуп. По
закону англосаксонского короля Ательстана установлен был следующий тариф
на жизнь: жизнь princeps’a оценена была в 30 тыс. thrimsae (монета в 4
пенса, 8 су французских); архиепископа и графа – в 15 тыс.; смерть
епископа выкупалась 8 тыс.; summus praefectus ценился в 4 тыс.;
священник и тан (дворянин”) – в 2 тыс., и, наконец, простой земледелец
(ceorl), но еще не раб, – в 267. Подобное же разнообразие цен на жизнь,
смотря по сословию, богатству и положению лица, было в обычае у всех
европейских народов. Таким образом, богатому и знатному легко было
откупиться от смертной казни не только потому, что он имел чем
откупиться, но и потому, что он меньше платил за преступление,
совершенное против лица, ниже его стоящего. Чем, значит, богаче и
знатнее был преступник и чем беднее и ниже в иерархии стояла жертва
преступления, тем невозможнее была смертная казнь; и, наоборот, чем ниже
в иерархии стоял преступник, чем он был беднее, а жертва преступления
могущественнее и богаче, тем неизбежнее была смертная казнь. На этом
основании по законам варварских народов, действовавшим с V по XII
столетие, преступления против духовных наказывались в три раза строже,
чем преступления против других лиц. Вот происхождение привилегий.
В средние века по всей Западной Европе два господствовавшие класса,
духовенство и дворянство, пользовались привилегиею изъятия от смертной
казни и других мучительных казней – духовенство в самых широких
размерах, почти полным изъятием, дворянство – в меньших размерах,
изъятием во многих случаях и за многие преступления, за которые лица
других классов подлежали смертной казни.
Во Франции духовенство посредством королевских конституций получило
право судиться собственным судом во всех делах уголовных, не только
чисто церковных, но и общих. Уже в VIII столетии право это было за ним
признано. Получивши путем уступок и снисхождения от светской власти
право собственного суда, духовенство в последствие времени смело
объявило, что оно свою юрисдикцию получило от Бога, а не от людей, и,
руководствуясь этим общим правилом, успело в период варварской анархии
подчинить своей подсудности не только все преступления, совершаемые
духовными, но многие преступления, совершаемые лицами всех классов. В
конце XII столетия обширность духовного суда и его громадные полномочия
достигли своего апогея. Подобно тому, как некогда римский гражданин,
обвиняемый в преступлении, мог остановить течение в провинции суда
словами: “я римлянин”, так теперь духовный, по ошибке или по насилию
преданный в руки светских судей, не заботясь о своей защите, говорил
только: я духовный (je suis clerc). Итак, судиться собственным судом –
это была первая составная часть привилегии духовенства. Вторая часть, в
которой заключался и главный смысл всей привилегии, вытекала из этой
первой. Церковные судьи по тому стародавнему церковному правилу, что
ecclesia abhorret sanguinem, никогда не определяли ни смертной казни, ни
другого наказания, соединенного с пролитием крови, как бы тяжко
преступление ни было. Ибо церковь имеет только меч духовный, который не
убивает, но животворит. (Ecclesia enim gladium non habet nisi
spiritualem, qui non occidit sed vivificat). Оттого самые тяжкие
преступления, совершаемые лицами, принадлежащими к духовенству, не
только не влекли за собою смертной казни, обыкновенного в то время
наказания для лиц низшего класса даже за малые вины, но почти оставались
не наказанными. Наказания церковные были очень легки и не простирались
далее тюрьмы. Правда, государи и папы позднее не раз издавали законы, по
которым духовное лицо, захваченное в тяжком преступлении, именно: в
ереси, воровстве, клятвопреступлении, по лишении духовным судом звания,
должно было быть предано светскому суду по обыкновенным законам. Все эти
законы никогда не были надлежащим образом выполняемы. Епископы,
отказываясь лишать духовного звания преступников из духовных, как бы
тяжки ни были их преступления, подвергали их только церковным наказаниям
и тюрьме. Французское, так же как все западноевропейское духовенство,
пользуясь само этою привилегиею, старалось из-за влияния и выгод
распространить ее на всех тех лиц, которые имели какое бы то ни было
отношение к церкви. Кроме духовенства монашествующего и духовенства
светского, привилегию эту старались распространить на светских братьев,
на монахинь, братьев милосердия, даже на рыцарей мальтийских, чтецов,
певцов и на всех тех, которые живут по-духовному (viventes clericaliter)
и получили простое пострижение, хотя бы оно не было соединено ни с какою
духовною обязанностью.
Бомануар говорит, что мошенники и убийцы одевались в духовную одежду и
делали один другому пострижение, чтобы уйти от обыкновенной юстиции.
Духовенство не только не негодовало на это, но и старалось
воспользоваться подобными проделками для увеличения своего авторитета.
Так как одни духовные судьи имели право определять, действительно ли
известное лицо имеет пострижение, то духовенство, для привлечения дел к
своей подсудности, довольствовалось одним видимым пострижением. Взявши
же раз в руки дело, оно уже не передавало подсудимого светскому суду,
как бы ни был очевиден обман: оно или признавало подсудимого духовным,
или же, объявив его чуждым духовному званию, удерживало его у себя,
подвергнувши бессрочному тюремному заключению, так как бы он был
духовный. В то время, когда духовенство успело приобрести изъятие от
смертной казни, когда самые тяжкие преступники из этого класса
пользовались почти что полною ненаказанностью, когда духовенство из
собственных выгод прикрывало своею привилегиею убийц, воров и
разбойников и из других классов, оно было неумолимо к обвиняемым в
vauderie; этим именем обозначалась не только ересь, но и грехи против
природы (мужеложство и скотоложство), колдовство, празднование субботы,
поклонение дьяволу. Убийство считалось таким преступлением, для
наказания которого были достаточны очень снисходительные церковные
наказания. Но когда дело касалось ереси, церковные суды, находя свои
наказания недостаточными, предавали еретика в руки светских судов,
которые тотчас постановляли приговор о сожжении виновного. Правда, в
конце приговора, которым еретик предавался в руки светской власти,
всегда помещалось приглашение светскому судье не предавать виновного
смерти и даже изувечению. Но это приглашение было одною формальностью,
которою духовенство думало исполнить возникшее в первые времена
христианства правило, что церковь гнушается крови; этой формальности не
придавали серьезного значения сами судьи. Испанская инквизиция, по
приговорам которой было сожжено живыми 34 тыс. 658 человек и 18 тыс. 49
человек в виде изображений, всегда присоединяла к своим приговорам это
приглашение. Но если бы светский судья исполнил это приглашение в
буквальном смысле, то он подвергся бы отлучению от церкви. Изъятие
духовенства от смертной казни оставалось очень долго, несмотря на раннюю
борьбу из-за этой привилегии светской власти. Крепнувшая королевская
власть первоначально уничтожила эту привилегию относительно преступлений
государственных. Затем установление cas royaux, т.е. таких случаев,
которые только судились королевскими судьями, несмотря на звание
преступника, учреждение Ордонансом 1580 г. общего или совместного суда
двух юрисдикций – духовной и светской – в случаях тяжких преступлений
духовного, значительно поколебали основание привилегии духовенства во
Франции. Но она окончательно была отменена только во время переворота
1789 г.
B
D
F
I
I
O
O
Ue
O
h2
ue
????µ
0
2
:
Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter
