.

Грабарь В.Э. 1958 – Материалы к истории литературы международного права в России (1647-1917) (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 192382
Скачать документ

Грабарь В.Э. 1958 – Материалы к истории литературы международного права
в России (1647-1917)

Владимир Эммануилович Грабарь (1865-1956). Биографический очерк

Предисловие автора

Очерк первый. Московское государство (XVII век)

_ 1. Общая характеристика

_ 2. Московские дипломаты. Их представления о международном праве

_ 3. Литературное освещение вопросов международного права

1. Разработка воинского устава

2. Наставления Максима Грека и сочинения Юрия Крижанича

_ 4. Посольский приказ и его деятельность

Очерк второй. Первая половина XVIII века

Раздел первый. Время Петра I

_ 5. Общая характеристика

_ 6. Переводческая деятельность

_ 7. Оригинальная литература по международному праву

_ 8. Отдельные вопросы международного права по официальным актам

1. Титул царский (императорский)

2. Посольское право

а) Ранги послов

б) Права и привилегии послов

в) Посольский обиход и церемониал

3. Выдача преступников

4. Репрессалии

5. Право войны: сухопутной и морской

6. Мемориалы Веселовского и Бестужева-Рюмина

7. Трактат Шафирова о шведской войне

8. Манифест Петра I о виновниках продолжения войны

9. Язык и терминология

Раздел второй. Время ближайших преемников Петра I

_ 9. Общая характеристика

_ 10. Отдельные вопросы международного права по официальным

материалам

1. Императорский титул

2. Посольское право и посольский церемониал

3. Восточный вопрос

4. Отношение к иностранной прессе. Опровержения

_ 11. Академия наук и литература международного права

1. Деятельность Академии наук

2. Литературные работы

а) Работы академика Штрубе де Пирмонт

б) Высказывания М.В. Ломоносова по вопросам международного

права

3. Журналы

Очерк третий. Вторая половина XVIII века

_ 12. Общая характеристика

_ 13. Переводная литература

1. Политические трактаты

2. Сочинения по международному праву

3. Проекты “вечного мира”

4. Терминология

_ 14. Работы Екатерины и ее дипломатов

_ 15. Отдельные вопросы международного права в официальной

переписке

1. Императорский титул

2. Посольское право

а) Назначение дипломатических агентов

б) Ранги

в) Права и привилегии дипломатических агентов

г) Посольский церемониал

3. Отношение к иностранной печати

4. Право войны

5. Декларация о вооруженном нейтралитете 1780 г.

_ 16. Московский университет и преподавание международного права

_ 17. Работы исторического характера

_ 18. Работы теоретического характера

_ 19. Журнальная литература

Очерк четвертый. Первая половина XIX века

Раздел первый. Первая четверть XIX века

_ 20. Общая характеристика

_ 21. Преподавание международного права в университетах

_ 22. Переводная литература и сочинения иностранцев, служивших

в России

_ 23. Оригинальная литература по международному праву

_ 24. Международно-правовые взгляды декабристов

_ 25. Исторические работы

Раздел второй. Вторая четверть XIX века

_ 26. Общая характеристика

_ 27. Преподавание международного права

_ 28. Переводная литература

_ 29. Оригинальные работы теоретического характера

_ 30. Работы по истории международного права и дипломатии

1. Работы по истории международного права

2. Работы по истории международного права в России

3. Работы по истории дипломатии России

4. Работы, касающиеся дипломатических сношений с Англией

5. Сборники трактатов

_ 31. Научная деятельность профессоров И.И. Ивановского,

В.Н. Лешкова и А.В. Лохвицкого

_ 32. Ранние работы Д.И. Каченовского и М.Н. Капустина

Очерк пятый. Вторая половина XIX – начало XX века

_ 33. Общая характеристика

Раздел первый. Био-библиографический обзор работ профессоров,

преподавателей и сотрудников Академии наук, университетов,

учебных заведений, министерств, учреждений и отдельных лиц

_ 34. Академия наук

_ 35. Московский университет

1. Кафедра международного права юридического факультета

2. Другие кафедры юридического факультета

3. Историко-филологический факультет

_ 36. Петербургский университет

1. Кафедра международного права юридического факультета

2. Другие кафедры юридического факультета

3. Другие факультеты

_ 37. Дерптский (Юрьевский) университет

1. Кафедра государственного и международного права юридического

факультета

2. Другие кафедры юридического факультета

3. Другие факультеты и лица

_ 38. Харьковский университет

1. Кафедра международного права юридического факультета

2. Другие кафедры юридического факультета

3. Историко-филологический факультет

_ 39. Казанский университет

1. Кафедра международного права юридического факультета

2. Другие факультеты

_ 40. Университет св. Владимира в Киеве

1. Кафедра международного права юридического факультета

2. Другие кафедры юридического факультета

3. Другие факультеты

_ 41. Другие университеты

1. Новороссийский (Одесский) университет

2. Варшавский университет (русская профессура)

3. Томский университет

4. Александровский университет в Гельсингфорсе (русская

профессура)

_ 42. Другие учебные заведения

1. Царскосельский (Александровский) лицей

2. Демидовский юридический лицей в Ярославле

3. Петербургский политехнический институт

4. Московский коммерческий институт

5. Военно-юридическая академия

6. Николаевская морская академия

_ 43. Министерства

1. Министерство иностранных дел

2. Морское министерство и Министерство торговли и промышленности

_ 44. Литературно-общественные группировки

1. Революционные демократы

2. Либералы

3. Славянофилы

4. Эпигоны славянофилов и консерваторы

5. Авторы, не вошедшие в указанные выше группировки

6. Переводная литература

Раздел второй. Тематический обзор литературы (1856-1917 гг.)

_ 45. Работы и издания общего характера

_ 46. История международного права и его науки

1. История права

2. Издание документов дипломатических сношений России

с иностранными государствами

3. История науки

_ 47. Основные вопросы международного права

1. Понятие и задачи международного права

2. Источники права и их кодификация

3. Систематика международного права

_ 48. Субъект международного права

1. Виды государств

2. Возникновение государств и признание их

_ 49. Объект международного права

1. Территория

2. Море. Арктика и Антарктика. Воздушное пространство

3. Население

_ 50. Международный договор

1. Общие обзоры

2. История договоров

3. Юридическая сила договоров

4. Сборники трактатов

_ 51. Общие вопросы организации и органы международного общения

1. Общие вопросы организации

2. Государственные органы внешних сношений

3. Международные органы

4. Судебные органы

_ 52. Средства разрешения международных споров

1. Мирные средства разрешения международных споров

2. Принудительные средства разрешения международных споров

без разрыва дипломатических сношений

_ 53. Устранение войны и сокращение случаев ее применения

1. Проекты вечного мира

2. Пацифизм

3. Общества мира и их съезды. Межпарламентский союз

4. Сокращение вооружений и разоружение

_ 54. Право войны

1. Библиография

2. Война и право

3. История права войны

4. Общие очерки права войны

5. Нормы сухопутной войны

6. Отдельные нормы права войны

7. Нарушение норм права войны

8. Морская война

9. Воздушная война

10. Окончание войны

11. Нейтралитет

12. Военная контрабанда

13. Морская блокада

14. Призовое право

Владимир Эммануилович Грабарь (1865-1956)

Биографический очерк

Владимир Эммануилович Грабарь был связующим звеном между русской
дореволюционной и советской наукой международного права; почти за 70 лет
научной деятельности он создал свыше 135 работ.

Грабарь писал по вопросам истории международного права, о праве войны,
воздушном праве, режиме черноморских проливов; им дана острая критика
германских учений о праве войны и “национализме” в международном праве,
и в свое время выдвинута теория реального равенства держав в
международных отношениях.

В науке международного права Грабарь пользуется известностью прежде
всего как историк-исследователь средневековой доктрины международного
права. Но немного найдется людей, в жизни и деятельности которых
сплелось бы столько актуальных проблем современности. Война и
международное право, значение международного права в жизни человечества,
отношения между великими и малыми державами – таковы главные темы
исследований В.Э. Грабаря.

Правовые вопросы организации советской дипломатической службы и
консульских отношений и одновременное глубокое изучение исторического
прошлого международного права на Западе и в России – таковы задачи, над
разрешением которых он работал в последние годы жизни. В истории русской
науки международного права Грабарь явился одним из пионеров,
прокладывавших пути исследования, едва намеченные Даневским и
Коркуновым.

В.Э. Грабарь родился 22 января 1865 г. в Вене, где его мать была
проездом, и провел свое детство у деда по матери А.И. Добрянского близ
Пряшева в Прикарпатской Руси.

А.И. Добрянский был виднейшим деятелем славянского возрождения в
Прикарпатской Руси. Характерно, что дочери и внукам он выбрал чисто
русские имена: Ольга, Владимир, Игорь. У венгерского правительства он
был на плохом счету, так же как Э.И. Грабарь, отец В.Э. Грабаря, в
молодости участник революции 1848 года и доброволец армии Кошута, позже
– адвокат и депутат венгерского парламента от национальной угро-русской
группы.

В 1871 г. преследования венгерских властей вынудили Э.И. Грабаря
эмигрировать сначала в Италию, затем во Францию и Россию, куда он явился
под фамилией Храброва и где работал преподавателем языков сначала в
Егорьевске Рязанской губернии, затем в Измаиле на Дунае. В 1879 г. к
нему приехал старший сын Владимир, в 1880 г. – младший, Игорь, а в 1886
г. – его жена, освобожденная из тюрьмы, куда она была заключена в
результате инсценированного политического процесса Ольги Грабарь
(обвинение в намерении отторгнуть Галицию от Австрии и присоединить к
России). Семья вначале испытывала материальную нужду, и В.Э. Грабарь по
конкурсному испытанию был принят стипендиатом в Коллегию Павла Галагана
в Киеве, а его брат Игорь, ныне знаменитый художник, – в Московский
лицей.

До поступления в коллегию В.Э. Грабарь учился некоторое время в
прогимназии в Егорьевске, куда первоначально приехал к отцу. Уже здесь
он обнаружил блестящие способности, в несколько месяцев овладев русским
языком и приобретя знания по греческому, которого раньше не изучал.

В Коллегии Галагана В.Э. Грабарь попал в среду интеллигентной молодежи;
из числа его сверстников и соучеников вышли известные впоследствии
ученые: арабист А.Е. Крымский, ботаник В.И. Липский (покойный
вице-президент Украинской Академии наук), историки права И.А.
Покровский, Н.Л. Максимейко и И. Малиниовский, историк русской
литературы Нестор Котляревский, академик Д.М. Петрушевский и другие.

Закончив коллегию с высшими отметками, В.Э. Грабарь перешел на
юридический факультет Московского университета; одновременно с изучением
юридических предметов он посещал лекции на историко-филологическом
факультете. Его склонность к истории и юридическим наукам проявилась уже
в это время. Наибольшее влияние оказало на него преподавание В.О.
Ключевского и М.М. Ковалевского. На заданную юридическим факультетом
тему В.Э. Грабарь написал работу “О международных реках” (в 1888 г.), за
которую получил золотую университетскую медаль. В.Э. Грабарь написал и
кандидатское сочинение (хотя, как медалист, мог этого не делать), избрав
историческую тему: “Положение иностранцев у древних евреев”.

После окончания университета и поездки во Францию с научной целью твердо
решив посвятить себя международному праву, Грабарь продолжает научную
работу, выступая с критическими статьями о книге Форштетера “Дунай”
(ЖМНПр, 1890) и об учебнике Даневского “Пособие по международному праву”
(1892). В обеих статьях обнаруживается серьезная эрудиция, четкость и
систематичность изложения, побудившие московскую профессуру выдвинуть
молодого ученого кандидатом на кафедру Юрьевского (Дерптского)
университета, только что освобожденную известным немецким ученым Карлом
Бергбомом.

В 1893 г. В.Э. Грабарь начал свой курс в Юрьеве (Дерпт, Тарту) изящно
сделанной лекцией исследовательского характера под названием “Война и
международное право”*(1). В этой лекции более полувека назад Грабарь
критиковал тогдашнего германского “юридического нигилиста” Людера,
предшественника современных империалистических теоретиков, отстаивавшего
полную несвязанность воюющих какими бы то ни было правовыми нормами и
всячески возвеличивавшего войну. На основе серьезного исторического
материала Грабарь показывал постепенно возрастающее обрамление войны
правом и доказывал всю ошибочность и злостность утверждения, будто война
и борьба – одно и то же. Борьба есть явление, сопутствующее жизни и
необходимое в ней, но кровавые формы этой борьбы в человеческом обществе
отнюдь не обязательны, и нет никаких оснований утверждать, что если
война была, то она и будет всегда. Такова основная мысль Грабаря в этой
лекции.

В течение следующих 25 лет Грабарь с честью занимал кафедру Юрьевского
университета, примыкая к группе прогрессивной профессуры, возражавшей
против резкой и насильственной русификации Прибалтийского края, но
вместе с тем упорно и последовательно отстаивавшей права русской
культуры в сочетании с национальными культурами местного населения*(2).

Уже в Юрьеве Грабарь увлекался, наряду с работой над своим курсом,
исследованиями прошлого науки международного права. Это увлечение
сохранилось на всю жизнь и после 1917 г. сочеталось с работой в области
советского строительства.

Первая мировая война прервала научную и исследовательскую работу Грабаря
в Дерпте. Он был призван на практическую работу в качестве юрисконсульта
дипломатической канцелярии при ставке русского верховного
главнокомандующего. Объективность его записок и заключений не
понравилась начальнику штаба генералу Янушкевичу, и Министерству
иностранных дел стоило некоторых усилий добиться того, чтобы Грабарь не
был уволен. В мае 1915 г. он подал рапорт о болезни и возвратился в
Юрьев (Дерпт)*(3). Здесь он был захвачен немецким нашествием и бурными
событиями 1917-1918 гг. Немецкие оккупанты арестовали и затем сожгли
тираж книги Грабаря “De Legatorum Jure” (Юрьев, 1918), ставшей
библиографической редкостью. Погибла в огне рукопись докторской
диссертации Грабаря “Наука международного права в Англии до Реформации”,
извлечение из которой было напечатано в “Юридическом Вестнике” в 1917 г.
(кн.18): “Понятие естественного права и международного права в
английской литературе XII-XVI веков”. В этой работе Грабарь с
чрезвычайной отчетливостью и редкой по точности документированностью
показал зарождение английской школы международного права, начиная уже с
трудов Брактона.

В июле 1918 г. В.Э. Грабарь выехал вместе с Юрьевским университетом в
Советскую Россию – в Воронеж.

18 июня 1918 г. Совет Петроградского университета присудил ему степень
доктора международного права, вторично присужденную Московским
университетом в 1943 г.

Тяжелая болезнь заставила Грабаря в течение некоторого времени лечиться
на Кавказе. Приглашенный затем для преподавания в Московский университет
и на должность юрисконсульта Внешторга, он принял активное участие в
университетской (до 1924 г.) и ведомственной работе. Грабарь принес с
собой на службу новому социалистическому государству изученный им
огромный опыт прошлого.

В 1922 г. в качестве эксперта он поехал с советской делегацией на
Лозаннскую конференцию; о последней им был опубликован чрезвычайно
интересный отчет*(4).

С 1924 по 1927 г. В.Э. Грабарь состоял членом Украинской Академии наук.
В “Трудах Украинской Академии наук” за 1927 г. (V-VI) опубликовано его
исследование “О вопросах государственного и международного права в
комментариях Джона Мэра к Сентенциям Петра Ломбардского”, напечатанное
на украинском языке. Грабарь раскрыл здесь значение полузабытого
шотландского юриста XV-XVI вв. для истории международного права. До
работы Грабаря Мэр был отмечен только Эрнестом Нисом (определение
справедливой войны). Грабарь показал, что в работах Мэра заключена уже
целая система понятий международного права.

Продолжая свою деятельность в Москве, Грабарь участвовал в выработке
ряда торговых соглашений и Консульского устава 1926 г. Его практическая
деятельность находит и научное отражение в статьях о структуре
современного международного торгового договора, о теории подсудности
торгующего государства в современной итальянской литературе*(5); о
Консульском уставе Союза ССР*(6).

Стоит отметить, что Консульский устав, в создании которого В.Э. Грабарь
сыграл значительную роль, оказал известное влияние на западные
законодательства (шведский устав 1930 г., “Инструкция консулам США”
1933-1934 гг.). В этом уставе впервые были регламентированы обязанности
консула в отношении воздушного флота.

В 1920 г. заслуги В.Э. Грабаря были высоко оценены государством,
назначившим ученому персональную пенсию.

Отмечая этот факт в приказе N 250 по Народному Комиссариату внешней и
внутренней торговли Союза ССР, А.И. Микоян писал: “Освобождая тов.
Грабаря, согласно его желанию, от занимаемой им должности юрисконсульта
Наркомторга СССР, считаю долгом отметить, что в течение ряда лет
Наркомат имел в лице тов. Грабаря ценного сотрудника,
высококвалифицированного специалиста по международному праву, с
неизменной готовностью и полной преданностью делу работавшего по
обслуживанию Наркомата в области международного права и в своей работе
соединявшего глубину теоретических и исторических знаний с вдумчивым
практическим подходом к разрешаемым вопросам. Выражаю благодарность тов.
Грабарю за его работу в Наркомате и предлагаю, чтобы Наркомат в случае
возникновения в его практике особо сложных международно-правовых
вопросов пользовался компетентными консультациями тов. Грабаря”.

С этого времени главное внимание В.Э. Грабаря было направлено на
разработку вопросов средневековой доктрины международного права. Он
стремится осветить период “темных веков” и последовавшего расцвета
феодализма. Работа эта потребовала чрезвычайно кропотливого исследования
источников и привлекла к себе большое внимание специалистов по
опубликовании ее частями в 1936 и 1942 гг.

Можно сказать, что научная деятельность Грабаря слагалась из пяти
основных частей: 1) международное право XIX-XX вв.: его система и
важнейшие проблемы его практического применения; 2) история
международного права и его доктрины в средние века; 3) характеристики
юристов-международников прошлого и современности (так называемые
personalia); 4) изучение организации советского аппарата в сфере внешних
отношений; 5) история русской науки международного права.

Как международник Грабарь широко известен в качестве редактора русского
издания курса Листа “Международное право в систематическом
изложении”*(7). Мы имеем в этом случае редкий пример творческой
редакции. Уже редактируя в 1902 г. первый перевод, Грабарь заметил ряд
ошибок и пробелов, на которые он указал автору, что Лист отметил в
следующем немецком издании своего курса. Исправления этих промахов и
дополнения учебника материалами русского законодательства и договоров
уже в первых изданиях составляли около одной трети текста; последнее же
(шестое) издание 1926 г. справедливо рассматривается как учебник
“Грабаря – Листа”. Поколения русских студентов и аспирантов учились по
этому пособию; им пользуются и до настоящего времени.

Наряду с систематической работой над учебником В.Э. Грабарь вел
монографическую разработку своей дисциплины, причем с 1893 г. не раз
ездил летом в научные командировки во Францию, Италию и Германию.

Близкое знакомство с западной наукой и ее методом не переходило у
Грабаря, как у многих ученых того времени, в слепое преклонение перед
ней. Он видел и ее слабые стороны.

Абстрактная догматика западных юристов также встречала критику со
стороны Грабаря, настаивавшего на необходимости для юриста
прислушиваться к голосу самой жизни и истории, учитывать смену
руководящих классов в ходе общественного развития. На значении “смены
классов” Грабарь настаивает уже в своей магистерской диссертации
“Римское право в истории международно-правовых учений. Элементы
международного права в трудах легистов XII-XIV вв.” (Юрьев, 1901). Книга
эта вызвала многочисленные отклики в России и на Западе, и до настоящего
времени без нее не может обойтись ни один историк международного права и
международных отношений этой эпохи*(8).

В 1912 г. в работе “Начало равенства государств в современном
международном праве” Грабарь писал: “Необходимо: независимо от
сочувствия или несочувствия новой практике констатировать то, что уже
вошло в жизнь, укрепилось в ней и имеет все признаки жизнеспособности. В
противном случае мы рискуем проглядеть многое и за юридическими
формулами, уже устаревшими, не усмотреть реального содержания”.

“Юристы имеют особую склонность к подобной близорукости и нередко
оказываются в положении, когда они перестают понимать совершающиеся
вокруг них явления. Припомним, с каким упорством отстаивали юристы XIV
в. формулу всемирной монархии: когда она фактически перестала
существовать и на ее развалинах создались и развились новые, независимые
от империи государства. Юрист и историк смотрят и видят разно. Юристу
приверженность к старым отжившим формулам простительна. В силу своего
положения он привык: подгонять жизненные явления в усвоенные и
признанные юридические рамки и формулы. Но не так должен поступать
историк и наблюдатель современной ему общественной жизни. Он должен
улавливать в общем потоке жизни все те течения, которые могут,
развиваясь мало-помалу, дать и самому потоку новое направление”*(9).

Грабарь остался верен этим положениям в своей исследовательской
деятельности, умело сочетая в монографиях о праве войны (“Объявление
войны в современном международном праве”, “Право войны”, “Призовое
право”, “Вооруженный нейтралитет”, обративших на себя внимание как
сжатостью объема, так и точностью документации и тщательностью отделки)
систематичность юриста и тонкий трезвый анализ историка.

В учениях немецкой школы Грабаря отталкивает государственный фетишизм,
культ силы, забвение служебной роли государства. Он далек от
преувеличения значения международного права, однако видит в нем
“суровую, но довольно прочную систему”, нарушения которой не более чем
нарушения в других областях права. Для понимания этой системы нужно
прежде всего знать ее исторические корни и учитывать текущую практику.
Великолепное знание этих корней своей науки Грабарь приобрел многолетней
работой в библиотеках и архивах и неоднократно доказывал его как в
широких, так и в небольших исследованиях.

Умение ставить для данной работы узкие и точные рамки, но в пределах
этих рамок проводить исследование исчерпывающим образом, с редкой
сжатостью и четкостью формулировок, отмечал у Грабаря уже Камаровский в
большом печатном отзыве на диссертацию Грабаря*(10).

Именно эти качества, соединенные с блестящим изучением истории
русско-турецких соглашений о черноморских проливах в конце XVIII и в
начале XIX в., доставили В.Э. Грабарю золотую медаль Российской Академии
наук в 1911 г. за опубликованный в 1910 г. критический разбор книги
Горяинова “Босфор и Дарданеллы”. На двух с половиной десятках страниц
отзыва рецензент показал лучшие знания по литературе и архивным
материалам, чем автор рецензируемой книги в 500 с лишним страниц, и,
главное, сумел дать четкую историю вопроса в свете как русских, так и
западных источников.

Этой же четкостью, сжатостью и документированностью отличаются небольшие
монографии Грабаря по отдельным вопросам и об отдельных
авторах-международниках, помещавшиеся им в журналах и в четырех русских
больших энциклопедиях – в их международно-правовых отделах. В старом и
новом Энциклопедических словарях Брокгауза, в Словаре юридических и
государственных наук Волкова и Филиппова, в Русском энциклопедическом
словаре Граната В.Э. Грабарь поместил 62 статьи и заметки, из которых
некоторые, например “Алабамский спор”, “Право войны”, “Призовое право”,
“Блокада”, “Вооруженный нейтралитет”, “Военная необходимость” и “Военная
хитрость”, “Гаагские конференции”, являются небольшими, но исключительно
содержательными и ювелирно отделанными разработками вопроса.

В этих же словарях Грабарь дает ряд заметок о международниках прошлого и
настоящего (Аккурсий, Балд, Бартол, Бульмеринг, Кальво, Мартенс Г.,
Каченовский, Незабитовский, Мартенс Ф. и другие), потребовавших очень
большого библиографического труда и дающих обычно мастерское резюме
взглядов рассматриваемого автора – своего рода научный портрет.

Эти работы создали В.Э. Грабарю репутацию исключительного знатока
истории международного права и в 1925 г. в значительной мере явились
основанием для приглашения написать специальную статью о Гуго Гроции для
готовившегося “Обозрения международного права”. Грабарь написал
монографию “Роль Гуго Гроция в научном развитии международного права”,
где показал преувеличения, существующие в оценке этой роли, и дал четкую
картину последовательного развития трех новых школ международного права
– моралистов, позитивистов и политиков. Течение “естественного права”
наиболее связано своими корнями с моралистами и политиками. Гроций –
скорее удачливый популяризатор и хороший выразитель уже достигнутого,
чем новатор в области своей науки. Позитивная школа во главе с Джентили
и Зечем в ряде отношений была смелее и последовательнее*(11).

Смелый и последовательный позитивизм сам Грабарь проявил в нашумевшем в
свое время исследовании “Начало равенства государств в современном
международном праве” (1912 г.). В известном споре между учеными Бэти и
Поллоком о политическом и юридическом равенстве государств Грабарь
поддерживает Поллока, но занимает свою самостоятельную позицию.

Грабарь согласен с Бэти в том, что “национальное равенство означает
равенство суверенитета, а не равенство средств, могущества или
достоинства”: “Рюмка столь же полна, как и бассейн (чаша), но не имеет
того же объема”. Отождествлять рюмку и чашу – значит, несомненно,
прибегать к ненужной и на международных конференциях часто вредной
фикции.

Следует подчеркнуть, что мысль Грабаря не имеет ничего общего с
новейшими измышлениями буржуазных юристов периода империализма о
призвании больших государств к господству и руководству и о
необходимости для них овладения большими пространствами. Грабарь
учитывает опасность и подчас нелепость положения, при котором страны,
насчитывающие в общей сложности половину населения большой державы,
могут добиться на международной конференции принятия решения,
оскорбительного для этой державы и противоречащего интересам
международного права; он принимает во внимание также тот факт, что по
позитивному международному праву число населения данной страны уже
учитывалось в начале XX в. в организации международных призовых судов,
Гаагских бюро и, прибавим от себя, учитывалось позже в организации
бюджета Лиги Наций.

В.Э. Грабарь, однако, решительно отрицает все попытки превратить
международное право во внешнее государственное право какой-либо
отдельной державы. Перегибы в этом направлении, наблюдавшиеся в работе
Е.А. Коровина “Международное право переходного периода”, встретили
критический разбор Грабаря в его этюде “Международное право с точки
зрения советского юриста” (1925 г.).

В 20-х годах XX в. в ряде интересных разборов западных учебников и таких
монографий, как книга Жерамека “Монополия внешней торговли” (1928),
Грабарь много сделал для критического ознакомления советской научной
молодежи с западной литературой.

Помимо упоминавшейся статьи о работе Коровина, большое внимание привлек
“Очерк юридического положения дипломатических агентов по советскому
законодательству и договорам”, опубликованный Грабарем в 1928 г., а
также некролог-характеристика Бергбома, скончавшегося в 1927 г. В этой
характеристике Грабарь отдает должное заслугам Бергбома как юриста
позитивной школы.

Как юрист, Грабарь и сам тяготел в прежних и новых работах к позитивному
направлению. Не пройдя марксистской школы, он не дает в своих
монографиях широкого классового анализа среды, окружавшей того или иного
автора, или воззрений, высказываемых этим автором, но умеет передать
содержание взглядов автора или содержание дипломатического акта с такой
точностью и структурной отчетливостью, что необходимые социальные выводы
напрашиваются у читателя сами собой.

Так, в “Истории воздушного права”, написанной Грабарем в 1927 г. и
представляющей до настоящего времени единственную историко-юридическую
работу в этой области на русском языке, Грабарь сумел прекрасно
показать, как развитие техники, новые экономические потребности и
революционный подъем приводят к созданию новых правовых проблем и новых
отраслей права*(12). Представляют интерес и написанные В.Э. Грабарем
несколько параграфов исторической главы учебника “Международное право”,
изданного Институтом права Академии наук СССР в 1947 г.

Как историк, Грабарь сосредоточил свое внимание на доктринах
международников-медиевистов. История международного права в трудах
католических богословов IV-XII вв. исследована им в специальной
монографии о Блаженном Августине и в большом систематическом очерке 1936
г., из которого многие читатели, даже специалисты, впервые узнали о
серьезной разработке проблем договорного, посольского права, права войны
в трудах Исидора Севильского, Григория Турского и других средневековых
писателей. В этом же очерке Грабарь дал освещение средневекового
испанского сборника Партид, до тех пор почти игнорировавшегося
исследователями. Постановления этого сборника по посольскому праву и
праву военного плена созвучны нашему времени и заслуживают большого
внимания своей необычной для той эпохи гуманность*(13).

Основным трудом Грабаря считается магистерская диссертация о римском
праве в истории международных правовых учений (XII-XIV вв.). В этой
книге Грабарь показывает, как итальянские школы глоссаторов и
пост-глоссаторов решительно вступили на путь создания новых правовых
норм, намеченных еще раньше канонистами, и как благодаря этому “область
международных государственных отношений выделилась в особый отдел права
народов и связанного с ним естественного права”.

Сравнение книги Грабаря с другими русскими историческими исследованиями
(прежде всего с классической работой П.Г. Виноградова “Римское право в
средние века”, 1910) показывает относительную слабость Грабаря в
выявлении экономической подкладки правовых институтов и его склонность
брать узкие рамки для исследования (Византия, кодифицировавшая и
применявшая римское право, оставлена, в сущности, в стороне). Но если в
этом самоограничении есть некоторая слабость, то в ней же есть и сила
Грабаря, позволяющая углубить и уточнить документацию. В этом отношении
Грабарь превосходит Виноградова, как превосходит и западных
исследователей (например, Ниса). Этот факт общепризнан в отношении двух
книг Грабаря по посольскому праву, вышедших на латинском языке*(14).
Профессор Овчинников в своей диссертации о посольской внеземельности,
англичанка Баренс в монографии “О посольских трактатах” (английский
“Исторический журнал”, т.41), канадец Адэр в крупной книге “О
внеземельности послов” (Лондон, 1929) единодушно признают замечательную
документацию Грабаря, а Овчинников заявил на диспуте, что без
исследования Грабаря было бы невозможно и его собственное исследование.

В работе “Священная Римская империя в представлениях публицистов начала
XIV века”.*(15) Грабарь показал перелом в истории международного права,
создавшийся при начавшемся распаде “Римской империи германской нации”.
Здесь исследованы мысли Данте Алигьери по международному праву и работа
австрийского малоизвестного публициста Фолькерсдорфа, созвучие во
взглядах которых показывает всю оживленность экономических и культурных
связей между Германией и Италией того времени и обнаруживает глубокий
кризис идеи всемирной монархии. В этом труде почти 80-летний автор
показал редкую свежесть мысли и еще более редкое знание библиографии.

Этими же свойствами отличается публикуемая ныне работа В.Э. Грабаря по
истории литературы международного права в России. Отрывки из этой книги
были доложены профессором Грабарем на заседаниях в Институте права
Академии наук СССР, во Всесоюзном институте юридических наук, на кафедре
международного права юридического факультета Московского университета и
вызывали неизменно большой интерес. Этот капитальный труд явился
логическим завершением всего жизненного пути В.Э. Грабаря. На этом пути
он с честью послужил нашей Родине. Его работы – это ценный вклад
правовых и исторических знаний в великое дело построения советского
социалистического общества – той постройки, для возведения которой, как
не раз указывал Ленин, надо знать историческое наследие, изучать его
серьезно и глубоко.

В. Дурденевский

Предисловие автора

Русская литература по международному праву, насчитывающая уже около
трехсот лет, если принять за ее начало первый ее литературный памятник
середины XVII в., довольно богата и заслуживает того, чтобы историк
обратил на нее внимание. Литература эта, как верно замечает Ф.И.
Кожевников, “по богатству своих идей, по глубине научного анализа, по
широте охвата политико-правового материала, по своей прогрессивности, по
силе научного предвидения, по своей гуманности, наконец, по изяществу
своей литературной формы, – не только не уступает лучшим
западноевропейским образцам в этой области права, но, в ряде отношений,
она положительно превосходит их”*(16). Пока, однако, за систематическое
изучение этой литературы никто не принимался. Если по истории дипломатии
имеется ряд интересных работ Доброклонского, Кайданова, Лешкова,
Капустина, Мартенса и других, то по истории международного права нет
даже подготовительных работ, которые охватывали бы какой-нибудь, хотя бы
и незначительный отрезок времени. Все, что доныне появилось в печати,
ограничивается отзывами, более или менее обстоятельными, об отдельных
работах русских ученых и описанием жизни и деятельности более видных
представителей русской науки международного права: В.А. Незабитовского,
Д.И. Каченовского, Л.А. Камаровского, Ф.Ф. Мартенса, В.Н. Александренко.

Настало время приняться за обработку этого не вспаханного еще поля.
Необходимо оглянуться на пройденный путь. В прошлом нашей науки
международного права можно найти много поучительного и ценного.
Ознакомившись с ее прошлым, мы будем в состоянии лучше понять и оценить
ее настоящее.

“Неудобь переплываемый есть Океан истории”, – можно сказать словами
известного переводчика Петровского времени Гавриила Бужинского, применяя
их к истории науки международного права. Имеется огромный материал,
который необходимо собрать и освоить. Я и поставил своей задачей
разыскать его и привести в известный порядок. Я начал эту работу еще в
1917 г., когда Академия наук предприняла издание обширной истории
русской науки, и на мою долю выпало составление очерка истории
международного права. Предприятие не было осуществлено, но я с тех пор
не оставлял мысли завершить начатую работу.

Постепенно я начал собирать материал. Печатных произведений по
международному праву для XVIII в. оказалось очень мало. Я решил
использовать также и опубликованные в печати официальные высказывания
наших государственных деятелей и дипломатов, наметив для будущих
исследователей направление, в котором должны идти дальнейшие поиски
материалов, хранящихся в архивах.

Предпринятая мною работа не ставит своей целью дать вполне обработанную
историю науки международного права в России. Цель ее более скромная:
собрать воедино в хронологической последовательности все имеющиеся в
нашем распоряжении материалы для будущей развернутой истории науки и
наметить основные линии ее развития.

Последовательный ход развития литературы международного права в России
можно проследить с XVIII в., после вступления России, вслед за ее
победой над Швецией, в круг главных держав Европы. Нельзя сказать,
однако, что время, предшествовавшее преобразованиям Петра I и его
победам, пропало бесследно для науки международного права в нашем
отечестве. Зачатки ее можно усмотреть уже в Московский период русской
истории, а с XVII в. они даже закрепляются в литературных памятниках.

Ввиду малочисленности работ по международному праву до начала XIX в.,
автор счел нужным использовать для этого времени доступные ему
оригинальные документы – акты правительства и высказывания более видных
дипломатов, отражающие представление русских людей того времени о
международном праве. Так как экземпляры литературных работ того времени
и даже первой половины XIX в. весьма редки и имеются только в
книгохранилищах крупных центров, пришлось более или менее подробно
излагать содержание отдельных работ, чтобы дать широкому кругу читателей
более ясное представление о них.

Автор вполне сознает несовершенство своего труда, но решается
представить его на суд читателя, памятуя слова составителя первого
руководства по истории русской дипломатии С. Доброклонского: “Сочинения
сего рода не избегают ошибок и по десятилетних трудах”.

Очерк первый. Московское государство (XVII век)

_ 1. Общая характеристика

Современная наука международного права зародилась в Западной Европе, в
государствах, возникших на развалинах Римской империи, и в значительной
мере при помощи римского права. Ей насчитывалось уже по крайней мере
четыре века, когда она появилась у нас. Это было в то время, когда на
исходе XV в., после прекращения феодальной раздробленности и
освобождения русского народа от чужеземной власти, создалось независимое
русское национальное государство, превратившееся в следующем веке в
могущественную многонациональную державу.

В Киевской Руси, несмотря на ее оживленные сношения с государствами
Западной и Восточной Европы и на наличие передовых институтов
международного права, а также и в феодальных княжествах XIII-XV вв.
трудно найти опорные пункты, которые дали бы возможность утверждать, что
в то время уже существовало развернутое учение о нормах международного
права. Встречающиеся изредка в литературных памятниках того времени
наставления, касающиеся отношений между русскими князьями, не дают нам
права на такое утверждение.

В летописях неоднократно встречается указание на уважение к чужой
территории: “не добро бо есть преступати предела чюжего” (по поводу
изгнания Святославом Изяслава)*(17), “лутчи есть мир взяти: и чюжих не
возхищати, и не в свои пределы не въступатися”*(18), “бысть князем
Русским межи собою мир и любовь братии: не вступатися в чюжей предел
никомуже”*(19); “межи собою в любви и мире живите: и чюжих не желайте, и
на чюжиа пределы не прескакайте, но будите своими довольны”*(20).
Александр Невский говорит, что бог “постави пределы языком и повеле
жити, не преступая в чюжюю часть”, т.е. повелел каждому народу жить на
своей земле*(21). Он наказывает детям: “чтите гость, откуду же к вам
придеть, или прост, или добр, или сол”, советует им жить в мире со всеми
христианами. Феодосий Печерский дает Изяславу наставление: “Милуй не
только своее веры, но и чюжия: аще то буде жидовин, или сарацин, или
болгарин, или еретик, или латинянин, или от всех поганых”. Владимир
Мономах в поучении к детям говорит: “Аще ли вы будете крест целовать к
братьи, или к кому, а ли управивъше сердце свое, на немже можете
устояти, тоже целуйте, и целовавше блюдете, да не, приступни, погубите
душе своее”*(22).

Московское государство на первых порах своего существования имело
сношения только со своими соседями: Литвой, Ливонским орденом и Швецией
– на западе; с татарами – на юге и на востоке. Постепенно, по мере
развития торговли и государственного строительства (военное дело, рудное
дело, архитектура, культурные потребности), сношения эти расширялись и,
прорвавшись через барьер соседних государств, достигли в XVII в. самых
отдаленных народов Западной Европы – Франции и Испании; на востоке
завязались сношения с Кавказом, Персией, Бухарой, Китаем.

Необходимость этих сношений для Московского государства хорошо
сознавалась его правительством, стремившимся прорвать стеснявший его
барьер и проложить путь к морю – этой, по выражению московских
дипломатов, “божьей дороге”. “Нам, – заявляло московское правительство,
– нельзя поступитися королю (польскому. – В.Г.) все Лифлянские земли, –
только нам ее все поступитись, и нам не будет ссылки ни с Папою, ни с
Цесарем ни с которыми с иными государи с Италейскими и с Поморскими
местами, разве нам как король Польский захочет пропуск учинити, а не
захочет король Польский пропуску учинити, ино нам ни с которыми государи
ссылки не будет”*(23).

Потребность в сношениях с Западной Европой особенно сильно стала
чувствоваться в XVII в., после “великой разрухи Московского
государства”. Кризис Смутного времени глубоко потряс русское общество и
его феодальные основы. Заметен рост политического и национального
сознания; идет борьба традиции с новыми прогрессивными идеями.
Поднимается интерес к зарубежным политическим событиям: “Куранты”
сообщают сведения “о военных действиях и мирных постановлениях”. В.И.
Ленин определяет это время, как “новый период русской истории (примерно
с 17-го века)”*(24).

Быстро возрос международный вес Русского государства. Одни государства
Запада (Англия, Голландия) были заинтересованы в развитии торговли с
Московским государством; другие стремились к более тесным связям с
Москвой в силу политических соображений: московскому правительству нужна
была помощь в борьбе с Польшей и Турцией*(25), но особенно оно нуждалось
в помощи для нового государственного строительства (нужны были военное
снаряжение и мастера в разных отраслях труда).

_ 2. Московские дипломаты. Их представления о международном праве

Проводником этих сношений является созданный в 1549 г. Посольский
приказ, во главе которого во второй половине XVII в. стоят А.О.
Ордин-Нащокин, А.С. Матвеев и В.В. Голицын. Дьяки этого Приказа –
московские дипломаты – являются первыми у нас выразителями
международно-правовых взглядов.

Они ясно сознают, что у государей существуют определенные права и
обязанности, установленные международным обычаем: всякое их нарушение
они чувствуют и определяют как отступление от должного, как нарушение
повсеместных, всеми народами соблюдаемых обычаев. Но упоминая о
международном праве, московские дипломаты в этих случаях заявляли: “того
у великих государей не ведется”; “того ни в которых государствах не
только в христианских, и в мусульманских не бывает”. Требуются
прецеденты. “Какие обычаи, – спрашивают московские дипломаты, – так с
вашей стороны все мимо прежней обычаи делаются?”*(26)

Но московские дипломаты знают и другой источник и основание
международных прав и обязанностей – договор. Прочные правовые отношения
между государствами, полагают они, устанавливаются договором о дружбе и
братстве. Они предлагают прибывшему в Москву в 1522 г. послу турецкого
султана Сулимана Великолепного Скиндеру заключить такой договор. “У
государя у нашего в обычае, – говорят они, – с которыми Государи
Государь наш в дружбе и в братстве, ино меж их грамоты утвержденные
живут”; “а с которыми есмя с Великими Государи, с своею братиею в дружбе
и в братстве, – пишут из Москвы султану, – ино меж нас грамоты шертные
были о дружбе и о братстве, и правда межи нас есть. И межи бы нас с
тобою также грамоты шертные были о дружбе и о братстве. И правда бы межи
нас была и люди бы наши межи нас на обе стороны ездили, и послы ходили
нашего здоровья видети”*(27). “Да у тех грамот печати государские живут
и правда меж государей бывает. То грамоты о дружбе и о братстве
утвержденные”, сказано в “памяти”, данной Ивану Морозову,
отправлявшемуся послом к султану.

Московские дипломаты имели вполне определенное представление и об
отдельных институтах и нормах международного права. Это подтверждают
сохранившиеся в редком изобилии документы дипломатических сношений
Московского государства с государствами Запада и Востока, отчеты послов
об исполнении данных им поручений, или так называемые “статейные
списки”. По ряду международно-правовых вопросов московские дипломаты
подчас высказывают свои соображения, не лишенные оригинальности. Было бы
весьма благодарной задачей представить очерк воззрений наших
дипломатов-юристов, посольских дьяков, – этих наших “легистов” – на
отдельные нормы международного права и вообще осветить роль этих дьяков,
влияние их на международную политику и на образование
международно-правовых обычаев. Такой работы еще нет; она должна стать
предметом специального исследования. Имеющиеся пока работы по истории
московской дипломатии (Лешкова, Капустина и других) лишь мимоходом
затрагивают данную тему.

Как на Западе, так и в Москве принято было называть иностранного
государя “братом”, указывая этим на равенство их. Иван IV принял за
обиду обращение к нему английской королевы Елизаветы со словами “брат и
племянник”. Ей отвечают: “Государь наш царь и великий князь королевну
чтит, а не бесчестит: пишет ее сестрою любительною. И они б такие
непригожие речи, что к доброму делу не пристоит, оставили: писали б к
государю нашему также как государь наш к королевне пишет”*(28).
Шведского короля Эрика XIV Иван IV равным себе не признавал. Послы Эрика
жаловались: “иньшые государи все государя нашего пишут с собою во всякой
ровности” и предъявили грамоту императора. Московские послы не пожелали
взглянуть на грамоту: “цесаревы нам грамоты смотрити нечего, цесарь как
захочет, так пишет, о том ему не возбраняет нихто”*(29).

Московским дипломатам известен обычай государей извещать друг друга о
восшествии на престол: “Из древних лет то повелось: как который великий
государь учинитца на государстве внове, и они, государи, про государство
свое во все пограничные государства обвещати посылывали”*(30).

Больше всего данных можно почерпнуть из “статейных списков” взглядах
наших дипломатов на посольское право.

Посол не несет ответственности перед иностранными властями, ибо он
говорит и действует от имени своего государя, являясь простым
передатчиком: мех, “что в него положат, то несет, а послу что велят, то
делает”*(31). Иван IV пишет шведскому королю: “на послов пеня положена
напрасно будто то их пеня: они не сами приехали, послали их”*(32).

Послы, посланники и гонцы неприкосновенны: “того де у Великих Государей
христьянских не ведется, что над посланники или над гонцы что
учинить”*(33). Они неприкосновенны и во время войны: “во всех землях
рати ходят, а послом и гостем зацепки нет некоторые”*(34), “межи
государя ссылка бывает, хотя бы и полки сходилися”*(35); “нигде ни в
которых государствах не ведетца, хотя в которое государство послы и
посланники, которых государей ни буди, приходят с великою недружбою, ино
и нат теми людьми такова безчестья и позор не делаетца, что ныне над
нами чинитца”*(36).

Обида, нанесенная послу, наносится всему народу: “кривда посольская есть
кривда всих народов”; “посла обидивши, нет вымовы и никто оправданья не
приимет”*(37).

Отправлявшиеся в Англию послы должны были пожаловаться на ведение
польского короля Сигизмунда: “великих послов”, отправленных к нему в
Смоленск, “перековав, разослал в заточенье в Полшу и в Прусы, чего
николи (чинить. – В.Г.) над послы не ведетца”. Он захватил обманом В.И.
Шуйского, “учинил: чего нигде, не токмо во крестьянских, ни в
мусульманских государствах делать не пригоже”*(38). Московская
дипломатия допускает, однако, арест послов в виде репрессалий*(39).

Московское правительство предлагает Персии установить непрерывность
посольств: “и послы б и посланники ходили без урыву”*(40).

Много споров возбуждает вопрос о праве послов на беспошлинный провоз
своего багажа, причем московские послы строго различают посольский багаж
от товаров, привозимых для продажи. Беспошлинный провоз багажа они
считают твердо установленной нормой международного права.

Когда в 1501 г. от послов Ивана III, направлявшихся к императору и в
Италию, в Литве требуют уплаты пошлин с их “рухляди”, они протестуют,
ибо, говорят они, “ни в которых государствех того нет, чтобы на послех
тамгу имали”. Прибывшему в Москву литовскому послу короля Александра
велено сказать от имени царя Ивана III: “И мы ся тому дивим, что
государь ваш на наших послех велел тамгу взяти; а ни в которых
государствех того нет, чтобы на послех тамгу имали. И которую нечесть
государь ваш моим послом уличил, что на них велел взяти, и яз бы,
против, такую ж нечесть велел тебе учинити, велел бы то на тебе взяти;
да не велели есмя на тебе взяти того деля, что ни в которых государствех
того нет, чтобы на послех тамгу имали, да не хотячи и своей чти
теряти”*(41).

Длительный спор заводят по такому же поводу послы Алексея Михайловича,
стольник Потемкин и дьяк Румянцев, когда при проезде через границу
Франции в 1667 г. с них потребовали уплату пошлин. “Послом и
посланником, – заявляли они, – бывает всякая достойная честь, а того
никогда не бывает, чтобы с платья их посольского пошлину имать: и тем их
не бесчестят: велим роспись учинить, сколько у нас с посольским платьем
и с рухлядью сундуков и чемоданов, а осматривать не дадим: и то мы чиним
по самой великой нужде, что подводы нанимаем до Бурдоя на свои
деньги”*(42); “просит откупщик с посольского нашего платья пошлины, что
ни в которых государствех того послом и посланником великого государя
нашего: не бывало”*(43).

Послы пришли в ярость, когда откупщик потребовал пошлины “и с образов,
что на них оклады серебряные с каменьем и с жемчуги”. “Враг креста
Христова!: ты и с того хочешь пошлину, скверный пес, взять?”, – ответили
ему послы, – “и с посольского нашего платья и с рухляди ни коими меры
имать было не мочно, потому посланы мы от великого государя нашего: для
братския дружбы и любви, а купецких людей и товаров никаких с нами нет,
для того и пошлин имать тебе с нас было не мочно. А видя твое
бесстыдство и нрав зверский, как псу голодному или волку несыту, имущу
гортань восхищати от пастырев овцы, так тебе бросаем золото, как
прах”*(44).

Пошлина была уплачена. Однако по приезде в Париж и после аудиенции у
короля послы принесли “думным людям” жалобу на откупщика: он “учинил
бусурмански, взял у нас пошлину с животворящего креста господня: и с
нашего посольского платья двести золотых червонных и тем учинил нам
великое бесчестье; а того ни в которых государствах, не только в
християнских, и в мусульманских не бывает, чтоб с послов и посланников:
имать пошлину”*(45). По жалобе их король велел уплатить из королевской
казны взятую у них пошлину.

При приезде посла Желябужского в Кале в 1662 г. багаж его был подвергнут
осмотру; в нем оказалось много соболей, обычно привозившихся московскими
послами для подарков. С посла потребовали оплаты их таможенной пошлиной.
Посол заявил протест: “Такого образца не слыхали, чтоб у послов
государеву казну и их рухляди осматривали и переписывали”. Пошлину все
же пришлось уплатить*(46).

Аналогичный спор возник и в Персии. Таможенный чиновник (“тамгачей”)
распорядился “пересматривать и переписывать” всю “рухлядь”, которую вез
с собой царский посол. Посол запротестовал: “: где слыхано, что над
послы и над посланники такое бесчестье и позор делати”, “: нас государь
наш послал не для торговли, и продажного товару с нами никоторого нет; а
такова безчестья и позору ни в которых государствах не ведетца, да и не
слыхано, что у послов или у посланников рухлядь переписывать и
пересматривать, а нам ныне в государя вашего земле такое безчестье и
грабеж делаетца, чево ни в которых землях не слыхано”*(47).

Эти инциденты показывают, с каким упорством отстаивали московские послы
свои привилегии, гарантированные им, по их мнению, нормами
международного права. О посольских привилегиях и о посольском
церемониале московские дипломаты имели свои особые представления, причем
одни свои требования они основывали на международном праве – на общем
посольском обычае, другие – на начале взаимности*(48).

Московские дипломаты имели определенное, ясное понятие и о договорном
праве. “Договор”, или “докончанье”, заключается письменно,
“утверждается” (ратификуется), а договорные грамоты скрепляются печатями
и размениваются: “Шаховы послы: со государя нашего бояры о тех о великих
делех договор учинят”; “и государь наш пошлет к шаху своих великих
послов те дела по тому ж затвердити, и грамоты; докончальные меж себя
попишут и розменятца”*(49).

Утверждение (ратификация) договора совершается “крестным целованием”:
государь целует крест в присутствии послов, принесших грамоту, а послы –
на другой грамоте за своего государя, но эта грамота отправлялась с
особым посольством к государю-контрагенту, который тоже целовал крест на
грамоте*(50).

По воззрениям московских дипломатов, договор, заключенный государем,
действует только при его жизни; он прекращается с его смертью: “дивимся
вашему разуму, – говорили в Москве в 1561 г. шведским послам, – такие вы
люди сверстные, а говорите все неплодно, чево меж государств не ведетца.
Пока места в которой земле государя, по та места и перемирные грамоты, а
как тово государя не станет, а учинитца на том государстве иной государь
ино уж делаютца новые перемирные, а по старым перемирным ни которое дело
не правитца”. Такой ответ дан был в указание послов, что их король
“перемирье додерживает по старой перемирной грамоте отца своего”, и
государь бы до нового соглашения “раты не всчинал”*(51). В Москве
держались еще старой нормы, между тем как на Западе от нее уже
отказались, считая, что договоры заключаются государем от себя и от
наследников, т.е. от имени государства.

Внутренний правопорядок не может служить поводом к отказу от исполнения
принятого на себя по договору обязательства. Иван III считает
необоснованным отказ литовского великого князя построить для своей жены
Елены, дочери Ивана III, православную церковь ввиду издавна
существующего в Литве запрета увеличивать число православных церквей: “С
кем будут предкове его да и он имают те права, нам до тех его прав дела
нет никоторого; а с нами брат наш князь велики, да и его рада делали на
том, что нашей дочери держати свой греческий закон”*(52).

Нарушение договора также всегда рассматривалось московскими дипломатами
как действие, противное международному праву: “чего ни в которых
государствах не ведетца, что приговорят послы и крестным целованием
закрепят, да то бы порушить”*(53). “И перед меж великих государей наших,
оприч крестного целованья, какому укрепленью быть? И послы и посланники
как ссылатца, коли посолское крестное целованье не крепко и не
стоятельно?”*(54) Сами московские государи считали нужным свято хранить
заключенные ими договоры. “А что писал еси, будто мы не сдержим печати,
ни грамоты, – отвечает Иван Грозный шведскому королю, – ино много
великих государств, и во всех тех государствах наше слово непременно
живет; и ты там спрося уведай, ино бы то в одной свейской земле
переманилося”*(55).

“Статейные списки” дают возможность судить о представлениях, которые
московские дипломаты имели о праве войны. Война является крайним
средством. Она должна быть справедливой. Отправленному к Сигизмунду и
Владиславу послу велено сказать: “Вы добрые дела не хотите, желаете
крови. Крестьянские разлития, и Бог свыше зрит, и правду и кривду видит
и в правде поможет, а в неправде сокрушит: Нам те ваши грозы не
страшны”*(56).

Война не должна была начинаться без объявления. Противнику посылаются
“розмирные” или “розметные” грамоты. Литовский князь Александр жалуется
Ивану III, что его люди во главе с кн. Оболенским приходили “войною
безвестно”, и просит, если это сделано было без его ведома, “изсказнити”
“тых, которые будут то вчинили”*(57); еще раньше по аналогичному поводу
Казимир просил Ивана III виновных “изсказнити”, “есть ли то будет без
твоего веданья, – пишет он, – сам жо того и посмотри, гораздо ль ся то
деет с твоей земли таким явным зачепки и кривды и шкоды деются нашому
господарьству.., а нас первей не обсылая”*(58). Александр жалуется, что
Иван III при начале войны хотя и послал “розметную грамоту”, но
предварительно “пустившы войну”*(59). Московским послам в Англии,
имевшим поручение склонить англичан к разрыву союза с Швецией и
выступлению против нее войной, дают понять, что без предварительного
предъявления Швеции определенных требований сделать этого нельзя: “В
здешних во всех странах в крестьянских землях тово не ведетца, что не
исправдався перед недругом мстить ему недружба”*(60), “не сослався с ним
послы и не оправдався перед ним, и не здав своей правды воевать ево
нелзе”*(61).

Предпринимая войну, государь должен иметь справедливую причину. Таковой
является “неправда” противника, нарушение им своих обязательств или норм
международного права*(62).

Война, по представлению московских дипломатов, не должна отражаться на
взаимной торговле воюющих государств: “Того нигде нет, что гостей
порубати: хоти полки ходят, а гостю путь не затворен, гость идет на обе
стороны без всяких зацепок”*(63), “и межи государя ссылка бывает, хоти
бы и полки сходилися”, – пишет Иван III наместнику своему в
Новгороде*(64).

Своеобразные представления имелись в Москве относительно положения
военнопленных (“нятцев”).

Правилом считался выкуп пленных. Отпуск пленных без “окупа” предполагал
наличие соответственного договора. “У Государя нашего, в его земле, –
отвечают в Москве литовским послам, – того обычая нет, чтоб нятцев так
отпущати”*(65). Странно звучит при этом свидетельство Литовской метрики,
что русские вообще не допускают выкупа, удивляясь, “яко хрестьяне
хрестиян шацують и продають”*(66). Они, по-видимому, считали такую
практику не утвердившейся, ибо в 1557 г., в переговорах с Швецией,
вопрос ставился в связь с тем, на чьей из воюющих сторон была
справедливость: Швеция, как виновная сторона, должна была за шведских
пленных платить выкуп; русские же пленные должны были быть отпущены без
выкупа, так как Россия вела справедливую войну*(67). Обычно речь идет об
освобождении пленных “на обмену и на окуп”*(68).

Московские государи отказывались возмещать убытки, причиненные войной,
уплачивать контрибуцию (“подъем”): “А что подъему просишь, – пишет Иван
Грозный в 1581 г. польско-литовскому королю, – и то вставлено з
бесерменского обычая: такие запросы просят Татарове, а в хрестиянских
Господарствах того не ведется, чтоб Господарь Господару выход давал,
того в хрестиянех не ведется, то ведеться в бесерменех: А за что нам
тобе выход давати? Нас же ты воевал, да такое плененье учинил, да на нас
же правь убыток. Хто тебе заставливал воевать? Мы тобе о том не били
челом, чтоб ты пожаловал, воевал! Правь собе на том, хто тебе
заставливал воевать, а нам тобе не за што платити”*(69).

Перемирие на время от одного года до десяти лет и мир (“вечный мир”)
строго различались*(70).

Московские дипломаты имели хорошее представление и о других нормах
международного права. У них встречаем упоминания о зависимых
государствах (протекторатах). Грузинский царь в 1588 г. просит держать
его “под царскою рукою в обереганье”*(71); то же понятие выражается
словами: “под своею царскою рукою: и во обереганье”, “в присвоенье и во
обереганье”*(72), “во оборони”*(73). Существовало представление о
свободе моря: “а та дорога Божья”*(74), запретить сношения по морю
невозможно*(75). Встречались и такие понятия, как “ad referendum”: “яз
те речи донесу до государя своего, в том ведает Бог да государь”*(76).
Для пограничных споров учреждался “вопчей или сместный” суд: “съехався,
обидным делом управу учинили, на обе стороны”*(77), причем
устанавливался порядок суда, безапелляционность решений: “суженого не
посужати”*(78). Провозглашается религиозная терпимость*(79).

Из сказанного в достаточной мере ясно, что московские дипломаты имели
вполне определенное представление об обязательных для государств нормах
поведения. Представление это, однако, не выливалось в ту
терминологическую формулу, которая считалась общим достоянием
западноевропейской дипломатии, давшей совокупности этих норм название
jus gentium (право народов). Это название впервые входит в России в
употребление при Петре I вместе со всей прочей иностранной
терминологией.

_ 3. Литературное освещение вопросов международного права

Наряду с высказываниями московских дипломатов появляются и первые опыты
литературного освещения отдельных вопросов международного права.

Эта литературная деятельность проявилась в трех направлениях: 1)
разработке воинского устава; 2) поучениях Максима Грека и политическом
трактате Юрия Крижанича и 3) работе Посольского приказа.

1. Разработка воинского устава

Московское правительство, заводя у себя постоянное войско, по иноземному
образцу, стало, естественно, интересоваться зарубежными книгами по
военному искусству*(80). Появились переделки иностранных руководств.
Обращено было внимание на новейшее, наиболее авторитетное немецкое
руководство по военному делу, на “Воинскую книгу” (“Kriegsbucg”)
Леонгарда Фроншпергера (Fronsperger), вышедшую в трех частях в 1565 и
1573 гг. Она должна была быть положена в основу предпринятой работы по
созданию воинского устава.

Работа была поручена, по указу царя Василия Шуйского, переводчикам
Посольского приказа Михаилу Юрьеву и Ивану Фомину (о последнем
достоверно известно, что он был иноземцем). Работа была начата в 1606 г.
и в следующем году уже была выполнена, но осталась в рукописи. Списки с
нее носят название: “Воинская книга о всякой стрельбе и огненных
хитростях”.

Переработка этой книги была, по указу царя Михаила Федоровича, возложена
на сотрудника Посольского приказа Онисима Михайловича. Он закончил ее в
1621 г. Книга его в свое время тоже не была напечатана, но рукопись была
найдена в 1775 г. Г.Л. Потемкиным в Оружейной Палате и издана “под
смотрением” его секретаря Василия Рубана в двух частях в Петербурге в
1777 и 1781 гг. под заглавием: “Устав ратных, пушкарских и иных дел,
касающихся до воинской науки”*(81).

“Устав” Михайлова состоит из 663 статей (“указов”) военно-технического
характера, произвольно разделенных на две части (210 + 453). Но среди
чисто технических норм мы неожиданно натыкаемся на статьи, заключающие в
себе элементы международного права.

Советы Фроншпергера государям не начинать войны без крайней
необходимости, учитывая бедствия, которые война приносит с собой, нашли
лишь слабое отражение в статье 204 Устава. Вследствие прирожденной
греховности, говорится здесь, люди “всегда больше ко злу, нежели к добру
подвижны”. В наставлении Иисусу Навину бог “наказал, которым обычаем ему
против врагов боротися”, “и все то нам во образец для того, чтоб и мы
прилежание имели к миру и в соединенье положили, елико по бозе возможно
в терпение пребывати. Да аж будет тому невозможно быти, что мы не инако
разве к войне и ко брани тщимся, то: что бы нынешними сердца, мысли и
совести и дела не инаки были, разве едину славу и честь и милость божию
искати, и нам себя божественному миру и покою имети и во всем никакие
неправды, гневу или свару не вметати”. Это предостережение “всем
миролюбительным, кротким, крестьянским начальником, владетелем и
Потентатом или Монархом”*(82).

Такому миролюбивому настроению должно отвечать и поведение разных людей
на войне: “Да как случится войском иттить в дружной или недружной земле,
и не доведется ни кому без позволения ни пленити, ниже чинити от пожог
шкодити, сиречь: ценити и от того деньги имати (ст.328)*(83). “Да не
ставится ни какому человеку во церькве и не грабити церкви да не
раззоряти мельницы по заповеди казни смертныя. Да и дружной или
супостатной земле чинити пощада родильницам, старым и юным, убогим
людям, и их не разоряти, ни грабити, ни крови их не проливати, но смотри
по достоянию дела” (ст.330)*(84). Предусмотрен и специальный случай
взятия города или крепости приступом.

Несравненно больший интерес представляет изданная в печатном виде в 1647
г. другая воинская книга: “Учение и хитрость ратного строения пехотных
людей”. Она является переработкой, в значительной части переводом, новой
немецкой воинской книги Валлгаузена (Wallhausen) “Пехотное воинское
искусство” (“Kriegskunst zu Fusz”), изданной в трех томах в 1615, 1616 и
1617 гг.

Если “Устав”, богатый сведениями по математическим и естественным
наукам, мало дает исследователям международного права, то “Учение и
хитрость ратного строения пехотных людей” в этом отношении представляет
огромный интерес, так как этот памятник знакомил русского читателя
половины XVII в. с основными положениями права войны в той форме, в
какую они вылились в европейской практике во времена, предшествовавшие
появлению известного труда Гуго Гроция “О праве войны и мира”. На нем
нам необходимо остановиться подробнее. Его можно считать первым в России
трактатом по международному праву переводного характера.

В книге восемь частей, имеющих чисто военно-техническое содержание.
Интерес для нас представляет лишь вступление в первую часть (или книгу)
“о научении, как солдатом оружьем владети”.

Содержание этой вводной части (в ней 24 листа) следующее: 1) “ратный чин
богу приятен”; 2) “которыя есть межьусобныя и которыя законныя войны”;
3) “какою добротою всякому салдату украшену быти, да и подле того и о
безчинстве, которое в нынешних войнах чинится”.

1) Есть три чина, говорит автор: учительский, оборонительный и
промышленный (промышляющий средства к жизни), причем оборонительный
включает в себя чин “владетельный” (власть правителей) и чин ратный.
Останавливаясь на последнем, автор защищает его от нападок: “аз ведаю,
что сий чин от многих супротивников и спорников и от неразумных
безбожников и богу неприятным и осужденным чином почтен есть”.

Беда в том, что “войну зачнут не так, как бог поволил и приказал”, а
“тем обычаем, как ныне в людех ведется”. Автор заявляет, что “всем
великим государем: надобно перво итти к богу”, и у того просить,
повольно ли им есть войну вести”, но “многим озорником то посмешно и
поругательно покажется”. Государь, желающий начать войну, обычно
спрашивает совета у своих “думных” людей; “такожде надобно у бога совета
просити тем обычаем, что им преже разсудити, прямо ли и по прямому ли
делу они войну заклинают и с добрым ли основанием они войну зачинают”.

2) Война есть общее название, включающее в себе как междоусобные войны,
так и войны международные: “как есть межьусобная война в своей земле и
как есть явные войны (guerres publiques)*(85), которые войны из земли
или за землею бывают (qui se font de nation a nation)”. Междоусобные
войны “вси языческие писцы всех злее почитали”.

От междоусобных войн отличаются войны международные: “А явныя и
всемирныя (publiques et ouvertes) войны те есть справедливы, а называют
их законно (законными), которыя правдою и делом основаны и прямою
причиною починаются (a raison des causes bien fondees) и которыя мочно
правдою и доброю совестию почати и в нем служити”. Сюда относятся прежде
всего “те войны, которые ведены против тех, которыя божии чести и слова
его ищут попрати и изгоняти, и которыя есть враги имени христову, как
есть турки, татаровья, языки и варварские люди”, а также и те, “когда
един государь у другого ищет землю осилети и отняти, и тогда встречной
супостат имеет справедливую войну вести причину себя обороняти”, т.е.
войны против неверных и войны оборонительные.

3) Третий вопрос, разъяснение которого автор считает необходимым для
ратных людей, – это вопрос о том, как они должны вести себя во время
войны. По средневековому воззрению, каждый воин несет индивидуальную
ответственность за свое участие в войне: “всякому солдату или воину,
которой в войне служити имеет, и тому надобно разсудити, мочно ли ему
здоброю совестью тому государю служити, к которому он в службу вступил,
не так, как ныне многие безбожными устами говорят, что хотя диаволу из
денег служити готовы и что они, солдаты, служат за деньги, а не за
веру”.

Ратным людям, а равно и государям, задумавшим вести войну, необходимо,
говорит автор, помнить о трех вещах: во-первых, “господа бога в сердцы
своем имети, второе – недруга во зрении и во очех, а третие оружие в
руках держати”. Две последние вещи имеют стратегический и
военно-технический характер и для международника не представляют
интереса, а потому мы остановимся только на первом требовании,
требовании морально-религиозного характера: “бога в сердцы имети”.

Что касается государей, то по отношению к ним это требование выражается
в том, что, предпринимая войну, они должны “рассуждати, прямую ли
доброоснованную причину они имеют войну вести и не супротивна ли та
война богу и слову его и не сяжет ли та война искреннему*(86) и
подданным к разорению”. Тяжелая ответственность перед “вышним воеводою”
падает на государей, когда они по маловажному поводу (“для обычныя
вины”) затеют войну между собой, и один другого “в землю впадет и
выграбит и пожжет”.

Страдают от войны и нейтральные государства: “Где такой огонь межь двема
государи загорится, и не одно что тем воюющим дву однем, но и окрестным
землям от того шкота учинится. И не тем разорятся, хоти они тому
неповинны”, а подданным воюющих приходится отвечать своим имуществом,
своею кровью и жизнью.

В трудном положении находится и государь, заключивший с другим государем
союз: “И всякому великому государю надо то памятовати и остерегати,
когда он с кем во укреплении, что стояти заодно, а тот от него помощи
попросит”. Он должен обсудить, справедлива ли война, предпринятая его
союзником: “и ему прежде разсудити, прямую ли и основанную причину тот,
который его на помощь призывает, к той войне имеет и буде прямую причину
войну весть не имеет (si la cause n’est bien fondee) и ему мочно в том
отговоритися, что ему пред богом здоброю совестию того учинити
невозможно, хоти межь ими и самое большое укрепление (grande ligue et
alliance), ибо “пригоже бога паче, а не человека слушати”.

Что касается ратного человека, малого и великого, то по отношению к нему
требование “бога в сердцы своем имети” выражается прежде всего в
обязанности его “в себе размыслити и гораздо разсудити, тот государь
кому он хочет служити, прямую ли причину (juste cause) к своей войне,
которую зачинает, имеет”. Далее, вышеуказанное требование относится и к
поведению ратных людей на войне. “Ратному человеку подобает быти зерцалу
учтивости, чести и чувству (miroir de toute modestie, bonnestete et
vertu)”*(87).

2. Наставления Максима Грека и сочинения Юрия Крижанича

В настоящем периоде еще нет работ, специально посвященных вопросам
международного права. О них авторы говорят попутно, в работах,
касающихся морали и политики. Такие высказывания мы находим у двух
прижившихся в России иноземцев – Максима Грека и Юрия Крижанича; у
первого – случайно, у второго – в известной системе.

Максим Грек (ок.1480-1556). Максим Грек, родом из Албании, монах
Афонского монастыря, приехал в Россию по приглашению правительства для
исправления богослужебных книг и провел здесь на свободе десять лет
(1515-1525), остальную же часть своей жизни в заключении, к которому был
присужден духовным собором.

В своем сочинении “Главы поучительны начальствующим правоверно”*(88) он
дает государям совет действовать по справедливости и не стремиться к
завоеваниям, сохраняя мирные отношения со всеми христианскими
государствами. “Ничтоже убо потребнейше и нужнейше правды благоверно
царствующему на земли”, – поучает он (с.159) и дает наставление: “Дивна
советника и доброхотна твоему царствию оного возмии, не иже чрез правду
на рати и воевания вооружает тя, но иже советует тебе мир и примирение
любити всегда со всеми окрестными соседы богохранимыя ти державы. Зане
ов убо под гневом и негодованием Божиим, глаголющим: разори языки
хотящая бранем: еже от вас, со всеми мир имейте” (с.162).

Не следует стремиться к завоеваниям чужого: “неполезно, еже хотети чюжим
имением и царю богомудреному отнюд неподобно есть и стяжанием” (с.166).
“Той бо по истине заблудился от священныя паствы Христовы, иже радуется
о неправде и всяческом хищении чюжих имений: Сие бо суще свойственно
есть благоверному царю и пастырю неложному, еже не на земли неправдою и
хищением чюжих имений и стяжаний, но всякою правдою” (с.171, 172-173).

Те же мысли Максим Грек высказывает и в другом сочинении. Нынешние цари,
говорит он, ищут не праведные деяния, но “яко да себе разширят пределы
держав своих, друг на друга вражебне ополчашеся, друг друга обидяще и
кровопролитию радующеся вкупе верных язык, друг друга наветующе, аки
звери дивии всяческими лаянии и лукавствии”*(89). Далее идет изображение
России (“Василия”), которую окружают звери: “львы и медведи, и волцы, и
лиси”.

Максим Грек советует царю оказывать покровительство иностранцам:
“полезнейше и нужнейше обретаю начальству благоверных царей, – говорит
он, – страннолюбное исправление, сиречь еже человеколюбне и кротце и
любочестне прилежати к пришельствующим странным, или купцы суть, или
призвали быша от них: да яко ниже обидими от тутородных, ниже силою да
удержатся и возбраняются возвратитися во своя си”*(90). Далее
указываются последствия такого покровительственного отношения к
иностранцам.

Против миротворческих советов, которые, по-видимому, были в обиходе в
XVI в., энергично ополчался современник Ивана Грозного, публицист Ивашка
Пересветов*(91). Он обвинял обленившихся богатеев, вельмож, в том, что
они замыслили, “как бы царя укротити от воинства, а самим бы со спокоем
пожити”. Они делают это, ссылаясь на книги, будто бы написанные по
внушению бога, в которых сказано, что царь не должен вести войн против
иноплеменников, а должен только обороняться, ибо в противном случае
пролитая кровь “взыщется на нем”. Он советует распространителей этих
ересей “огнем жещи и иные лютые смерти им давати”. Поместное войско
должно быть заменено постоянным на денежной оплате.

Крижанич Ю.К. (1618-1683). Юрий Каспарович Крижанич*(92), хорват по
происхождению, учился в католической духовной коллегии в Риме, готовясь
стать миссионером, и продолжал затем свое образование в Вене, в Болонье
и в Граце, пополняя его усердным чтением авторов древности, средних
веков и Возрождения и став одним из образованнейших людей своего
времени. Богослов, политик, языковед, он приехал в Россию, ознакомившись
с нею по описаниям иностранцев и духовно сроднившись с нею, приехал как
миссионер, для пропаганды католической веры и как поборник объединения
славян. “Я пришел к нации своей, к отечеству своему собственному”, –
говорил он в одном из своих сочинений*(93). “Я пришел туда, где мои
произведения и труды единственно только и могут найти употребление,
могут принести плод”. В Москве к нему отнеслись с подозрением и
недоверием, и через два года, в 1661 г., его отправили в ссылку, хотя и
почетную, с царским жалованьем, в Тобольск.

В Сибири Крижанич провел 15 лет, посвятив себя литературному труду.
Здесь написаны важнейшие его научные произведения по вопросам политики,
богословия и славянского языкознания. Политике посвящен его обширный
трактат, точное заглавие которого неизвестно, но которое он сам в тексте
называет “Политичными думами”*(94), или “Разговорами владательству”,
т.е. о государстве*(95). Другой обширный трактат Крижанича, написанный в
Сибири, характера богословско-политического, носит название “О промысле
Божием или о причинах побед и поражений”*(96). Из многочисленных работ
его только эти две касаются вопросов международного права. Ходатайства
Крижанича о разрешении ему выехать за границу не имели успеха при жизни
царя Алексея Михайловича; разрешение было получено лишь при Федоре
Алексеевиче в 1676 г. В 1677 г. он выехал из Москвы с датским
посольством и умер в рядах польского войска Яна Собеского под Веной в
1683 г.

Основные политические взгляды свои Крижанич изложил в “Политичных
думах”. Он выступает здесь защитником московского самодержавия
(“самовладства”), противополагая его государственному строю Польши,
который, по его мнению, неправильно считают дающим подданным гарантию
свободы*(97). Трактат весь проникнут глубоким недоверием к иностранцам,
в особенности к немцам. Автор перечисляет все зло, причиняемое ими
России, которая страдает от ксеномании, или чужебесия, от преклонения
перед всем иностранным*(98). Крижанич рекомендует сторониться иноземцев,
не допускать их к себе, не перенимать их нравов. Особенно достается
немцам, злодеяниям которых посвящен весь раздел 53 (“О Немецких
прелестях, ильти об Политических Ересях”) и 58 (“О свойстве немцев”).

Он рассказывает про себя: “Немецкими книгами есем был тако обмамлен, да
сем мерзко блудил (заблуждался. – В.Г.), и далеко инако судил об сем
владательству, неже есть в истине”. Неверно судят о нас иностранцы
вообще: “А то для ущипливых песьих книг немецких”.

Для охраны государства от иноземцев Крижанич рекомендует целую систему
государственных и международно-правовых мероприятий, под общей рубрикой
“госгогонства” (изгнание, удаление иностранцев). “Да никакой инородец
или инородца сын, внук или правнук, не может в нашем царстве откупать
или держать в найму и монополии никаких Солекопен, ни Рудокопен, ни
Пристаней, ни Корчем и Мельниц, ни каких либо товаров или промыслов и
механических художеств; и все это ни сам собою, ни чрез какия либо
посредствующия лица, или чрез поверенных и товарищей, людей своего или
Русскаго происхождения”*(99). Иностранным торговцам Крижанич предлагает
запретить всякую торговлю внутри страны, установив монополию государства
в этой области: “Да Господарь Царь все торговство, кое ся деет с иными
народми, примет на свое имя и руку. Тем бо единым способом будет ся
могла знать смета товаром: да ся не извезет премного товаров наших, в
коих несть избытка; и чужи непотребны да ся не привозят” (раздел 1, п.4,
с.9).

Крижанич предлагает царю издать указ о запрещении приема иностранцев в
русское подданство и на государственную службу: “дабы никогда никто из
инородцев не мог от нас или от наших преемников приобретать Право на
Русскую Народность, или Туземство”, а также, чтобы “ни один инородец не
мог держать начальства над нашим городом или крепостию; не мог бы
сделаться вождем, или представителем (посадником), или тысяцким, или
головою, над людьми нашего рода” (раздел 47, п.12, с.75).

В связи с этим стоит совет Крижанича довести сношения с заграницей до
минимума: “Послов никаких не приемать, без великих годных причин, и что
наискорее их отправлять: и своих никако не посылать, опричь нужные
причины”. Иностранные консульства подлежат полной ликвидации: “Да ся
вечным законоставием изженут, отлучат и отстранят вси инородны торговцы,
и торговски справники, и уставныи послы или назорники: кои ся у них
зовут факторы, и консулы”. Мотив, приводимый Крижаничем: “Те все несуть
ино, неже углядники (шпионы. – В.Г.), предавцы и осмевачи наших вещей:
враги дома кормлены: и мутители нашего народа”*(100).

Особый интерес представляют соображения Крижанича, касающиеся судьбы
славян и роли России в славянском мире. Они высказаны в разделе 51 “Об
ширению господства”:

“За то адда на тебе единого (:о пречеститый царю:), – обращается к
Алексею Михайловичу, – есть спало смотрение всего народа Словенского. Ты
яко отец изволи носить скорбь и чинить промысел, на разсыпанных детей:
да их соберешь:. Ты реку един, о царю, сада нам еси от Бога дан, да и
Задунайцем, и Ляхом, и Чехом пособишь: да учнут познавать утиски и
остуды своя, и об осветлению народа помышлять, и Немецкий ярем из вратов
зметать”.

Московское правительство должно направлять свои взоры не на Запад, к
Балтийскому (“Варяжскому”) морю, а на Юг, к Черному морю, и вести войну
не с поляками и шведами, с которыми легко можно жить в мире, а с
татарами и турками, постоянными врагами Московского государства.

Переходим к изложению взглядов Крижанича по отдельным вопросам
международного права, как они отразились в его “Политичных думах”.
Начнем с его взглядов на суверенитет московских государей.

В этом вопросе Крижанич имел предшественников. Суверенитет Московского
государя как главы единого национального государства был ясно осознан с
самого момента его объединения при Иване III. Это видно из слов,
сказанных последним в 1489 г. послу германского императора Поппелю,
предложившему ему от имени императора королевскую корону: “А что еси нам
говорил о Королевстве: и мы Бохсиею милостию Государи на своей земле из
начала от первых своих прародителей; а поставление имеем от Бога, как
наши прародители, так и мы; :а поставление как есмя наперед сего не
хотели ни от кого, так и ныне не хотим”*(101). Известно презрительное
отношение Ивана IV к английскому государственному строю, высказанное им
в письме к королеве Елизавете. За самодержавную власть, против бояр
ратует и Ивашка Пересветов.

Сторона суверенитета, обращенная к другим государствам, – суверенитет
внешний – был следствием внутреннего. Старец Елеазарова монастыря
Филофей в послании к Василию III развивает даже идею всемирной власти
Московского государя. “Един ты, – пишет он, – во всей поднебесной
християном царь”; он – наследник Рима и Византии; все павшие
христианские царства сошлись в едином его царстве, “яко два Рима падоша,
а третий стоит, а четвертому не быть”.

Крижанич развивает стройное учение о внешнем суверенитете Московского
государя. Он употребляет термин “верховенство” и латинский
“superioritas” (суверенитет). Он говорит, что царь получил свое
достоинство непосредственно от Бога, который один, являясь царем царей,
дарует людям царское достоинство. “Разум убеждает, что во 1-х, царская
власть есть высшая на землеи нет другой ея выше; во 2-х, каждый, кто
только есть царь истинный должен признавать выше себя одного только
Бога, но никак ни одного человека; и кто только признает какого либо
человека выше себя почестью или по властию, тот не есть истинный царь,
но князь или вождь (герцог). В 3-х, единый Бог может поставлять царей:
поелику цари суть наместники Бога. Но ни император Римский, ни какой
либо другой человек не может кому либо сообщить достоинства царскаго и
наместничества Божьяго. Дарить Корону или Титулы владетелю, над коим нет
у тебя никакой власти, – это чистая болтовня и вздоры”. “В 4-х, Римская
империя была некогда могущественнее всех царств, но достоинством не была
однако выше царства и не была значительнее царства, поелику нет в мире
достоинства выше царского”. “В 7-х, Русь никогда не относилась к
Римскому царству и не была в подданстве у Римлян”. Но “Русское царство
равно высоко и славно, и одинаковой власти с римским: Римские Императоры
не имели никакого достоинства или могущества, коего не имели бы ныне
светлейшие Цари Руси” (раздел 54, п.8).

Крижанич возвращается к этой мысли в разделе 60, где речь идет о
всемирных монархиях: “О четырех монархиях, или о фантастической
Гибербазилии” (Сверхцарство). Юстиниан, говорит он, ввел в римское право
тезис, что римский император – владыка всего мира. Немцы, захватив
Римскую империю, стали называть ее священной и проповедуют, что их
император – “царь всех царей”. И “что он имеет власть учреждать в мире
царства, поставлять и низлагать царей; что без его утверждения
(auctoritas) и воли не может никто в мире быть или именоваться царем. За
такого рода богохульствами последовательно выдумали какое-то
фантастическое Гипербазилическое или Гипермонархическое достоинство
(:высшее достоинства царскаго или монархическаго:), какого никогда не
бывало в мире” (раздел 60, п.1).

Греки унизили достоинство русских государей, прислав Владимиру Мономаху
знаки царского достоинства: византийский император “этим средством
изподтишка покрыл нас безславием, чтобы думали, – Русский царь не мог бы
иметь царскаго достоинства, если бы не получил его от царя греческаго”
(раздел 56; ср.раздел 32, п.40, с.101, 103; раздел 54, п.2).

Крижанич жалуется на неуважительное отношение иностранцев к царскому
титулу. Это неуважение отчасти объясняется, полагает он, тем, что
русское правительство само унижает царский титул, давая его подвластным
государям – крымскому хану, грузинскому владетелю и другим (раздел 32,
п.50, с.105). Титул царя он предлагает заменить титулом “краль”, который
представляется ему высшим, притом чисто славянского происхождения, не
заимствованным у чужестранцев. Унизительным считает он и заимствование
немецко-римского двуглавого орла в качестве русского герба (раздел 32,
п.49; ср.п.51 и 54).

Отстаивая начало суверенитета, Крижанич требует вместе с тем строгого
соблюдения международных договоров: “Аще нам есть кое кралество в давных
временех учинило обиду: а потом того учинен мир, и присягою укреплен:
несть слободно присяги и заветов кершить, для ради помещения старых
обид: Ино хочьти бы мирное завещание и обидно нам было; треба е есть
терпеть: и немаем присяги кершить, и имена Господнего срамотить” (раздел
51, п.4; ср.раздел 57, п.16). В пример Крижанич приводил римлян, которые
“ни в век ни с кем завета и мирного докончания несуть прекершили”
(раздел 51, п.7).

Автор обрушивается на “некоего нечестивца” (“сына дьявола”) Макиавелли,
который выставил такие положения: “Что тебе полезно, то честно и
дозволено”. Политик, по Макиавелли, всегда должен спрашивать себя,
полезно ли ему, и никогда, дозволено ли; “в актах дружбы, в союзах, в
договорах и в каждом своем действии ты должен пользоваться, как солью,
притворством, двумыслием, ложью, клятвопреступлением”*(102).

Особенно интересны взгляды Крижанича на войну. Он стоит за
невмешательство в чужие распри: “Беда наша жестока есть и сие, что нас
ины народы: на своя страны влекут, во своя распри вплетают, и в нас межу
собою незгоду сеют. А мы по своей лудости даемся заводить: и за иных
воюем, и чужия рати чиним своими” (раздел 11, п.8).

Войну следует вести только по необходимости, когда к тому вынуждают
жизненные потребности, притом она непременно должна иметь справедливое
основание; ей должно предшествовать объявление. “Первле всего адда треба
есть настойно разсужать: Есть ли причина праведна к наведению войны.
1-ле, Праведна причина войны Христианом есть супроть оным Мухаметовцем,
кое суть завладали Христианами державами: За то супроть Турком и Крымцем
все правоверны Христианы имают праведну рати причину. – 2-ое. Праведну
же причину имаем супроть оным, кои суть нам коя народныя обиды учинили.
И таковы наипаче нам есуть Крымцы”*(103).

Он осуждает религиозные войны: “Ратию наезджать на кий народ за то або
есть поганский, или еретичен, несть нам допущено: разве аще бы он первле
нас изобидел: или аще бы был завладел Христианскими державами, развалял
церкви: Або Христос несть заповедал своего евангелия мечем, но
терплением ширить” (раздел 51, п.5). О справедливых причинах для войн
Московского государства он говорит: “Всегда имаем, и имали будем доста
праведных причин к войнам. А грешить в том нам несть требы: нить заветов
кершить, нить покойных народов наезджать, либо г дани силить, нить без
причины воен заводить. Аще хочем иметь Божие благословение, треба есть
правду охранять” (раздел 51, п.7).

Справедливыми Крижанич считает войны с татарами. Московское государство
не принимает этого во внимание и ведет войны не на юге, а на западе или
на севере: “тамо ищем рати, где имеем становит мир; и спящих пес
возбужаем. А где бысмо морали непокойному врагу храбро оружием опреться:
тамо ся волим дарми откуповать” (раздел 51, п.14). “Еже ся сему
кралеству годит рубежи ширить к Югу; а не к Северу, нить к Возтоку нить
г Западу”, ибо по отношению к ним “за времен неизвестна есть причина
войны: илехко можем грех учинить, войну наводячь на них. А супроть Южным
народом: всегда причина есть праведна: або они николи не престают
изобижать нас” (раздел 51, п.14).

Крижанич – решительный противник политики завоеваний, особенно когда нет
законных причин для войн: “Несть полезно ширить рубежев господству”;
“щетно есть ширить 1-ле: Где будет причина рати не праведна” (раздел 51,
п.1).

Свои требования он одинаково предъявляет ко всем войнам, в том числе и к
войнам колониальным. Он резко высказывается против намечавшегося в
Москве в половине XVII в. похода против Китая, считая этот план
бесовским наваждением: “Хотел бы он, проклятый враг: дабы народ Руский
глупо пошел Китая добывать: а Руское кралество да беху обладали Татары и
Немцы” (раздел 51, п.16).

Но Сибирь перешла к Московскому государству законно: “Сибирскую землю
Царь господарь есть взял праведною ратию: по том что она земля есть была
Татарскому народу подвержена. А Татары суть в давних временех Руский
народ сильно наезджали, и люто изобижали: и заряд того царь господарь
есть имал праведну причину супроть Татаром” (раздел 51, п.8).

Интересно рассуждение Крижанича о праве Московского государства
требовать от Калмыков свободного пропуска для торговли с Бухарой, в
случае отказа даже с оружием в руках, основываясь на учении о свободе
“безвредного прохода” (transitus innoxius) через другое государство:
“Аще Калмыки не пропущают слободного торгования Русаком з Бухарми: и сия
есть довольна причина, да можем такова пута и силою добывать” (раздел
51, п.9).

Справедливой же причиной для Московского царя может служить отказ
калмыков предоставить ему право добычи соли: “Соль бо есть Бог сотворил
людем на уживание. А вы ея и сами не уживаете; и другим не продаете, и
Божиего дара уживать и способно добывать не допущаете. Торговство тоже,
есть народом потребно; а вы сие препачаете; и тем Народскую правду и
общение разаряете. За то народы, коим ся от вас таковыя преказы и обиды
чинят, могут праведно на вас повстать” (раздел 51, п.8).

Крижанич высказывается против обращения к третьим державам за
посредничеством при заключении международных договоров: “В подобных
договорах мы допускаем или сами призываем каких-нибудь третьих царей или
властителей, которые служили бы нам посредниками и помощниками при
заключении мира. Это дело никогда не принесло нам добра”*(104). При этом
Крижанич рекомендует остерегаться “блудных”, обманчивых соглашений и “не
отдаваться на поруки чужих князей”.

Любопытно отметить, что взгляды Крижанича по международным вопросам в
ряде случаев перекликаются с воззрениями и политическим курсом,
проводившимся одним из виднейших русских дипломатов того времени А.Л.
Ординым-Нащокиным. Он стремился к тесному союзу России с Польшей и к
объединению всех славянских народов под эгидой России. Ему же
принадлежит авторство Ново-торгового устава 1667 г., ограничившего въезд
иностранных купцов во внутренние города России (получением специального
царского разрешения) и рекомендовавшего русским купцам ведение торговли
с иностранцами “складом”, т.е. путем создания для этой торговли
специальных купеческих объединений.

_ 4. Посольский приказ и его деятельность

Мы уже говорили о высказываниях московских дипломатов и “Статейных
списках”, которые они представляли в Посольский приказ. Но в самом
Посольском приказе составлялись для его собственных надобностей
различного рода справочники. Эти литературные памятники являются
единственными оригинальными работами этого периода специально по
вопросам международного права и дипломатии.

Посольский приказ был тем центром, куда стекались все сведения о
зарубежном мире. Московское правительство XVI-XVII вв. усердно собирало
эти сведения. Посольский приказ расспрашивал всех приезжавших из чужих
стран обо всем, что они там видели и слышали, о внутреннем состоянии
государств и о внешних делах. Бывшие за границей послы и гонцы в свою
очередь собирали эти сведения на месте и сообщали их в Посольский
приказ, внося их в свои статейные списки*(105).

В первой половине XVI в. Москва питалась еще весьма сомнительными
сведениями о международных отношениях государств Западной Европы. Вот
один из записанных устных рассказов: “Европейския страны короли. Цесарь
– той римский царь. А под тем король немецкий, иже и наследник Римскому
царству. А под тем король францеский. А под тем король угорьский. А под
тем король испаньский. А под тем король неглитрьскый. А под тем король
портогальский. А под тем король анаполитаньский. А под тем король
ческий. А под тем король скотскый, иже и свейский именуется. А под тем
король датский. А под тем король польскый”*(106). Англия осталась вне
кругозора повествователя.

Подобные информации стали уже невозможными со второй половины XVI в.,
когда на московской службе числилось значительное количество
иностранцев. С расширением сношений Москвы с далеким Западом (Англия,
Франция, Италия, Испания) после Смутного времени, особенно в
царствование Алексея Михайловича, Посольский приказ располагал уже
подробными и вполне достоверными сведениями о внутренних и внешних делах
даже такой отдаленной страны, как Испания. Послы московские, стольник
Петр Потемкин и дьяк Семен Румянцев в приложении к отчету о своем
посольстве в Испанию в 1667 г. подробно информируют свое правительство
“о вере испанских людей”, о сановниках, о заморских владениях Испании,
ее истории, “о дружбе испанского короля, с которыми государи послы
ссылаются, “которых королей и курфюрстов послы и резиденты поскольку лет
в Испанском государстве живут”*(107).

Те же послы, отправившиеся из Испании во Францию, дают правительству
аналогичную информацию и об этом государстве: “О дружбе французского
короля, с которыми государи и короли послы ссылаются”, о внутреннем
состоянии государства, о вере*(108). В Венеции московские послы просят
секретаря описать для них “разных государств титла, которые листы
присылают из разных государств к Виницейскому князю”*(109).

Столкновения Москвы с государствами Западной Европы, вызывавшие с их
стороны желание оправдать свои действия, тоже давали возможность
русскому правительству ознакомиться с тем, что на Западе считалось
нормами международного права. Сохранился интересный документ,
переведенный с польского на русский язык: “Дискурс о справедливой и
законной войне с Москвою. Rationes pro et contra” (Доводы за и
против)*(110). Это записка, представленная польскому сейму по поводу
войны, предпринятой Сигизмундом III в 1609-1610 гг. при царе Василии
Шуйском.

Матвеев А.С. (1625-1682). Для служебных целей в Посольском приказе
составлялись необходимые для дипломатов справочные книги. О них у нас
имеются лишь отрывочные сведения. Мы знаем, что такая справочная книга
была составлена, по поручению царя Алексея Михайловича, в 1672 г.
начальником Посольского приказа, известным дипломатом Артамоном
Сергеевичем Матвеевым. В 1792 г. член Российской Академии Тимофей
Мальгин, боясь, что рукопись может погибнуть, издал из нее
извлечение*(111). О ней упоминает Терещенко в числе сочинений Матвеева,
от которых “дошли к нам одни заглавия”*(112). Сведения его неверны:
сочинение взошло до нас и хранится в Центральном Архиве Древних
Актов*(113), куда перешло из Московского Главного Архива МИД. Оно было
напечатано Н.И. Новиковым во втором издании (“Древней Российской
Вивлиофики”*(114). Помещенные в сочинении портреты, гербы и печати
изданы были лишь в XX в.*(115)

На заглавном листе сочинения, в орнаментированном круге, написано:
“Книга, а в ней собрание, откуду произведе корень великих Государей,
царей и великих князей российских; и как в прошлых годех великие
государи, цари и великие князи российские: писались в грамотах ко
окрестным великим государем христианским и мусульманским по нынешней
180-й год; и какими печатьми грамоты печатают; и как к предком их
государским: окрестные великие государи христианские и мусульманские
именованья и титла свои пишут и каковы которого государя их государские
персоны и гербы. Состроена сия книга повелением великого государя, царя
и великого князя Алексея Михайловича: в нынешнем во 180-м году”.

Первая часть книги посвящена родословной, титулам и печати русских
государей. “Монархия великого российского царствия великих Государей,
царей и великих князей российских корень изыде от превысочайшаго
цесарскаго престола и прекрасно цветущаго и пресветлаго Августа цесаря,
обладающаго всею вселенною”.

Книга А.С. Матвеева представляет своего рода попытку дипломатической
истории России. В ней дан перечень дипломатических сношений Московского
государя с следующими иностранными владетелями*(116): римскими
императорами, королями испанскими, французскими, английскими, датскими и
шведскими, царями грузинскими и имертинскими, государями молдавскими и
варшавскими, князьями флоритинскими и венецианскими, Голландскими
Штатами, курфюрстами саксонскими и бранденбургскими, голштинскими
герцогами, вольными городами Любском и Гамбургском, а также с следующими
нехристианскими государями: с персидскими шахами, турецкими султанами,
индийскими шахами, бухарскими и юргинскими ханами, крымскими ханами,
черкасскими, кумыцкими, нагайскими мурзами и калмыцкими тайшами; в конце
этого списка идут сношения с вселенскими патриархами и с Римскими
папами. По непонятной причине в переписке с папами помещены сведения о
сношениях с Чехией и Австрией.

Обычно указывается год, с которого начаты сношения*(117), и приводятся
грамоты, которыми обменивались Московские государи с другими
владетельными особами и главами греческой и римской церкви. В грамотах
составителя интересовали главным образом титулы – свои и адресата – и
“богословие”, т.е. преамбула религиозного содержания; описывается и
внешний вид грамот (качество бумаги, печать); о предмете ссылок
упоминается лишь в виде исключения*(118).

Котошихин Г.К. (ок. 1630-1667). Говоря о Посольском приказе, необходимо
упомянуть о подьячем этого приказа Григории Карповиче Котошихине.
Находясь в походе при русском войске, он в 1664 г. бежал за границу и,
приняв имя Ивана-Александра Селицкого, поступил на шведскую службу. За
убийство в нетрезвом состоянии хозяина дома, в котором он жил, он был в
1667 г. приговорен к смертной казни и обезглавлен.

Во время пребывания в Швеции Котошихин написал обширное сочинение, в
котором описал состояние России того времени, подчеркивая отрицательные
стороны в государственном устройстве и в быту. Рукопись была открыта в
1838 г. в библиотеке Упсальского университета и издана в 1840 г. и вновь
в 1859, 1884 и 1906 гг. под заглавием: “О России в царствование Алексея
Михайловича”*(119).

В сочинении Котошихина 13 глав, из которых две посвящены дипломатическим
сношениям Московского государства и посольским обычаям, как они
сложились в половине XVII в., а именно: глава IV – “О Московских послех,
кто каков чином и честию посылаются во окрестные госурства в послех, в
посланникех, в гонцех”*(120), а гл.V – “Иных государств о послах и о
посланникех, и гонцех, и какова кому честь бывает”*(121).

Для характеристики посольского быта Московского государства интересны
приводимые Котошихиным наставления, которые Посольский приказ давал
послам, отправляемым за границу: “А будучи другово великого государя в
стороне, ехали б тихо и смирно, и задору б они, послы и посолские их
дворяне и люди, с чюжеземскими людми не о чем не чинили никакого, и
домов не разоряли и не грабили, и сами бы насилством своим не имали
ничего ни у кого:” (п.2 ст.21).

Подробные инструкции давались послам относительно аудиенции у государей:
“чтоб иных государств послов и посланников и гонцов при том не было”
(п.4 ст.21), а если они узнают, что в тот день будут на приеме другие
послы, они должны сказать “приставу”, что им ехать “не велено”, и даже,
если они уже прибудут на государев двор, отказаться от аудиенции (п.5
ст.21). Когда послам предложат пить, то раньше пить за здоровье царя, а
позовут за стол государя, “чтоб сидели вежливо, и не упивалися, и речи
разговорные говорили остерегаяся, с вымышлением” и приказывали бы своим
дворянам, “чтоб они не упивались, и сидели вежливо и тихо, и слов
никаких меж себя и ни с кем не говорили” (п.6 ст.21).

Особые наставления даются послам, отправляемым на “съезды” (ст.22-23),
т.е. на международные конференции.

В гл.III Котошихин говорит “о титлах, как которому потентату Московский
царь пишетца”.

Книга о послах. В списке вещей опального кн. В.В. Голицына значится:
“Книга в полдесть, писана: О послехь, – где, кому, в котором государстве
поклонитца. Цена 2 алт.4 д.”*(122). Книга, судя по указанной на ней
цене, находилась в продаже и была, таким образом, первым в России
общедоступным литературным произведением, посвященным вопросам
международного права и дипломатии. Сделанные автором в свое время поиски
этой книги остались безрезультатными.

Рассмотренный нами период, период Московского государства, является
временем зарождения у нас науки международного права. Изредка
встречающиеся в литературных памятниках Киевской Руси наставления,
касающиеся отношений между князьями, случайны и носят
морально-религиозный характер; они не дают основания усмотреть в них
начала международно-правовой науки.

Такое начало несомненно может быть констатировано в литературных
памятниках Московского государства. В высказываниях московских
дипломатов уже ясно выражены известные нормы поведения в обязательных
отношениях между государями и государствами. В сочинениях Максима Грека
и Юрия Крижанича, особенно последнего, сделан еще шаг вперед: некоторые
вопросы международного права подвергаются обсуждению; им дается
обоснование. В переводной литературе имеется даже довольно обширный
трактат о праве войны. В разработанном в Посольском приказе “Чиновнике
Российских Государей” можно усмотреть зародыш дипломатической истории
России.

Таковы первые, еще робкие шаги в нашей науке международного права.

Вопросы этого права, которые больше других интересовали авторов в этот
период, следующие: державность (суверенитет), международный договор,
положение иностранцев, право войны и завоевания.

В “Политичных думах” Юрия Крижанича мы впервые встречаем в русской
литературе термин, который на Западе издавна служил для обозначения всей
совокупности норм международного права. Термин этот – jus gentium –
Крижанич передает по-русски словами “народная правда”.

Очерк второй. Первая половина XVIII века

Раздел первый. Время Петра I

_ 5. Общая характеристика

Во второй половине XVII в. были уже налицо все предпосылки будущей
Российской империи: увеличились производительные силы, образовался
российский рынок, появились первые мануфактуры, созданные по инициативе
правительства для его военных нужд, увеличился товарооборот, купечество
стало играть видную роль, его интересы были охранены Новоторговым
уставом 1667 г.; оживились торговые связи с Западной Европой, расширился
географический и политический кругозор русских людей.

Однако, несмотря на значительные сдвиги, Московское государство сильно
отставало в своем развитии от государств Западной Европы: длительное
владычество татар не могло пройти бесследно. На Западе уже складывался
капитализм (Англия, Голландия, Франция), появились многочисленные
мануфактуры, росли города, окрепла международная торговля, шла вперед
культура. Россия между тем продолжала оставаться страной отсталого
феодально-крепостного хозяйства. Рост международной торговли тормозило
отсутствие ближайших и удобных морских путей; торговые связи с Западной
Европой шли только через Северное море. “Ни одна великая нация, –
говорит Маркс в “Секретной истории дипломатии XVIII века”, – никогда не
существовала и не могла существовать в таком отдаленном от моря
положении, в каком первоначально находилось государство Петра Великого;
никогда ни одна нация не мирилась с тем, чтобы ее морские побережья и
устья ее рек были от нее оторваны. Россия не могла оставить устье Невы,
этого естественного выхода для произведений северной России, в руках
шведов”. Прогрессу мешал также громоздкий государственный аппарат;
просвещение охватило лишь незначительную верхушку феодальной знати.
Страна отстала сильно в экономике, в военном деле, в государственном
устройстве, в культуре и просвещении. Необходимо было выйти из рамок
отсталости. Требовались решительные преобразовательные меры; надо было
добиться доступа к удобным морским пристаням. Это и совершилось в период
преобразований, неразрывно связанных с именем Петра I – выдающегося
государственного деятеля и полководца.

В одном из своих указов Петр обратил внимание на скрытые в недрах
природные богатства России. “Наше Российское государство, – заметил он,
– перед многими иными землями преизобилует и потребными металлами и
минералами благословенно есть, которых до нынешнего времени без всякого
прилежания исканы”. Он приложил большое старание к добыче их, и земля
открыла свои богатые недра. Для обработки сырья Петр лихорадочно строил
фабрики и заводы: вместо двух десятков их стало две сотни.

Нужно было укрепить военную мощь государства. Петр создал постоянную
регулярную армию, всячески содействовал развитию военной промышленности,
составил уставы “Воинский” и “Морской”, выписывал иностранные книги по
артиллерии и фортификации и давал переводить их на русский язык. Он
создал мощный флот, ибо, как он выразился в Предисловии к “Морскому
уставу”, “всякий потентат, который одни войска сухопутные имеет, одну
руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет”.

Укрепив военную мощь государства, Петр после неудачной попытки пробиться
к Черному морю напрягает все усилия, чтобы проложить путь к Балтийскому
морю, и к концу царствования добивается своей цели: по Ништадтскому миру
1721 г. Россия становится обладательницей побережья Балтийского моря на
широком пространстве от Выборга до Риги. Она стала первоклассной
державой Европы, заняв место, которое Швеция занимала в течение ста лет
со времени Тридцатилетней войны, отодвинув ее на второй план.

Громоздкий государственный аппарат с Боярской думой и Приказами был
заменен более гибким аппаратом – Сенатом и Коллегиями. Реформа Петра
сильно отразилась также на составе и деятельности его сотрудников по
внешней политике, дипломатов. Рамки их деятельности раздвинулись не
только пространственно, но и качественно: даваемые им наказы не стесняли
мелочными предписаниями всего их поведения; значительный простор
оставался для свободного усмотрения.

Много усилий положил Петр, чтобы вывести Россию из тьмы невежества. Для
предпринятых преобразований ему нужны были люди с более широким
кругозором, люди с техническими познаниями во всех областях знания, в
том числе и “в правостях искусные”. Их выписывали из-за границы. Но надо
было позаботиться о создании своих собственных кадров. И Петр это
сознавал*(123).

Для распространения просвещения Петр основал библиотеку по всем отраслям
знания и наметил план учреждения в России Академии наук и университета.

Покупка книг за границей поручалась нашим дипломатическим агентам.
Постников в 1704 г. отправляет из Франции партию книг на французском и
латинском языках, а в 1710 г., возвращаясь из-за границы, привозит с
собой новую партию книг, главным образом “о правах и уложениях окрестных
государств”*(124). В 1708 г. кн. Куракин присылает из Гамбурга два ящика
книг, а в 1721 г. Петр отправляет за границу с разными поручениями
библиотекаря Шумахера, который привозит с собой 517 книг*(125). Книжное
собрание пополнялось книгами, отбираемыми в занятых нашими войсками
городах (в Митаве – до 2500 томов)*(126). В 1718 г. в него поступили
библиотеки цесаревича Алексея (265 томов), Андрея Виниуса (363 тома),
архитектора Арескина (4200 томов), после опалы Шафирова в 1723 г. – и
его библиотека*(127).

Вопрос об учреждении Академии и университета обсуждался Петром в
переписке с Лейбницем*(128), который был привлечен им на русскую службу
для приведения наук и искусств в “вящий цвет”. Окончательное решение
было принято Петром после посещения им в 1717 г. Парижской Академии
наук. На докладе Фика 11 июня 1718 г. об образовании молодых людей,
чтобы “все гражданские и воинские чины: своими природными подданными
наполнить”, Петр поставил резолюцию: “Сделать Академию:” В следующем
году лейб-медик Петра Блюментрост, а в 1721 г. его библиотекарь Шумахер
были отправлены за границу для переговоров с учеником Лейбница,
Христианом Вольфом*(129), и с другими учеными “для сочинения социетата
наук, подобных как в Париже, Лондоне, Берлине и прочих местах”. В указе
Сенату от 20 января 1724 г. Петр высказал свое решение учредить академию
и 22 января утвердил проект ее учреждения.

Весь 1724 год прошел в переписке с иностранными учеными о найме их на
русскую службу. С Шумахером (библиотекарь и секретарь Академии) и тремя
другими учеными были заключены контракты еще при жизни Петра, но
открытие академии состоялось уже после его смерти, при Екатерине I, 15
августа 1725 г.

Соратник Петра, Феофан Прокопович, следующим образом оценил результаты
преобразовательной деятельности Петра: “В коем мнении, в коей цене бехом
мы прежде у иноземных народов: бехом у политических мнимии варвары, у
гордых и величавых презреннии, у мудрящихся невежи, у хищных желателная
ловля, у всех нерадими, от всех поруганы: Ныне же: которыя нас гнушалися
яко грубых, ищут усердно братства нашего; которыи безчестили, славят,
которыи грозили, боятся и трепещут: отменили мнения, отменили прежния
своя о нас повести: инако и глаголати и писати начали”*(130) Поднося
Петру, по поручению Сената, императорский титул, канцлер Головкин дал
его деятельности такую же оценку: мы, сказал он, “из тьмы неведения на
феатр славы всего света и тако рещи из небытия в бытие произведены и в
общество политичных народов присовокуплены”. Петр, по выражению его
выдающегося дипломата Шафирова, “сочинил из России самую метаморфозис
или претворение”*(131). Такую же оценку деятельности Петра дает и
французский посол при русском дворе Кампредон: “Россия, едва известная
некогда по имени, теперь сделалась предметом внимания большинства держав
Европы, которые ищут ее дружбы, или боясь ее враждебного отношения к их
интересам или надеясь на выгоды от союза с ней”.

_ 6. Переводческая деятельность

Распространение в России западноевропейской культуры требовало перевода
иностранных книг на русский язык. Переводческая деятельность нашла в
Петре ревностного покровителя. Из-за границы привезено было множество
книг по всем отраслям науки. Надо было переводить их. Переводчиков не
хватало. На них оказался огромный спрос. Некоторый контингент
переводчиков поставлял Посольский приказ*(132). Но их и там не хватало.
В 1689 г. К.И. Украинцев, став во главе Приказа, установил штат
переводчиков в 15 человек; в 1701 г. число их возросло до 23.

Большой контингент переводчиков давала Киевская Духовная Академия. Много
потрудились в переводах с латинского языка воспитанники ее, известные
проповедники Феофан Прокопович и Гавриил Бужинский. Искали переводчиков
и за границей, особенно среди славян*(133). Принимались и экстренные
меры. Для изучения языков Петр отправлял молодых людей за границу: по
его распоряжению отправлено в Королевец (Кенигсберг) 30-40 молодых людей
для изучения немецкого языка; во Францию отправлены будущие переводчики
братья Зотовы, Иван и Конон, в Италию – сын переводчика Бориса Волкова
Григорий*(134).

Петр всемерно поощрял переводческую деятельность. Он непрестанно ищет
книг для перевода, передает их переводчикам, зорко следит за работой
последних, торопит их и при этом дает им указания, как следует
переводить*(135).

Переводческая деятельность особенно усилилась после 1708 г., когда
введен был гражданский шрифт. Переводились книги самого разнообразного
содержания, особенно технические, в которых больше всего нуждалась
обновленная Россия. Но ей нужны были и книги по общественным наукам. При
всем практическом направлении своего ума Петр придавал большое значение
изучению истории*(136). По его распоряжению переведены были Квинт
Курций, Цезарь, Бароний (Annales Ecclesiastici) в сокращенном издании,
Стратемана – “Theatrum Historicum”, Пуфендорфа – “Введение в Историю
Европейскую”. В предисловии к переводу Стратемана “Феатрон, или Позор
исторический” говорится о пользе истории: “На сем основании вся учения
зиждутся, иже бо не весть, что прежде его содеяся, сей чрез все житие
свое отрок есть; претерпит тоежде и юриспруденция, егда от истории не
познает прежде бывших поведений и установлений”.

Переводятся и книги по политике. В 1721 г. Кохановский перевел известную
книгу Юста Липсия “Увещания и приклады политические”, в которой много
места уделялось и вопросам международного права; перевод остался в
рукописи. Другой политический трактат (“Изображение
христиано-политического властелина” Дидака Сааведры Факсардо был
переведен, вероятно, для царевича Алексея, Феофаном Прокоповичем.
Переведен был и памфлет Пуфендорфа, изданный под псевдонимом Severinus a
Monzambano, о государственном строе Германской империи*(137). Выходившие
с 1703 г. “Ведомости” печатали из иностранных газет известия о
современных политических событиях.

Обострившиеся в 1719 г. отношения с Англией дали Петру повод
распорядиться о переводе на русский язык памфлета, направленного против
английского правительства того времени: “Рассуждение о доказательствах к
миру. И о важности чтоб оставит Гибралтар, соединен со владениями
Великобритании. Выданное в Лондоне, и переведено с французского языка на
российской. Печатается повелением царского величества” (СПб.,
1720)*(138). Автор нападает на правительство, намеревающееся в угоду
Франции возвратить Испании захваченный у ней Гибралтар. В “Предисловии”
говорится, что английские министры, в интересах ганноверского дома,
проводят антианглийскую политику, “правдивому и натуральному тои Короны
интересу весьма противную”, разрывая союз с Россией против Швеции, чтобы
в союзе с Швецией вести войну против России*(139). Война эта превосходит
все то, что “в Галантериях Романских писано” относительно “кавалеров
заблудящих”. Россия недоступна, покрыта снегом и льдом, имеет хорошие
крепости; воевать с Россией – значит пренебречь “знатное купечество”;
это “авантюра без всякого размышления” в интересах Ганновера: “такие
безумные и фантастические мысли не могут войти в голову англичанина”.

Переводились и книги по международному праву. Согласно инструкции
Гюйссена, царевич Алексей должен был изучать этот предмет в связи с
естественным правом по лучшим руководствам того времени, по “Трем книгам
о праве войны и мира” Гуго Гроция и по книгам Самуила Пуфендорфа,
безраздельно господствовавшим в литературе международного права вплоть
до половины XVIII в., когда им на смену явились книги Христиана Вольфа и
Ваттеля. Работа Гроция*(140) и обширное руководство Пуфендорфа “Восемь
книг о естественном праве и о праве народов”*(141) были переведены на
русский язык, но переводы не были изданы; сокращенное же руководство
Пуфендорфа “О должности человека и гражданина” появилось в печати в 1726
г. По поручению правительства сделан был также перевод известной книги
Викфора “Посол и его функции”*(142).

Перевод юридических книг сильно затруднял переводчиков: “той книги, не
учась юриспруденции, переводить никоторыми делы невозможно для того, что
термины и речи к юриспруденции надлежащие особые”, – доносили
переводчики Посольского приказа Спафарий и Лаврецкиий*(143). Даже такой
знаток иностранных языков и опытный переводчик, каким был Постников, не
может похвалиться своими переводами*(144). Когда же книга попадала в
руки неопытных переводчиков, оригинал становился неузнаваемым.

Вот некоторые примеры из перевода книги Гроция “О войне и мире” (гл.18
“О посольстве”): de iure gentium voluntario – о волном праве народа; ius
gentium illis debitum – повинну быти народу им; sanctum inter gentes ius
Legationum – святая воля или право посольства между народами; foedera
sancta gentibus – народу мир свят; foedus humanum – мир людский.

Опытный переводчик Гавриил Бужинский, справившийся с переводом книги
Пуфендорфа “О должности человека и гражданина”, извиняется перед
читателем за непонятность некоторых мест перевода, но возлагает – мы
сказали бы, без должного основания – ответственность за это на автора,
ибо он “философские термины употребляет, которые несведущим Диалектики
суть примрачны”, и прилагает к переводу “реэстр речений (юридических)
неудобь Российски перелагаемых”. Вот некоторые “речения”: hypotheticum –
виновна; conditio – прилог; sponsio – заклад; respublica – общество;
imperium absolutissimum – велительство совершенное; bellum solenne –
брань знаменитая; agressor vel invasor – нападатель или наступатель.

Мы говорили о трех книгах по международному праву, с которых был сделан
перевод, но остался в рукописи. Это книга Гроция “О праве войны и
мира”*(145), книга Пуфендорфа “О законах естества и народов” (“Juris
naturae et gentium. Libri octo”, 1672)*(146) и обширный трактат Викфора
“Посол и его функции” (“L’ambassadeur et ses fonctions”). Перевод
другого сочинения Пуфендорфа “De officiis hominis et civis” был
напечатан, но уже после смерти Петра, в 1726 г. Перевод был сделан и
начат печатанием еще при жизни Петра, по его инициативе и под его
непосредственным наблюдением, о чем переводчик Гавриил Бужинский
рассказывает в своем “Приношении” Екатерине I.

Переводчик восхваляет Петра, при котором Россия “в новое бытие
возрожденна сотворися”. “Дабы в юриспруденции обученными мужи не скудна
была Россиа, в Европейские преславные Академии: Парижскую, Пражскую,
Галскую и в иные многие посылаше юноши для обучения, великих не щадя
иждивений”. Приходилось изучать сборники законов Юстиниана, Грациана и
другие; это было трудно: “яко крепкого желудка пища сварити треба есть”.
“Егда же услышал (Петр. – В.Г.), что во многих академиях алфавит
употребляют о научении юнош, книгу преславного юристы Самуила
Пуфендорфа, именуемую: “О должности человека и гражданина по закону
естественному”, , абие возжелал оную на Российском диалекте видети: и
Святейшему Правительствующему Синоду при собственноручном писании
вручил, да бы со возможною скоростию сия книга Российски переведена
была. Егда же начася перевод, не терпя премудрейший Император долгого
времени не видетию, неколико времени прошедшу, вопросил, совершена ли
книга она? ответ же услышав, яко в толь кратком времени тое исполнити
есть не возможно: тогда хотя некие части желаше видети”. Ему было
представлено 10 глав, “которые прочет тако возлюби, яко во многих местах
собственноручно исправи и абие в Типографию своею Императорскою персоною
прибыв, повелел оную тиснению предати: Егда же пресечеся оное тиснение,
всегда о переводе, и как скоро окончится? вопрошаше: и всегда Аутора ее
Пуфендорфа мудрым именовал юрисперитом (законознателем)”.

В обращении в “Правдолюбивому Российскому Читателю” переводчик
рассказывает, что “преискусный в юридическом учении” автор, понимая, что
тот, кто “всенародный Закон весть, то есть в умах человеческих самим
естеством всеянный”, легче справится с множеством кодексов, “издаде
книгу о законе естественном и всенародном”.

“Произыде убо в учений мир оная книга с великим от всех желанием, прията
бысть со усердием, стена со сладостию”; “во многих академиях, отложа
сего художества чин древний (т.е. старый метод изучения права по
сборникам римского и канонического права), оную книгу за правило имети
начали”. Ввиду этого Пуфендорф, желая сделать свой метод доступнее
пониманию учащихся, издал сокращенное руководство; оно и вышло в свет на
русском языке.

Интересно отметить, что книга эта в свое время была рекомендована к
переводу в наказе для обучения царевича Алексея, составленном 22 апреля
1703 г. “Возможно, – сказано в _ 4 статьи 8, – заранее Пуффендорфову
малую книжицу о должности человека и гражданина на французский язык
перевесть и в Голландии напечатать велеть, дабы оное употреблять, яко
введение в право Всенародное и яко преддверие Гроция или Пуффендорфа ж о
праве Естественном и Народном, из которого основание всех прав, и
особливо права о Войне и Миру, которое меж потентатами в почтении,
изучати возможно”*(147).

Заглавие книги в русском переводе таково: “О должности человека и
гражданина по закону естественному книги две, сочиненные Самуилом
Пуфендорфом, ныне же на Российский с Латинского переведенные, повелением
благочестивейшия Великия Государыни Екатерины Алексеевны: благословением
же святейшего: Синода. Напечатаны же в Санктпетербурской Типографии
ноября в 17 день 1726 года”.

Вопросы международного права излагаются в главах XVI и XVII. Приводим
содержание первой из них:

“Глава Шестая на десять. О брани и мире.

1. Чин брани человеку вне состоянии его.

2. Которыя вины правилныя суть брани и брань колико честная есть?*(148)

3. Приятелския способы употреблять надлежит, дабы брани избежати мощно.

4. Неправилныя брани вины.

5. Способ поступать на брани.

6 Что на неприятеля позволено.

7. Другое брани разделение на знаменитую и не весма знаменитую.

8. Право брани кому приличествует? :

15. Что есть на время примирение?

16. Колико частное есть?

17. Конец брани есть мир”.

_ 7. Оригинальная литература по международному праву

Вопросы международного права в Петровское время не успели еще стать
достоянием частных лиц. Ими интересовался только чиновный люд,
принимавший непосредственное участие в международных делах государства.
Исследователь, желающий ознакомиться с имевшимися у нас
международно-правовыми представлениями данного времени, неминуемо должен
обращаться к высказываниям дипломатов, вызванным их служебной
деятельностью, – к официальным нотам, мемориалам и отчетам.

Говоря о дипломатах Петровского времени, нельзя забывать, что первым и
наиболее выдающимся дипломатом был сам Петр. Все направление внешней
политики исходило от него. Дипломаты были исполнителями его воли,
проводниками его предначертаний.

Верную характеристику Петра в этом отношении дал Шафиров: “: аще
обратимся ко искусству Его Величества в политических делах, то усмотрим,
что не токмо во оных в свете так многие явные и великие дела сам
показал, что может за лучшаго политика почтен быти, но и многих из
подданных своих (которые в том, почитай, ни малаго искусства не имели)
привел в такое состояние, что могут равнятися с министры других
Европейских народов, и в негоцияциях политичных и чюжестранных дел с
доброю славою должность свою, за высоким Его Величества наставлением,
отправляют”*(149).

Выделить в актах, имеющих отношение к международному праву, долю,
принадлежащую лично Петру, конечно, невозможно. Однако относительно
некоторых актов можно с определенностью утверждать, что они составлены
им самим.

К таким актам относится прежде всего “Воинский устав” 1716 г. Создание
его было всецело делом рук Петра: “чрез собственный наш труд собрано и
умножено”*(150), – говорит он. Таков же и “Морской устав” 1720 г.
“Выбрано ис пяти морских регламентоф: прибавили, что потребно, еже чрез
собственной наш труд учинено”*(151), – сказано во вступлении.

В сухопутном “Воинском уставе” значение для нас имеет гл.XXIV о
генерал-аудиторе – правителе Военной канцелярии и главном ее
юрисконсульте. Он должен давать заключения по вопросам международного и
военного права, ибо офицеры, замечает “Устав”, “время свое обучением
воинского искусства, а не юристического провождают”. При
генерал-аудиторе состояли обер – и полковые аудиторы. Генерал-аудитор
посылается для размена пленных и ведет переговоры с неприятелем:
“Надлежит ему с неприятелем договариваться и от неприятеля подписанный
картель с собою привезть”*(152). К “Воинскому уставу” приложены
“Артикулы”*(153), определяющие права и обязанности военнослужащих. Для
нас важны: глава XIV – “О взятии городов, крепостей, добычей и пленных”
(артикулы 104, 105, 106, 111 и 115) и глава XXI – “О зажигании,
грабительстве и воровстве” (артикулы 181, 182 и 186).

Первая из этих глав устанавливает нормы, получившие еще в средние века
санкцию пап и соборов и превратившиеся у народов Западной Европы в нормы
обычного права. “Когда город или крепость штурмом взяты будут”, говорит
артикул 104, “тогда никто да не дерзнет: церкви, школы или иные духовные
домы, шпитали: грабить или разбивать”. “Такожде имеет”, гласит следующий
артикул 105, “женский пол, младенцами, священники и старые люди пощажены
быть и отнюдь не убиты, ниже обижены: под смертною казнию”. К этой
статье дается пояснение (“толкование”): “Ибо оные или невозможности
своей или чина своего ради никакого ружья не имеют при себе: и тако чрез
сие чести получить не можно, оных убить, которые оборонятися не могут”.
“Когда город приступом взят будет, никто да не дерзает грабить или
добычу себе чинить”, доколе “позволение к грабежу дано будет” (артикул
106). “Никто да не дерзает пленных, которым уже пощада обещана, убити”
(артикул 106).

Артикул 111 определяет момент перехода неприятельской собственности в
руки взятеля. Принято правило, установленное еще в эпоху рецепции
римского права, – о суточном нахождении захваченной собственности во
владении взятеля (intra praesidia): “Что неприятель двадцать четыре часа
или сутки в своем владении имел, оное почитается за добычу. Толкование.
Наприклад: неприятель возьмет у Андрея в партии поводную лошадь; а по
трех или четырех днях случится, что Петр с помянутым неприятельским
партизаном бой учинит, и возьмет у онаго лошадь, взятую у Андрея; но
нонеже оная лошадь более 24 часов в неприятельских руках была, того ради
Андрей более оной требовать не может, но оная лошадь Петру остаться
имеет и почитается за добрую добычу”.

Глава XV говорит “о сдаче крепостей, капитуляции и аккордах с
неприятелем”.

Три артикула главы XXI (181, 182 и 186) – “о зажигании, грабительстве и
воровстве” – устанавливают нормы поведения войска, идущего по
союзнической или неприятельской территории: “Також в земле
неприятельской никто б не дерзал без указу: зажигать” (артикул 181);
“Никто бы: не дерзал никакого б человека, Его Величества подданного или
нет, грабить и насилить или что у него силою отнимать:. не точию в своей
союзничей или нейтральной землях, но и в неприятельской, також
контрибуцей, скота и прочаго без указу: брать не должен ни под каким
видом” (артикул 182); “кто церкви или иныя святыя места покрадет или у
оных что насильно отнимет”, подлежит суровому наказанию (артикул 186).

В “Морском уставе” для нас интересна глава 4 книги II – “О салютах”,
“Все наши воинские корабли”, гласит п. 4 этой главы, “должны
претендовать от всех республик, да бы пред нашими воинскими кораблями
командующие флаги или вимпелы спускали: и ежели не учинят, то их
принуждать к тому. Сие разумеется в море, а не в их гавенах”, а п.10
постановляет: “С которыми чужими областьми какие есть трактаты о
салютации, или впредь учинены будут, то должно каждому поступать по
оным”.

Значение имеет также п. 66 главы 1 книги III – “О капитане”: “Ни кто да
не дерзает из флота вышед на неприятельский берег, грабить, жечь и брать
в полон без указаний”, а также в книге IV главы: 5-я – “О разделении
добычи”, 6-я – “О разделении добычи из припасов”, 11-я – “О взятии
неприятельских добычей и пленных” и 17-я – “О зажигании, грабительстве и
воровстве”.

В 1722 г. последовало издание “Регламента об управлении Адмиралтейства и
Верфи”. В первой части артикул 92 гл.I предписывает иметь в Коллегии
Адмиралтейства “для ведения” “трактаты о коммерции морской”, а артикулы
95-106 посвящены призам и арматорам; призам же посвящены и артикулы
26-30 гл.I второй части “Регламента”.

Петру несомненно принадлежат и два акта, касающиеся посольского права.
Первый из них представляет письмо, адресованное им наследнику-царевичу
относительно иммунитета дипломатических агентов, их слуг и дворов.
Второй документ, о котором известно, что сам Петр “изволил чернить” его,
– это декларация “О учинении репрессалии Австрийскому двору”, изданная в
1719 г. Содержание их будет изложено в дальнейшем.

Петр не мог один нести все бремя управления иностранными делами. Ему
нужны были опытные сотрудники. Установившаяся система постоянных
посольств потребовала значительного увеличения кадров дипломатов.
Московскому правительству достаточно было иметь небольшое число их, ибо
дипломатические поручения давались сравнительно редко и выполнялись в
короткий срок. При Петре было создано 13 постоянных миссий. Где было
найти требуемое количество дипломатов?

Прежде всего пришлось использовать оставшихся еще в живых старых
профессиональных дипломатов, прошедших прекрасную школу Посольского
приказа. В наследство Петру достались такие опытные дипломаты, как
Возницын и Украинцев. Они оказали Петру большие услуги.

Прокофия Богдановича Возницына Петр взял с собой в “великое посольство”
1697 г. и в 1698 г. оставил в Вене в качестве посла у императора,
поручив ему в следующем году вести переговоры на конгрессе в
Карловицах*(154).

Емельян Игнатьевич Украинцев (ум. 1708) состоял главою Посольского
приказа (1689-1699), в 1699 г. был отправлен в Константинополь для
продолжения переговоров, начатых Возницыным в Карловицах*(155), в 1708
г. – послом к Ракоци в Венгрию.

В Посольском приказе начал свою службу (с 1691 г.) и самый видный из
петровских дипломатов – Петр Павлович Шафиров (1669-1739). Сын еврея,
выходца из Смоленска, служившего в Посольском приказе переводчиком,
Шафиров обратил на себя внимание начальников приказа Украинцева и
Головина и был включен в “великое посольство” 1697 г. Способности его не
ускользнули от Петра, который, возвращаясь обратно в Россию, взял его с
собою. Он стал сотрудником Головина, а после смерти последнего (1706) –
канцлера Головкина, с 1709 г. уже в звании вице-канцлера. Свои блестящие
способности он проявил во время неудачного Прутского похода Петра в 1711
г. и при заключении мирного договора с Турцией в 1713 г. В 1717 г., при
образовании Коллегии иностранных дел, он был назначен ее
вице-президентом. Столкновение с Головкиным и Меньшиковым и открывшиеся
злоупотребления привели к его падению и ссылке. Он возвращается к
дипломатической карьере только при Анне Иоанновне. Его замечательный
труд, написанный по поручению Петра в оправдание предпринятой им войны
против Швеции, будет рассмотрен особо*(156).

Постников П.В. (ум. в 1708 г.). К старшему поколению дипломатов
принадлежат два видных дипломата Петра: Постников и Матвеев. Петр
Васильевич Постников, сын дьяка Посольского приказа, обучался (с 1692
г.) медицине в Падуанском университете и был первым русским доктором
медицины. Нужда в дипломатах, лицах, знающих иностранные языки,
заставила обратить в дипломата и Постникова: “Ты, – пишет ему Возницын,
при котором он должен был состоять на конгрессе в Карловицах, – :поехал
для безделья, как в твоем письме написано – живых собак мертвить, а
мертвых живить, и сие дело не гораздо нам нужно”*(157), и требует
скорейшего его приезда. Пришлось ехать на “турскую комиссию”. В 1701 г.
Постникова отправляют в Париж “сообщать о тамошних поведениях” в
качестве неофициального агента, “без характера”, как он пишет и на что,
как мы увидим, горько жалуется. Возвратившись в 1710 г. в Россию, он
привез с собой много книг и в 1712 г. приступил к переводу известной
книги Викфора “Посол и его функции”*(158).

Матвеев А.А. (1666-1728). Матвеев Андрей Артамонович (сын Артамона
Сергеевича Матвеева) с 1700 г. находился в дипломатических миссиях в
Голландии, Австрии, Франции, с 1706 г. – в Лондоне; нанесенное ему здесь
оскорбление послужило поводом к изданию в 1709 г. английского закона об
иммунитете послов.

Из дипломатов старшего поколения следует упомянуть еще Головина Федора
Алексеевича (1650-1706) – участника “великого посольства” 1697 г., с
1699 г. до смерти руководившего иностранной политикой (“Посольской
канцелярии начальный президент”*(159)); гр. Головкина Гавриила Ивановича
(1660-1734) – участника “великого посольства”, с 1706 г. стоявшего во
главе Посольского приказа в качестве “государственного канцлера”, а с
учреждением в 1717 г. коллегии – в качестве президента Коллегии
иностранных дел*(160); гр. Толстого Петра Андреевича (1645-1729) – с
1701 по 1713 г. посланника в Константинополе, в 1717 г. разыскавшего
царевича Алексея и убедившего его вернуться в Россию*(161).

Наряду с дипломатами старшего поколения, Петр располагал и кадрами
дипломатов своего поколения и более молодыми, прошедшими дипломатическую
школу в заграничных миссиях или специально отправленными Петром за
границу для завершения образования. Упомянем тех из них, имена которых
связаны с документами, имеющими отношение к международному праву. Таковы
В.Л. Долгоруков, кн. Б.И. Куракин, Ф.П. Веселовский, М.П.
Бестужев-Рюмин, Ф.С. Салтыков и А.Я. Хилков.

Долгорукий В.Л. (ок. 1670-1739). Долгоруков, или Долгорукий, Василий
Лукич получил образование в Париже, куда отправился в 1687 г. в свите
своего дяди Якова Федоровича. С 1705 по 1707 г. он находился в
дипломатической миссии в Польше, а с 1708 по 1720 г. состоял посланником
в Дании, в 1724 г. вел переговоры с Польшей о признании императорского
титула.

Куракин Б.И. (1672-1727). Кн. Куракин Борис Иванович, один из наиболее
видных дипломатов Петра, был в 1696 г. отправлен в числе других лиц в
Италию для изучения морского дела; в 1707 г. ему было дано поручение к
папе, с 1709 г. он состоял посланником в Ганновере, Англии и Голландии;
в 1713 г. был представителем на Утрехтском конгрессе, в 1714 г. – на
Брауншвейгском; в 1716 г. отправился послом в Париж; в 1727 г. должен
был представлять Россию на Суассонском конгрессе, но до открытия его
скончался в Париже. Сочинения его и бумаги напечатаны в первых томах
“Архива кн. Куракина”*(162).

Веселовский Ф.П. Веселовский Федор Павлович, наиболее известный из трех
братьев-дипломатов*(163), в 1707-1716 гг. сопровождал Куракина в Рим,
Голландию и Англию; в 1717 г. назначен резидентом в Англию, где в 1719
г., в связи с враждебной России политикой правительства, сочинил и подал
свой известный “мемориал”, о котором будет сказано ниже. При Елизавете
Петровне вернулся в Россию, сблизился с Воронцовым и Шуваловым, по
поручению которого вел переговоры с Вольтером о написании им истории
Петра Великого.

Бестужев-Рюмин М.П. (1688-1760). Гр. Бестужев-Рюмин Михаил Петрович был
в 1708 г. послан за границу учиться; в 1711 г. был с Шафировым в
Константинополе. В 1720 г. он был назначен резидентом в Англию на смену
Веселовскому. Поданный им правительству “мемориал” имел последствием его
высылку из Англии. В 1721 г. по заключении мира с Швецией,
Бестужев-Рюмин был назначен посланником в Стокгольм, где пробыл до 1726
г., а затем в Польшу, в 1730 г. – в Берлин, в 1731 г. – снова в Швецию.
Он продолжал дипломатическую службу при Елизавете Петровне и скончался
на посту посланника в Париже в 1760 г.

Салтыков Ф.С. (1672-1715). Салтыков Федор Степанович, один из
стольников, отправленных Петром в 1697 г. за границу для изучения
морского дела, был использован затем в качестве агента “инкогнито” для
покупки кораблей во Франции, Голландии и Англии. Горячий поборник
европейского просвещения, Салтыков написал Программу для “сравнения
российского государства с лучшими европейскими государствами”. Им
написаны также “Пропозиции”, представленные Петру в 1712 г., и
“Изъявления, прибыточныя государству”. В последнем сочинении для нас
представляют интерес главы I и VI. Глава I заключает в себе “Объявление
претензии короны российской” на Лифляндию, Ингрию и Карелию. Глава VI –
“О правилах сочинения истории властной” Петра I. Дана программа;
предложение 4 гласит: “В которых годех: у нас учинены союзы с которыми
государями, описывать в каких мерах, и против кого” оказана
помощь*(164).

Хилков А.Я. (ум. 1718). Хилков Андрей Яковлевич был отправлен Петром за
границу для изучения мореплавания и по возвращении, в 1700 г., назначен
резидентом в Стокгольм; при начале Северной войны он подвергся аресту и
пробыл в заключении 18 лет, до самой своей смерти*(165).

Дипломатов из русских людей Петру не хватало, и ему пришлось брать на
службу иностранцев. Одного из этих иностранцев – немца, барона Шака,
отправленного в 1713 г. резидентом в Англию, – Петру, по совету
Куракина, пришлось отозвать: “здесь лучше быть министру из русских, –
писал Куракин Головкину, – и потому, что: иностранцы имеют собственные
свои интересы, и потому что англичанам министр из русских приятнее, чем
из немцев”*(166). Подобная же судьба постигла и другого дипломата из
немцев, барона Шлейница. Регент Франции, при котором Шлейниц состоял
резидентом, на запрос “приятна ли ему его персона” для ведения
переговоров, ответил: “Шлейниц немец, оттого я ему мало верю”, а
министр, кардинал Дюбуа, пояснил: “в котором деле мы с Шлейницем
говорили, все, от слова до слова, в Ганновере, в Швеции, в Вене
известно”. Петр немедленно отозвал Шлейница.

Остерман И.Ф. (1686-1747). Но был среди немцев один, которому по
справедливости принадлежит одно из первых мест в ряду русских дипломатов
первой половины XVIII в. – Генрих-Иоганн-Фридрих Остерман; русские звали
его Андреем Ивановичем. Он был принят на русскую службу в 1703 г., в
возрасте 17 лет, и сумел стать русским. Переводчик, затем секретарь
посольской канцелярии, Остерман побывал в разных миссиях; в 1718-1719
гг. участвовал вместе с Брюсом на Аландском Конгрессе*(167) и в 1721 г.
в Нищтаде, при заключении мира с Швецией; в 1723 г. Петр назначил его
вице-президентом Коллегии иностранных дел. Он повышался и при преемниках
Петра, но в 1741 г. его постигла опала, – он был сослан в Березов, где и
скончался*(168).

О научном кругозоре петровских дипломатов можно судить по сохранившимся
спискам книг библиотек А.А. Матвеева и П.П. Шафирова.

В библиотеке Матвеева имелось очень много книг древних авторов:
Аристотель (“Риторика”), Полибий и Саллюстий, Тит Ливий, Цицерон, Иосиф
Флавий, Плиний, Валерий Максим, Светоний; Плавт, Овидий, Гораций,
Петроний; Corpus Iuris Юстиниана; из позднейших – Фома Аквинский,
Гелмолд, Кранц, Бароний, Дома, Пуфендорф (“Введение в историю и Шведские
дела”), Локк.

Для нас особенно интересен список книг по международному праву и
дипломатии. В библиотеке имелись все тогдашние сборники трактатов,
начиная с Кодекса Лейбница, трактатов Франции и Голландии. Из книг по
вопросам международного права в библиотеке были: Гуго Гроций – о войне и
мире и о свободе моря (“Гроция о мари свободном”), Вэра и Суньига
(“Девера”), Викфора, Пуфендорфа – о союзах между Швецией и Францией,
Caesarinus-Furstenerius, Ceremoniel de France, Theatrum Praecedentiae.
Из русских книг в списке значится “Разсуждение” Шафирова. Одной книги
мне не удалось расшифровать: “Представление Императорское о правах и
действиях публичных, о войне и прочаго”. Книга “Франциска Камарелат о
послех”, очевидно, Каллиера.

Есть ряд книг по политике, включающих и вопросы международного права:
Cocceji, Conring, Liebenthal, Schonborner.

Богата была и библиотека Шафирова, конфискованная при его осуждении и
вошедшая в состав библиотеки Петра I. По международному праву в
библиотеке имелись: Гроций в оригинале и во французском переводе,
Томазий, Кокцеи, Кулпис, Каллиер; Рисвикский мирный трактат 1697 г.,
Утрехтский мир 1713 г., Брауншвейгский конгресс 1718 г.; “Разсуждение”
Шафирова на немецком языке и ряд брошюр по актуальным вопросам
международного права.

В заключение краткого очерка о работах дипломатов Петровского времени
следует сказать несколько слов об организации дипломатической службы при
Петре I. Ее по-прежнему возглавлял Посольский приказ, в первые годы
XVIII в. получивший название Походной посольской канцелярии, а с 1709 г.
просто Посольской канцелярии, которая с 1710 г. стала постоянным
учреждением в новой столице. Во главе ее в 1709 г. Петр поставил графа
Г.И. Головкина в звании канцлера и П.П. Шафирова в звании вице-канцлера.
В 1718 г. (12 дек.), при разделении дел по коллегиям, коллегии
“Чужестранных дел (что ныне Посольский приказ)” поручены “всякия
иностранныя и посольския дела и пересылка со всеми окрестными
Государствы, и приезды Послов и Посланников, и приезды курьеров и других
иноземцев”*(169). В 1719 г. Посольская канцелярия была переименована в
Коллегию иностранных дел*(170).

Неизвестный автор “Записки о Коллегиях” дает этой коллегии такое
определение: “Канцелярный коллегиум, или великая канцелярия, в которой
великий канцлер правителствует, в сей канцелярии особливо трактуютца и
управятца все тайные консилии с протчими потентатами учинных мирах и о
впредь замыкаемых союзах и трактатах: еще всей канцелярии с вашего
царского величество при чюжих потентатов дворах обретающимися министрами
все тайные кореспонденции управятца”*(171).

Окончательное оформление Коллегия получила в указе от 13 февраля 1720 г.
Начало и конец этого указа – “Определения Коллегии иностранных дел” –
написаны рукой Петра. “Делам быть тут только тем, которыя касаютца до
иностранных государств” (п.8). “К делам иностранным, – говорится в п. 11
и 12 “Определения”, – служителей Колегии имет верных и добрых, чтоб не
было диряво, и в том крепко смотрет. А ежели хто непотребного в оное
место допустит, или, ведая за ким в сем деле вину, а не объявит, те
будут наказаны яко изменики”*(172). 28 февраля 1720 г. был издан
генеральный регламент Коллегии, 11 апреля того же года – специальная
инструкция для Коллегии иностранных дел, а в 1722 г. определено
отношение ее к Сенату, в руках которого сосредоточены были важнейшие
дела*(173).

В своих “Предложениях к сочинению штата Коллегии иностранных дел”
Остерман, в то время канцелярии советник, определяет канцелярию Коллегии
как “вечный государственный архив и всем старинным и прошедшим в
государство делам, поступкам, поведениям и взятым мерам вечное
известие”.

При Петре делались попытки к организации специальных школ для подготовки
государственных служащих и будущих дипломатов.

Нам известны два проекта, с которыми авторы их обращались к Петру.
Первый, автор которого нам неизвестен, носит название “Проект для
институций Академий политике и протчая”*(174), его относят к 1715 г.
Автор его иностранец, судя по языку – славянин. Проект не получил
осуществления. Второй проект, принадлежащий барону Нироду, получил, с
разрешения Петра, практическое осуществление, но открытая по этому
проекту школа просуществовала недолго*(175).

Анонимный проект намечает следующую программу обучения: “Онним, которые
имеют учится в политике, надобно быть учениим прежде в Диалектике или в
Философии; но еще лутче и полезнее будет, когда также фундамент имеют в
иуриспруденце”.

Школа должна была дать России дипломатов и государственных людей на всех
поприщах управления: “И с таким способом не токмо государствена
канцелариа посолска, но еще и другие прикази и магистрат будут имет
служащих достоиних и удобних без выписку иноземцов и на онних убитку”,
ибо сведущих иноземцев нанимают “против весу от золота”.

Что касается второго проекта, то Нирод намечает такую программу обучения
(п.4): “В школе обучены будут дети немецкому, латынскому и французскому
языкам, географии, истории, филозофии: они же обучены будут политики,
морали (гражданонравиям) и в политичных делах, також и танцовать, на
шпагах битца и на лошадех ездить”.

_ 8. Отдельные вопросы международного права по официальным актам

Дипломатам Петровского времени, как постоянным представителям при
иностранных правительствах, гораздо чаще приходилось сталкиваться с
нормами международного права, чем дипломатам старого времени,
отправлявшимся с одной определенной миссией. Посольское право,
посольский церемониал и титул царя – вот почти все вопросы, относительно
которых у московских послов возникали недоразумения и споры. Вопросы эти
сохранили всю свою силу и значение и в Петровское время, но к ним
прибавились еще новые: обострился вопрос о найме на русскую службу
иностранных специалистов, обострилась и борьба с заграничной прессой,
направленной против интересов России и чести государя; новыми были
вопросы морского международного права – о найме судов, о каперах, о
правах нейтральных государств.

Рассмотрим теперь отдельные институты международного права, по которым
нашей дипломатии пришлось высказываться.

1. Титул царский (императорский)

Петровским дипломатам, как в свое время московским, пришлось еще до
принятия Петром императорского титула вести длительные споры о том, как
передавать на иностранном языке титул “царя” и может ли царь притязать
на титул “величества”.

Вопросы эти были предметом споров и пререканий уже в начале царствования
Петра I на конференциях о мире в Константинополе и 1699-1700 гг. между
русскими и турецкими уполномоченными. Переговоры велись между русскими
посланниками во главе с Украинцевым и турецким уполномоченным
Александром Маврокордато. Об этом рассказывает на основе архивных
материалов М.М. Богословский: турки, говорит он, предоставляли
посланникам свободу в русском экземпляре договора писать
распространенный титул; сами же в своем экземпляре соглашались написать
царский титул только в том виде, в каком он написан был в Карловицком
договоре и в котором вообще он в турецких канцеляриях писался исстари.
Они протестовали против наименований в титуле “пресветлейший”,
“державнейший”, “священное царское величество” и уже ни за что не
соглашались, даже и в русском экземпляре, на следующие наименования
царя: “августиссимейший” и “император”, на которых настаивали
посланники. Маврокордато говорил, что императором султан называет только
цесаря, потому что он считается первым между христианскими государями.
Русские представители горячо возражали: “Такими титлами, – говорили они,
– не доведется именоваться тем государям, которые не самодержцы, а
великий государь на свете из христианских государей самодержавный и
преславный, государства в державе его содержатся многие, против
цесарского государства гораздо больше”. После долгих споров согласились
на том, что в русском экземпляре договора Петр будет именоваться
“пресветлейшим, державнейшим” и “священным царским величеством”, а в
турецком только “преславнейшим” и “преизбраннейшим”*(176).

Во время переговоров затронут был вопрос о суверенитете. Маврокордато
употребил в проекте договора, в статье о прекращении дани крымскому
хану, слова: “не обяжутся”. Русские уполномоченные нашли эти слова
оскорбительными для чести Московского государя: “А то де слово, что
обязание его царскому величеству зело неугодно и превысокой его,
государской, чести непотребно”. Маврокордато доказывает, что “статья у
него написана – не противна, обязательство – речь не грубая”, но русские
продолжали настаивать, “чтоб он то слово “обязание” отставил для того,
что то слово не к чести его царского величества превысокому имени! Кроме
де господа бога его царское величество обязывать иному некому”*(177).

Ставился и вопрос о равенстве государств. Предложения Украинцева
прислать в Москву посольство для подтверждения мирного договора
встретило отказ со стороны Маврокордато, заявившего, что султан ни к
кому, кроме цесаря, послов не посылает, соблюдая равенство только по
отношению к нему, потому что “цесарь римской у всех христианских
государей именуется начало и глава”; никого другого султан “в пример”
себе не ставит. Это замечание показалось Украинцеву оскорбительным для
чести Московского государя, который имеет право не только на равенство с
цесарем, но даже на преимущество перед ним: “А по подлинному де
христианству, – отвечает он на заявление Маврокордато, – довлеет цесарем
христианским писаться великому государю, его царскому величеству, а не
иному кому, потому что та честь и христианское царское достоинство
перешло с востока от греков в Российское царствие умножительнейшему
(августейшему) нашему великому государю, его царскому величеству”.
Маврокордато, грек православного исповедания, согласился, что “все
христианство сущее ныне содержится в одном государстве Московском”, за
что “господь бог может царю во всем учинить распространение и дать в его
руки цесарство”, но в данное время просил не настаивать на присылке в
Москву турецкого посольства*(178).

В 1704 г. наш посол во Франции П.В. Постников сообщил, что в паспорте
(“пассе”), данном капитану Шлейсу, “государь помянет токмо грандукою”,
что он ездил объясняться к министру иностранных дел “де Торсию о сем
непристойном титуле, велел он написать в место грандуки царь московской
и говорил мне, что не дается зде у них титул величествиа царю
московскому”*(179).

Вопрос о титуле “величества” занимал и нашего посла в Риме князя Б.И.
Куракина. Он сообщает в 1707 г., что по вопросу о титуле ему ответили,
что в грамоте от папы царю “наибольший траттамент показали. А чтоб
“maesta” дать, токмо того учинить не могли, искучи со всякою охотою в
канцелярии нашей прародителей наших пап. Токмо сверх всех выше такой
траттамент учинили и дали “Potentissimo czar”, что уже выше никому дать
не можетца, токмо императорам и королям”*(180).

В 1718 г. брат вице-канцлера Шафирова, приводя в порядок дипломатический
архив, натолкнулся на грамоту императора Максимилиана I царю Василию
Ивановичу 1514 г., в которой последний назван был “Цесарем
Всероссийским”. Петр не упустил случая воспользоваться этой находкой и
распорядился обнародовать грамоту на русском языке и в оригинале, на
старонемецком языке*(181). Не довольствуясь этим, он сообщает своим
дипломатическим представителям о счастливой находке и о том, что он
велел обнародовать ее. Представителю нашему в Англии князю Куракину он
предлагает напечатать грамоту на немецком и французском языках и
“публиковать повсюду”*(182).

Вопрос о титуле обострился после Ништадского мира 1721 г., когда канцлер
Головкин от имени Сената и государственных чинов поднес Петру титул
императора, и Петр стал добиваться признания его со стороны иностранных
правительств*(183), в особенности со стороны Римского императора. В
Германии появляется целый ряд сочинений, доказывающих необоснованность
притязаний русского царя*(184).

Опровержению этих доводов посвящено появившееся и Риге в 1724 г.
анонимное сочинение, написанное, по-видимому, по заказу русского
правительства немецким автором Гундлингом*(185).

В защиту русских притязаний выступил и поручик русской армии голландец
Юст Генрих Брукгизен, поднесший Академии Наук сочинение: “О российском
Императорском титуле в опровержение мнений одного Венского Советника и
Иенского Профессора Струвия, издавшего в 1723 г. о той же материи
книгу”*(186). Сочинение издано не было.

2. Посольское право

а) Ранги послов

Дипломатические агенты Московской Руси, отправлявшиеся за границу для
выполнения определенных поручений, не нуждались в точном определении
своего ранга. Ранги нужны дипломатическим агентам главным образом при
сношениях с находящимися в одном месте с ними дипломатами других
государств. Но московское правительство не только не поощряло этих
сношений, но прямо запрещало их, не допуская даже встречи на аудиенциях,
предписывая своим послам требовать аудиенции в день, когда не будет
приема послов других государств. Деление московских дипломатов на
послов, посланников и гонцов означало только большую и меньшую
торжественность данной миссии, выражавшуюся главным образом в
родовитости главы посольства и его членов, иногда и в численности
состава посольства. Эти звания не имели того значения которое
придавалось в Западной Европе установившимся там путем обычая, частью
одноименным, рангам посла, посланника, резидента, поверенного в делах,
агента.

Дипломаты Петровского времени, пребывая длительно на одном месте*(187),
становясь членами местного дипломатического корпуса и поддерживая
постоянную связь с другими его членами*(188), ясно представляют себе
значение ранга, или, как они выражались, употребляя французский термин,
“характера”.

Уполномоченные на переговоры о мире с Турцией в Константинополе в 1700
г. настаивают на прощальной аудиенции у султана, усматривая в отказе в
ней умаление чести государя. Отказ мотивирован тем, что они не послы, а
посланники. Следовало их предупредить, возражают они, что “такого
великого дела с такими малочиновными людьми делать нельзя: они бы
отписали тогда о том государю, и в два месяца им был бы прислан
посольский характер”. Посланники выдвинули свое звание “чрезвычайных”.
“А когда чрезвычайные, то подобны послам”. Честь воздается не послу и
посланнику, а государю, от которого они присланы. Им следовало бы быть
на приеме у султана даже в том случае, если бы они были присланы с
одними “комплиментами”, а они присланы с великим делом. Не получив
аудиенции у султана, они “подвергнутся в Москве гневу и опале”*(189).

Постников, отправленный в Париж без указания его ранга и даже без
кредитивной грамоты, пишет*(190) Головину, что был у министра де Кроеси
(он же до Торси), который спросил его, будет ли он “иметь какой
характер”. “Я ему отвечал”, пишет он, “что ныне никакого имею
характера”. Он бывает при дворе и встречается с другими послами, “но,
храмля, понеже не имею грамматы верющия, на которую мощно бы мне
опираться и не храмлеть”*(191); он просит дать ему (“характер”, “имеяй
бо характер имеет кредит*(192)”; “надеюсь, что вы не изволите в число
куреров вменить мою особу, хотя и не потребную”*(193); он просит
назначить его в Англию или Италию “с характером или посланничем или
резидентовым”*(194).

Отправленный во Францию для изучения морских уставов и найма моряков,
Конон Никитич Зотов пишет Петру, что ему необходимо иметь во Франции
своего представителя, дав ему “характер агентства”, ибо, поясняет он,
“сей характер есть вельми низкой и не требует издержки и
церемоний”*(195).

Петр I в письме от 15/26 июня 1718 г. поручает посланнику нашему в
Голландии кн. Куракину просить Штаты отозвать их посланника де Бие и
прислать “добраго человека и знатного”, “ибо мы у их двора держим послов
и тайных советников, а они – таких бездельных и малаго характера и
консидерации людей”*(196). Петру хорошо был известен обычай агреации:
“по генеральной регуле”, “надлежит посылать приятного посла”*(197).

Русские дипломаты уже хорошо осведомлены о способе, каким ведутся
дипломатические переговоры. Уполномоченные для переговоров о мире с
Турцией в 1699-1700 гг. в Константинополе во главе с Украинцевым
излагают туркам свои взгляды на этот предмет. “Им, посланникам, –
говорят они, – не видев на предложения свои письменного ответу, ничего
чинить и говорить с ними ныне немочно и нечего: А ведется де и бывает во
всех окрестных государствах при дворех государских и на комиссиях у
послов и у посланников: когда одна сторона другой о каких делех на
письме дает, то и взаимно и ответ письменной же восприимает”*(198). В
споре о технике переговоров посланники подробно излагают турецкому
уполномоченному Маврокордато, как ведутся переговоры. Маврокордато не
принимает наставления: “И учить они, посланники, – замечает он, – их,
думных людей, не могут”, “также и им, думным людям, их, посланников,
учить не доведется ж”*(199).

б) Права и привилегии послов

Общая линия поведения правительства по отношению к аккредитованным при
нем дипломатическим агентам начертана была самим Петром в письме его к
цесаревичу от 14 сентября 1708 г. как наставление для органов
правительства*(200), причем он ссылается на международное право
(“всенародная права”).

“Понеже, – пишет Петр, – многия жалобы происходят от чужестранных
посланников и резидентов, обретающихся при нашем дворе и резидующих ныне
на Москве, что не токмо людей их с двора в разные приказы берут, но и
самим им некоторыя безчестия приключают, того ради ты, по получении
сего, объяви всех приказов судьям, дабы они приказали подчиненным своим
накрепко, чтоб никакого безчестия посланникам отнюдь не дерзали чинить,
да особливо их особам; тако ж если кем люди их задержатся и приведут в
которой приказ, чтоб оных нимало, недержав, отсылали в Посольский
приказ. Тако же если на тех их людей какое челобитье от кого будет: и о
том бы давали знать в Посольский же приказ, а из тех приказов посылки
никакой по них не чинили б, и их не брали б, а и в Посольском приказе
людей их держать не велеть. Но когда учинят какое худо, и тогда их
отсылать велеть к ним и требовать от них на них сатисфакции, а самим их
наказывать не довлеет, понеже то противно всенародным правам, от чего
Государственныя ссоры происходить могут. Тако ж на их дворы выемок
отнюдь не посылали б; а если в каких долгах, до котораго дело будет, или
в ином в чем, то посылать к ним на двор и говорить, и если чего не
исполнят, тогда о том дать ведомость в Посольской приказ, и из того
одного Приказа домогаться от них во всяких делах удовольства”.

Русская дипломатическая практика Петровского времени знает ряд случаев
нарушения этого основного права дипломатических агентов, главным образом
со стороны иностранных государств, по отношению к русским дипломатам за
границей.

Особенное внимание русского правительства привлек к себе инцидент,
имевший место в Англии в 1708 г. Он вызвал интересную дипломатическую
переписку.

Об инциденте рассказывает сам потерпевший, посол наш при английском
дворе, А.А. Матвеев в письме к канцлеру гр. Головкину от 23 июля 1708
г.*(201) Вечером 21 июля на проезжавшего по городу в своей карете посла
напали три человека, прогнали “лакеев в либерее”, а самого посла “в
карете почали бить”, “держали за ворот и платье изодрали”. На крики его
сбежался народ; карету задержали и повели посла в таверну, откуда он дал
знать о случившемся иностранным министрам. Оказалось, что посол был
арестован кредитором за невыплаченный долг; по представлении
поручительства он был освобожден. На следующий день, 22 июля, пишет
Матвеев, “были все у меня до единого чужестранные министры, содрогаяся о
таком афронте, от века не слыханном и нигде в историях ни в самой книге
Викефорта безприкладном и в моем лице весьма народное право не только
нарушено, но всемерно изневолено, и намерены все сторону мою держать в
истине моей”. “Того ж дни я, – продолжает посол, – мемориал послал о
удоволстве и о награждении своего афронту неслыханного нигде в свете к
статскому секретарю к господину Бойлю”.

В тот же день к Матвееву заехал Бойль, который “в великом находился о
таком бесчеловечном нарушении народного не только у христиан, но и у
язычников, права смущении”, обещал в тот же день доложить о случившемся
королеве и выразил надежду, пишет Матвеев, “что королева учинит мне
такое во всем удовольство и оборону, какой никому из чужестранных
министров не бывало”. “Я ему, статскому секретарю, – продолжает он, –
говорил, что ежели ея королевино величество честь священную его царского
величества государя моего всеми преобиденную в характере лица моего и
право народное изневоленное до конца сходною обороною и самым прямым
удовольствием и не защитит, не только я без грамоты королевиной съеду,
вруча сей чести своего принципала безприкладной афронт в его государево
особое защищение, но никто из принцов европейских здесь не станет своих
министров держать, которые не только безопасность по праву народному
могут иметь, но повсевремянно последняго англичанина указам и арестам,
хотя в самых малейших делех своих, подлежать и от тех безчеститься и
озлоблять по их, англичан, воле будут”*(202).

“Оное дело, – говорится в “Журнале Петра”, – много шума причинило и
удивило премножество людей при дворах и странах чужих; и почли де ту
обиду за неслыханное насильство, для того де, что между самыми
варварскими народами особа, фамилия, подворье и челядь посольская
свободны от всякого ругательства. Что ни где де иностранный министр не
должен уложению чужестранному повиниться, а еще меньше суду той земли, в
которую послан, но имеет де он законного своего судью только государя
своего, хотя б де он какий проступок учинил во время и стране своего
посольства. К тому ж понеже де при многих дворех дом и посольская карета
имеет давать убежище и свободу самым винным людям (хотя б они подданные
были в той земле, в которой посол будет), которых никто тронуть не
смеет”*(203).

Петр, узнав о неслыханном нарушении международного права, потребовал
примерного наказания виновных*(204). В ответном письме (август 1709 г.)
английская королева выражала сожаление, что законы страны не позволяют
наказать виновных так, как этого требовал Петр, что ею внесен в
парламент билль о неприкосновенности послов, который принят парламентом,
и для извинения отправила в Петербург Витворта в звании “чрезвычайного
посла”. Извинительная речь последнего, сказанная на английском языке,
была им же прочтена на немецком языке и секретарем Петра по-русски.
Петр, принимая во внимание, что королева, “за оскудением прежних прав
государственных, учинить (требуемое наказание) не могла и для того общим
согласием парламента новое право о том для впредь будущего учинила”,
велел покончить дело, что и оформлено затем между канцлером и
Витвортом*(205).

Второй случай имел место в 1718 г. по поводу австрийского резидента в
Петербурге Отто Плейера*(206). Декларацию по этому делу “изволил
чернить” сам Петр. В декларации сообщалось, что Плейер имел с русскими
подданными “сообщение и весьма непозволенные советы, касающиеся к
возмущению: чрез что он Блеер по всенародному праву привилегий характеру
его надлежащих сам себя лишил”. Царь “зело снизходительно в том для
имеющейся к Его Цесарскому Величеству консидерации поступил: хотя Его
Величество довольно причину и право имел сие чувствовать и пример иных
Потентантов, как оные в таких случаях с чужестранными публичными
Министрами поступали: употребить, и не отсылая его Блеера от двора
Своего: повелел все помянутые его Блееровы неоправданные и
предосудительные Его Царскому Величеству поступки Его Цесарскому
Величеству: немедленно представить, и требовать дружебным образом, дабы
Его Цесарское Величество того Блеера, яко со обоих стран намеренному
содержанию истинной дружбы весма неспособную особу, от двора Его
Царского Величества отозвать изволил”, надеясь, что он “принадлежащую
справедливую сатисфакцию дать на него Блеера соизволит”. Представление
было сделано нашим резидентом Веселовским. Плейер был отозван, но Петр
сатисфакции но получил. Вместо этого цесарь “Веселовского безо всякой
данной от него причины зело недружеским образом, яко бы неприятельского
Министра: в самой краткой термин, а именно в осмь дней, от двора своего
и из земель наследных выслать велел”*(207).

Документы, касающиеся инцидента с Плейером, напечатаны Н.Г. Устряловым в
томе VI его “Истории царствования Петра Великого” (СПб., 1859), а
именно: 1) письмо Петра I императору Карлу VI от 18 марта 1718 г. об
отозвании Плейера: “хотя он: нарушил Право Народное, но мы: ничего ему
не учинили. Просим только: отозвать: ибо мы с ним ни о каких делах
трактовать не будем”*(208); 2) доклад конференции Карлу VI о Плейере от
18/29 апреля 1718 г.*(209); 3) второе письмо Петра I Карлу VI от 6 июля
1718 г. об отозвании Плейера*(210): “каждый министр, который при
чужестранном дворе обретается, о том, что он проведать может, высоком
своему прынцыпалу доносить долженствует”, но Плейер сообщал
“неосновательные, фальшивые” ведомости с целью поссорить императора с
Петром. “И ежели сие с честию и характером министра: сходно, и привилии,
которыя его характер по Всенародному праву получать имеет, он не
преступил ли, то мы в высокопросвященное разсуждение вашего цесарского
величества предаем”. Петр просит императора “учиненную обиду
восчувствовать и нам справедливую на него сатисфакцию дать”. При этом
Петр ссылается на существующий обычай агреации: “тако по генеральной
регуле (что надлежит посылать приятного посла) наше прошение в том
уважить изволите”; 4) доклад конференции Карлу VI о Плейере 12/23
августа 1718 г.*(211)

Турция, не считаясь с нормами международного права, нередко подвергала
аресту иностранных дипломатов, заключая их в Семибашенный замок
(Едикуль). Такая судьба постигла нашего посла в Константинополе П.А.
Толстого при начале войны Турции с Россией. В том же замке сидел в
заключении с 1711 по 1713 г. П.П. Шафиров.

Аресту при начале войны России с Швецией подвергся и русский посол в
Стокгольме князь Хилков. Об этом подробно рассказывает Шафиров в своем
“Разсуждении” о причинах войны со Швецией*(212). В виде репрессалии
Шведский резидент в Петербурге Книпер-Крон был тоже подвергнут аресту. К
этому инциденту мы вернемся при анализе трактата Шафирова.

14 ноября 1720 г. нашему резиденту в Лондоне М.П. Бестужеву-Рюмину
объявлен был приказ короля покинуть Англию в восемь дней. Он пробыл в
Англии всего восемь месяцев. Причиной высылки был поданный им мемориал,
который король нашел для себя оскорбительным. Об этом мемориале будет
сказано ниже. Дипломатические отношения с Англией были возобновлены
только в 1731 г.

Известна трагическая судьба Паткуля. Лифляндец, по подданству швед,
“российский аукторизованный и укредитованный министр”, он был, по
требованию Швеции, арестован саксонским правительством в 1705 г. и
посажен в крепость; по договору между Саксонией и Швецией 1706 г. он
подлежал выдаче шведам; в следующем году он попал в руки шведов,
занявших крепость, и как “беглец и изменник” был четвертован. Арест его
вызвал протест нашего посла в Саксонии князя Дм. Голицына*(213).

Протесты против ареста Паткуля и выдачи его шведскому королю были
разосланы Петром во все страны с присоединением просьбы ходатайствовать
перед шведским двором о его освобождении. Такие протесты и просьбы были
отправлены 27 апреля 1707 г. австрийскому императору Иосифу I, Фридриху
I Прусскому и датскому королю Фридриху IV. Еще раньше аналогичные
протесты были направлены в Англию герцогу Малборо и в Голландию
генеральным штатам, и наш посол А.А. Матвеев в письме от 11 апреля
сообщает канцлеру Г.И. Головкину, что ни от “Статов”, ни от Англии не
получено ответа на просьбу о ходатайстве за Паткуля, выданного в
“нарушание народному праву”.

Императору, как главе Германской империи, Петр приносит жалобу на
курфюрста Саксонского Августа II, который “обещал отдать или тайно
освободить” арестованного в “нарушение всенародных прав” русского
министра, но вместо этого “весма безчестный партикулярный мир с Швецким
королем и Лещинским учинил”. В этом договоре, пишет Петр, Август в ст.11
“обещал министра нашего публичнаго, при его дворе с полною мочью
бывшаго, под видом будто Швецского перебесчика, неслыханным образом в
руки неприятельские на погубление выдать”, а в ст.12 “обязуетца: тысячю
шестьсот человек помощных воиск: яко полоняников, неприятелю, не токмо
противно божественных и всенародных, но и языческих прав и обычаев,
злобно отдать”. Теперь, продолжает Петр, он узнал, что “тот честь
забвенный принц выше упомянутого нашего министра безвиннаго безбожно и
противно всенародных и самых варварских прав и обычаев отдал в руки
неприятельские”. Он просит императора от шведского короля “о добром и
безвредном яко министра нашего, а не как его подданного, содержании
домощися”, в противном случае он будет вынужден “случая ко взаимному
отмщению искати”. В заключение Петр просит у Иосифа, “яко главы:
Римского империя, справедливости и суда по государственным правам и
конституциям”, заявляя, что “можем его во всем нарушении присяги и
всенародных прав ясными доводы обличити, свою же правость и содержание
союзу явно на свет произвести”*(214).

Прусскому королю Фридриху I Петр жалуется: “наш министр публичной
полномочной: генерал фон Паткуль: от злодейственных и предателных
министроф Саксонских его (Августа), противно всенародных прав, без воли
нашеи взят за арест”. По поводу ст.11 договора Августа II со шведским
королем о выдаче последнему русского вспомогательного отряда Петр пишет,
что это “не токмо противно божественных и всенародных, но и языческих
прав и обычаев”, и прибавляет: “против чести и совести сущих поступках:
и в нарушение всенародных прав, Августовых: будем достойного себе
удовольствия искати”*(215).

Датскому королю Петр тоже сообщает о выдаче шведскому королю Паткуля:
“тот честь забвенный принц вышеупомянутого нашего публичнаго министра
безвинного безбожно и противно всенародных и самых варварских прав и
обычаев отдал в руки неприятельские”; он просит ходатайствовать за
Паткуля перед шведским королем*(216).

Остановимся еще на одном инциденте. Он касается голландского посла Якоба
Дебие. Петр пишет 15/26 июня 1718 г. кн. Куракину в Голландию, что
“резидент голландский Дебий прежде сего о нашем дворе в своих реляциях к
Статом многия фальшивыя и нимало основания имеющие доношения чинил и
непрестанно чинит к предосуждению славы и интересу нашему”. От частного
лица получена копия его письма к другу, пишет Петр, “в котором он толь
поносно о нас и о делех наших и министрах писал, как пуще того никому
пасквилянту и неприятелю учинить невозможно”. Кн. Куракину предлагается
принести жалобу и просить отозвать резидента. Если штаты не признают его
виновным и не захотят отозвать, то сказать, что “для персоны противнаго
нам резидента их принуждены будем ему наш двор заказать, или о каких
делех с ним трактовать министром нашим не велим*(217).

В дипломатических документах имеются также сведения о протестах,
вызванных нарушением привилегий свиты посла и его служителей*(218).

Интересно отметить, что петровским дипломатам хорошо было известно
существование иммунитета государственных судов. Во время стоянки в
Босфорском проливе русского судна, на котором в 1699 г. прибыли в
Константинополь для переговоров о мире русские уполномоченные с
Украинцевым во главе, местные власти захотели учинить осмотр судна,
чтобы установить, нет ли на нем пленных, бежавших от своих господ.
Уполномоченные воспротивились осмотру: “И того они, посланники, не
учинят, потому что ни в котором государстве воинским и посольским
кораблям для полоняников осмотру не бывает и не ведется, да и в
государстве де салтанова величества французским, аглинским и галанским
кораблям для таких полоняников осмотру никогда не бывало ж”*(219).

в) Посольский обиход и церемониал

Вращаясь в кругу других дипломатов, петровский дипломат вынужден был,
чтоб не уронить честь свою и представляемого им государя, соревноваться
с ними в домашнем обиходе и в выездах, обзавестись посудой, лошадьми,
каретой и проч. Между тем содержание, которое получали наши дипломаты,
было, по сравнению с содержанием других дипломатов, мизерным.
Иностранные дипломаты, кроме того, были большею частью люди со
средствами, так как назначались обычно из зажиточных классов, чего за
редкими исключениями (Куракин был богат, но скуп) нельзя сказать про
наших дипломатов. Последним приходилось туго; они вынуждены были делать
долги и обращаться к своему правительству с жалобами и с просьбами о
присылке денег.

“Еже ли не изволите прислать денег, не знаю, что мне делать”, – пишет
Постников Головину; “с не малым стыдом выехать из Парижа в ближний какой
город принужден буду”; “не о мне стало, но о чести его величества,
которое (хотя и без характера мое лицо) репрезентуется мною”. Он
успокаивает Головина, что деньги пойдут на дело, а не на “венусовы
прихоти и непотребныя дела”*(220). В другом письме он обращается к
Головину с просьбой о прибавке жалованья и о выдаче ему, “по Европскому
обычаю, всюду бываемому”, единовременного пособия для первого
обзаведения, чтоб “купить корету, три лошади, платие и прочил нуждныя
вещи; еще коляску зделать, в которой ездить в Версалию”. Можно, замечает
он, ездить и “в извощичей корете”, “но сию употреблять стыдно, и никто в
ней ездит из последних агентов или резидентов принцепсов италианских,
толко, как у нас говорят, имя сувренов занявших: Без кореты и коляски
невозможно мне пробыть, изволь милостиво призреть, не толико для мене,
елико для чести государевы; я сам собою философски хотел бых жить, но
ныне по званию надобно мне жить”*(221).

Прошло пять лет, а мечта Постникова обзавестись каретой так и осталась
мечтой; “по многому моему злощастию пешком брожю; трудно и непригоже в
домы господ послов и посланников и прочих нарочитых людей без кореты
входить”.

Что касается посольского церемониала, то, хотя сам Петр мало обращал на
него внимания, дипломаты его интересовались им не менее, чем дипломаты
прежнего времени. Но интерес меняется. Московские дипломаты не считали
для себя обязательными требования церемониала иностранного государства,
не желали подчиняться чужому церемониалу, если им казалось, что им
умаляется честь и достоинство их государя: “А того нигде не ведетца, что
государей целовать в ногу, то послом беществе великое”*(222). Послы к
цесарю (1687 г.) на требование, чтобы они на аудиенции у цесаря сделали
три поклона, отвечали, что такой обычай существует “у Немецких у всех
народов”, а в “Российском народе обыкновения нет”*(223).

Московские дипломаты были заинтересованы только в том, чтобы в стране,
куда они были отправлены, по отношению к ним соблюдался церемониал,
которого придерживались в Москве. Дипломаты Петровского времени,
наоборот, внимательно следят за церемониальными обычаями,
установившимися в стране их пребывания, самый же церемониал для них
сильно осложнился, ибо теперь, с установлением постоянных посольств,
пришлось считаться не только с обычаями в отношении приема послов,
аудиенции и отпуска их, но и с обычаями, установившимися во
взаимоотношениях членов дипломатического корпуса между собой*(224).

Возникал вопрос о визитах (“повиданиях”). Русским уполномоченным для
ведения переговоров о мире с Турцией в Константинополе в 1699-1700 гг.
турецкие власти не разрешали свиданий с дипломатическими представителями
иностранных государств: они могут “ехать к которой церкви божией или
куды для погуляния, и то им свободно, только бы от повидания с послы
иных государей поудержались до времени”. Посланники желали нанести
визиты послам английскому и голландскому и жаловались, что, не посетив
их, они вызвали с их стороны недовольство и упрек, “будто они,
посланники, не человеколюбцы и политичного обычая не знают, что их,
послов, по се время не посетят. И такие де слова происходят об них для
того запрещения их, что салтанское величество и великий везирь видеться
им, посланником, с ними не допущают”*(225).

Вопросы посольского церемониала сильно занимали Б.И. Куракина в бытность
его послом в Риме, во Франции и в Англии. Он описывает этикет папского
двора в Риме, посольский церемониал в Венеции*(226). Под рубрикой “Двора
аглинского что приналежит ведать” Куракин ставит 67 вопросов, на которые
чужою рукою даются ответы (1710-1711)*(227). Пункт говорит об
“обсылках”: “Чужестранных министров от характера посольского до
резидентского звычайно всегда обсылать”, п.8 и 9 – о визитах и
“контровизитах”, п.11-13, 23-24, 30, 36 и 38 – об “овдиенции”, п.17 –
“стулы дают ли?”, п.15 – “руку целуют ли?”, п.18-21 – о “кредитиве” или
“верющей грамоте”. Пункт (вопрос) 38: “Ежели которои министр без полного
характеру с пленипотенциею, бывают ли на публичных овдиенциях?” Ответ:
“Без полных характеров, по народному праву, не припасенных тою
годностью, от них самих публичная аудиенция отнюдь требована быть не
может, разве приватной”.

Тот же Куракин дает наставления сыну Александру, отправляющемуся во
Францию, относительно посольского церемониала при французском
дворе*(228).

Нельзя не упомянуть о распоряжении Петра I по поводу языка
дипломатических грамот. Посылая 7 апреля 1722 г. послу нашему во Франции
В.Л. Долгорукову отзывную грамоту на русском языке без копии на
французском языке, Петр поручает ему “приличным образом дать знать, что
понеже все государи и прочия державы каждой грамоты пишет на своем
языке, не прилагая копии на российском языке, того ради и мы против того
же свои грамоты без вложения копии впредь отправлять определили”*(229).

3. Выдача преступников

Петровская дипломатия знала случаи обращений с просьбами о выдаче
преступников. Первая попытка относится к 1718 г. Петр пишет Веселовскому
(3 января 1718 г.), что генерал-фискал Шпиноля не возвращается из-за
границы и поручает ему, если тот “не похочет”, доложить об этом
английскому королю и министерству и просить “позволения, дабы его, яко
преснушника указу нашего, позволили за то, что он без воли нашеи и
отпуску: и не дав отчета во многих ему данных деньгах, уехал и, сверх
того, ныне всякия клеветы о нашем дворе разглашает, тебе заарестовать и
потом к нам отослать к ответу”*(230).

Через два года Петр I добивается выдачи самого Веселовского. Он, как уже
было сказано, велит послу в Голландии кн. Куракину “трудиться пристойным
образом, дабы он, Веселовский, в Англии заарестован был, объявя причину,
что он многия наши деньги имел при себе, а отчету не учинил: или ежели
он кому из англичан должен, то им сказать, чтоб они его в том от себя
заарестовали” (вспомнился, очевидно, арест А.А. Матвеева в 1708 г.).
Такой же рескрипт отправлен 30 сентября 1720 г. в Англию послу
Бестужеву-Рюмину с предписанием не упустить Веселовского: “на тебе
взыщется”, – грозил Петр*(231) (о требовании к Турции о выдаче
мазепинцев см. еще ниже в п.5).

4. Репрессалии

Было несколько случаев репрессалий. Об одном из них, вызванном арестом в
1700 г. нашего резидента в Швеции Хилкова, рассказывает Шафиров в своем
“Разсуждении”; к нему мы еще вернемся.

Другой случай имел место в апреле 1719 г. по отношению к Австрии. О нем
имеются сведения в “Журнале Петра Великого”*(232). В апреле, “в 17 день,
– читаем в “Журнале”, – учинена репресалия высланием из государства
Российского Езуитов, яко названных миссионариев Цесарских, взаимно
против того, что Цесарь не токмо Резидента Российского Веселовского
необыкновенным образом от двора своего и из земель наследных безо всякой
данной причины выслать повелел, но и агент Е.В. Резидента, который кроме
купечества никакой от Е.В. комиссии не имел, из Бреславля с великим
разорением безвременно выслан”. Высылка иезуитов мотивирована и тем
обстоятельством, “понеже всем есть известно, что сего ордена при
духовности входят и в другия дела не надлежащия им”.

Третий случай касается репрессалий во время войны. В 1710 г. Петр I в
виде репрессалии задержал после капитуляции Риги половину гарнизона с
финским генерал-губернатором. Этот акт свой он мотивировал поведением
шведов: “Как со стороны Его Шведского Величества в продолжении сеи войны
не сдержаны были учиненныя условия и данныя обещания, особливо же при
начале войны при Нарво, когда король, против обещания своего, Его
Царскаго Величества Генералов со всеми их войсками и оружием, вопреки
народных прав и военных обыкновений, задержал” и держит в тюрьмах, “чего
не делают и с военнопленными”, и не желает разменять, о чем “всему свету
извещено”. Кроме того, “посланник царский, противу же народных прав,
задержан”, от шведского же Сената получен дерзкий ответ*(233).

5. Право войны: сухопутной и морской

При начале войны издавна принято было издавать особые “манифесты” с
целью доказать справедливость предпринятой войны и объяснить вызвавшие
ее причины. Московское правительство не пользовалось этим литературным
средством борьбы с своими противниками. Петр хорошо понимал все значение
этого средства воздействия на общественное мнение и имел уже в своем
распоряжении людей, хорошо разбиравшихся в вопросах международного
права. Они составили известный манифест 1711 г. о войне с Турцией*(234).

Манифест издается, “да бы всему честному свету правость его царского
величества, не правость же салтана турскаго была известна” (л.2-в).
“Манифест” говорит о том, что султан Ахмет, нарушив договор 1701 г.,
подтвержденный в 1710 г., объявил в ноябре того же 1710 г. России войну
без всякого с ее стороны повода и “чрезвычайно посла: противно
всенародных прав, варварски обезчестя, в заключение, Едикуль нареченное
посадить повелел”. Манифест ставит султану в вину поддержку “бунтовщика
Станислава Лещинского” и, в союзе с шведским королем, поддержку
“бунтовщиков: мазепинцев и бунавинцов” (л.1). Царь заявляет, что “уповая
на правость и справедливость оружия своего, намерен против онаго
вероломного и клятвопреступного неприятеля своего, салтана турского и
его союзников и единомышленников войну, в божие имя, во оборону свою,
начинать” (л.2).

Манифест говорит о тяжелом положении христиан под игом султана, которого
называет “хищным волком”, “наследным неприятелем христанским”. После
неудачи Карловицкого конгресса 1699 г. пришлось в 1700 г. “двоелетнее
армистицию или перемирье с тем неприятелем учинять” (л.4). С русской
стороны, продолжает манифест, мир свято соблюдался. Когда
“легкомысленные всегда плуты запорожцы” ограбили греческих купцов и
турецкий султан принес жалобу, ему дано было полное удовлетворение;
когда Мазепа и шведы бежали в Турцию, за ними, “яко неприятелями своими
хотя бы войска царского величества доволную причину имели по
всенародному праву всюду гнать” (разумеется право преследования, droit
de suite), царь запретил это. Турки, между тем, все время нарушали
мирный договор, совершая набеги, угоняя скот, забирая людей в плен
(л.5). Царь просил султана выслать из Турции бежавшего туда после
поражения под Полтавой шведского короля Карла XII, а “бунтовщиков бы
казаков выдал”. Удовлетворения на жалобы и просьбы царя не получилось;
оно было “всякими отговорками проволакиваемо” (л.6).

В заключение манифест опровергает указанные Турцией поводы к объявлению
России войны. Главный повод – невывод русских войск из Польши. “Войска,
– говорится в манифесте, – вступя в их землю за неприятелем шведом,
нескольких из них побили и в полон побрали, и то по всенародному и
воинскому праву и достоинству учинено от войск царского величества, за
неприятелем гонящихся” (по праву преследования) (л.8). Прочие поводы,
полагает манифест, “более смеху, нежели ответу достойны”.

К манифесту в числе других документов приложен ответ Петра 1711 г. на
объявление войны со стороны Турции. Он является своего рода
ультиматумом. Констатируя правоту свою, Петр продолжает: “И ежели из
того произойдет нарушение мира и разлитие человеческой крови, то в том
перед богом и пред всем светом оправданы быти можем. Ибо мы к тому
принуждены будем. И на сие будем ожидать ответу. Во умедлении же оного,
примем уже то за явственный разрыв: (Если же получится ответ
удовлетворительный), и то не имеет принято быть с нашей стороны от вас
за разрыв мира”.

О поведении войск во время войны говорят составленные лично Петром
“Воинский устав” 1716 г. и “Морской устав” 1720 г.

Вопрос о призах доставил много хлопот нашему представителю во Франции
П.В. Постникову.

В марте 1704 г. корабль “Св. Андрей Первозванный”, шедший из
Архангельска в Лондон под русским флагом, но с экипажем из русских и
голландцев, был захвачен каперами из Дюнкерка (“вспеневающими моря
дюнкерскими”). Голландия в это время находилась в войне с Францией.
Постников, получив об этом уведомление из Гааги от А. А. Матвеева, подал
министру иностранных дел Франции де-Торси “мемориал” об освобождении
захваченного корабля. Адмиралтейский суд постановил корабль и часть
товаров освободить, другую же часть конфисковать в пользу капера (“да
возмутся и отдадутся каперу”). По совету местного адвоката решено было
апеллировать в Королевский совет. Постников сообщал, что “подавал в
адмиралтейский приказ протестацию, челобитныя, ответы супротивником
нашим и протчия поступки звычайныя”. Он побывал у канцлера, у
“сюринтенданта морских дел” и у министра иностранных дел. “Вси сие
господие, – пишет он, – “склонно и ласково” отвечали мне, что правосудие
покажется в сим деле”. Оказалось, однако, что Королевский совет,
признав, что русский флаг являлся лишь прикрытием для голландцев,
постановил “корабль святого Андреа со всеми товарами конфисковать”.
“Вси, – замечает он, – не могут выдивитися сему неправедному суду”, ибо
это – “кривосудие противо права народнаго”.

Аналогичное дело имело место в 1709 г., когда русский корабль “Св.
Алексей”, шедший в том же направлении, был захвачен теми же дюнкеркскими
каперами.

Постникову пришлось заняться этим делом. От имени племянника Сильвестра
Стрешнева, владельца корабля, французским адвокатом Годфруа было
составлено за подписью адвоката прошение на имя короля. Корабль был
признан законным призом и присужден взятелю.

В 1716 г. Петром I была издана декларация о свободе торговли нейтральных
держав с Швецией под условием взаимности со стороны последней. Однако
Швеция “мало рефлексии учинила” (дозволила торговлю только Голландии и
то под обременительными условиями). Тем не менее Петр, “для показания
всему свету нашей умеренности”, “не смотря на сие упорство и инвенции
Шведская”, дал распоряжение “фрегатам и арматорам по осмотрению и
изобретению при них их паспортов и цертификатов и прочаго, ежели оные
сыщутся безпорочны, и по морским правам учреждены, безвозбранно
пропускать, и отнюдь не брать и не задерживать. Оные же корабли, которые
теми контробандами нагружены, или неправы, и яко вымышленики и тако
именованные Лорендрейеры обретены будут, повелели брать, и в Наши
пристани приводить, и ко суду, яко добрые призы декларовать: ибо Нам
того, что к вспоможению продолжения войны неприятеля Нашего против Нас
особливо служит, производить позволить, по всенародным правам
невозможно:” К указу приложена роспись контрабандным товарам: “Роспись
товарам и вещам, которыя за контробанд почтены быть имеют: порох,
свинец, селитра, сера, пенька и все, что к флоту надлежит, хлеб всякой,
соль”*(235).

6. Мемориалы Веселовского и Бестужева-Рюмина

В обязанности петровских дипломатов входило и оправдание действий Петра,
его внутренней и внешней политики. Петр как ни один другой государь умел
понять и оценить все значение и силу литературной пропаганды. С этой
целью в 1702 г. заключено было соглашение с бароном Гюйссеном, ставшим с
1703 г. воспитателем царевича Алексея. Гюйссен, или Гизен, обязался
“пропагандировать за границей, путем печати, идеи царя, знакомить Европу
со всеми его распоряжениями, сочинять книги и статьи, оправдывающия
деятельность преобразователя, переводить правительственные указы,
полемизировать с враждебными мнениями, нанимать для той же цели
журналистов в иностранной печати, доставлять им материал, сырой и
обработанный и т.п.”*(236). Издание “Europaische Fama” в течение многих
лет помещало сочувственные России статьи, служа, таким образом,
некоторого рода официозным органом русского правительства за границей.

Образцом полемической литературы может служить “Мемориал”, поданный
английскому правительству нашим резидентом в Лондоне Ф.П. Веселовским.
Петр распорядился напечатать его и издать. Заглавие изданной брошюры
таково: “Мемориал каков по указу его царского величества подан
аглинскому двору 1719 году, и против того данные от оного двора из
немецкой и аглинской канцелярии ответы. И учиненной на оные от страны
его царского величества сего 1720. Насупротивной ответ. Напечатася
повелением царского величества в Санктъпитербургской Типографии 1720
году Сентября в 28 День”*(237).

Это настоящее исследование по международному праву, могущее стать рядом
с знаменитым “Разсуждением” Шафирова о причинах, побудивших Петра начать
войну против Швеции. (К сочинению Шафирова мы еще вернемся.)

“Мемориал” подан Веселовским 19 декабря 1719 г., после того как Англия,
связанная с Россией союзным договором, заключила “с шведскою королевою
аллианцию”, обязавшись предоставить ей “субсидии денгами и доволным
числом военных кораблей”. Обращаясь к английскому королю, “Мемориал”
констатирует, что союз с Швецией заключен в нарушение “трактата взаимной
аллианции в 1715 году”, который Англии “доставил тако великие авантажи”,
и заявляет, что царь “весьма лишен в своем ожидании” (с.1-6). В связи с
арестом в Англии в 1717 г. шведского посла Гилленбурга и просмотром его
бумаг на Петра пало подозрение, что он покровительствует претенденту на
английский престол Якову Стюарту. Попытка “возстановить паки конфиденцию
в добрую корреспонданцию” оказалась неудачной. Последовало сближение
Англии с Швецией, и Англия выступила в роли посредника, чтобы прекратить
войну между Россией и Швецией. Настойчивость адмирала Норриса,
присланного с этой миссией во главе флота, привела лишь к еще большему
взаимному отчуждению. “Ваше величество, – говорится в “Мемориале”, –
изволите доволно знать, что Суверенам должно есть, когда надлежит с ними
трактовать: Можно и почесть медиацию: яко за безпристрастную, рещи к
Суверену с некоторым повелением и угрожанием, како министры писали к его
царскому величеству, чтоб он войну кончал” (с.34-35)*(238). Веселовский
закончил свой меморандум вопросом, “какие могут быть причины довольно
важные, чтоб разорвать ныне без всякого справедливого и законного резона
древние узы дружбы” (с.35).

Английское правительство не замедлило с ответом (11 февраля 1720 г.),
который оно и опубликовало вместе с ответом германской канцелярии короля
Георга I (от 21 января – 1 февраля 1720 г.). Наш резидент решил отвечать
“понеже оные ответы: с другими весьма неприятными: разсуждениями на
разных языках напечатаны и во весь свет публикованы” (ответ подан 6
октября) (с.70-72, 85).

Обвинения по адресу России, на которые Веселовский счел нужным сделать
свои возражения (“контракорировать”), сводились, в существенном, к
следующим пунктам: 1) поведение русских войск; 2) помощь мятежникам; 3)
конфискация кораблей; 4) переговоры о союзе с Испанией против Англии.
Приведем возражения, сделанные Веселовским.

1. Поведение русских войск. “Действа, которые его ц.в. войска в Швеции
учинили, не заслуживают тех имян”, которые им дали в ответе, полученном
из немецкой канцелярии. “Оные учинены по воинскому резону и ничего от
войск его ц.в. при тех операциях не учинено, ежелиб прежде того от
Швецких войск в областях его ц. в. и в самых имперских землях с
неслыханным свирепством учинено не было” (с.106-107). Инкриминируемые
действия русских войск оправдываются, таким образом, применением
репрессалии.

2. Помощь мятежникам. Царь, отвечает Веселовский, “никаким ребеллиям
короны Великобританской никогда протекции не давал”; “ребелл не явился”;
иное дело “ежели б такой ребелл от них рекламирован, а оному: протекция
дана была”. Иностранцы имеют свободный въезд в страну, и правительство
не обязано отвечать за всякого англичанина, “что он к претенденту
склонен или нет” (с.137-138).

3. Конфискация английских кораблей (“корабли взяты и несправедливо
конфискованы”). Возможно, замечает Веселовский, что это имело место
относительно “некоторых лорендраеров, которые с аглинскими пасами
ходили, хотя корабли с грузом неприятелю принадлежали: к неприятелю
провиант и всякие другие потребности возить дерзнули”, но никто из
пострадавших “у Адмиралтейства” иска не предъявлял (с.141-142).
Конфискация, таким образом, могла последовать за нарушение нейтралитета,
и обращаться с претензиями следует в суд Адмиралтейства.

4. Союз с Испанией. “Разстояние одного государства от другого, –
возражает Веселовский, – явно показует, что такой союз не состоятелен”.
Предложения со стороны Испании и со стороны претендента “его ц.в., яко
самовластный государь, как по всенародным правам и обыкностям, так и по
регулам учтивства без выслушания оных оставить не мог”. Никто не может
запретить России поддерживать дружественные отношения с Испанией,
“наипаче понеже то к предъосуждению короны Великобританской не касалось”
(с.149-151). Веселовский ссылается, следовательно, на общие начала
международного права и обычаи, а также на международную вежливость
(comitas gentium).

Есть и другие обвинения: “будто аглинские матрозы приневолены в службу”,
“мастеровым людям свободы не дается в отечество их возвратитися, будто
аглинские торговые без дела арестованы” (с.139-140). Как на одну из
причин разрыва английское правительство указывало также на запрещение
торговли с Казанью и Астраханью. Веселовский опровергает и эти доводы
(с.122 и сл.).

Английское правительство заявляло, что оно стремилось к установлению
мира между Россией и Швецией, “которой бы ему (Петру) утвердил знатную
часть конкетов его” (с.65)*(239). Это означало, замечает Веселовский,
заставить Россию отказаться ради мира от всех сделанных ею завоеваний.
“И такой всем трактатам и союзам противной и чрезвычайной поступок
надлежало какими-нибудь претекстами прикрыть: внушить, будто его
королевское величество к таким поступкам против его ц.в. причину и резон
имел” (с.160).

Англичане жаловались, что письмо адмирала графа Апраксина к адмиралу
Норрису заключало к себе “повелительные и угрозные экспрессии”, но Петр
“с вящим фундаментом и резоном объявить может, что он не обык к таким
экспрессиям”, какие имеются в письмах министра Картерета и адмирала
Норриса. Они письма свои “такими угрозами и повелителными экспрессиями
украсили, которые сами Суверены между собою не употребляют”, ибо этот
способ с “честию, которую и сущие неприятели в публичной войне между
собою соблюсти обыкли, так мало сходен” (с.162-164).

По поводу своеобразного посредничества Веселовский разъясняет его
несогласие с нормами международного права. Если король хотел “свою
медиацию представить”, замечает он, то почему было не “учинить” ее прямо
или через министров. “Но вместо того, такия не обыкновенныя и до сего
времени еще не слыханныя способы употребил медиацию свою представить, и
при том грозить. Суть между собою весма противные дела и вместе быть не
могут: медиацию свою в примирении с неприятелем представить и при том
объявить, что с оныи неприятелем в союз вступили: Не медиатором, но
законодавцом быть изволит, и что министры Великобританские в том мнении
обретаются, будто его ц.в. должен тем законам, которые они предписывают,
без всякого прекословия подвергатися”. Но пристойно ли, решит свет, и
его ц.в. “не запотребно находит о том разсуждать. Ибо он ни от кого
иного, как от бога единого зависит и от него единого свое высокое
достоинство, власть и силу имеет” (с.165-167)*(240).

“Мемориал” подчеркивает верность Петра заключенным им договорам. Швеция
предлагала ему союз против Англии, но “пароль который он почитает за
первую добродетель в великом монархе и верность в содержании аллианцеи”,
“понудил и его весьма отвергнуть оные меры”, чтоб “оставил союзников
своих и не сдержал таких трактатов”. “И яко его ц.в. пароль и верность в
содержании учиненных аллианцеи выше всего считает”, так он и “аллианцию
с Англией без всякого нарушения содержал: верное исполнение учинил”
(с.167-168)*(241).

Веселовского в Лондоне сменил новый резидент Михаил Петрович
Бестужев-Рюмин. Аудиенции состоялись: Веселовского – 3-го, Бестужева – 6
июня. Последний подал королю 17 октября 1720 г. пространный
“Мемориал”*(242), который был форменным обвинением его министров в том,
что они “с нарушением истинны и правосудия вымыслили вещи совершенно
противныя чести Его Царского Величества”, причем эти вымыслы “были на
разных языках напечатаны, обнародованы, и пущены в свет с весьма
непристойными, обидными, и достойными наказания размышлениями”.
“Вымыслы” эти нам уже известны из “Мемориала” Веселовского.

“Оставляется неучастной публике разсуждать: благопристойны ли и
справедливы” “мнение и изъяснения” Великобританских министров. Король
позволил напечатать два ответа от его имени Веселовскому, причем “оные
были напечатаны придворным типографщиком с другим весьма обидным
писанием исполненным изъяснениями неблагопристойными и
неупотребительными между великими Государями”, являл собой “совершенный
пасквиль”. “И понеже справедливость Его Царского Величества толь ясно
изображена”, царь не считает нужным отвечать на него и опровергать, “но
отсылает оное туда, куда надлежит отсылать подобныя пасквили и
ругательныя писма, которыя наступают на честь и на достоинство великаго
Государя”. В заключение Бестужев заявляет, что царь просит, чтоб впредь
министры поступали “так, как обычай есть у просвещенных народов с
великими Государями”, ибо сами всегда “наблюдали сию
благопристойность”*(243). “Мемориал” имел своим последствием предложение
Бестужеву покинуть в восьмидневный срок пределы Англии.

Интересны замечания Гюйссена в составленном им “Журнале Государя Петра
I” по поводу обвинения шведами Петра в нарушении им договора с Швецией:
“Шведы сами многократно таковыя мирныя договоры разрушили, проривали: А
все права учат, что ежели одна сторона по делу коему, о нем же договором
завещавалися, не сделает, другая тем же от своего завещания, должности и
обязаний свободна, и что проступлено, добрым правом назад взять могут,
ибо всякие договоры, союзы и мирные трактаты во всяком артикуле сею хоть
неприписанною, но утаенною кондициею учинены: я буду держать, чем
обещаваюся, ежели другой держит, что он обещался”*(244).

7. Трактат Шафирова о шведской войне

Очень близко к рассмотренным выше документам, особенно к мемориалу
Веселовского, стоит сочинение виднейшего из петровских дипломатов Петра
Павловича Шафирова, – его “Разсуждение”, написанное с целью доказать,
что Россия имела справедливую причину начать войну против Швеции, вела
ее “по правилам христианских и политичных народов”, и что война
затянулась не по ее вине. Главное отличие этого сочинения от
рассмотренных выше состоит в том, что оно не носит официального
характера, не обращено к другому правительству, а потому и форма его
изложения несколько иная. Автор, скрывшийся под буквами П.Ш., своими
инициалами, подчеркивает, что он пишет не как официальное лицо, а как
патриот, “отечества сын”. Перед нами, таким образом, первый оригинальный
литературный труд по международному праву, не носящий официального
характера*(245).

Полное заглавие сочинения занимает две страницы. Привожу его в
сокращенном виде: “Разсуждение какие законные причины Его Величество
Петр Великий: к начатию войны против короля Карола 12 Шведского 1700
году имел, и кто из сих обоих потентатов, во время сей пребывающей
войны, более умеренности и склонности к примирению показывал, и кто в
продолжении оной, с толь великим разлитием крови Християнской и
разорением многих земель, виновен, и с которой воюющей страны та война
по правилам Християнским и политичных народов более ведена: с
соизволения Его Императорского Величества Всероссийского собрано и на
свет издано, в Царствующем Санкт-Питербурхе лета Господня 1716 года. А
напечатано 1717″*(246).

В предисловии к “Разсуждению” автор говорит, что появлявшиеся в течение
войны с Швецией “деклярации, манифесты и универзалы” издавались по
отдельным вопросам в ответ на “ругателные: манифесты и универзалы” со
стороны Швеции, которые имели целью восстановить русский народ против
своего правительства. “И того ради, – продолжает он, – во оных токмо ко
опровержению тех калумний и поносов: писаны. И тако того, что ко
объявлению правых и законных причин сей войны надлежало, во оных
пространно не содержано. К тому же оные все: на Российском языке:
выдаваны: И тако в протчих краях Еуропейских мало или и весьма о оных
неизвестно. Против того же со стороны Шведской оные все писма большая
часть на немецком языке штилизованы (сочинены) и по том на иные языки в
Еуропе употребляемыя нарочно для внушения всем перевожены и дивулгованы
(разглашены), дабы тем Его Царское Величество: в тот концепт или мнение
привесть, будто Его Величество оную войну без правилных и законных
причин начал и оную без примирительно продолжает”. Побуждаемый этими
соображениями, “некоторой верной патриот (отечества сын) из Российского
народа: испросил: всемилостивейшее соизволение, сие разсуждение на свет
выдать”.

Сама идея написания “Разсуждения” принадлежит Петру, но подсказана она
была ему агентом в Лондоне Ф.С. Салтыковым в присланном им проекте об
“Объявлении претенцые короны Российской”. Проект состоит из 26 частей. В
первых 23-х дается подробная история вопроса. “О всем вышенаписанном, –
заключает Салтыков, – довлеет выправить: погодно, каким образом те
вышенаписанные провинции отлучились короны Российской и почему сия
настоящая война учинилася, для взыскания своих отечественных
наследственных стяжательств, для отимания их; и после той выправки
сделать манифест в ведомость всему народу Российскому”. “И после того
сочинения манифест велеть перевести на латинской, французской и немецкой
языки и переводы велеть напечатать на тех языках в ведомость всем
Еуропейским Государствам”. Вся эта программа выполнена по поручению
Петра П.П. Шафировым в его “Разсуждении”.

“Разсуждение” посвящено царевичу Петру Петровичу.

Автор его восхваляет Петра, который (“сочинил из России самую
метаморфозис, или претворение”, “так что, хотя пред несколко десятыми
леты в Российском народе и Государстве тако в других Еуропейских
Государствах разсуждали и писали, как о Индийских и Персидских и других
народех, которые с Еуропою, кроме некоторого купечества, никакого
сообщения не имеют, тако и об оном, не токмо ни в каких Еуропейских
делах до войны и миру принадлежащих, никакой рефлексии и разсуждения не
имели; но оной и в число Еуропейских народов мало причитали”. Теперь же
Россия участвует во всех делах Европы и все ищут “приязни и союза” царя.

“Разсуждение”, соответственно своему заглавию, распадается на три части:
в первой речь идет о причинах войны – древних и новых, во второй – о
том, какая из сторон, вследствие своей непримиримости, была причиной
затяжки войны; в третьей – о том, какая из сторон вела войну с большей
умеренностью, без жестокости, “по обычаю политичных народов”. Для нас
интерес представляет первая и третья части, на которых мы и остановимся.

Первая часть – “О древних и новых причинах, которых ради должно было его
царскому величеству: против короны шведской войну начать”. Что касается
древних причин, то Петру надо было “отторгнутые свои наследные провинции
от короны шведской отобрать”: Карелию и Ингрию, или Ижерскую землю,
захваченные шведами в смутное время Московского государства (с.1). Петр
“имел древние в праве натуралном основанные притчины” “сии от наследного
своего Государства, против всякои правости, с нарушением мирных
договоров и торжественного оборонителного союза, присягою утвержденных,
похищенныя и отторгнутыя, и около ста лет во владении насилном
содержанные провинции отъискивать, и за ту претерпенную обиду и за
полученные в те годы со оных провинцей подати и контрибуции, искать
сатисфакции” (с.60-61). “Причтено ль то кому будет за неправду, ежелиб
кто, впадши в разбойники, всего имения своего был лишен, и от угрожения
потеряния живота своего устрашась, для спасения того все свое протчее
имение оным хищником отдал, и еще и писмом бы и клятвою утвердил, что он
то им уступает доброволно и впредь в вечныя времена взыскивать не будет,
а потом бы освободясь от тои опасности, стал чрез порядочнои суд на тех
разбоиниках того похищенного взыскивать, и в награждение претерпенного
страху, увечья и убытков, вящше нежели его похищенных было,
претендовать, но и наказания смертного на тех хищников по правам искать?
И вменил ли бы кто правый судья, по всем правам, тому обиденному то в
нарушение клятвы, и данное в том писмо в какую облигацию?.. Но, понеже
великие потентаты, на сем свете никого кроме вышшаго судии Бога над
собою не имеют: того ради каждый потентат должен право свое, и
Государства, от тогож всемогущего дарованною силою и оружием оборонять,
и насилию насилием, усмотря к тому удобное время отвращать, как тому
обычаи всего света от начала был, и до кончины онаго пребывать будет”
(с.64-66).

Хотя эти причины были достаточны, чтоб начать войну, Петр “лутче
восхотел оружие свое против врагов имени христианскаго Турков и Татар
обратить, нежели ту обиду свою с пролитием крови християнской мстить”
(с.67). Но шведский король нанес Петру новые обиды, чиня всякие
препятствия при проезде “Великого Посольства” через Ригу в Голландию и
интригуя против него (они изложены на с.69 и 102) “чрез своих приятелей
у порты оттоманской” (с.98)*(247).

Ввиду сказанного Петр, получив предложение от королей датского и
польского вступить против “общаго всех трех Корон изконного неприятеля и
обидителя в наступателной и оборонителной трактат и деклярацию войны”,
“разсудил доволно законных причин имети, в тот союз: вступить, и потом и
воину: объявить, и о том деклярацию на Москве обретающемуся Свеискому
резиденту Книпер Крону, для донесения Государю своему учинить, со
объявлением, чтоб он во время месяца из Москвы: выехал и возвратился в
Швецию” (с.99-101). Распоряжение было дано и русскому резиденту в Швеции
Хилкову, “да бы он ту деклярацию учинил со всеми обстоятельствы, и
причины тои войны начинанию объявя, потом ехал от того двора назад”
(с.101).

Третья часть “Разсуждения” посвящена доказательству того, “что с стороны
его царского величества в сей воине со умеренностию по обычаю всех
политичных христианских народов поступано. А ежели какая когда
жестокость и показана, то более для отмщения шведской жестокости к его
царского величества генералам, войскам, и подданным учинено. Против того
же оная война с шведской стороны, с начала и до сего времени не по
обычаю политичных народов, но со всякою суровостию, нелюдкостию и
досадителствы ведена”. Так озаглавлена третья часть “Разсуждения”
(с.169).

Автор останавливается на следующих вопросах права войны: 1) положение
дипломатических агентов воюющих сторон при начале войны, 2) положение
подданных этих сторон на территории противника, 3) воззвания к
населению, 4) сражающиеся и мирное население, 5) капитуляции, 6)
положение пленных, 7) репрессалии.

Рассмотрим вкратце все эти вопросы.

Положение дипломатических агентов воюющих сторон при начале войны.
Шведскому резиденту в России приказано покинуть страну вместе со всем
составом миссии, причем ему дан месяц “на управление дел своих домашних”
(с.171). Между тем шведы, “которые себя повсюду политичным народом
прославляют”, поступили иначе: русский министр “в Стекголме не толко
накрепко заарестован, но и все его служители от него отлучены, и потом
все его имение у него отнято, и серебреная посуда его на манетнои двор
отдана и в манету переделана, и содержан он во всю сию воину жесточае
нежели пленнои, так что он в том аресте и живот свой скончить
принужден”, равно как секретарь посольства и другие служащие (с.174).
Ввиду такого поведения Швеции, “в репресалии или отмщение, и их
резидента Книпер Крона (которой сперва сам на полгода для управления
своих дел сроку испросил) равенственно заарестовать повеленно” (с.175).
В 1709 г. он был “против реверзу писменного” отпущен в Швецию с тем,
чтоб он выхлопотал освобождение русского резидента Хилкова. Хилков
освобожден не был, но Книпер-Крон не вернулся.

Положение подданных этих сторон на территории противника. Всем шведским
подданным царь велел покинуть пределы России “со всеми своими имениями,
которому касатися никому из своих не повелел” (с.172). Русские же
подданные в Швеции в числе нескольких сот “не токмо заарестованы, но и
все имения их на Короля отобраны: но и сверх того сами оные к тягчаишеи
работе принуждены были, от кого такожде, и от заключения в жестоких
тюрмах оные, почитаи все живот свои бедственно скончали” (с.176).

Воззвания к населению. Вступив на территорию Швеции, Петр “кроме
обыкновенных воинских деиств, никаких противностей и поношения, ни на
писме, ни на словах Его Королевскому Величеству, ниже шведскому народу
чинить не допустил” (с.173). Между тем шведский король, объявляя
иностранным дворам о начале войны, употреблял “к тому зело безчестные к
высокои персоне Его Царского Величества поношении, называя его
вероломным неприятелем и протчая: чего между християнскими потентатами
чинить не обычаи” (с.176-177). Он повелел “от себя плакаты к подданным
Его Царского Величества за своим подписанием и печатью написанные
выдавать, приводя оных к возмущению против Государя своего, в которых он
Его Царское Величество толь уразителными поношениями озлоблял, что оных
ужасается перо мое: выразить”. Копия одного из плакатов приложена к
книге, как говорит автор, “для доказателства таких в свете политиканом и
мне ниже меж не хритиянских народов необыкновенных экспрессии, или
речеи” (с.184-185). Но с русской стороны “за благо разсуждено, не пером
против тех досад и обид, но оружием при помощи Божией ответствовать”
(с.186).

Военные действия: а) Сражающиеся. Когда несколько воинов “ретировавшись,
засели в одном деревянном доме, просили себе квартиру или пощады”, шведы
“никакой пощады им не дали”, но “не милосердо сожгли. А которых в тож
время в полон брали, и из тех многих потом рубили и кололи, а у других у
рук и у ног палцы поотрубили, чего и у варвар никогда не чинится”
(с.198). Отправленный в Швецию фрегат с письмами к военнопленным, шедший
под белым флагом, “с ругательством и оборванием Его Царского Величества
вымпеля, со всеми людми взят и заарестован” (с.193).

б) Мирное население. Петр, “елико возможно было по состоянию тогдашняго:
войска, которое в болшой части еще не (из) регулярного состояло, доброй
порядок содерживать повелел, и подданным каких обид и разорений чинить
не велел, и многие которые в том преступлении явились, жестоко наказаны”
(с.173). Шведы, между тем, в 1706 г. рассылали по Украине поджигателей
“городы и села и деревни зажигать, и за то дано им некоторое число
денег” (с.201); в 1708-1709 гг. “во многих местах от воиск его (короля
шведского) бедные поселяне мужеска и женска полу, купно и с младенцы
хотя и никакова супротивления нечинили, порублены не милосердо” (с.202).
После поражения шведов под Полтавой “у многих знатных генералов и
офицеров нашли в конюшнях и скотских хлевинах множенство великих Святых
икон”.

Нарушение договоров и капитуляций. В 1700 г. шведы под Нарвой пожелали
“учинить армистициум, или перемирие, и потом и трактовать”. Русские
согласились. Был “трактат или акорд учинен на таких кондициях”:
свободное отступление с ружьями и знаменами, взаимное освобождение
пленных, оставление шведам тяжелой артиллерии. “Акорд” был подтвержден
самим королем. Однако шведы, “забыв данный пароль Королевской и
учиненной акорд, начали принуждать те полки един по единому положить
ружье и отдавать знамены: Також отняли все полевые пушки и аммуницию; а
потом под разными и весма непристойными претекстами и всех генералов и
многих знатных офицеров и гражданских служителей сперва заарестовали, а
по том и военными пленниками учинили”, “которых по том всех
долговремянно в жестоких заключениях Шведы держали: О чем тогда:
протестации при чужестранных дворох чинены” (с.180-183). В Стокгольме
они как пленные “чрезвычайно яко бы в триумфе ведены пеши до места
ареста своего” (с.187). С русской стороны предложено было “картель о
размене и окупе пленных или на всю войну, или на время учинить, как
междо всеми христианскими воюющими областями обыкновенно” (с.188).
Король отказал, но после поражения под Полтавой сам “требовал уже
розмены и окупу полоняников подобием картеля”. На этот раз отказ
последовал со стороны Петра I “для политического и воинского резону”, но
целый ряд пленных был отпущен на родину “для управления нужд их”.
Большинство отпущенных на честное слово не только не вернулось, но вновь
вступило в войско (с.189-192).

Положение пленных. Русские пленные в Швеции “многократно так жестоко
трактованы и в подземелные тюрмы, где и свету не видели, також и со
осужденными на смерть злодеями в одно место посажены были и иныя тому
подобныя свирепства претерпеть принуждены (с.197). Прусский посланник и
нидерландский резидент, говорит Шафиров, “для куриезите” осматривали
изуродованных русских пленных “и у рук, и у ног персты обсечены обрели”
(с.199). Петр не желал “равное отмщение учинить”, а предпочел “иногда
оружием мстить иногда же великодушием преодолевать, нежели жестокостью к
пленным или другими досадителствы” (с.195).

Репрессалии. Однако и Петр, раздосадованный поведением шведов, “потом
принужден был репресалии (взаимное возмездие) употребить” (с.193). Так,
на шведские манифесты в Польше и в “малой России”, направленные к
возмущению подданных, “в ответ и очищение свое, и опровержение во оных
изображенных клевет, такие же писменные Манифесты выдавать принужден
был” (с.195-196). “И тако повелел: при входе своем триумфалном ради
Полтавской виктории в Москву, в репресалии у оных Шведских
генералов…шпаги паки взять и их также, как и его Генералов преж сего в
Стокголме учинено, чрез Москву пеших весть” (с.194). Такое же значение
имел и отказ Петра разменять пленных после Полтавской битвы, когда у
него шведских пленных оказалось значительно больше, чем было русских
пленных у шведов (с.189).

Заканчивая свое “Разсуждение”, Шафиров заявляет, что он мог бы привести
и ряд других нарушений международного права со стороны шведов: “И хотяб
еще и иные многие такие, и сему подобные междо политических народов не
обыкновенные, и не токмо против обыкностеи военных, но и всенародных
прав учиненные с Шведской стороны поступки собрать и объявить возможно,
но мы, уповая, что и из того, что выше объявлено, доволно всяк усмотреть
и разсуждать может, с которой стороны склоннее и по обыкновенным
христианских народов регулам поступано” (с.214). За “Рассуждением”
следует “Заключение к читателю” (с.215-230). Оно написано не Шафировым,
а самим Петром, и направлено против недовольных затеянной войной и тем,
что она все еще продолжается, “понеже всякая война в настоящее время не
может сладости приносить, но тягость” (с.215). Эти “негодователи”, как
выражается Петр, “вопрошают: 1) для чего сия война начата, 2) для чего
так долго продолжается, лутчеб хотя и с великою уступкою, но
примириться” (с.217). Ответ на первый вопрос дает “Разсуждение”; Петр
желает ответить на второй.

“Негодователи” утверждают, что у врага взято очень много. Прежде жили
без этого; можно было бы возвратить, и жили бы в мире. Петр старается
доказать, что времена теперь другие, и мир был бы невозможен.
Доказательства своей мысли он ищет “в гисториях прежних секулов, или
веков” и находит их у Пуфендорфа, в книге “Введения во истории”, уже
переведенной по его приказу на русский язык, и у шведского писателя
Локцения (в книге он назван Лонцением) (с.220). Приводимые ими факты
убеждают, “что не токмо одни шведы, но и другие и отдаленные народы
всегда имели ревность и ненависть на народ Российской и тщились онои
содержать в прежнем неискусстве, особливо же в воинских и морских целех”
(с.218-219). “Того ради рассуди, – обращается он к читателю, – какая
была всегдашняя злоба сих соседей еще при начатии рощения Российской
славы и введения добрых порядков (т.е. до реформ Петра. – В.Г.) Каковож
ныне, когда Господь Бог так прославил: и могу сказать, что никого так не
боятся, как нас” (с.227). “Но хотяб славу, честь и прибыток уничтожа,
учинить мир: то какои покои обрящем? Воистину не покои, но бедство”
(с.229). Ибо, “когда в России и на уме ничего не бывало, какие промыслы
и злохитрые коварства оные против Государства нашего имели. Но ежели
ныне исполня то все чего оные опасались, и так глубоко им досадя, паки
себя обнажим, то подумаи, оставят ли они нас в покое, да бы всегда могли
нас боятца? Воистину никако” (с.229).

В конце книги приложены документы: 1) трактат о перемирии с Швецией 1564
г. (с.231-257), 2) договор с Швецией, заключенный в Выборге в 1609 г.
(с.258-300), 3) грамота царя Михаила Федоровича, отправленная с
посланниками Кондыревым и Неверовым в 1615 г. во Францию Людовику XIII с
изложением неправд, чинимых шведами и поляками, и с просьбой о помощи
(с.301-374), 4) универсал Карла XII Шведского 1700 г., возвещающий о
войне с Россией (с.374-380).

8. Манифест Петра I о виновниках продолжения войны

Интересно отметить, что Петр, не довольствуясь опубликованием
“Разсуждения”, через два года, в июне 1719 г., издает особый “Манифест”
о виновниках продолжения войны ввиду нареканий “будто бы мы как ни
малеишеи к миру не оказывали склонности”, а хотели шведское государство
“или разорить в конец или оным завладеть”. Петр желает, говорится в
“Манифесте”, эти “со всекраинеишею неправостию на нас вымышленныя
попрекания сим нашим по справедливости опровергнуть манифестом напротив
же сего невинность нашу, справедливое дело и особливую к замирению
склонность перед целым светом обнародовать”.

“Манифест” кратко излагает старые и новые причины, вызвавшие войну,
известные уже нам из книги Шафирова. Петр не отказывался от заключения
мира. Эту цель преследовал конгресс, созванный в 1718 г. на Аландских
островах, так как Петр хотел жить в мире “с шведскою нациею”. Он
продолжает войну не для дальнейших завоеваний, а ради установления
прочного мира. Так как, заканчивает Петр свой манифест, “невинных
человек пролитие крови из сего последовать может, то в том мы перед
Богом и целым светом: желаем быть извинены; а возлагаем за то
ответствовать тем, которые: препятствовать стараются”*(248).

9. Язык и терминология

Обилие заимствованных с Запада новых понятий, для которых трудно было на
первых порах найти подходящие выражения на русском языке, сильно
отразилось на языке дипломатических актов Петровского времени; он стал
пестрить иностранными словами. Петр, указывавший переводчикам на
статейные списки московских дипломатов как на образец чистого русского
языка, которому они должны были подражать, сам в речь свою то и дело
вставлял иностранные слова. Красочный и чистый язык статейных списков
исчез; только старшее поколение петровских дипломатов, прошедших
дипломатическую школу еще в Посольском приказе, – Возницын, Украинцев,
Матвеев, – продолжали писать прежним языком статейных списков*(249).
Нельзя сказать того же о дипломатах следующего поколения, завершивших
свое образование за границей. Даже у Постникова встречаются выражения:
“верные службы востриумфуют”, “противу моего мерита”. Подобные же
выражения встречаем и в других произведениях этого времени. Так, в
анонимном “Разсуждении о оказании к миру” (СПб., 1720)*(250) встречаем
выражения “мы конкетуем провинции”; “интерес сакрификован”; “счастливыми
сукцессами”; в “Мемориале английскому правительству” 1719 г.: “знатная
часть конкетов”, “кондиция сине кванон”, “ливеранциеры” (поставщики),
“контрактрировать” (опровергать), “никаким ребеллиям: протекции своей не
давал”. Даже вошедшие уже в обиход русские термины заменяются
иностранными.

Наиболее характерный пример представляет в этом отношении сверстник
Петра Б.И. Куракин, проведший за границей большую часть своей жизни. В
дневнике его и в письмах сплошь и рядом встречаем выражения: “желузия”,
“ангажемент”, “супсон”, “деклеровать”, “проклемовать”, “сукцесия”,
“кондиция”, “маршировка трупов” (войск), “учинило мне арии умиды”,
“inamorato”, “сатисфакция”, “инфлуенция”, “стратажема”, “являл лицо
малконтент”, “видел много шагрину”, “естиму великую имел”, “в содержанию
твердому в релижии и в страхе такими миракули” и т.д. Интересна
терминология международного права: “сувренство”, “потенции морские”,
“говерномент”, “потентат”, “ребелли”, “ребеллизанты”, “ребелия”,
“грандук”, “маеста” или “мажесте”, “алианс”, “алиаты”, “для корпа
алиацкого”, “пришла под протекцию”, “гварантирами была”, “фронтера”,
“форестеры”, “облигация”, “наибольший траттамент”, “негоциация”, “пас”,
“характер”, “креденциальный”, “амбашадур”, “медиация”, “контрибуциони”,
“нейтральство”*(251).

Московские дипломаты не знали термина, которым на Западе с XVI в.
называют совокупность норм международного права, – ius gentium, droit
des gens. Теперь он входит в употребление. Но единства в передаче этого
термина на русский язык еще не установилось. Петр I в указах передавал
его словами: “всенародные права”, “всенародные правила”*(252). Манифест
о войне с Турцией 1711 г. говорит: “всенародное право”, “всенародные
права”. Постников сообщает из Парижа, что “двор: действует бесстыдно
противу народного права, яко юристы говорят”*(253), решение французского
суда он называет “кривосудным противо права народного”*(254). Об
оскорблении, нанесенном ему в Лондоне, наш посол Матвеев доносит: “в
моем лице весьма народное право не только нарушено, но всемерно
изневолено”*(255). Переводчик книги Гроция “О праве войны и мира”
передает термин ius gentium словами: “право народа” и “народное право”,
а переводчик книги Пуфендорфа “О должности человека и гражданина” словом
“всенародный закон”.

В судьбах науки международного права в России в этот период происходит
резкий перелом. Соответственно эпохе, приведшей весь русский народ в
движение, активизировалась и она. По распоряжению Петра принялись за
перевод основных теоретических работ по международному праву, созданных
западноевропейской наукой: переведен был трактат Гроция о праве войны и
мира и начат, но не окончен перевод трактата Пуфендорфа о праве
естественном и народном; Постникову было поручено перевести привезенную
им из-за границы обширную монографию Викфора по посольскому праву. Ни
один из этих переводов, правда, света не увидел. Напечатан был, и то
лишь после смерти Петра, перевод “малой книжицы” Пуфендорфа о должности
человека и гражданина, сделанный при Петре и по его настоянию. Но все
эти книги и ряд других иностранных сочинений по международному праву и
истории дипломатии имелись в оригинале в библиотеках видных петровских
дипломатов. Они значатся в каталогах библиотек П.П. Шафирова и А.А.
Матвеева.

Дипломаты Петра сумели хорошо овладеть этим орудием дипломатии и
использовать его на деле. Официальные документы этого времени –
дипломатические протесты, манифесты, мемориалы – в достаточной мере
свидетельствуют об этом.

Появилось и первое оригинальное произведение по международному праву на
русском языке, не носящее официального характера. Это известное
“Разсуждение” Шафирова. Произведение это, хотя и написанное с чисто
практическими целями, по актуальнейшему для того времени вопросу о
правомерных основаниях войны со Швецией и о нарушениях ею норм права
войны, должно занять подобающее ему видное место в истории литературы
международного права в России. Оно вполне на уровне тогдашней науки и
могло быть написано только лицом, в совершенстве овладевшим современной
ему теорией международного права. Оригинальных работ теоретического
характера в это время создано еще не было: время было слишком бурное,
требовавшее прежде всего решения практических задач.

Раздел второй. Время ближайших преемников Петра I

_ 9. Общая характеристика

Смерть Петра I приостановила его преобразовательные начинания.
Последовал длительный период реакции, продолжавшийся почти четыре
десятилетия и ознаменовавшийся борьбою между старой и новой знатью,
между боярством и дворянством. Попытки боярства, направленные к
ограничению самодержавия, потерпели неудачу, встретив отпор в дворянской
среде, в которой руководящую роль играли В.Н. Татищев и А.Д. Кантемир.

При кратковременном правлении Екатерины I реакция еще не успела проявить
себя. Одно из начинаний Петра – создание Академии наук и связанного с
ней университета – при ней получило свое осуществление. Но силы реакции
укрепляются, особенно в наиболее мрачный период Бироновщины и господства
иноземцев при императрице Анне Ивановне. Последовавший затем, при
Елизавете Петровне, патриотический подъем принес с собою некоторое
оживление в науке. Деятельность Ломоносова и И.И. Шувалова и связанное с
нею создание Московского университета были светлым явлением, которое,
однако, сильно омрачалось усилением влияния Синода и церковной реакции.

Церковная реакция сказалась и на деятельности Академии наук. Когда она в
1734 г. задумала, “по прикладу других народов, которые о исправлении
истории отечеств своих тщание имеют”, “Российских древних летописцов: в
печать выдать” и обратилась в Сенат за разрешением этого предприятия,
Синод, на заключение которого Сенат передал это ходатайство, признал
издание летописей нецелесообразным и даже вредным: “Разсуждаемо было, –
говорится в постановлении Синода, – что в Академии затевают истории
печатать, в чем бумагу и протчей кошт терять будут напрасно. Понеже во
оных писаны лжи явственныя: и другия многия неимеющия истины, от чего в
народе может произойти не без соблазна”*(256).

В следующем 1735 г. запрещено было выдавать академикам “Провинциальныя
описания, известия, книги, ландкарты и прочее”, “понеже: не без
опасности есть, ежели что в Российском государстве какие описания или
известия учинятся, а в иностранныя государства чрез некакие виды
произнесутся, а о том еще не публиковано”*(257).

Задуманное Ломоносовым и историографом Миллером периодическое издание
“СПб. академические примечания” в первый же год своего существования
почувствовало на себе этот гнет. В сентябрьской книжке этого журнала за
1755 год напечатаны “Оды духовные” Сумарокова. Поэт и академик
Тредиаковский, “по ревности к вере и истинному слову божию”, донес
Синоду, что в одах говорится “о безконечности вселенной и действительном
множестве миров” и что читатели “иные могут и в соблазн войти”. В
следующем же году Синод запрашивает Академическую канцелярию
относительно статьи Порошина “О величестве Божии размышления” и делает
ей следующее представление: “Понеже усматриваем, что в ежемесячных:
примечаниях не токмо много честным нравам и житию христианскому, но и
вере святой противнаго имеется, особенно некоторые и переводы и
сочинения находятся, многие, а инде и безчисленные миры были
утверждающие, что и Св. Писанию и вере христианской крайне противно
есть, и многим неутвержденным душам причину к натуралезму и безбожию
подают”, запретить “писать и печатать о множестве миров, а во-вторых,
конфисковать как “Ежемесячныя сочинения”, так и перевод князя Кантемира
сочинения Фонтенелля”*(258).

Литературная деятельность историографа Миллера тоже натолкнулась на
препятствия: ему было запрещено заниматься новой русской историей.

Первая сатира Кантемира (1729 г.) прекрасно характеризует тогдашнее
состояние науки в России: Золотой век, в котором председала мудрость,
век Петра I, миновал; хулители просвещения подняли голову; наука, вся в
рубищах, вынуждена скитаться.

Несмотря на неустойчивость внутренней политики и частую смену
правителей, внешняя политика России продолжала развиваться более или
менее нормально. Один из основных вопросов ее внешней политики, вопрос
балтийский, или шведский, был решен на длительное время еще при Петре I
заключением Ништадского мира 1721 г. Тыл свой с Востока Россия
обеспечила “вечным миром” с Персией, возвратив ей завоеванные при Петре
I области*(259). Все внимание было обращено на отношения к Польше и
Турции, а также на сохранение равновесия в Западной Европе. Везде, кроме
Турции, были достигнуты значительные успехи.

Интересы России в Польше были охранены; преемником Августа II на
польском престоле был в 1733 г. утвержден, при поддержке русских войск,
угодный России сын его, Август III, который за эту поддержку должен был
согласиться на передачу короны Курляндии Бирону.

В 1735 г. началась, в союзе с Австрией, война против Турции,
закончившаяся лишь в 1739 г. Белградским миром, не принесшим России
никаких выгод.

С сороковых годов Россия начинает принимать деятельное участие в
общеевропейских делах. Захватническая политика короля Пруссии Фридриха
II заставила русское правительство насторожиться. Когда в декабре 1740
г. пришла весть о вторжении прусских войск в Силезию, Фридриху II,
нарушившему подписанную им Прагматическую Санкцию, от имени
императора-младенца Иоанна VI было отправлено письмо с упреком по этому
поводу: “Вера и верность, с которыми в содержании постановленных
трактатов и обязательств поступать всякий должен и без которых ничто на
свете свято быть не может, всякого обязует Санкцию Прагматическую, по
причине перенятой на себя гарантии, действительно содержать и защищать”.
В отношениях между Россией и Пруссией началось охлаждение, которое
привело в 1750 г. к разрыву, а в 1756 г. – к войне в союзе с Австрией и
Францией. Петр III, выйдя из коалиции в 1762 г., спас Пруссию от гибели,
но авторитет России в международных делах Европы успел уже прочно
утвердиться за время этой Семилетней войны. Россия стала необходимым
членом “концерта” руководящих государств Европы.

Этот успех внешней политики России, несмотря на внутренние неурядицы,
прежде всего был обеспечен победами русской армии во время Семилетней
войны. Определенную роль сыграл и блестящий личный состав дипломатов,
продолжавших традиции Петра I. Первые 15 лет русской дипломатией
руководил испытанный дипломат Петровской школы, Остерман, хотя во главе
Коллегии иностранных дел стояли другие дипломаты Петровского времени –
сперва гр. Г.И. Головкин, потом кн. А.М. Черкасский; до 1739 г.
продолжал свою деятельность и Шафиров. Им на смену при Елизавете
Петровне пришел блестящий дипломат этого времени, Алексей Петрович
Бестужев-Рюмин, младший брат М.П. Бестужева-Рюмина, петровского
резидента в Англии, известного своим “Мемориалом”, поданным английскому
правительству в 1720 г.

А.П. Бестужев-Рюмин занимал это место с 1742 по 1758 г., затем его
сменил М.И. Воронцов (1714-1767).

Среди дипломатов-исполнителей имелись еще петровские дипломаты – Н.А.
Щербатов и М.П. Бестужев-Рюмин. Однако первое место следует отвести
новому дипломату, поэту-сатирику Антиоху Дмитриевичу Кантемиру
(1708-1744). Не имея дипломатического опыта, он, отправленный в 1731 г.
в возрасте 22 лет резидентом в Англию, блестяще справился с возложенной
на него миссией восстановить прерванные в 1720 г. сношения с этой
страной*(260), а в 1738 г. был направлен с такой же миссией во Францию и
выполнил ее столь же удачно. Донесения (“реляции”) Кантемира долгое
время служили образцами, по которым будущие дипломаты обучались
дипломатическому искусству*(261).

Из других видных дипломатов этого времени следует упомянуть барона
Германа-Карла Кайзерлинга (1695 или 1696-1765), в 1744 г. добившегося от
австрийского двора признания за русскими государями императорского
титула, и барона Иоганна Альбрехта Корфа (1697-1766), инициатора
“северной системы”. Кайзерлинг и Корф были в течение непродолжительного
времени президентами Академии наук и оба оставили сочинения о праве
Курляндии избирать своего герцога.

Видным дипломатом был граф П.Г. Чернышев (1712-1773), представитель
России в Берлине, затем в Лондоне и в Париже, и кн. А.Б. Куракин
(1697-1749).

Двое искусных дипломатов, представители России в Константинополе,
стяжали себе славу своим содействием разрешению очередных задач на
ближнем Востоке: И.И. Неплюев (1693-1773), резидент в Константинополе с
1721 по 1734 г., участник Немировского конгресса 1737 г. и переговоров о
заключении Белградского мира 1739 г., и А.М. Обресков (1718-1787),
поверенный в делах и резидент в Константинополе в 1751-1768 гг.,
участник конгрессов в Фокшанах и в Бухаресте.

В заключение интересно отметить, как подготовлялись в это время кадры
будущих дипломатов. Они подготовлялись в заграничных миссиях, куда
отправлялись молодые люди знатных фамилий для изучения языка и
приобретения дипломатических навыков. Они носили название “дворян
посольства”. “Мы за нужное почли, – говорится в циркулярном рескрипте
Елизаветы Петровны от 5 апреля 1742 г., – подтвердить: всем нашим
министрам, а следственно и вам, чтоб вы смотрели и пеклись о дворянах
посольства, дабы они могли быть со временем годными в статских делах и в
прочих науках, и потому их прилежно употреблять не только в секретарскую
и переводческую, но и в копеистскую должности и поощрять их в том, чтобы
их можно было по приобретении ими довольно искусства производить в
высшие чины”*(262).

Отправляя этих будущих дипломатов за границу, правительство плохо
обеспечивало их, возлагая значительную часть материальных забот о них на
плечи своих дипломатических представителей. Кантемир жалуется на это,
указывая, что жалованье его не позволяет ему “держать из него трех
дворян посольства”, и выражает сомнение, что при данных условиях
указанный способ создания кадров будущих дипломатов принесет должные
плоды”*(263).

_ 10. Отдельные вопросы международного права по официальным

материалам

Дипломатов этого периода занимали те же вопросы международного права, с
которыми пришлось иметь дело дипломатам Петровского времени:
императорский титул, посольское право и посольский церемониал, восточный
вопрос и полемика с иностранной прессой.

1. Императорский титул

В инструкции, составленной Остерманом для Кантемира, отправлявшегося
посланником в Англию в 1731 г., в п.10 наказывалось: “Титулатура до ныне
от Англии в своих к ея императорскому величеству грамотах по старинному
употребляется со вмещением царского титула и не в такой форме, как оной
по заключенном славном Нистатском мире везде принят и: от разных яко
Швеции, Пруссии, Голандии, Венеции и протчих признан”. Кантемир
“приличными представлениями домогаться имеет аглинской двор к тому
склонить, чтоб оной ея императорскому величеству полный императорский
титул: впредь неотменно давал”*(264).

В Англии хотели за признание титула обеспечить себя торговым договором с
Россией. Договор был заключен 9 января 1741 г., и в “сепаратном
артикуле” титул императора был признан, но, за отсутствием ратификации,
в 1742 г. заключен был новый договор, в котором дословно повторен
сепаратный артикул. Король, сказано здесь, желая “отличный опыт о своей
дружбе и о своем естиме подать”, “соизволил на учиненныя ему с Ея
(Елизаветы Петровны. – В.Г.) стороны домогательства склониться, и сим
сепаратным артикулом Ея достоинство Императрицы признать и потому Ей
давать титул Императрицы и Ея Наследникам на Российском Императорском
Престоле; однако ж под сею именною кондициею, что: для сего достоинства
и сего титула никогда не могут какого-либо прерогатива, ни преимущества,
каким бы то образом ни было требовать, и что сне признание не может ни в
какое время приключить какой-либо отмены в наблюденном доныне
церемонияле в разсуждении ранга Министров и Их помянутых Величеств
Императорскаго и Великобританскаго, или каким бы ни есть иным образом,
хотя при Их Дворах, или при тех, где бы они надлежаще Министров Своих
иметь могли”*(265).

Ревнивее относились к признанию за русскими государями императорского
титула во Франции.

В инструкции отправлявшемуся во Францию на конгресс в Суассоне графу
Головкину сказано было, что “Его императорское Величество в церемониале
излишняго ничего не требует, но, кроме Цесаря Римскаго, никому из
коронованных глав первенства уступить не может”*(266). В инструкции
Кантемиру при отправлении его в Париж в 1738 г. было вменено в
обязанность настаивать на признании Францией императорского
титула*(267). Представления его по этому поводу встретили возражения со
стороны министра иностранных дел Франции кардинала Флери. На замечание
Кантемира, что “царь по русски то же самое, что цезарь по латински, так
что здесь дело идет о переводе одной речи”, Флери пустился в филологию.
“Следует писать, – заявлял он, – Tzar, а тогда производить это слово от
цесаря невозможно”*(268). Разговор происходил в 1739 г. Дело сдвинулось
с места только в 1743 г.

В своей реляции от 18/29 сентября 1743 г. Кантемир сообщает, что
французский король готов признать императорский титул, но “желает, чтоб
признание императорского титула учинилось при каком пристойном случае”,
т.е. при заключении какого-либо договора, а в реляции от 11/22 декабря
1743 г. он доносит о многократном повторении им министерству, что
“никакой грамоты королевской без должной титулатуры при российском дворе
не примется”*(269). Незадолго до своей смерти, 16/27 февраля 1744 г.,
Кантемир пишет, что декларация императрицы относительно титулатуры “была
столь точна, столь тверда и безотлагательна, что никаким образом не
можно было чаять, чтобы министерство здешнее могло себя льстить, что
Ваше Императорское Величество оную для здешних прихотей склонились
отставить”*(270).

Высылка маркиза Шетарди из России ускорила признание императорского
титула со стороны Франции: Людовик XV прислал Елизавете Петровне
собственноручное письмо, датированное 1 августа 1744 г., в котором он
называет ее императрицей.

Со стороны Австрии признание за русскими государями императорского
титула последовало в 1742 году под условием выдачи “реверса”. Он был
выдан 8 июля 1742 г. “Сим декларуется, – сказано в реверсе, – что через
оное (признание. – В.Г.): признаный и твердо постановленный
Императорский титул во употребляемом между обоими Величествами и их
Государствах церемониале и установленном равенстве ни какими образы и
меры отмены чинено и ниже в том какой преференции требовано быть
имеет”*(271).

Однако в рескрипте Кантемиру от 7 октября 1742 г. сообщалось к его
сведению, что “новый римский цесарь послал нам другую грамоту, в которой
хотя титул величества внесен, но упущение в императорской титулатуре
осталось, и потому и эту грамоту мы не могли принять: мы не намерены
принимать никакой грамоты, пока не будет соблюдена титулатура”*(272).
Окончательно императорский титул со стороны Австрии был признан в 1745
г. Этого добился у Франца I представитель России в Вене Кайзерлинг.

Императорский титул был признан за русскими государями также Турцией и
Польшей. Признание этого титула Турцией, притом без всяких условий,
последовало в артикуле I конвенции, заключенной в Константинополе 26
августа 1741 г. Артикул этот гласит: “Будучи во втором на десять
артикуле вечномирного трактата (Белградского 1739 г. – В.Г.) изображено,
что о Императорском Титуле будет трактовано, и дружески соглашено. Того
ради во укрепление дружбы, ныне постановлено тако: что признавается, и
впредь за всегда признаваться будет Титул Императорский Его Величества
Всероссийского, и Его Наследников: давая таковые титлы во всяких письмах
и во всех других случаях, и повелев оные употреблять от всех своих
подданных” (ПСЗ. Т. XI. N 8435). Польша признала этот титул лишь в 1765
г.

2. Посольское право и посольский церемониал

Больше всего внимания обращалось на вопросы посольского права и, в
соответствии с требованиями времени, на вопросы придворного посольского
церемониала. “Реляции” Кантемира проливают яркий свет на эти вопросы.
Особенно поучительны в этом отношении инструкции 27 декабря 1731 г.,
составленные Остерманом для отправлявшегося к английскому двору
Кантемира*(273).

Ранг дипломатического агента часто служил предметом обсуждения и
переговоров. Прилагалось старание, чтоб дипломатические агенты –
отправляемые в иностранное государство и прибывающие оттуда – были в
ином ранге (характере). Назначение дипломатического агента в более
высоком ранге было знаком особого расположения к иностранному двору. В
верительной грамоте от 17 июля 1733 г., которою Кантемир назначался
полномочным министром (до того он был в звании резидента), сказано, что
это делается из нежелания “неотменные наши склонности во всяких случаях
вяще и вяще засвидетельствовать”*(274). Это соблюдение равенства рангов
было предметом постоянных забот дипломатии того времени.

Но больше всего, конечно, обращал на себя внимание вопрос о правах и
преимуществах дипломатических агентов, особенно их права на
неприкосновенность, которая нарушалась арестом и высылкой. Много пищи в
этом отношении дало нашумевшее дело о высылке из России 6/17 июня 1744
г. представителя Франции маркиза де ла Шетарди. Высылка эта, на которой
перед Елизаветой Петровной настоял тогдашний вице-канцлер
Бестужев-Рюмин, требовала оправдания перед общественным мнением и перед
иностранными правительствами. Составленный им оправдательный документ
(“Декларация”) представляет целый трактат об иммунитете дипломатических
представителей*(275). На нем необходимо остановиться.

“Министр иностранный, – читаем в этом документе, – есть яко
представитель и дозволенный надзиратель поступков другаго Двора, для
уведомления и предостережения своего Государя о том, что тот Двор чинить
или предприять вознамеревается; одним словом, министра никак лучше
сравнять нельзя, как с дозволенным у себя шпионом, который, без
публичного характера, когда где поймается, всякому наипоследнейшему
наказанию подвержен”. Иностранного министра от этой участи спасает его
“публичный характер”, делая его неприкосновенным, пока он, пользуясь
своими привилегиями, не выходит за известные пределы.

“Гистория светская”, продолжает Бестужев, “наполнена примерами, коль
далеко всякаго министра такая пред прочими привилегия распространяется,
и каким образом, в случае выступления из тех пределов, послы и каждаго
характера министры арестованы и в скорости из государств высыланы
бывали, не упоминая уже о тех самодревних временах, в коих обиженные
стороны, несмотря на святость персоны к ним присланых министров, сами
сатисфакцию по их преступлению бирали”.

По мнению Бестужева, министр выходит за указанные пределы, когда ему
могут быть поставлены в вину главным образом следующие действия: 1)
“поношение освященных государственных персон, качеств или склонностей их
и прочая”; 2) “всякое народное противу государя возмущение, подкупление
чутких подданных и заведение тем себе партии и следственно опровержение
ему противной, яко такия перемены единственно в государевой воле
состоять имеют”; 3) “посылка о состоянии того государства, в котором он
резидирует, ко двору своему ругательных и предосудительных реляций”. “По
второму из сих пунктов”, говорит Бестужев, “не точию самодержавными
государями, но и республиками, в конце минувшего века Гишпанский из
Венеции посол в 24 часа за возмущение; в Польше во время выбора в короли
Августа Втораго, за подкупление и заведение партии Французский посол –
высланы; а на памяти всех нынешнии в Швеции первый министр граф
Гилленбург, будучи тогда министром в Лондоне, а во время регенства Дюка
д’Орлеана Гишпанский посол принц Целамар в Париже и с письмами у них
бывшими – заарестованы и из государств высланы ж”.

“По третьему, во Всероссийской империи, под государствованием
высокоблаженныя памяти государя Петра Великаго, в 1719-м году, по его
Величества указу, за ругательныя реляции (коим оригинально на почте
несколько одержано) у Голландскаго резидента де Бие все письма, чрез
одного секретаря Коллегии иностранных дел с несколькими гранадеры (он
резидент будучи в то время призван в Конференцию), взяты ему при выходе
из оной Конференции домовый арест сказан, вскоре выслан и жалоба на него
Генеральным Статам принесена”.

“Право и преимущество каждого министра совершенно не начинается прежде
принятия тем двором, к которому он прислан, верющеи об нем грамоты; а до
того, хотя многия отличности и отмены, яко знаемой вперед быть персоне,
государя своего репрезентующей, показываются, и с ним, как с просто
путешествующим иностранцем, поступлено быть не может, однако оных прав и
преимуществ себе испрашивать министру не токмо нельзя, но пределы его
должности еще наивящие само собою, по без характерству его, умаляются и
сокращаются так, что проступки такого века еще меньше везде простительны
и терпятся”.

“Находящийся ныне здесь войск французских бригадир Шетарди, противу всех
трех вышеоглавленных пунктов, как-то разобранныя с цыфири его письма
значат (кроме народнаго возмущения), так погрешил, что подлинно, без
всякаго налегания и противу его пристрастия, он наивняйшему обругания
сам себя подвергнул и достоин: и разсужднии не толико тои высочайшей
милости, которую Ея Императорское Величество в прежнюю бытность к нему
показывать изволила, но наипаче и той, с каковою он ныне, будучи
безхарактерным и простым человеком, принят; почему ежелиб в нем,
Шетардии хотя малая благодарность и чиста совесть была, не должен ли бы
он опомниться и почувствовать, о какой Великой Монархине он толь
дерзостно и нигде в свете непозволительно ко Двору своему пишет”?

Немалая опасность грозила “от подкупления французского разных придворных
и духовенства персон”, “и следовательно излишне доказывать, сколь по
таким непозволительным каверзным проискам корень того зла пресечь и
онаго избавиться нужно. К чему, хотя так безответственно перед Богом,
как беззазорно перед всем светом, довольно таких резонов в руках
имеется, кои не инако, за суще-справедливые и законные от каждаго, кто
бы ни сведал об оных, неспоримо признаны быть имеют; однако видится
неприлично с подробностями все его Шетардиевы о Величестве дерзостныя
поношения в свет пускать, яко и без того, закуплением людей и старанием
его о заведении партий для низвержения министерства, со излишеством
доказательств останется”.

Автор предлагает 1) отправить курьера в Париж к Гроссу с предписанием
сообщить французскому министерству о поведении Шетарди; о его письмах во
Франции знают по оригиналам; сообщить также о принятых мерах; 2) копию
письма к Гроссу отправить ко всем дипломатическим представителям России
– “пристойно объявить о причине высылки его Шетардиевой”; 3) через три
дня отправить к Шетарди двух лиц с предписанием покинуть столицу в 24
часа.

Из других инцидентов, имеющих отношение к нарушению посольской
неприкосновенности, можно указать на инцидент с посланником венгерской
королевы Марии Терезии, маркизом де Ботта д’Адорно. Маркиз де Ботта
“принимал большое участие” в заговоре, сообщали Кантемиру из Петербурга
в рескрипте от 3 сентября 1743 г.; “этим он оскорбил не только нас, но и
свою королеву, и мы уверены, что она не оставит его без наказания и даст
нам сатисфакцию”, – добавляет рескрипт*(276). В Австрии с ответом
медлили. “Доселе мы не получали удовольственнаго ответа от венгерской
королевы на счет Ботта:”, – сообщали Кантемиру в рескрипте от 8 ноября.

Кантемир в реляции от 4/15 декабря доносит о впечатлении, которое
инцидент произвел в Париже: “При министерстве здешнем весьма мало нужды
доводить, сколь его (Ботты) маркизовы оправдания слабы и сколь по
меньшей мере преждевременны королевы венгерской в его пользу
пристрастныя извинения”. Сами министры обвиняют его, “и в народе
здешнем, как и при чужестранных министрах, изданные от королевы
венгерской в газетах рескрипты и оправдания маркиза Ботты весьма
противную удачу имеют, чем венский двор ожидал:”*(277). Нуждаясь в
помощи Елизаветы против своего врага Фридриха II, Мария Терезия
вынуждена была уступить*(278).

Были инциденты, касающиеся свиты дипломатических агентов. Один из них
произошел в Англии, другой – во Франции. Потерпевшими в том и в другом
случае оказались служители А.Д. Кантемира.

В Лондоне 17 февраля 1731 г. арестован был служитель Кантемира
англичанин Джон Элтон. Кантемир сделал по этому поводу представление
министру Гаррингтону с указанием, что арест произведен “против
неприкосновенности и привилегии, которыми, согласно международному
праву, должны пользоваться иностранные министры, их служители и все то,
что им принадлежит”*(279). Этот инцидент Кантемир подробно описывает в
своей реляции от 20 апреля 1733 г. и сообщает, что он письменно требовал
освободить Элтона и “сатисфакцию мне дать в том, что человек мой
арестован с моим пашпортом противу прав народных”. Элтон был освобожден,
но “сатисфакцию” получить было невозможно, ибо в парламентском акте
сказано, что “чужестранным министрам сатисфакции требовать нельзя, если
арестованный их человек не записан в росписи, которую тем актом обязаны
подавать в статскую канцелярию”, а этого по отношению к Элтону сделано
не было*(280).

Другой случай имел место в Париже по поводу ареста служившего у
Кантемира “сахарника” Занини. Кантемир подробно рассказывает о нем в
своих реляциях от 30 сентября – 11 октября и 3/14 октября 1742 г.*(281)

Переговоры велись и по поводу освобождения дипломатических агентов от
таможенных пошлин и других сборов*(282).

Много внимания было обращено на придворный дипломатический церемониал,
который сильно интересовал как Анну Ивановну, так и Елизавету Петровну.
В своем донесении 15/26 ноября 1731 г. английский агент в России Рондо
сообщал, что “нет двора, требующего от представителей иностранной
державы больших издержек, чем русский двор, который сам держится с
чрезвычайным великолепием и любит, чтоб все окружающие следовали его
примеру”. Елизавете Петровне хотелось завести версальский придворный
церемониал. Кантемиру заказывают его описание. “Хотя, – говорится в
рескрипте к нему от 19 декабря 1742 г., – уже присланы вами сюда
описания церемониалов тамошняго двора, касательно послов и других
чужестранных министров; теперь асе нам желательно иметь такое же
описание и прочих при тамошнем дворе обыкновениях и поведениях в
публичных торжествах, как коронациях, так и других случаях, и вообще обо
всем, что касается тамошняго этикета и церемониала”.

8 декабря 1747 г. был отправлен рескрипт всем нашим дипломатическим
представителям при иностранных дворах, в котором было сказано: “мы
обстоятельно ведать желаем, каким образом при всех дворах с послами и с
министрами второго ранга поступают, когда они приезжают ко двору, ведут
ли разговоры дипломатические агенты с самим королем, бывают ли при
королевском столе за обедом, бывают ли приглашены и в карты играть и
танцовать и в прочем какие им отличности в обхождениях при дворе
показываются”. По этому поводу обширную записку прислал русский
дипломатический представитель в Англии, гр. П.Г. Чернышев*(283).

Много церемониальных вопросов возбудил во время своего пребывания в
Петербурге французский посол маркиз де ла Шетарди. “Г. Маркиз, – писал о
нем Кантемир, – плодовит к вымышлению затруднений”*(284).

3. Восточный вопрос

Восточный вопрос, вопрос об освобождении балканских славян из-под
турецкой власти, продолжал занимать русскую дипломатию. К этому побуждал
русское правительство еще Юрий Крижанич, а Петр I начал осуществлять
этот план. Движение за освобождение ближних славян не утихло и в
описываемом периоде, даже в годы господства иноземцев. В 1736 г.
фельдмаршал Миних представил Бирону план изгнания турок из Европы. Все
дело должно было завершиться на четвертом году овладением
Константинополем. “Ея Величество венчается как греческая императрица”,
заключает свой план Миних. “Кто спросит тогда, кому подобает
императорский титул, тому ли, кто венчан и миропомазан во Франкфурте,
или той, кто в Стамбуле”, т.е. германскому императору или русской
императрице.

План Миниха намерен был осуществить Остерман. Он сначала старался не
втягивать Россию в войну с Турцией, как того желали наши дипломатические
представители в Константинополе – Бедняков и Неплюев, но затем, когда
разразилась война и Миних одерживал победы, Остерман стал склоняться к
проекту раздела Турции. В инструкции уполномоченным на конгрессе в
Немирове от 14 июня 1737 г. он ставит условием мира уступку России Крыма
с выселением из него татар, а в случае сохранения его за Турцией
заселение его вместо татар турецкими же подданными, но
христианами*(285).

Восшествие на престол Елизаветы Петровны епископ Лев Юрлов и
приветствовал, обращаясь к ней с словами: “подобает православные
христианы от пленения поганского освободить и Станбул покорити под нозе
его, и православные народы соединити во едино стадо”*(286).

4. Отношение к иностранной прессе. Опровержения

Иностранная пресса продолжала интересовать и тревожить русское
правительство.

При всяком удобном случае оно дает своим дипломатическим представителям
наказ следить за нею и, как выразился Петр I в указе Ф.П. Веселовскому
от 21 марта 1720 г., “ежели какия фальшивыя и предосудительныя ведомости
в тамошних местах разглашаются, оныя опровергать”. В том же духе
действует и гр. Остерман. В наказе отправляющемуся в 1731 г. в Англию
резидентом молодому Кантемиру (п.14), составленном самим Остерманом,
говорится: “ежелиб от кого к предосуждению ея императорского величества
что предвосприято или намерено было о том, как о всем тамо происходящем,
не токмо немедленно сюда доносить, но и оное надлежаще препятствовать и
предупредить и всякие к тому служащие и потребные способы употреблять
крайнейшее свое старание прилагать имеет”*(287). В рескрипте от 17
ноября 1733 г. Кантемиру дается повторный наказ: “Вы имеете
предосудительныя статьи прилично предостерегать, и на то смотреть, чтобы
оныя немедленно опровержены были, и чтоб газетирам таковыя явныя ложныя
ведомости в свои газеты вносить запрещено было, и ежели они на то не
посмотрят, чтобы они надлежащим образом штрафованы были”*(288).

Для борьбы с неблагожелательной иностранной прессой было два пути:
обращение к правительству или в суд и выступление в той же прессе с
опровержениями. В Англии первый из этих способов наталкивался на большие
затруднения в виду установившейся там свободы печати. Об этих
затруднениях Кантемир сообщал Остерману уже в письме от 9 июня 1732 г. В
следующем году, по поводу появившихся в английской печати ложных
известий о делах турецких, персидских и польских, Кантемир пишет:
“Печатников здешних от того унять никаким образом невозможно, понеже
свободное печатание здесь за основание аглицкой вольности почитают и
оной привилегиум против самого своего короля и его министров повседневно
употребляют, к томуже все здешних газетиеров ведомости списаны с слова
от слова с голландских и с парижских, так что они свободно извинить себя
могут, если бы можно и суда на них искать”*(289).

Административное и судебное преследование распространителей ложных
сведений и авторов оскорбительных отзывов об иностранном правительстве
было значительно легче во Франции.

В октябре 1741 г. Кантемир сделал представление французскому министру и
его товарищу, что “шведский двор готовит под именем манифеста лист,
наполненный всякими мерзкими хулами против России”, и просил
предупредить обнародование его во Франции, уверенный, “что они будут
против такого поступка шведского двора, неприличнаго и необыкновеннаго
между христианскими державами”. Оба признали, пишет Кантемир, “что
действительная между двумя народами война не извиняет грубыя хулы против
неприятеля”, обещались “дать нужный указ полицмейстеру и заверили его,
что “никогда не позволят обнародование никаких пасквинатов”, но,
добавляет он, “здесь так велико число печатников и книжников, что и
самое министерство трудно может добраться, где печатается какая
книга”*(290).

Если административное или судебное воздействие оказывалось невозможным
или не приводило к цели, то оставался только второй способ борьбы с
иностранной прессой – борьба тем же печатным словом. Ее и требуют от
Кантемира. Кантемиру не раз приходилось писать подобные опровержения, о
чем он каждый раз извещал свое правительство. Об одном из таких своих
выступлений Кантемир сообщает в реляции от 28 августа 1733 г.*(291)

Особенно затруднительна была борьба с иностранной печатью, когда в ней
появлялись не просто ложные факты или ложное освещение тех или иных
событий, а книги или брошюры памфлетного содержания, направленные против
России или против русского правительства. Устранить эти нападки простым
опровержением было невозможно. На памфлет надо было отвечать
литературным произведением, но для этого надо было иметь в своем
распоряжении хорошие литературные силы.

Интересный случай произошел в связи с изданием в Париже в 1735 г.
анонимного трактата под заглавием “Lettres Moscovites” (“Московские
письма”). Представитель России в Лондоне А.Д. Кантемир немедленно
сообщил графу Остерману о выходе этой книги. “Насколько я не видел
изданных до сих пор сатир и либелльов, сия, – пишет Кантемир, – с
крайнейшею безпостыдностию и продерзостию порекает двор, министров и
весь народ российский”, “наипаче, – прибавляет он, – вашего сиятельства
и других господ чужестранных в российской службе касается, которых сам
автор неслыханными порекает бранми”. “Авторово имя утаено”, пишет
Кантемир, но по имеющимся в книге указаниям в Петербурге легко могут
догадаться, кто автор книги. Догадаться нетрудно было самому Остерману,
ибо в книге описан допрос, учиненный автору в Коллегии иностранных дел
кн. Черкасским и Остерманом. Автором оказался авантюрист – итальянец, по
имени Локателли.

Понятна тревога Остермана, когда из донесения Кантемира он узнал, что
книга переводится на английский язык. Он предписал Кантемиру “всякое
возможное старание прилагать”, чтоб не допустить выхода в свет этого
перевода. Но исполнить предписания Остермана было делом нелегким.
Кантемир обращался к английскому правительству, но не был уверен в
успехе, “понеже, – пишет он, – вольность здешняго народа так далеко
простирается, что против своего собственнаго государя без всякой
опасности повсядневно печатают. И подлинно агличане свободное печатание
почитают за фундамент своей вольности, а потому никакого акту
парламентскаго до сех пор сочинить было не можно противу издателей сатир
и либелльов, когда в них имянно персоны не упоминаются”*(292).

Кантемир сообщает со слов местных юристов, что преследовать автора
“амуром в Англии невозможно”, так как “вины в другом государстве
учиненныя здесь наказывать не можно, понеже и самым убийцам всякое
государство защитою обыкло быть, когда к нему прибегают из места, где
убийство учинили, и кроме того вольность здешняго народа, который на
всякий день в безстыдных пасквинатах против самаго короля и министров
показывается, так велика, что никогда чрез суд в подобных делах
сатисфакцию получить не можно”*(293).

Кантемир предложил императрице еще одно средство, – “чтобы своевольным
судом чрез тайно посланных гораздо побить:” автора книги, и выразил
готовность: “буде ваше имп. велич. тот способ опробовать изволит, то я
оный в действо произведу”*(294). Этот способ одобрен не был.

Оставался единственный выход – выступить с возражениями. Решено было
писать опровержение, ибо в начале 1736 г. в Лондоне появился английский
перевод книги Локателли. Придумана была форма писем. Опровержение это
появилось на немецком языке: “Die so genannten Moskovitischen Brieffe
oder die wider so loebliche russische Nation von einem aus der and ern
Welt zuruck gekommenen Italiener ausgesprengte abendtheurliche
Verlaumderungen und Tausend Lugen aus dem franzosischen ubersetzt: von
einem Teutschen”. Frankfurt und Leipzig, 1738*(295). Оно принадлежит
Генриху Гроссу.

Дипломатии пришлось выступать и с оправданиями действий русских
государственных органов.

Приходилось оправдывать вмешательство во внутренние дела Польши.
Писались “манифесты”: “о справедливых нас к тому обязующих причинах:
чрез толь многия публичные манифесты всему свету объявлено”. А.Д.
Кантемиру предписывается представить английским министрам, “что мы
права, вольности и конституции Речи Посполитой по толь многим формальным
трактатам защищать, и следовательно такожде его величества короля
Августа Третьяго, яко законно избраннаго короля, на престоле содержать
должны и от того отступить не можем, что справедливость тех поступок от
всего резонабельнаго света: признана”*(296). Русское правительство
заявило, что войска вступили в Польшу по приглашению “утесненных и в
помощи необходимую нужду имеющих польских магнатов и шляхетства”*(297).

Шведский посол в Париже граф Тессин распространял слухи, позорящие
русскую армию. Об этом кардинал Флери сообщил Кантемиру, выразив
удивление, что русские войска “жгут деревни и рубят людей без разбора
пола и возраста”*(298). В реляции своей в октябре 1741 г. Кантемир
сообщает о необходимости опровержения “безстыдных лжей шведских
министров”, которые напечатаны в “Амстердамской Газете” и “к которым
присовокупляют нарекание на ваше войско, что при взятии города
(Вильманстранда. – В.Г.) безчеловечно сожгло всех больных и пленных,
запертых в домах”*(299). В рескрипте Кантемиру от 27 октября
опровергаются эти факты. В свою очередь, рескрипт обвиняет в нарушении
норм права войны шведов и объясняет эксцессы с русской стороны ответом
на эти нарушения: “: когда по разбитии неприятельского войска, – сказано
в рескрипте, – генерал-фальдмаршал велел по воинскому обычаю предложить
чрез барабанщика капитуляцию неприятельской крепости, то Шведы не
слыханным образом убили этого барабанщика и не довольствуясь этим,
показывали потом белое знамя будто для сдачи, а когда с нашей стороны
тревога перестала, то не только стали еще сильнее стрелять, но и две
мины зажгли; поэтому-то солдаты наши так осерчали”*(300).

В беседе с кардиналом Флери о занятии Финляндии русскими войсками
Кантемир сказал ему, что, ввиду того, что Швеция несправедливо объявила
России войну и сама оставила Финляндию в русских руках, Россия имеет
неоспоримое право управлять ею, назначив туда своего губернатора*(301);
он же оправдывал перед кардиналом поведение десяти финских полков,
которые, принося после капитуляции присягу Елизавете Петровне, “не
последовали за прочим войском”, так как они, принадлежа к завоеванной
уже провинции, “исполнили долг добрых подданных”*(302).

Нарушение русской стороной условий капитуляции французских войск при
взятии города Данцига в 1734 г. оправдывалось как акт репрессалии в
ответ на захват Францией русских судов*(303).

Много неприятностей доставило нашей дипломатии нашумевшее дело об
убийстве шведского дипломата, майора Синклера летом 1739 г. в Силезии,
при возвращении из Турции в Швецию. В августе 1739 г. в журнале “Mercure
Politique” было помещено подробное описание убийства, причем было
указано на причастность к этому делу фельдмаршала Миниха и посланника
Кайзерлинга. Пришлось писать опровержения и оправдываться. О напечатании
опровержения во французской печати хлопочет в Париже Кантемир, но ему в
этом отказано, а шведский посол в Париже граф Тессин прямо заявляет, что
“убийство Синклерово весь свет знает кому должно причесть”. Остерман
пустил в ход версию, что дело это – французская интрига с целью
возбудить против России общественное мнение*(304).

_ 11. Академия наук и литература международного права

1. Деятельность Академии наук*(305)

Учрежденная по мысли Петра I Академия наук была открыта при Екатерине I
в 1725 г. 12 ноября состоялось первое заседание (“Конференция”), а 27
декабря – торжественное открытие Академии.

В отличие от других академий, Петербургская академия должна была стать
одновременно ученым учреждением и учебным заведением – Академией наук и
университетом. Академики должны были быть в то же время и профессорами.
В самой академии было три класса: математический, естественных наук и
своего рода общественный, обнимающий “гуманиоры, историю и права”, а в
университете – три факультета: юридический, медицинский и философский.

Первым академиком-юристом был Бекенштейн. О нем сказано, что “в лекциях
начало права из установлений предает, держася во всем правил
натурального права и политики, закон уставляющия”*(306). Тяготясь своим
положением, он просил Сенат об увольнении: “а тот абшит между другими
причинами, – писал он в 1732 г., – просил я и для того: что от меня
здесь малая происходить может польза”. По отзыву академика Миллера,
Бекенштейн “был бы очень прилежный и полезный преподаватель, если бы
только у него были слушатели”*(307). В 1735 г. он был уволен и уехал в
Кенигсберг. Печатных работ после него не осталось.

Одновременно с Бекенштейном читал лекции Христиан Фридрих Гросс, брат
дипломата Генриха Гросса, “профессор моральных и нравственных учений”,
“философии нравоучительныя профессор чрезвычайный”. О нем было
объявлено, что он “научать будет Эфике по книге Пуфендорфовской, еже о
должности человека и гражданина”. Гросс был учителем Кантемира.
Арестованный по делу Остермана, Гросс покончил жизнь
самоубийством*(308).

Преемником Бекенштейна был назначен в 1738 г. Фридрих Генрих Штрубе де
Пирмон*(309) (Strubede Piermont). Новый академик родился в 1704 г. в
Ганновере, образование получил в Галле, с 1730 г. служил секретарем в
посольстве в Вене, в Англии и в Польше, а перед своим назначением был
секретарем герцога Курляндского Бирона. Он был уже известен как автор
работ по вопросу о гарантии Прагматической санкции императора Карла VI
от 19 апреля 1713 г. и исследования о природе естественного права.
Первой работой Штрубе после назначения его в Академию было новое
исследование о природе естественного права, напечатанное в С.-Петербурге
в 1740 г.*(310) Он возвращался к этому вопросу еще несколько раз*(311).

В 1741 г. мы видим Штрубе в Копенгагене в должности секретаря при гр.
Петре Чернышеве, а в 1743 г. – при нем же в Берлине.

В 1746 г., после вступления ученика Штрубе, графа Кирилла Разумовского в
исполнение обязанностей Президента Академии, с ним заключен был новый
контракт, в силу которого Штрубе принимал на себя обязанности секретаря
Академии. “Понеже, – говорится в контракте, – профессия его
(юриспруденция) не такая, в которой частые должно делать изобретения,
которые бы вносить можно было в Комментарии*(312), того ради вместо
того, чтоб надлежало приносить ему в собрание академическое
новоизобретенные пиесы, одолжается он содержать в помянутом собрании
протокол ученых дел безпременно”.

25 сентября 1747 г. утвержден был новый регламент Академии наук.
Регламент (ст. 1) проводит строгую грань между академиками и
профессорами. Академики “заняты беспрестанным трудом, чтобы делать свои
примечания, читать книги и вновь сочинять их; чего ради им времени мало
остается на то, чтоб обучать других публично. И так определяются
особливые академики, которые составляют Академию и никого не обучают,
кроме приданных им адъюнктов и студентов, и особливые профессоры,
которые учить должны в университете”.

Так создан был первый в России университет. Факультетов создано не было,
но было указано, что “лекции имеют быть трех классов: математические,
физические и “гуманиора” (ст.38), причем перечислены были и все науки
(ст.45). В числе 12 наук на последнем месте значились “права натуральныя
и философия практическая, или нравоучительная”. Все 12 наук должны были
преподаваться пятью профессорами. Штрубе назначен был к преподаванию
последней из перечисленного цикла наук. Он преподавал “новейшую историю
всех государств в Европе, и потом их внутреннее состояние и каждого с
прочими союзы и политическое связание”*(313).

Перед началом своих лекций в 1748 г. Штрубе издал, по примеру германских
университетов, печатную “Программу”, знакомившую будущих слушателей с
предположенными курсами лекций*(314). В ней он заявляет, что будет
“обучать и изъяснять первые основания натурального и народного права,
ибо сие должно почитать за источник всех прав”.

Разъяснив читателю, что не следует военные науки предпочитать
правоведению, Штрубе останавливается на кафедре правоведения. “И понеже
должность сия на меня положена, то о точнейшем исполнении оныя крайнее
буду иметь рачение. Я пока еще не могу пользоваться таким щастием, чтобы
правы и законы Российския империи, которым в разсуждении их
справедливости никаких других предпочесть нельзя, иметь в одной книге
собранные и надлежащим порядком расположенные (чего желать бы весьма
надлежало), то между тем, в публичной авдитории, в определенные часы со
всяким прилежанием буду обучать и изъяснять первыя основания
натурального и народного права, ибо сие должно почитать за источник всех
прав и законов гражданских, потому что без онаго сих сочинить, разуметь
и надлежащим образом употреблять никак невозможно”.

Сообщив, таким образом, о своих официальных (“публичных”) лекциях,
Штрубе далее извещает читателя, что он намерен сверх того в свободное
время вести для желающих частные занятия у себя на дому. “А как я то
время, которое мне от академических трудов оставаться будет, назначил к
наставлению благородного юношества, то я в пользу тех, которые желание
имеют учиться тому, что принадлежит до отправления при чужих дворах
публичных дел, дома учить и изъяснять намерен”*(315).

Штрубе задумал, таким образом, устроить у себя на дому дипломатическую
школу для молодых людей благородного звания. Этой частной инициативы в
деле подготовки будущих дипломатов нельзя не отметить, тем более, что
она на год опередила аналогичную инициативу известного
международника-позитивиста Иоганна Якова Мозера, основавшего в 1749 г. в
г. Ганау (Hanau) свою Академию “для подготовки: принцев, графов,
кавалеров и других лиц к европейской, особенно к германской
государственной мудрости, к обычному ныне европейскому международному
праву в мирное и военное время”*(316).

Образцом для Штрубе и Мозера, возможно, послужила основанная в Париже в
1712 г. племянником Кольбера, министром иностранных дел маркизом де
Торси (de Torcy) политическая Академия, находившаяся в самом Лувре, где
помещался и государственный архив.

Удалось ли Штрубе осуществить свою мысль, мы не знаем. Впоследствии, в
1765 г., была сделана еще одна попытка, на этот раз даже официального
характера, по инициативе Екатерины*(317).

Интересен план преподавания в домашней дипломатической школе Штрубе. В
изданной им “Программе” перечислены были предметы, которые профессор
“дома учить и изъяснять намерен был”. Предметы эти следующие: “1)
знатнейших европейских государств и республик состояние, внутреннее их
расположение и политическое между ими соответствие; 2) должность и
привилегии тех, которые для отправления публичных дел отсылаются в чужие
земли, с так называемым церемониальным правом, поколику оно касается до
таких дел; 3) сочинение писем и речей, особливо в означенных делах
случающихся, на французском языке, который ныне при оных больше
употребляется”*(318).

Итак, будущие дипломаты должны были обучаться, во-первых, “статистике” в
ее старом, первоначальном значении совокупности сведений о государствах,
включая сюда и сведения о взаимных отношениях государств; во-вторых,
международному праву, поскольку оно касается прав и обязанностей
дипломатических агентов, включая и посольский церемониал. К этим чисто
теоретическим сведениям должны были присоединиться еще практические
упражнения в составлении необходимых дипломатических бумаг на
французском языке как языке тогдашней дипломатии.

Относительно дальнейшей деятельности Штрубе в Академии наук мы
ограничимся указанием на ту роль, которую он сыграл в истории развития
правоведения в России. В представлении, поданном в канцелярию Академии
10 декабря 1748 г., Штрубе предложил восполнить существующий в русской
ученой литературе пробел и сочинить “краткое руководство к российским
правам, которое бы как учащие, так и учащиеся во основание их упражнения
полагать могли”*(319). Ему дают поручение составить “Compendium juris
ruthenici”. В 1756 г. он произнес на торжественном собрании Академии
наук речь на французском языке “Sur l’origine et les changements des
lois russiennes” (в переводе Семена Нарышкина “Слово о начале и
переменах российских законов”). Речь эта – первое печатное исследование,
касающееся истории русского права*(320).

В том же 1756 г. на Штрубе возложена была обязанность издавать при
Академии наук газету на французском языке; он отказывался, но был
принужден взяться за издание, а когда он в следующем году вновь
отказался от этого дела, академическая канцелярия уволила его со
службы*(321).

Уволенный из Академии, Штрубе поступил в Коллегию иностранных дел в
звании советника и около 1775 г. вышел в отставку с пенсией. На покое он
прожил еще лет 15 и умер в глубокой старости около 1790 г.*(322)

Наряду с Бекенштейном и Штрубе вопросами международного права занимался
еще один член вновь учрежденной Академии наук, Герард Фридрих (Федор
Иванович) Миллер, будущий историограф и непременный секретарь Академии.
К вопросам международного права Миллер подошел вплотную только в 60-х и
70-х годах XVIII в., т.е. в следующем периоде истории нашей науки; мы,
однако, не можем обойти молчанием его деятельности и в рассматриваемое
нами время, ибо и тогда она имела известное отношение к изучаемым нами
вопросам.

Миллер был приглашен в Академию наук из Германии для “humaniora” в
качестве студента и прибыл в Петербург 5 ноября 1725 г., незадолго до
торжественного открытия Академии*(323). Ему только что исполнилось 20
лет. В 1731 г. Миллер получил звание профессора и вскоре уехал в
экспедицию в Сибирь, где провел десять плодотворных лет (1733-1743) и
откуда возвратился с огромной коллекцией исторических документов.

Миллером составлена была торжественная актовая речь “Происхождение
народа и имени российскаго”. Гр. Разумовский предложил Академии до
публичного ее прочтения “освидетельствовать, – как сказано в
предложении, – не отыщется ли в оной чего для России
предосудительнаго?”. Академия признала речь предосудительной; экземпляры
ее велено было отобрать. И в дальнейшем в каждом его произведении
усматривали “множество пустоши и нередко досадительной и для России
предосудительной”. Между тем Миллер являл собою образец научного
исследователя. В истории он видел “зерцало человеческих действий, по
которому о всех приключениях нынешних и будущих времен, смотря на
прошедщия, разсуждать можно”. Чтобы осветить исторический ход событий
беспристрастно, историк, по мнению Миллера, должен подавлять в себе все
те чувства, которые могут мешать его беспристрастию*(324).

Насколько Миллер понимал и ценил значение русского языка, видно из его
отношения к языку русских летописей. Оправдываясь в том, что он делает
длинные выписки из летописей, Миллер указывает на значение их для
читателя: “сие приведет его в удивление, что он природного своего языка
совершенно но знает. Он начнет размышлять, справедливо ли то, чтоб
вводить чужестранные слова и склады, когда в природном языке недостатку
не находится?”*(325) “Он будет сравнивать склады иностранные с
подлинными российскими и узнает, что каждый язык имеет свое свойство, и
что из одного языка в другой без крайней нужды ничего занимать не
должно”.

Больше всего невзгод Миллер претерпел за время с 1746 г. по 1754 г. В
1750 г. он был разжалован из академиков в адъюнкты*(326). Вскоре он был
прощен, признав свои “вины”. Известный историк Шлецер, приглашенный по
рекомендации Миллера из-за границы, справедливо сказал про него: “Он не
мог ползать, а кто мог идти тогда в гору без ползания”*(327).

В царствование Екатерины II обстановка изменилась. В 1765 г. Миллер был
назначен главным надзирателем Московского воспитательного дома с
оставлением при Академии наук в звании историографа, а в следующем году
(27 марта 1766 г.) сделан начальником Московского архива иностранной
коллегии*(328). В этом звании Миллер создает то архивное дело, которое
обеспечило ему одно из почетных мест не только в исторической науке, но
и в науке международного права в России. Разбитый параличом (1772 г.),
он без устали продолжал работать до самой своей смерти, последовавшей 11
октября 1783 г.*(329)

Эта последняя фаза литературной деятельности Миллера относится уже к
третьему периоду истории науки международного права в России, и мы
касаться ее здесь не будем. В рассматриваемый нами период Миллер может
интересовать нас только как редактор первых русских журналов, в которых
он выступал и в качестве автора.

2. Литературные работы

Переводческая деятельность, столь бурно расцветшая при Петре I и под его
воздействием, при ближайших преемниках его почти совсем прекратилась.
Правительство не интересовалось ею. Она могла быть поощряема Академиею
наук, но сама Академия влачила печальное существование. Не было и
квалифицированных переводчиков. Одним из таковых был Сергей Саввич
Волчков. “Определенный при Академии наук” переводчиком, Волчков перевел
книгу Балтасара Грациана “Придворный человек”*(330) и “Опыты”
Монтеня*(331).

Из всех переведенных в это время книг читатель мог получить некоторые
сведения по вопросам международного права только из перевода книги
Цицерона “О должностных обязанностях” (de officiis)*(332).

а) Работы академика Штрубе де Пирмонт

Среди многочисленных работ академика Штрубе только одна имеет
непосредственное отношение к международному праву: она является вместе с
тем и единственной, вышедшей в этом периоде. Эта работа посвящена
вопросу о военной необходимости. Но прежде чем перейти к ее
рассмотрению, необходимо остановиться на других его работах, которые
тоже имеют известное отношение к международному праву.

В первой своей работе: “L’Examen des Reflexions d’un Patriote allemand”,
вышедшей в Амстердаме в 1732 г., он выступает по важному в то время
вопросу международной политики – вопросу о гарантии Прагматической
санкции императора Карла VI 1713 г. Он защищает этот акт от нападок на
него автора “Reflexions”, которого считает врагом императора и
приверженцем некоей “соседней страны”, очевидно, Франции.

Следующая его работа, вышедшая в том же 1732 г. в Амстердаме и
многократно перерабатывавшаяся и издававшаяся автором*(333), касается
естественного права, его происхождения и основ. Мы не будем
останавливаться на этой работе, ограничившись несколькими общими
замечаниями. Она интересна как свидетельство известного перелома в
развитии естественного права, сближения его с правом положительным,
вытекающим не из разума, а из воли. Естественное право, говорит Штрубе,
не может быть основано на разуме, ибо суждения разума отнюдь не могут
считаться законом. Это понял Томазий, а за ним Христиан Вольф, а еще
раньше их – Гоббс. Истинным основанием естественного права являются
страсти человека, вложенные в него природой, в особенности стремление к
самосохранению и к удовлетворению своих потребностей, которое приводит
человека к признанию начала общей пользы; на этих началах и покоится все
естественное право. Он делит естественное право на абсолютное и условное
(ипотетическое), называемое также правом народов (droit des gens). К
последнему он обещал вернуться, но намерения своего не выполнил.

Концепция естественного права, как покоящегося на чувстве самосохранения
и общей пользе, была применена Штрубе и к имеющему важное значение в
международном праве понятию военной необходимости*(334) (raison de
guerre, Kriegsraison) – понятию, которым впоследствии некоторые и
позднейшие государственные деятели и писатели по праву войны, особенно
немецкие (Lueder, Zorn), старались оправдать всякие нарушения этого
права. С военной необходимостью Штрубе отождествляет так называемое
droit de bienseance, как один из ее видов, который один писатель
определяет следующим образом: “чтобы считать принадлежащим нам по праву
то, чем нашему государству по местоположению или по иной причине,
желательно обладать”. По мнению другого писателя, оба эти понятия
представляют “общее место для прикрытия всех правонарушений, которые
желают совершить”.

Понятие “Droit de Bienseance”, говорит Штрубе, “было до сих пор более
известно в кабинетах государей, чем в собраниях ученых”. Обычно считают,
что им “прикрывают начинания, лишенные всякой видимости права и
справедливости”. Это предубеждение понятно, ибо оно основано на фактах
действительности, но не следует, основываясь на злоупотреблениях,
отвергать и все хорошее, что заключается в этом понятии. Автор поэтому и
задался целью выяснить истинные начала этого понятия, опираясь на
источники его происхождения.

Напрасно стали бы мы искать источников его в чем-либо другом, кроме
необходимости, говорит Штрубе. Только крайняя необходимость,
основывающаяся на нашей заботе о самосохранении, дает право на все, что
ведет к этой цели, и устраняет все, что мешает ее достижению. Нормы как
гражданского, так и международного права сохраняют свою силу, пока не
столкнутся с высшим авторитетом, каким является необходимость. Но надо
удостовериться, что мы находимся в столь крайней необходимости, которая
уполномочивает нас прибегнуть к крайним средствам.

Война сама по себе является следствием необходимости, и военная
необходимость (raison de guerre) “представляет самый дух военных
законов”; “она простирается на все законные и дозволенные средства,
могущие облегчить выполнение цели, и исключает все, что может создать ей
препятствия и затруднения”.

Штрубе переходит затем к одному из видов военной необходимости – к
праву, носящему название, трудно передаваемое на русский язык: droit de
bienseance или droit de convenance – праву на нужные для ведения войны
вещи. Нужно решить, “дозволено ли воюющим сторонам завладеть
насильственным путем подходящими для ведения войны землями и местами,
принадлежащими нейтральным государствам, и какое право уполномочивает их
поступать таким образом”. Обычно отрицают за воюющими такое право. Между
тем, право это вытекает из той же военной необходимости, полагает автор.

В заключение автор проверяет свою теорию на фактах войны Людовика XIV с
Германской империей, ставшей на защиту Голландии, которая подверглась в
1672 г. нападению со стороны Франции. В оправдание своих захватов
последняя сослалась на “военную и государственную необходимость”, raison
de guerre et d’etat. Автор находит, что действия Франции не могут быть
оправданы, и ссылка на военную необходимость является в данном случае
“жестоким злоупотреблением” этим понятием; император и весь Германский
союз имели полное право стать на защиту спокойствия и достоинства
империи.

б) Высказывания М. В. Ломоносова по вопросам международного права

Величайший русский гений, живший в этот период русской истории, академик
Михаил Васильевич Ломоносов, будучи основателем Московского
университета, оказал мощное содействие развитию всех наук, в том числе и
науки международного права.

Отметим его отдельные высказывания по вопросам международного права.
Патриот, в одах своих воспевавший славные победы русских войск, ведших
справедливые войны против Турции и против агрессора, прусского короля
Фридриха II, в защиту Австрии, Ломоносов особенно высоко ценил блага,
которые доставляет народам мир:

“Велико дело в том, чтоб часто побеждать,

Но более того всегдашний мир держать”*(335).

Всем памятен его гимн миру:

“Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина!

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!”

Славу русской армии Ломоносов видит в том, что она борется с агрессором.
“Имеем, – говорит он, – и в нынешние веки злобною завистью терзающиеся
сердца к похищению чужих владений: и ныне нередко почитается сильного
оружие вместо прав народных”*(336). Таков Фридрих II Прусский,
стремившийся “в буйной страсти вселенной наложить ярем”*(337).

“Присяжны преступив союзы,

Поправши нагло святость прав,

Царям навергнуть тщится узы

Желание чужих держав”*(338).

Но “российский Геркулес”

“Един сто острых жал притупит:

Восставит волность многих стран”*(339).

И Ломоносов призывает к строгому соблюдению договоров:

“Народы, ныне научитесь,

Смотря на страшну гордых казнь,

Союзы разрушать блюдитесь,

Храните искренню приязнь”*(340).

3. Журналы

С 1 января 1703 г., по указу Петра I, в Петербурге стала издаваться
первая газета “Ведомости”. С открытием Академии наук издание газеты
перешло к ней. Академику Миллеру в бытность его редактором “Ведомостей”
(1728-1730 гг.) пришла удачная мысль прилагать к газете “Примечания”, в
которых разъяснялись те или иные из публикуемых в “Ведомостях”
сообщений. Они носили название “Историческия, Генеалогическия и
Географическия Примечания в Ведомостях” и издавались особо. Это был
журнал в зародыше. В номере от 4 января 1729 г. (ч.1) Миллер, обращаясь
к “Благосклонному читателю”, сообщает ему, что “собрались разные
персоны”, имея в виду “к пользе и удовольствию читателей нечто
сообщать”, “вразумительнее изъяснять”, предупреждая, чтоб от них “так
имянуемые резонементы или разсуждения не ожидать”. “Сия мода, – замечает
он, – ныне столь редчайшая есть, сколь более трудностей при том
случается”. В том же обращении дается история газетного дела “с начатием
17 секула”.

В “Примечаниях” за 1729 г. помещены самые разнообразные сведения: об
окаменении, об долготе и широте, о квадратуре круга и perpetuum mobile,
о “трисекции ангула”, о приливах и отливах, “о совокуплении Венеры с
Луной”, о мумии в Лондоне, о карнавале в Венеции, о целовании папских
ног, о папе Александре VI, “Боргиасе” (Борджа), об инквизиции, о
Дарданеллах, о Гибралтаре (ч.47-50, с.185-200).

По поводу сообщения “Ведомостей” об “Остиндийской компании” и о том, что
в Кадикс прибыло из Америки 16 “галлионов”, Миллер дает историю открытия
Америки, “Историю о мореплавании к западным странам” (ч.2 и 28-31),
останавливаясь на споре между Испанией и Португалией по поводу занятия
португальцами Бразилии в 1502 г.; этим актом “король Мануэл преступил
учрежденную от папы Александра VI в 1493 г. разграниченую линею”, но
решением папы, который отодвинул эту линию на 370 миль далее на запад,
Бразилия осталась за Португалией. В части 2 сделана сноска: “При сем
можно бы было куриозное примечание учинить о обыкновении тогда бывших
Римских пап, которые мнили из всех неверных земли право иметь и тако
оные кому хотели по их соизволению дарили. С сею Гвинейскою и
Негрическою землею делалось равным же образом. Папа Николай пятый велел
того ради в следующем году особливую буллу зделать, в которой он
помянутые места королю Альфонсу (Португальскому) в собственное владение
приговорил и онаго в том подтвердил”.

Вопрос о праве на вновь открываемые земли, по-видимому, интересует
Миллера и его читателей: он возвращается к нему несколько раз.
“Ведомости” сообщают из Лиссабона: “Слух носится о новом коммерцском
трактате, который ради остиндийских торгов с Гишпаниею заключен”. По
этому поводу “Примечания” дают подробную справку об отношениях Испании и
Португалии. Фердинанд Католический полагал, что он имеет одинаковое с
португальцами право на земли в Африке, “понеже оный так, как
Португальцы, зело древние жалованные граматы объявить мог, которые его
предкам от пап даны, по силе которых ему такожде позволено резные
провинции неверных во владение свое взять. И пришлоб между оными почитаи
до жестокои войны, ежлиб между оными посредствием пап примирение учинено
не было” (в 1481 г. папа решил, что Испания должна довольствоваться
Канарскими островами и не претендовать на африканские земли). С
открытием Америки в 1492 г. у них возник новый спор: король
Португальский находил, “что ему от короля Фердинанда обида чинится в его
праве, которое папы ему и его предкам дали незнаемые земли во владение
свое получить”. Испания предложила компромисс, и заключенный между
спорящими сторонами 7 июня 1492 г. трактат был подтвержден папою
Александром VI 4 мая 1493 г. Но в 1495 г. король Эммануил Португальский
внес в свой титул Эфиопию, Аравию, Персию и Индию, что “в правах
искусные Incorporales, то есть неприсовокупленные называют, от других
потентатов в титулы внесены не бывают” (ч.17).

В мае того же 1729 г. Миллер поместил в “Примечаниях” обширную статью
(ч.37-38, 40-42), имеющую отношение и к международному праву, – “О праве
на разбитые корабли”.

В “Примечаниях” за 1730 г. помещен ряд статей по истории международных
сношений: о власти Германии над Италией (в 17 номерах: ч.12-19, 26-31,
33-34, 45), о Севильском трактате (ч.52-54, 56-57), о претензиях
испанского инфанта на Флоренцию и Парму (ч.71-76); имеется также статья
о китайском посольстве в России (ч.49) и о турецких титулах (ч.
100-101).

В последующие годы существования “Примечаний” они выходят уже без
участия Миллера. Нами просмотрены еще три года: 1731, 1732 и 1734. В
них, помимо естественнонаучных статей, много статей по истории отдельных
стран; о Мазарини, о мадам де Ментенон, об имперском камерном суде, об
английском парламенте, и только две статьи, правда, значительного
объема, по международно-правовым вопросам: “О требованиях Гишпанския
короны на чужия земли” (1732 г., ч.40-42) и “О эрцгерцогском Австрийском
доме и учиненной в нем о наследстве санкции прагматической” (1734 г.,
ч.21-27, 37-41).

Интересно изложение существовавших в средние века и вплоть до XVII в.
взглядов на приобретение прав на вновь открытые земли. “Папа Александр
VI, – говорит автор указанной выше статьи, – весь свет на две части
разделил и из оных с западной стороны 180 градусов Гишпанцам, да
Португальцам столькож с восточной стороны подарил, которыя они
изъискивать и в свое владение приводить могут”. Когда затем Франция и
Англия, вслед за Испанией, стали совершать завоевания в Америке, “то
начали ученые Гишпанцы всякия доводы издавать, которыми бы иностранным
кораблям ход в Америку пресечь можно было. И так они всю Америку себе
токмо присвоили: 1) понеже оную Гишпанцы прежде всех нашли, 2) понеже
папа им оную подарил, что он в таком случае праведно учинить может,
ежели какая земля из христианства в неверство пришла или буде еще не
найдена земля в неверстве пребывает, дабы она таким образом в
христианство приведена была. С противной же стороны предлагается: 1) что
право приобретения только в тех вещах действительно, которыя ни до кого
не надлежат, 2) что папа чюжих земель дарить ни какой власти не имеет,
что и от Гишпанцев всегда подтверждалося, когда папа их земли другим
дарить хотел, и иные многие сим подобные доводы” (ч.42, с.197-198).

Много места уделено “Прагматической санкции” императора Карла VI 1713
г., текст которой приведен полностью (ч.26-27). Автор говорит о
появлении в свет “Разсуждений доброжелательного и безпристрастного
немца”, направленных против гарантии Прагматической санкции. На эти
“Разсуждения” (“Reflexions”), мы знаем, Штрубе де Пирмонт написал свои
возражения. Появилось и другое сочинение – “Разсуждения космополита”.
“Сочинитель оных свое прямое имя покрыл принятым Космополита”, замечает
автор статьи и полагает, что “космополит” и “доброжелательный и
безпристрастный немец” – одно лицо, “ревнитель бурбонскому дому”,
“австрийскому дому недоброхота”, что оба сочинения являются изданием
французского двора. В этой же статье (ч.38, с.147-148) сообщается о
появлении в свет книги о равновесии сил в Европе: “О том, как баланс в
Европе потребен, и что к содержанию мира кроме того никакого средства не
находится, издал некоторой барон фон Гульцберг зело изрядную Диссертацию
под титулом De Aequilibrio Principum, но его разсуждения требуют не
малаго исправления, дабы правила справедливости в сравнении с политикою
не весьма утеснены были”.

Нельзя не отметить еще в этой статье суждения автора относительно
clausula rebus sic stantibus. Они взяты из “Политики” Бекмана. “Ни при
каком союзе, – говорит он, – всего, что до будущих возможных случаев
принадлежит, на перед усмотреть не возможно, однакож все союзы, так как
и приватные договоры, имеют свое действие токмо с такою клаузулою: Rebus
sic stantibus (как долго состояние и обстоятельства того не
переменятся). Мирные договоры между христианскими потентатами
заключаются по большей части в вечныя времена, а однакож брани опять так
начинаются, что воюющим государем нарушения клятвы приписать не можно.
Сие делается от того, что при мирных заключениях всегда тайно разумеется
оная клаузула: Rebus sic stantibus”.

В 1742 г. издание “Примечаний” прекратилось, но в пятидесятых годах
вновь задумано было издание Академиею наук учено-литературного журнала.
Мысль возникла одновременно у Ломоносова и Миллера. Новый журнал,
издание которого началось в 1755 г., получил название “Ежемесячныя
сочинения, к пользе и увеселению служащие”. Обязанности редактора в
течение 10 лет, с 1755 по 1765 г., нес тот же Миллер.

Статей, относящихся к международному праву, в новом журнале очень мало.
Почти все они принадлежат самому Миллеру и касаются русско-китайских
дипломатических отношений. Статьи эти следующие: “О первых Российских
путешествиях и посольствах в Китай” (июль 1755 г., с.15-57);
“Путешествие китайских посланников в России в 171 году” (июль-ноябрь
1764); “Изъяснение сумнительств, находящихся при постановлении границ
между Российским и Китайским государствами 7191 (1689) года” (апрель
1757 г., с.305-321); “История о странах, при реке Амуре лежащих, когда
оныя состояли под Российским владением” (июнь, август-октябрь 1797 г.).
Статьи свои по истории Амура Миллер заключает словами: “оканчиваем
историю о реке Амуре, а оною кажется доказали мы, что тамошняя страна
прежде Китайского владения принадлежала до Российского государства”.

“Разговоры в царстве мертвых” А.В. Суворова. В “Ежемесячных Сочинениях”
были напечатаны две статьи будущего фельдмаршала А.В. Суворова:
“Разговоры в царстве мертвых”*(341). Оба разговора проникнуты
пацифистским духом.

Первый разговор ведется “между Геростратом и Александром Великим”. Тема
эта в виде сравнения Александра с разбойником уже раньше разрабатывалась
пацифистской литературой. Герострат называет Александра подражателем его
славы. “Какое же между нами сравнение? – говорит Александр. – Я
победитель вселенныя, а ты человек самый презренный”. Герострат
возражает: “Та же причина понудила меня разорить ефесский храм, которая
понудила тебя опустошать вселенную”, т. е. жажда славы, и ставит ему в
укор сожжение Персеполя. “Зажег я сей город откровенным образом, –
оправдывается Александр, – так, как победитель, а ты зажег ефесский храм
тайно, и как бунтовщик”. “Оба мы, – говорит Герострат, – основанием дел
наших имели тщеславие и оба живем в истории: ты – разорителем вселенныя,
а я – ефесского храма”. Слова Александра, что он “привел Грецию в
безопасность” от персидских царей, вызывают со стороны Герострата
замечание, что он “Грецию себе под иго покорил и, освободив ее от чаемыя
напасти, ввел ее в действительную напасть”. “Победители никогда
игоносцами не называются”,- замечает Александр; “но часто бывают”, –
отвечает Герострат, – “ты для славы своей сделался злодеем всего
мира”*(342).

Второй разговор в царстве мертвых ведут между собой завоеватель Мексики
“Кортец” и ее царь “Мотецума”. Эпиграфом к “Разговору” служат слова:
“Благость и милосердие потребны героям”. “Гордостию твоею и тиранством с
подданными, – заявляет Монтезуме Кортес, – отвратил ты от себя вконец
сих храбрых народов; напротив того, благость моя с мирными и милосердие
с побежденными столько преданными их ко мне учинили, и сие подлинно было
главною причиною завоевания всей Мексики”. Ту же мысль повторяет Кортес
и в заключительном своем обращении к Монтезуме: “Благость моя с
союзниками моими и милосердие мое с побежденными, гордость же твоя и
тиранство твое над подданными твоими послужили мне главною помощию в
завоевании царства Мексиканского”*(343).

Чтобы не нарушать единства в изложении мыслей Суворова по поводу права
войны, приведу здесь же некоторые его замечания из его “Науки побеждать”
и из двух приказов, хотя они относятся к более позднему времени, к
самому концу XVIII в.

“Обывателя не обижай: он нас поит и кормит, – говорит Суворов в “Науке
побеждать”. – Солдат не разбойник. Святая добычь: возьми лагерь, – все
ваше; возьми крепость, – все ваше: Без приказа отнюдь не ходи на
добычь”. “Неприятель сдался, – пощада; стена занята, – на добычь”*(344).

В приказе по войскам от 23 октября 1794 г. читаем: “В дома не забегать;
неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не
воевать; малолеток на трогать”. О пощаде сдающимся говорит и приказ по
союзной армии от 3/14 июня 1799 г.: “Если неприятель будет сдаваться, то
его щадить; только приказывать бросать оружие”; “с пленными быть
милосерду”. Другие изречения Суворова: “Солдат бей врага на сражении, а
с бабами не воюй, не крадь”. “Вор не служивый; он худой солдат”.

* * *

Первые десятилетия после смерти Петра I были крайне неблагоприятны для
дальнейшего развития науки. В общем почти все осталось на прежнем
уровне; кое в чем пошли назад, кое в чем продвинулись вперед.

Бурно развившаяся при Петре I переводческая деятельность теперь
совершенно заглохла: ни одна иностранная книга по международному праву
переведена не была; появившаяся в печати в 1726 г. “Малая книжица”
Пуфендорфа о правах человека и гражданина была переведена по указанию
Петра еще при его жизни. Оригинальных работ в духе “Разсуждения”
Шафирова время это не создало. И в официальной литературе мы не
встречаем ярких дипломатических документов, которыми изобиловал
предшествующий период. Единственным исключением является составленная
А.П. Бестужевым-Рюминым “декларация” об иммунитете дипломатических
агентов.

Некоторый сдвиг в смысле дальнейшего развития международно-правовой
литературы можно отметить в двух направлениях. Во-первых, в ней
появилась новая струя – струя академическая. Ее внесла открытая в 1725
г. Академия наук, но она не могла еще дать осязательных результатов,
особенно ввиду тяжелых условий, в которых приходилось работать
академикам. В этом отношении на помощь Академии наук явился основанный в
1755 г. Московский университет. Основание его явилось крупнейшим
событием и в науке международного права, но деятельность его только что
началась, и результаты ее еще не могли сказаться.

Вторым сдвигом в литературе международного права была популяризация ее
путем журнальных статей. Это был важный шаг вперед в смысле
распространения сведений по международному праву в более широких кругах.

Очерк третий. Вторая половина XVIII века

_ 12. Общая характеристика

Вторая половина XVIII в. представляет третий этап в историческом
развитии науки международного права в России. В основном этап этот
совпадает с правлением Екатерины II (1762-1796).

В это время в экономике России происходит значительный сдвиг. Он
выразился в росте мануфактурной промышленности, особенно в сильном
развитии частной промышленности, в дальнейшем развитии внешней торговли.
В предпринимательскую деятельность вовлечены и дворяне-помещики,
начавшие заводить в своих поместьях полотняные и суконные фабрики и
кожевенные заводы, благодаря чему происходит расслоение дворянства.
Купечество продолжает укреплять свои позиции. Протекционный тариф
помогает ему бороться с иностранной конкуренцией. О возросшем значении
купечества свидетельствует тот факт, что в Комиссию по составлению
нового Уложения входило от городов 208 депутатов при 161 депутате от
дворян и 167 депутатах от остального населения.

Первые годы правления Екатерины, пришедшей к власти путем дворцового
переворота и сознававшей непрочность своего положения, проходят под
знаком “просвещенного абсолютизма”, но после подавления восстания
Пугачева стала все яснее выступать дворянско-крепостническая диктатура.
Уже судебная реформа 1775 г. повысила роль дворянства, но наиболее
наглядно она выразилась в “Жалованной грамоте дворянству 1785 г.”.
Повышенное значение купечества нашло свое выражение в “Жалованной
грамоте городам” того же года.

Внешняя политика России активизируется, чему в значительной мере
содействует ослабление прежней мощи ее соседей: Швеции, Польши и Турции.
“Соседями этой однородной и неприступной страны, – говорит Маркс, – были
сплошь страны, пришедшие – по-видимому или же и на самом деле – в
упадок: На севере – Швеция, сила и престиж которой пали именно
вследствие того, что Карл XII сделал попытку проникнуть внутрь России:
На юге – турки и их данники, крымские татары, представлявшие собою лишь
обломки величия: К югу от Кавказского хребта под турецким владычеством
находились также мелкие христианские государства и исповедующие
христианство армяне, и здесь царизм мог принять позу “освободителя”:
Бывшая в состоянии полного развала Польша, дворянская республика,
основанная на эксплуатации и угнетении крестьян, неспособная по своей
конституции ни к какому общенациональному действию и обреченная тем
самым стать легкой добычей своих соседей”*(345).

Война с Турцией 1768-1774 гг., окончившаяся миром в Кучук-Кай-нарджи,
открыла России доступ к Черному морю и подготовила присоединение к ней
Крыма, совершившееся мирным путем в 1783 г. и закрепленное в том же году
торговым договором с Турцией. Вторая война с Турцией 1787-1791 гг.
закончившаяся договором в Яссах, раздвинула пределы России на юго-западе
до Днестра. На Кавказе Грузия, теснимая своими соседями, с запада –
Турцией, с востока – Персией, сближается с Россией; по договору с ней
1783 г. царь Восточной Грузии Ираклий II вступил под покровительство
России; окончательное присоединение Грузии к России происходит, однако,
лишь в 1801 г.

Война с Швецией 1783 – 1790 гг., которую пришлось вести одновременно со
второй турецкой войной, не изменила по мирному договору в Вереле прежних
границ, несмотря на победы русского флота.

Вмешательство России во внутренние дела Польши по вопросу о диссидентах
кончилось в 1772 г. разделом Польши, предложенным прусским королем
Фридрихом II и, после некоторого колебания, принятого Екатериной. В 1793
и 1795 гг. последовал второй и третий раздел Польши. Разделы раздвинули
западные границы России, возвратив ей часть утерянных ею в прежние
времена областей с украинским и белорусским населением. После третьего
раздела Польши в 1795 г. и вся Курляндия с ее незамерзающими портами на
Балтийском море, перестав быть леном Польши, была присоединена к России.

После разгрома Турции у Екатерины возникает проект окончательного
изгнания турок из Европы и создания на ее месте новой греческой империи,
во главе которой должен был стать второй ее внук Константин. Осуществить
проект, известный под именем “Греческого”, Екатерине не удалось, хотя
над ним немало поработал Потемкин.

Победы России, расширившие ее границы, укрепили за ней положение самой
мощной сухопутной и сильной морской державы. Она приобретает огромное
влияние на дела Европы, становясь в известной мере арбитром в
столкновениях держав между собой. Благодаря ее посредничеству война
между Австрией и Пруссией окончилась заключением Тешенского мира в 1779
г. В войне Англии с ее американскими колониями (1774-1783) она оказала
последним материальную поддержку и выступила с знаменитой декларацией
Вооруженного нейтралитета 1780 г. против злоупотреблений Англии в
морской войне. Занятая войной с Турцией, Екатерина II не приняла
военного участия в коалиции против революционной Франции; участие России
в войне последовало только при Павле I, в 1798 г. (В следующем году
Павел I вышел из коалиции и в 1800 г. даже сблизился с Францией, когда,
после 18 брюмера, Наполеон стал первым консулом).

Развитие международных связей и возросшая внешнеполитическая активность
имели своим следствием дальнейшее развитие международно-правовой теории
и практики, осуществлявшихся в основном в духе “просвещенного
абсолютизма”. Это сказалось как в переводной литературе, так и в
оригинальной.

_ 13. Переводная литература

Мы знаем, какой проявлял живой интерес и какое деятельное участие
принимал в переводческой работе Петр I, лично выбирая книги для
перевода, следя за работой переводчиков и внося свои поправки в их
перевод. Подражая Петру, и Екатерина II намечала к переводу иностранные
книги, поручая их тому или другому переводчику. По сравнению с временем
Петра число переводчиков значительно возросло, специальные знания их
повысились, затруднения в переводе почти совсем исчезли, но переводчикам
пришлось создавать отсутствовавшую или неукоренившуюся еще русскую
терминологию.

Переводная литература этого периода весьма обширна; переводилось
неимоверное число книг разного содержания с разных языков, особенно
много с французского. Переводятся главным образом философские сочинения.
Этим отличается время Екатерины от времени Петра, когда при выборе
иностранных книг упор делался на книги практического прикладного
характера. Можно составить значительный каталог этих переводных
творений, поступивших тогда в русские книжные лавки; мы даже себе теперь
представить не можем, какое огромное количество тогдашних французских
сочинений было переведено при Екатерине на русский язык, – их знают
только опытные русские библиографы.

Из всего потока переводной литературы интерес для нас представляют
только: 1) политические трактаты и моральные наставления, поскольку в
них включались вопросы междугосударственных отношений, и 2) книги,
непосредственно касающиеся международно-правовых тем – посольств, войны
и мира. Остановимся сперва на политических трактатах.

1. Политические трактаты

Одни из политических трактатов лишь мимоходом касаются внешних сношений
государства, другие останавливаются на них более подробно.

К числу первых прежде всего следует отнести книгу Фридриха Карла фон
Мозера (1723-1798), сына известного родоначальника позитивного
направления в международном праве, Иоганна Якова Мозера, вышедшую в 1759
г.*(346) Русский перевод ее появился уже через 7 лет, в 1766 г., и был
первым в числе переводных политических трактатов второй половины XVIII
в.*(347)

Книга “Государь и слуга” наиболее известна среди многочисленных других
работ Мозера. Она представляет наставление немецкому принцу, в
частности, наставление о выборе им своих советников. Свое внимание автор
сосредоточивает на внутренней политике, затрагивая вопросы внешней
политики лишь попутно.

В небольшом трактате в 24 страницы “О защищении государей”*(348),
переведенном с французского языка и изданном в 1781 г., речь идет о
трудности управлять государством, о значении внешней политики, о
важности союзов для сохранения политического равновесия в Европе, о
наступившем во внешних отношениях государств макиавеллизме.

Немало острых замечаний по внешней политике заключено в “Политическом
завещании Кардинала Ришелье”, русский перевод которого вышел в Москве
первым изданием в 1766-1767 гг., вторым – в 1788 г.*(349)

Ришелье посвящает целую главу (изд.2, ч.2, гл.VI, с.27-37) вопросу о
переговорах с иностранными государствами, придавая им огромное значение,
но признается, что убедился в этом только после пяти лет государственной
службы.

Макиавеллизм XVIII в. вызвал, как известно, критику со стороны будущего
прусского короля Фридриха II, впоследствии типичного представителя
макиавеллистической политики. Работа эта носит названию
“Анти-Макиавелли”. Русский перевод ее вышел в свет в 1779 г.*(350)

Последняя, XXIV глава книги говорит “О разных родах переговоров и о
причинах войны, кои законными назвать можно” (с.235-256)*(351).
Любопытен отзыв автора о послах: “Государей министры, находящиеся при
иностранных дворах, суть ничто иное, как упривилегированные
разведователи” (с.237). Он советует не входить в договорные соглашения
(с.243) и не заключать союзов (с.244). Говоря о причинах войн, автор
выступает сторонником пацифистских идей. Заключение его таково: “И так
следует ныне из сего, что та война есть справедлива, которая имеет то
токмо в предприятии, чтобы противостоять беззаконному нападению,
сохранять благоучрежденныя права и приводить вольность света в
безопасность”. В этих случаях “война есть меньшее зло, нежели мир”
(с.250). Фридрих признает, таким образом, три случая, когда война может
считаться справедливой: оборона от нападения, защита своих прав и охрана
политического равновесия.

На старости лет Фридрих II, всю жизнь проведший в им же самим затеянных
войнах и испытавший ряд крупных поражений и неудач, в своем “Последнем
Наказе”*(352) племяннику своему и будущему королю Пруссии тоже дает
пацифистские советы.

С изложенными высказываниями Фридриха II можно сопоставить проникнутые
тем же пацифистским духом размышления известного исследователя
древностей, Лудовико Антонио Муратори в его “Разсуждении о благоденствии
общенародном”*(353). “Обязай я признаться”, – заявляет автор, приступая
к главе XXVIII – “О войске”,- “что чувствую в себе некоторое отвращение
говорить о войнах и промысле военном: Истинное есть нелепство, чтобы
быть принуждену держать в готовности войска для своей защиты, а еще
более, если это будет для наступательного действия”. По его мнению,
“война есть для народов истинный бич: можно зло сие почесть неизбежным,
пониже никогда не видывали и никогда не увидят Государей без
честолюбия”.

Следует особо отметить перевод сочинений Монтескье и его двух
последователей, Билфелда и Юсти. Авторы эти внесли живую струю в науку
международного права, задавленную в XVIII в. в тисках схоластики. Их
заслуга в этом отношении совсем не оценена в истории науки.

Из сочинений Монтескье переведены “Дух законов” (в печати появился лишь
первый том)*(354) и “Персидские письма”*(355).

В “Духе законов”, вопреки мнению представителей естественного права,
признававших международное право продуктом новейшего времени, Монтескье
отстаивал положение, что международное право существовало во все
времена, даже у диких народов, хотя оно и покоилось на других началах
(кн.I, гл.III). Ему принадлежит и определение основного начала
международного права: “Право народное естественно основано на том
начале, что разные державы обязаны одна другой взаимно делать в мире
сколько возможно больше добра, а в войне – сколько возможно меньше зла,
не повреждая прямых своих прибытков” (там же). В книге IX, главе VII
Монтескье высказывается против организации международного общения в виде
всемирной монархии. Книга X говорит “О законах во взаимности, какую они
имеют с наступательною силою”, другими словами, – о войне (гл.I и II) и
завоевании (гл.III).

Мысли свои о войне Монтескье подробно развил в “Персидских письмах”, в
письме XCV, адресованном персом Узбеком, будто бы живущим в Париже,
своему приятелю Реди в Венецию и датированном 1716 годом. Автор излагает
в нем на пяти страницах мысли свои о войне, о репрессалиях
(“возмездиях”), реторсиях (“лишении Государя выгод”), союзах,
завоеваниях и мирных договорах (с.303-307). В предыдущем своем письме
(XCIV) Узбек сообщает приятелю свои взгляды на международное право
вообще: “Мог бы иной сказать, любезный Реди, будто два суть совсем между
собой различныя правосудия: одно, упреждающее дела частных людей, и сие
владычествует в праве гражданском; другое же – разъемлющее вражды, меж
народами происходящия, кое учительствует в праве общественном: как
будтоб право общественное совсем не было тож, что и право гражданское:
поистине несть оно право какой либо страны, но право всего мира”
(с.301-302).

Решительным последователем Монтескье был Яков Фридрих фон Билфелд
(1717-1770). Один только он из писателей по международному праву отводит
в истории этой науки место автору “Духа Законов”. Как на наиболее видных
представителей науки международного права он указывает на Гроция,
Пуфендорфа и Монтескье. Говоря о праве войны, он заявляет, что у
Монтескье “находятся тут о славнейших предметах войны такия справедливыя
и порядочныя разсуждения, что остается из него списывать или говорить
вздор или после него молчать” (гл.VII, _ 2).

Билфелд – автор получивших большую известность “Политических
Наставлений” (Institutions politiques), изданных им в двух частях в 1760
г. на французском языке*(356). Международное право излагается во второй
части. Это целый курс международного права в одиннадцати главах (главы
III-XIII), который занимает около 300 страниц in 4. В отличие от
большинства руководств, он написан не кабинетным ученым, а человеком,
хорошо знакомым с международным правом и на практике. Автор отдавал себе
в этом полный отчет: “Сомнительно, – заявляет он, – чтоб от Аристотеля
до наших врем”н все политические книги и все наставления, даваемые о сей
материи в университетах, произвели бы хоть одного министра” (гл.1, _ 4,
с.3).

Содержание относящихся к международному праву глав следующее:

III. О департаменте иностранных дел.

IV. 1. О могуществе государств.

2. О системе государств.

V. О взаимных обязательствах государей вообще.

VI. О союзах и договорах.

VII. О войне и мире.

VIII. О негоциации или переговорах вообще.

IX. О публичных министрах.

X. О инструкциях, верющих грамотах и других письменных делах (pieces
d’ecriture), для негоциации потребных.

XI. О особах, свиту публичного министра составляющих, и доме его.

XII. О политическом поведении публичных министров.

XIII. О церемониале.

XIV. О политических исчислениях.

XV. О упадке государств.

Последователем Монтескье был и другой немец, профессор политической
экономии в Геттингенском университете, виднейший представитель так
называемых камеральных наук – Иоганн Генрих Готлиб Юсти (1702-1771).
Полицейское государство XVIII в. нашло в нем видного истолкователя. Три
основных его экономических труда были переведены на русский язык.
“Торгующее государство” его переведено Д.И. Фонвизиным в 1766 г.
Трехтомный труд его “Основные силы и благосостояние царств” переведен
Иваном Богаевским в 1772, 1775 и 1777 гг.*(357) Наконец, “Существенное
Изображение Естества Народных Обществ” переведено Аврамом Степановичем
Волковым в 1770 г.*(358) и появилось вторым изданием в 1801 г.

Интерес для нас представляет только последняя работа. В части восьмой “О
существе законов” (отделение пятое) автор говорит “о народном праве” (_
210-220, с.298-315). Но определение “народного права” дано уже раньше, в
_ 176. “Второй главный род законов разума”, говорится здесь, “есть
народное право. Когда разные роды в состоянии естественныя вольности
один подле другого живут, не входя меж собою в сообщество, или в иное
какое обязательство, то бывает между ними много дел и случаев. И посему
имеют они нужду в известных основаниях и правилах, как друг против друга
поступать: Разум предписывает сии правила, и разные соответствующие
случаи составляют право, народным называемое. Варварские народы и самые
человекоядцы имеют свое народное право, как бы оно истинным разумом
малообразовано ни было”.

Это свое определение “народного права” Юсти подробнее развивает в _ 102
(“Понятие и источники народного права”). “Под словом “Народное Право”,-
говорит он, – разумеем мы начальныя положения и правила, обыкновением
или в молчании последовавшим согласием вольными народами принятыя и
утвержденныя, дабы тем установить взаимное между ними поведение” (_
176). “Разум и в сем случае есть законодатель; но обязанность для
народов утверждается единственно на обыкновении или на произшедшем в
молчании согласии в том, что и прежде в подобных тому случаях так, а не
инак поступлено; и по сему могут и заблуждающим разумом предписанныя
правила учиняться народным правом и состоять до тех пор, пока народы, в
лучшее познание пришед, положения свои в разсуждении поведения своего с
другими по истинному разуму учредят” (с.298).

В этом рассуждении интересно отметить проводимый автором строго
позитивный взгляд на международное право: хотя руководящим началом,
законодателем, является разум, обязательными его нормы становятся для
народов лишь в силу принятия их путем ясно выраженного или молчаливого
согласия, т.е. непосредственным источником международного права является
только соглашение (договор) или обычай (прецеденты).

Однако и Юсти отдает известную дань веку естественного права, считая,
что международное право есть приложение к государствам, как к моральным
телам, норм естественного права, а именно права, которым руководствуется
отдельный человек в естественном состоянии, т.е. в догосударственном
быту. “Народы, – говорит он, – живут в состоянии естественныя вольности,
и каждый из оных сочиняет одинаковое нравственное тело (_ 28); посему
каждая же область или государство есть в рассуждении других так, как
одинакой человек в состоянии естественныя вольности содержится к другим,
чего ради обязаны они наблюдать друг против друга право естественное, и
утверждать на оном право народное: разум же бывает токмо там
законодателем, где недостаток есть естественного права”.

В основу международного права Юсти кладет начало равенства народов и
связанное с ним начало взаимности (_ 212). Исходя из основного положения
Монтескье, что “народы должны во время мира делать друг другу столь
много добра, а во время войны столь много зла, сколько возможно без
повреждения истинных их польз” (_ 213), Юсти выводит семь законов
народного права, которые затем подробно развиваются:

“Первый закон народного права есть мир” (_ 214).

“Второй закон: народ может начать войну” ради самосохранения (_ 215).

Третий закон относится к способу ведения войны: “опустошению и
свирепостям быть не надлежит” (_ 216).

“Четвертый закон: народы должны в войне оставлять свободный путь к
достижению мира” (_ 217).

“Пятый закон: военные договоры должны свято держаны быть” (_ 218).

“Шестой закон: Послы должны наслаждаться совершенными вольностью и
безопасностью: Из сего произходит право посольства” (_ 219).

“Седьмой закон: никакому народу не должно разрушать общежительности
между другими народами”. Юсти излагает здесь свои мысли о правах
нейтральной торговли.

Ряд статей политического содержания из Французской Энциклопедии Дидро и
Даламбера перевел Иван Туманский*(359). Интересны статьи о праве
эмиграции и о завоевании*(360).

По характеру своему отличны от изложенных выше политических трактатов
морально-политические суждения епископа Камбрэ Фенелона, воспитателя
внука Людовика XIV, герцога Бургундского, будущего наследника
французского престола. Противник абсолютизма Фенелон был хорошо известен
в России как автор “Похождений Телемака”, переведенных на русский язык
Тредьяковским. Но нас интересуют два других сочинения Фенелона: “Новые
Разговоры Мертвых” и “Наставления для совести Государя”.

“Новые Разговоры Мертвых”*(361) написаны в назидание воспитаннику
Фенелона, герцогу Бургундскому. В первой части разговоры в царстве
мертвых ведут между собой персонажи античного мира, во второй –
исторические лица нового времени.

Из первой части для нас представляют интерес разговоры:

XVI. “Сократ и Алцибиад” (с.53-55). “Целый народ, говорит Сократ, есть
такой же член человеческого рода, который есть всеобщее домочадство, как
один дом есть член одного какого-нибудь народа. Всякий несравненно более
обязан роду человеческому, который есть главное его отечество, нежели
собственному его отечеству в котором он родился, и так много пагубнее
нарушать справедливость между целыми народами, нежели между фамилиями
против своего государства”.

XXIX. “Пирр и Димитрий Полиорцет” (с.111-113). Александр Македонский,
замечает Пирр, “желал сделаться государем всего света, а был бы
благополучным, будучи царем в Македонии, нежели бегая по всей Азии, как
бешеный”.

XXXIII. “Камилл и Фабий Максим” (с.131).

XXXVII. “Спицион и Аннибал” (с.150) – против завоевательной политики.

Из второй части:

X. “Людовик XII и Франциск I” (с.217).

XII. “Карл V и Франциск I” (с.256).

XIX. “Кардинал де Ришелье и Кардинал Мазарини” (с.261).

Значительно интереснее другое сочинение Фенелона: “Наставления для
совести Государя”*(362), а именно: главы XXV-XXXXI, посвященные внешней
политике. Они насквозь проникнуты духом пацифизма. Фенелон обращается к
совести государя с следующими вопросами:

“Не зделали ль Вы какого неправосудия чужестранным народам?”
(Наставление XXV).

“Когда надлежало предпринимать войну, рассматривали ль Вы и приказывали
ль Вы разсматривать Ваше право искуснейшим и нельстивейшим людям?”
(Наставление XXVI).

“С прилежанием ли Вы разсматривали, что война, которую хотели
предпринять, нужна была Вашим народам?” (Наставление XXVII).

“Верно ли Вы содержали слово Ваше неприятелям в капитуляциях и договорах
о размене пленных и протчих?” (Наставление XXVIII).

“Во время войны не приключали ль Вы напрасного вреда неприятелям?”
(Наставление XXX).

“Точно ли Вы исполнили мирные договоры и не нарушили ль их под хорошими
видами?” (Наставление XXXI).

Первое и последнее наставление автор дополнил особым “Прибавлением”
(с.88-107), в котором содержатся весьма интересные общие суждения его о
международных отношениях и международном праве.

2. Сочинения по международному праву

По международному праву появилось несколько переводов иностранных
сочинений. Одно из этих сочинений чисто теоретического характера, а
именно, обширный курс естественного права Неттелбладта, другое –
руководство по посольскому праву Каллиера – носит практический уклон;
есть также переводы проектов “вечного мира”.

Даниель Неттелбладт (1719-1791) был профессором в Галле. Курс его
“Systema elementare universae iurisprudentiae naturalis” появился в 1749
г. и затем многократно переиздавался. Русский перевод был издан в 1770
г.*(363)

Книга Неттелбладта имеет для нас особое значение, так как она служила
основным руководством при преподавании естественного и международного
права в Московском университете во второй половине XVIII в.; на ней
воспитывался ряд поколений студентов. Она имеет все достоинства и вместе
с тем и все недостатки столь распространенных в Германии руководств по
естественному праву. Они всегда отличались строго проведенной системой.
Но Неттелбладт своей системой превзошел всех системолюбивых немцев. Он
создал чрезвычайно изощренную систему, в которой столько делений и
подразделений, что система эта скорее способна запутать читателя, чем
помочь ему найти руководящую нить.

В книге три тома. В первом томе излагается общая теория права:
“Философия практическая всеобщая теоретическая”. Второй том –
“Юриспруденция естественная теоретическая”. Том распадается на части,
части – на книги, книги – на отделения, отделения – на главы, главы – на
члены, члены – на титулы, титулы – на параграфы. Во втором томе
излагается гражданское право, уголовное (“криминальное”), церковное,
феодальное, государственное (“публичное”) и международное (“народное”).
Том III посвящен “Юриспруденции естественной практической”, приватной,
публичной и народной.

Международное право теоретическое включено в часть III тома II
(с.339-416), практическое (внесудебное и судебное) – в том III
(с.431-479).

Книга I, самая обширная, содержит “Юриспруденцию политическую” – о
народе, его правах и обязанностях. Вот основные положения.

“Народ есть множество людей, кои в независящей республике живут.
Республикою ж независящею (respublica independens) называется, есть ли
правление в оной находящееся будет верьховное” (_ 995). “Соединение
республик не причиняет вреда независимости” (_ 1001). “Всякий народ
представляет одного человека вне республики живущего; и так многие
народы суть на подобие многих людей, вне республики живущих” (_ 1005).
“Все народы просвещенные составляют величайшее некоторое сводное
общество: такое величайшее общество называется основанием народов
(systema gentium) и такое основание бывает без особенного явного
договора, между народами заключенного” (_ 1007).

Источников права два: “Права и обязанности народов между собою от части
сама натура определяет, и от части произволение народное” (_ 1008).
Вытекающие из природы права и обязанности народа (государства)
ограничиваются или самою природою государства или природою
международного общения (“основания народов”, systema gentium) (_ 1009).
Представители школы естественного права, начиная с Гоббса, полагали, что
права и обязанности народов те же, что и права и обязанности индивидов в
догосударственном быту. Вольф ввел ограничение, которое Неттелбладт
формулирует следующим образом: “Права и обязанности всех людей, в
естественном состоянии живущих, суть также права и обязанности народов
между собою, поелику натура основания народов такое приравнивание
допускает, коей, ежели оно будет противно, то, что праведно, должно
определять из свойства основания народов” (_ 1010).

Кроме естественных прав и обязанностей народов, существуют права и
обязанности положительные (_ 1012). Они бывают двоякого рода, в
зависимости от того, выдают ли они из свойств самого народа
(государства) или из свойств международного общения (“Основания
народов”), в первом случае мы имеем дело с “правом народов необходимым
(ius gentium necessarium), во-втором – с “правом народов произвольным
(ius gentium arbitrarium) и “несовершенным”; “иныя права суть условныя”
(hypothetica), “иныя безусловныя” (absoluta) (_ 1016).

Франсуа Каллиер – автор известного сочинения по посольскому праву, на
котором воспитывались все дипломаты XVIII в. и которым они
руководствовались в своей практической деятельности. Заглавие его –
“Каким образом договариваться с государями”. Сочинение вышло в свет в
1716 г. и вскоре было переведено на немецкий, английский и итальянский
языки. Русский перевод его появился в 1772 г. и был сделан с издания
1757 г.*(364)

Автору была хорошо известна дипломатическая практика своего времени; он
участвовал в заключении многих договоров, в том числе Рисвикского 1697
г. Целью его, как он сам определяет ее в посвящении своей книги герцогу
Орлеанскому, было “описать качества и знания, нужныя для соделания
искусных в договорах министров, показать им пути, которым они должны
последовать, препятствия, которых избегать, и увещевать определяющих
себя к посольствам, зделаться прежде принятия оных способными носить по
достоинству столь важныя и трудныя звания”.

Книга распадается на две части, из которых первая содержит в 24 главах
все основные вопросы посольского права, вторая же представляет детальное
разъяснение их, своего рода комментарии к ним в 94 вопросах и
положениях.

В первой части книги содержатся главы:

I. “Намерение сего сочинения: важность договоров”.

II. “О полезности договоров”.

III. “О качествах и поведении министра при чужестранном дворе”.

IV. О том же.

V. “О знаниях нужных и полезных министру”.

VI. “О послах, посланниках и резидентах”.

VII. “О легатах, нунциях и интернунциях”.

VIII. “О должностях министра”.

IX. “О привилегиях иностранных министров”.

Автор на первом месте ставит право отправлять в своих домах церковную
службу “по своему обряду”. “Сии министры не подсудны правительствам тои
земли, и их дом свободен от осмотров судей и подчиненных им служителей,
будучи почитаем яко дом того государя, от котораго они присланы
министрами, и яко убежище в сем разсуждении”. “Великаго порицания
достойны иностранные министры, употребляющие во зло сие право убежища,
принимая к себе злодеев и разбойников, осужденных на смерть за великия
преступления, и недостойным образом торгуя своим покровительством им”.

X. “О обрядах и учтивости употребляемых между иностранными министрами”.

XI. “О верющих грамотах, о полномочиях и о паспортах”.

XII. “О наказах”.

XIII. “Что должен зделать посол или посланник прежде нежели отъехать”.

XIV. “Что должен делать министр по прибытии к чужому двору”.

XV. “О средствах приобрести к себе благоволение от государя и его
министров”.

XVI. “Примечания о образах договоров”.

XVII. “Советы послам и другим министрам производящим дела в чужих
областях”.

XVIII. “О трактатах и ратификациях”.

XIX. “О письмах и о том, что надобно в оных наблюдать”.

XX. “О письмах цыфирных”.

XXI. “О избрании министров”.

XII. “Примечания, касающияся до избрания министров”.

XXIII. “Полезно ли посылать в одну землю многих министров”.

XXIV. “Об особливых должностях министров”.

В конце первой части книги переводчик дает на 7 страницах список
употребляемых им иностранных слов с пояснением их значения. Приведу
примеры: агент – поверенный; аудиенция – выслушание; булла – папская
грамота; вассал – подданный по причине получения какого-либо владения на
поместном праве с присягою подданства; визит – посещение; газеты –
печатные ведомости; гарантия – ответствование за что-либо,
поручительство; журнал – повседневная записка; капитуляция – договор, на
котором город или войско сдаются; конгресс – съезд министров для
переговоров в мире или о важных делах; консул – агент, определяемый в
чужом государстве для купеческих дел; конференция – собрание для
переговоров о делах; копия – список; корпус политический Европы –
общество европейских областей; нация – народ; неутральный – не
приемлющий участия в войне; право народов – то право, по которому
судятся между собою независимые государства; ратификация – утверждение;
трактат – договор между государствами; фиеф – поместье; шпион –
подсмотрщик; юрисдикция – право отправления суда; юрисконсульт –
человек, искусный в правах.

В конце первой части помещен обширный предметный Указатель (“Опись
материи”) обеих частей на 44 страницах.

3. Проекты “вечного мира”

Характерно для времен Екатерины II, постоянно заверявшей всех в своем
миролюбии, появление в свет перевода двух сочинений, посвященных идее
вечного мира: сокращенного проекта аббата Сен-Пьера, составленного
Руссо, и анонимного трактата “Мир Европы, или Проект всеобщего
замирения”.

Необходимо вспомнить здесь и о тех многочисленных переводах политических
трактатов с явно выраженными пацифистскими тенденциями, о которых речь
была выше, и в особенности о морально-политических сомнениях Фенелона.

Русский читатель мог получить сведения и о проекте вечного мира,
приписывавшемся французскому королю Генриху IV. Он мог получить их из
“Записок” герцога Сюлли*(365), а также из анонимного трактата “Турецкий
шпион при дворах христианских государей”*(366).

Проект вечного мира аббата Сен-Пьера. Перевод сокращенного Ж.-Ж. Руссо
проекта вечного мира аббата Сен-Пьера вышел в 1771 г.*(367)

“Никогда еще ум человеческий”, начинает свое сокращение Руссо, “не
упражнялся в толь великом, толь прекрасном и толь полезном проекте,
каков сей, чтоб возстановить вечный и всеобщий мир между всеми
Европейскими народами” (с.1). “Мы живем в узаконенном состоянии только с
своими единоземцами, но живем в природном положении с остатком
вселенной” (с.4); необходимо соединить народы в такой же союз, в каком
живут между собой люди.

Необходимо создать “Совокупное правительство”, “твердую и
продолжительную Конференцию”. Желательно, чтоб эта Конференция имела
“великое союзное войско, всегда готовое к предупреждению тех, которые
предпринимали бы разрушать сей Державный Союз или ему противиться”.
Последний должен быть основан “на силе, могущей воздержать властолюбивых
в пределах общего трактата” (с.30-31).

Должна быть создана “Генеральная Конференция”, которая предположительно
будет содержать следующие пять статей (с.34-38): 1. Установление
“вечного и ненарушимого союза” с сеймом или конгрессом, “в котором все
споры договаривающихся сторон будут решены и кончены по согласию или по
суду”. 2. Перечень государей, приглашенных к составлению трактата,
порядок старшинства, взносы на общие расходы. 3. За каждым государством
закрепляются их владения и права с запрещением домогаться новых прав. 4.
Нарушитель трактата “лишен будет своего владения: и как общий злодей
прописан”; против него будут направлены соединенные силы всех держав. 5.
Сейм будет иметь законодательную власть.

Руссо перечисляет участников “Европейского сейма”. Их будет всего 19;
более слабые государства – Генуя, Парма, Модена и др. – присоединяются к
менее сильным и голосуют вместе с ними (с.41-42). Председательствуют в
сейме по очереди все 19 государств, “не взирая ни неравенство
могущества” (с.60-61).

Анонимный трактат “Мир Европы”. Переведенный с французского языка
анонимный трактат в пространном заголовке своем*(368) раскрывает все
свое содержание. Главную причину, скрывающую от нас познание средств к
замирению, автор видит в том обстоятельстве, что “во всех государствах
общий департамент Политики обыкновенно присвояется классу смертных,
государственными министрами называемых”, и “думают, что они только одни
в оной сведущи: разсуждения же о сей материи прочих Подданных всегда
почти за небылицу приемлются”. Но теперь “Политика учинилась наукою как
для частных людей, так и для государственных министров”; “Политика так,
как и Геометрия, подлежит теперь доказательствам: это дело есть
исчисления, в котором не можно уже более ошибаться” (XVII-XIX). Частный
человек имеет даже преимущество перед министрами: “ежели он не имеет
сведений толь обширных, почти всегда не заражен предубеждениями, кои
обыкновенны великим особам, при должности нахождящимся” (XXI-XXII).

В сочинении 23 главы. Автор доказывает в них, что причина замешательства
Европы – ее беспрерывные войны (гл.I), которые вовсе не являются
“необходимо-нужным злом” (гл.II). Он ставит вопрос, “могут ли быть войны
справедливыя” (гл.V), и указывает, что война, в какой бы части Европы
она ни происходила, касается всех государств (гл. XVI), “Мир Европы не
может иначе произведен быть, как по долговременном перемирии”
(гл.XVIII), которое “нечувствительно приучит народы к миролюбию)”
(гл.XX).

Последняя глава (XXIII) содержит “план трактата о всеобщем перемирии” из
одиннадцати статей. Должен быть созван конгресс всех европейских
государств, на котором будет установлено “отложение оружия на двадцать
лет”; “в случае же нарушения общая Республика да объявит себя против
государства вооружившагося”. Издержки возлагаются на нарушителя.
Упорствующий государь “будет сослан из Европы в заключение”. По
окончании срока перемирия каждое правительство будет иметь право
отстаивать свои притязания с оружием в руках.

4. Терминология

Русская международно-правовая терминология начинает выковываться.
Некоторые термины получили уже ту форму, в которой они сохраняются до
нашего времени: договор, трактат, ратификация, контрабанда, капитуляция
и значительная часть терминов посольского права. Большинство терминов,
однако, продолжает еще борьбу за свое существование. Таковы: государства
независимые (суверенные) и зависимые-независящие (верховные) и
зависящие; территория – область, экстерриториальность – внеобластное
пребывание; сервитут – рабство; domonium (владение) – обладание;
imperium (властвование) – правление; закрытое и открытое море – запертое
(неотверстое) и отверстое; постоянное посольство – непрерывное;
иммунитет (неприкосновенность) – ненарушимость, невредимость посла;
представительный – изъявительный характер посла; инструкция (наказ) –
наставление; аллианс – союз; посредник, посредничество – посредственник,
ходатай, ходатайство; реторсия – обращение прав; репрессалии –
отмстительные утеснения, воздействие; приостановка военных действий –
отложение оружия; выдача-отпущение; гуманность – людскость.

_ 14. Работы Екатерины и ее дипломатов

Среди блестящей плеяды русских дипломатов времени Екатерины II одно из
первых мест принадлежит самой Екатерине. Она была прекрасно подготовлена
к роли дипломата. Еще задолго до вступления на престол она увлекается
чтением “Анналов” Тацита, всемирной историей Вольтера и в особенности
“Духом Законов” Монтескье. Она продолжала пополнять свои политические
знания и была хорошо знакома с “Политическими Наставлениями” Билфелда,
которые, по ее распоряжению, были впоследствии переведены на русский
язык силами Московского университета. Дипломатические способности
Екатерины были отмечены и иностранными послами в России, в частности
английским послом графом Бекингемом*(369).

Вся внешняя политика России велась нашими дипломатами в значительной
мере под непосредственным руководством Екатерины II и по ее прямым
указаниям. Она лично знакомилась со всеми реляциями наших
дипломатических агентов. “Ежечасно, – писала она императору Иосифу II 2
июля 1782 г., – получались толстые пакеты, а я привыкла все читать
сама”*(370). В первом же заседании Коллегии иностранных дел с ее
участием она потребовала, чтобы все реляции были представляемы ей в
подлиннике. В этом заседании ей докладывали: “Прежде было всегда такое
обыкновение, что для неутруждения многим и излишним читанием, подносимы
были государям экстракты только из министерских реляций, заключающие в
себе нужнейшее к сведению”. Екатерина положила резолюцию: “Точныя
реляции ко мне принести”*(371).

Свои теоретические знания Екатерина старалась восполнить практическими
сведениями из области международной политики. В 1762 г., в самом начале
своего царствования, она дала распоряжение: “Писать ко всем министрам,
что я желаю знать состояние всякого двора, какия негоциации ныне
производятся”*(372). В сомнительных случаях, особенно по вопросам чисто
юридическим, Екатерина обращалась за разъяснениями в Коллегию
иностранных дел. Так, на реляции консула Никифорова из Крыма в 1763 г.
она ставит резолюцию: “Справиться в Коллегии в вечном мире (разумеется
Белградский мирный трактат 1739 года. – В.Г.), не упомянуто ли о
неперехождении татарам чрез Дон и естьли сие упомянуто, то держаться по
силе трактата, а естьли не упомянуто, то Коллегии иметь разсуждение и
нам представить, что прилично сделать по сей материи”*(373).

Медленный темп делопроизводства в коллегии иностранных дел пришелся не
по душе Екатерине. “Министры наши при чужестранных дворах, – читаем в
указе 21 августа 1763 г., – жалуются, что на многия их реляции ответов и
резолюций нет, а мне одной прочитав реляции нельзя столько прилежности
иметь за множеством дел, чтобы всегда придумать все то, что к доброму
успеху дел принадлежит, и тако сим приказывается Коллегии иностранных
дел членам каждые два месяца по крайней мере, прочитав сряду всякого
министра реляции, положить на мере соображая с прямыми нашими интересами
и с собственными нашими приказаниями все то, что оным министрам в ответ
и в наставление служить может: А ныне из коллегии иного ответа не
бывает, как только что получены реляции и ждут от меня резолюции,
которая всегда за вышеписанными резонами последовать не может”*(374).

В дипломатии своей Екатерина умела сочетать осторожность с
решительностью. “Осторожность в новых алианциях,- писала она канцлеру
М.И. Воронцову в самом начале своего царствования, в 1762 г., по поводу
заключения торговых договоров, – и доброе внутреннее состояние должны
быть нашим: правилом”*(375). В нужных случаях Екатерина проявляла
удивительную решительность, твердость и настойчивость, даже упорство.
Это была доминирующая черта всей ее дипломатии, явившаяся залогом
значительной части ее успехов. Она сказалась уже в самом начале
царствования в вопросе об императорском титуле, признания которого
Екатерина упорно требовала от всех. Французский посол Бретейль жалуется
в своих донесениях на гордый и высокомерный тон Екатерины*(376). На
донесении нашего посланника о затяжке переговоров с Англией и угрозе с
ее стороны в июле 1791 г. Екатерина поставила резолюцию: “ни под каким
видом не должно отставить либо переменить наши кондиции”.

Наряду с осторожностью, соединенной с твердостью и настойчивостью,
другой отличительной чертой дипломатии Екатерины было ее
национально-русское направление. Немка родом, она подчеркивала свою
приверженность ко всему русскому и преданность интересам России.
Посланник наш в Швеции, князь Ф.Н. Голицын, первый из дипломатов решил
писать донесения Екатерине II по-русски, а не по-французски и этим
чрезвычайно угодил императрице. Притязания лифляндских депутатов в
Комиссии для сочинения Нового Уложения вызвали со стороны Екатерины
решительный отпор: “Они подданные Российской империи, – заявила она, – а
я не лифляндская Императрица, но всероссийская”*(377). На донесении
посла Алопеуса от 6/17 февраля 1791 г. о готовности Пруссии
содействовать присоединению к России Очакова она написала: “Кабалу на
себя я дать не намерена: Крым в моих руках находится без дозволения Его
Прусского Величества. Угорелые кошки всегда мечутся”.

Судить о роли Екатерины при решении вопросов международного права мы
можем главным образом по ее резолюциям на докладах канцлера и Коллегии,
на реляциях наших дипломатических представителей и по ее запискам в
Коллегию и к канцлеру. Из вопросов, связанных с международным правом,
Екатерина интересовалась больше всего признанием за ней и за Россией
императорского титула и связанного с этим титулом придворного и
посольского церемониала, морским правом (салют и, в особенности, акт
вооруженного нейтралитета 1780 г.), манифестом Густава III Шведского о
войне с Россией 1788 г. и опровержением газетных известий, слухов,
официальных документов и частных публикаций, затрагивающих ее лично или
Россию. В области дипломатии Екатерину особенно интересовали дела
Польши, Швеции и Турции. Все ее царствование проходит в ряде актов
вмешательства в дела первых двух государств; что же касается Турции, то
мечты Екатерины шли далее ее раздела; она серьезно думала об изгнании
турок из пределов Европы и о восстановлении Восточной (“Греческой”)
империи с возведением на ее престол своего внука Константина. Наряду с
этим, она всячески стремилась играть первенствующую роль в
общеевропейских делах. Оформление всех ее дипломатических актов было
делом дипломатов, ее сотрудников, и выделить долю ее участия в каждом из
них не представляется возможным.

Теоретические взгляды Екатерины II отражены в приложении к известному
“Наказу Комиссии о сочинении проекта Нового Уложения” 1767 г.,
составленному лично Екатериной. Исследователи “Наказа” – Ф.В.
Тарановский*(378) и Н.Д. Чечулин*(379) – констатировали, что в основном
весь “Наказ” заимствован из “Духа Законов” Монтескье – книги, которую
Екатерина называла своим молитвенником. Статьи “Наказа” представляют
выдержки из этой книги; они приводятся или дословно, или с
незначительными изменениями. По вычислению Чечулина, в первых 20 главах
284 статьи заимствовали из “Духа Законов”, причем из 141 статьи первых 9
глав самой Екатерине принадлежит всего лишь 18 статей.

В самом “Наказе” почти нет статей, касающихся международного права. Они
находятся в приложении к нему: “Генерал-прокурорском наказе”*(380). В
общем “Наказе” интересна статья 340 главы XIII – “Право, присвояющее
Государю наследство над имением чужастранца в областях его умершего,
когда у сего наследник есть; так же право присвояющее Государю или
подданным весь груз корабля у берегов сокрушившагося; весьма
неблагоразумны и безчеловечны”*(381).

Обращаемся к “Генерал-прокурорскому наказу”.

В статье 3 этого наказа о праве народном сказано, что его “можно
почитать гражданским правом всемирным, в таком смысле, что всякий народ
особо есть будто бы один гражданин мира”, – знакомая нам концепция,
характерная для школы естественного права, для которой нормы
международного права были не иным чем, как примененными к государствам
нормами гражданского (частного) права. Об этом говорит и ст.6
“Генерал-прокурорского наказа”, дающая определение международного права:
“Людей, во-первых, представить себе можно, как жителей мира сего, в
котором различные обитают народы; сии народы имеют в разсуждении их
взаимного между собою отношения законы: и сие-то есть Право Народное”.
Далее указано основное начало этого права: “Право Народное есть от
естества основано на сем главном правиле, что разные народы должны друг
другу в мирное время делать столько добра, сколько возможно; а во время
войны столь мало зла, сколько возможно; однако, в обоих случаях без
повреждения своей собственной истинной пользы”*(382).

Теоретические взгляды Екатерины на международное право не исчерпываются
теми данными, которые мы находим в “Наказе”. Их можно найти в ее письмах
и в отдельных заметках и резолюциях.

В письме к императору Иосифу II по поводу договора, заключенного с ним в
апреле 1781 г., Екатерина говорит, что “начало, на котором должны быть
основаны все справедливыя международныя отношения”, “состоит в том,
чтобы каждая сторона не предлагала другой ничего такого, на что она не
могла бы согласиться сама, находясь на месте другой стороны”*(383). Это
в измененном виде – правило естественного права: не делай другому того,
чего не желаешь, чтоб делали тебе.

При всяком случае, в особенности в начале своего царствования, когда
положение ее на престоле еще не упрочилось, Екатерина выступала в роли
пацифиста, которому претит война. На следующий же день по вступлении на
престол она, одновременно с сообщением об этом факте, оповещает
иностранные державы о своем решении хранить мир*(384). Мысль эта
подробнее развивается в циркулярном рескрипте дипломатическим
представителям при иностранных дворах от 9 июля 1762 г. “Не можем мы и
на те бедствия без горести взирать, коими Европа слишком чрез шесть лет
страждет. Неоспоримая правда, что и счастливая война обращается на
последок самому победителю в тягость”; “разные между собою враждующие
дворы не затем продолжают друг против друга воевать, чтобы не желали они
мира: но для того только, что ни один не хочет сделать первых с своей
стороны предложений”. Главное дело состоит только в том, “чтоб
посторонняя держава взялась из человеколюбия согласить толь разнствующия
мнения. Мы, определяя себя к тому, чтоб поспешествовать благосостоянию:
всего человечества, хотим еще восприять ни себя и бремя представить всем
воюющим державам, сколь нужно прекратить пролитие невинной крови и
возстановить общую тишину”.

Дипломатическим представителям предлагается стараться о допущении
русских делегатов на мирный конгресс: “предвидя, что толь великою дело,
каково возстановление мира, не может инако совершиться, как на общем
конгрессе, и желая для распространения приобретенной Россиею в
европейских делах знатности принять в оном безпосредственное
участие”*(385).

Из практической деятельности Екатерины как дипломата – деятельности,
непосредственно касавшейся международного права, необходимо остановиться
на акте, который всецело обязан творчеству Екатерины. Акт этот
представляет ответ на манифест шведского короля Густава III об
объявлении войны России в 1788 г.

Объявление войны России Густавом III произошло в Гельсингфорсе 21 июля
1788 г. Вскоре последовал ответ на него. Он появился в печати под
заглавием “Примечания и Исторические Объяснения на объявление Его
Величества Короля Шведского, изданное в Гельсингфорсе в 21 день Июля
1788 года. С приложениями”. В конце текста значилось: “сентября 1788
года”. Это дата составления ответа, а не его опубликования.

Ответ целиком написан Екатериной. Это видно из “Дневника” ее секретаря
А.В. Храповицкого*(386), который изо дня в день отмечал, как двигалась у
нее работа, но почему-то авторство ответа иногда приписывается дипломату
Ивану Ивановичу Татищеву, который будто бы составил его по поручению
Екатерины, она же вносила в него только поправки. Между тем, по
“Дневнику” Храповицкого мы в состоянии проследить, как подвигалась
работа Екатерины над составлением “Примечаний и Исторических
Объяснений”.

Прежде чем перейти к рассмотрению содержания ответа Екатерины Густаву,
считаю нужным привести выдержку из официального документа – манифеста
Екатерины о войне с Швецией, изданного 30 июля 1788 г. Он напечатан, как
Приложение 11 к ответу Екатерины. “Среди сих обязательств, естественных
и народных, читаем мы здесь, кого не удивит коварство, насилие и
вероломство: короля шведского”. Ему ставится в вину требование салюта от
русских судов, высылка из Швеции русского посланника Разумовского и
нападение на русских в Финляндии и в Нейшлоте “образом сродным только
хищным варварам, а не просвещенным Европейским державам, которые не
подъемлют оружия, не предварив о причинах к тому убеждающих”.

Ответ Екатерины на декларацию Густава составил целую книгу в 95
страниц*(387).

Текст напечатан в два столбца: слева помещен текст объявления шведского
короля, а параллельно справа – ответ Екатерины (“Примечание и
Историческое объяснение”).

Шведское объявление пытается дать оправдание высылке русского посланника
Разумовского, который “дерзнул в министериальной записке отделять короля
от нации” и тем самым лишил себя звания посланника. Король, таким
образом, отдалил “от своей особы частного человека, который, употребив
во зло народное право, не мог уже более им пользоваться”. Но король все
же, почитая еще в нем звание посланника, “употребил всевозможное
снисхождение”, что является доказательством его “уважения к народному
праву” (с.44-45).

Обвинение в обращении к народу, в “отделении короля от нации”, Екатерина
парирует словами: “досадовать не надлежало бы никакому государю: ибо без
народов и нации не может быть государей” (с.47); что же касается посла,
то на действия его король должен был принести “жалобу Российскому двору;
но вместо того король вопреки народному праву отважился поступить с
министром Ея Императорского Величества образом оскорбительным
достоинству ее и Российской империи” (с.47-48). Гр. Разумовский в
шведской декларации назван частным лицом. “Сия вымышленная уловка для
извинения, буде возможно, Королевского поступка против народного права,
есть и пребудет тщетною”. “Граф Разумовский был аккредитированный
Российский Министр, а не частный человек; не в королевской власти
состояло лишать его публичного звания: Следовательно, все: есть собрание
насильств, коварное нарушение народного права”; он вынужден был уехать
из Стокгольма на королевской яхте под конвоем “как будто бы он был
государственный преступник” (с.49). “Король сам уже ответил графу
Разумовскому сколь необыкновенным между просвещенными народами, столь и
несправедливым образом” поступлено с ним, и требует еще примерного
наказания его (с.51). “Шведскому министру, продолжает Екатерина, –
объявлено было, чтоб он выехал из России во столько же времени, сколько
графу Разумовскому с начала назначено было” (с.59). Записка, прочтенная
шведскому посланнику барону Нолькену 23 июня – 4 июля о высылке его из
России, напечатана в приложении 15. По получении записки от 1/12 июля
велено всей миссии выехать через два часа.

Екатерина в заключение перечисляет коварства шведского короля в семи
пунктах: 1) король нарушил мирный договор с Россией; 2) он “испроверг”
конституцию, начав наступательную войну без согласия своих чинов; 3) “с
российским министром поступил насильственным образом в противность:
народному праву”; 4) “начал непристойные действия без объявления войны,
а войну без причины”; 5) “требовал от российских кораблей в противность
договора салютацию”; 6) возобновил союз с Турцией против России; 7)
нанес оскорбление императрице; он вообще “попирает установленный союз
общенародный” (с.60-61).

Если судить по отзывам иностранцев, то наша дипломатия XVIII в., как
дипломатия времени Елизаветы, так и екатерининская, была, за немногими
исключениями, совсем негодной – продажной, непатриотичной,
невежественной, и вела дела с тупым упрямством. Если бы это было так, то
непонятны были бы успехи, которые Россия достигла в это время в своей
внешней политике. Дипломаты Екатерины обладали сильной волей,
самостоятельностью в суждениях, твердостью и решительностью в действиях.
Упорством в достижении своей цели они напоминают старых дипломатов
Московского государства. От большинства западноевропейских дипломатов
XVIII в., прославившихся своей изощренностью, лукавством и
изворотливостью, русские дипломаты этого времени отличались, большей
частью, прямотой, которая могла принимать иногда и довольно резкие
формы. Среди екатерининских дипломатов, число которых было очень велико,
были, конечно, люди разные, с большими или меньшими недостатками в
отношении своих дарований, но общий уровень их был все же достаточно
высок. Этим объясняется тот успех дипломатии екатерининского времени,
который так удивлял некоторых современников за границей.

Взойдя на престол, Екатерина II возвратила из ссылки известного
дипломата елизаветинского времени, бывшего канцлера А.П.
Бестужева-Рюмина, но на канцлерском посту оставила М.И. Воронцова.
Главным помощником и советником ее по вопросам внешней политики в первую
половину ее царствования был опытный дипломат, начавший свою
дипломатическую службу при Елизавете Петровне, Никита Иванович Панин
(1718-1783). “Кроме Панина, – писал французский посол граф Бретейль
своему министерству, – у этой государыни нет никого, кто мог бы помогать
ей в управлении”. Во вторую половину царствования Екатерины в управлении
внешними делами Панина сменил, еще до его смерти, уже с начала 80-х
годов, А.А. Безбородко (1747-1799), но и он в свою очередь в конце ее
царствования был оттеснен на задний план последним из ее фаворитов,
Платоном Зубовым, особыми дарованиями не отличавшимся. При Екатерине II
закончил свою карьеру один из крупнейших елизаветинских дипломатов А.М.
Обресков (1718-1787). Ему и его преемнику Я.И. Булгакову (1743-1809),
товарищу по университету Фонвизина и Потемкина, другу Безбородки, мы
обязаны нашими поразительными дипломатическими успехами в Турции в 70-х
и 80-х годах XVIII столетия*(388). Другой дипломат елизаветинского
времени, прибалтийский немец барон Герман Карл Кайзерлинг (1697-1764),
бывший президент Академии наук, опытный дипломат, искусный в вопросах
права, был близок Екатерине, которая постоянно советовалась с ним; ему
принадлежит интересная записка о правах Эрнеста Иоганна Бирона на
Курляндский престол*(389). Из елизаветинских же дипломатов можно
упомянуть барона Иоганна Альбрехта Корфа (1697-1766)*(390) – другого
прибалтийца и бывшего президента Академии наук, автора “Северной
системы”, или “Северного акорта”, а также сына шведского пастора Ивана
Матвеевича Симолина*(391) – опытного дипломата, служившего посланником в
Лондоне и Париже.

Из более молодых дипломатов следует указать князя Репнина*(392), Николая
Васильевича; одновременно полководец, генерал-фельдмаршал и дипломат, он
известен своей решительностью: в течение шести лет, с 1764 по 1769 г.,
он диктаторски распоряжался в Польше; графа Семена Романовича Воронцова
(1744-1832)*(393), в течение 15 лет, с 1784 по 1800 г., с большим
достоинством и умением представлявшего интересы России в Англии;
Чернышева Ивана Григорьевича (1726-1707)*(394), гр. Разумовского Андрея
Кирилловича (1752-1836)*(395), гр. Моркова Аркадия Ивановича
(1747-1827), гр. Румянцева Николая Петровича (1754-1826)*(396), будущего
канцлера. Бездарным дипломатом, выдвинувшимся благодаря своему отцу,
виднейшему дипломату времен Петра I, и ближайшим его преемником, был
Иван Андреевич Остерман (1725-1811)*(397) – с 1775 г. вице-канцлер,
ставший при Павле I, в 1796 г., канцлером. О нем Безбородко писал в 1789
г. Кочубею: “Ваш приятель Иван: большой, длинный, глухой дурак, много
плутовал в последнее время, хотя не удачно”; в письме к С. Р. Воронцову
он называет его презлым скотом; “то беда, – прибавляет он, – что когда
за руль брался, худо правил, и надобно было всегда ко мне же
обращаться”*(398).

Панин Н.И. (1718-1783). Самым выдающимся дипломатом екатерининского
времени был, несомненно, Никита Иванович Панин. На дипломатическое
поприще он вступил в 1749 г., 29 лет от роду, когда был назначен
посланником в Данию. Через два года он был переведен в том же звании в
Швецию, где пробыл целых десять лет, до 1759 г., и где он завершил свое
политическое воспитание, оставшись на всю жизнь приверженцем
конституционного образа правления. Он пользовался поддержкой
Бестужева-Рюмина. Враг последнего, М.И. Воронцов, был и противником
Панина. В 1759 г. он был отозван из Швеции, чтобы стать воспитателем
царевича Павла Петровича. Екатерина, взойдя на престол, сохранила за
Воронцовым звание канцлера, но управление внешней политикой перешло с
1763 г. всецело в руки Панина – “старшего члена Коллегии иностранных
дел” и оставалось в его руках в течение целых двадцати лет, до самой его
смерти, последовавшей 31 марта 1783 г. В последние годы, правда, влияние
его ослабело; его оставил в тени один из многих фаворитов Екатерины,
А.А. Безбородко*(399).

В истории дипломатии Панин прославился как инициатор и проповедник
“Северной системы”, “Северного акорта”, или “концерта”, хотя мысль о
создании этого “акорта” впервые высказал не он, а дипломат старшего
поколения – барон Корф. Последний в бытность свою посланником в Дании
прислал оттуда 25 февраля 1764 г. свой план, формулированный так:
“Нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз держав против
бурбонского союза” – Франции, Испании и Австрии*(400). После смерти
Корфа с планом этим выступил Панин. Панин был противником раздела
Польши, не сочувствовал идее вооруженного нейтралитета 1780 г., но в
проведении их в жизнь принимал деятельное участие.

Анонимный биограф Панина обращает внимание читателя на два основных
правила, которыми этот дипломат руководствовался в своей внешней
политике: 1. “Государство, полагал он, может всегда сохранить свое
величие, не вредя пользам других держав. Признание Российских Государей
Императорами и поравнение их министров с министрами других дворов было
следствием сего: правила”. 2. “Толь обширная Империя, какова есть
Россия, не имеет причины употреблять притворства и что единая только
искренность должна быть душою ея министерии”. Такой способ действий
представляет полную противоположность общепринятой в XVIII в. внешней
политике держав. Неудивителен поэтому восторженный отзыв о Панине
английского посла лорда Каскарта. “Редко, – пишет он, – видел человека,
с которым я мог бы вести дела так приятно, доверчиво и деловито. Речь
его замечательно медленна в выражениях, объяснения его подробны и
предложения настойчивы: Панин положительно держит бразды правления этой
Империи”*(401). Фонвизин мог не без основания сказать, что “история его
негоциации: будет в последующия времена служить руководством в делах
политических и представит свету великость души его и дарований”*(402).

Панин был высокообразованный человек и государственный деятель широкого
кругозора. Вскоре по вступлении Екатерины II на престол он, по ее
поручению, выработал проект реформы управления Россией. Предположено
было создать “Императорский Совет” из 6-8 лиц, известным образом
ограничивающий самодержавную власть. Манифест уже был готов, но не был
обнародован: Екатерина разорвала его. Юридические тонкости были чужды
Панину. Он с пренебрежением относился к тому, что он называл
“схоластической юриспруденцией”, которой слабое государство старалось
парализовать политическое воздействие на него сильных соседей.

Образцами международно-правового творчества Панина могут служить
следующие дипломатические документы: во-первых, ряд писем по поводу
императорского титула и права первенства и председания; в них Панин
последовательно, резко и решительно отстаивает начало равенства
государств (“Коронованных особ”) и основанный на этом начале церемониал;
во-вторых, о правах России в отношении Польши по поводу нарушения ею
границ с Россиею, утвержденных трактатами; в-третьих, все оформление в
дипломатических документах акта о вооруженном нейтралитете, благодаря
чему он и считался современниками его автором; в-четвертых, можно
думать, что ему же принадлежит авторство манифеста о войне с Турцией
1768 г. Со всеми этими документами мы ознакомимся в дальнейшем.

Безбородко А.А. (1747-1799). Наряду с Н.И. Паниным, столь же
долговременным руководителем внешней политики России при Екатерине II
был Александр Андреевич Безбородко*(403).

Украинец, воспитанник Киевской Духовной Академии, Безбородко родился в
1747 г. Государственным деятелем он стал в силу случая. Будучи
участником турецкого похода, Безбородко был отправлен в 1774 г.
Румянцевым с докладом к Екатерине II, которая сумела оценить его
дарования и сделала его своим секретарем. В 1780 г. он сопровождает
Екатерину II в Белоруссию, где произошла встреча ее с императором
Иосифом II. С этих пор он привлекается к обсуждению всех вопросов
внешней политики, причисляется к Коллегии иностранных дел со званием
“полномочного для всех негоциаций”, а вскоре становится фактическим ее
главою: в марте 1781 г. английский посол Гаррис сообщает в Лондон, что
императрица, по-видимому, лишила Панина своего доверия и “ведет почти
все дела иностранного министерства через своего частного секретаря”.
Когда в 1783 г. умер Панин, Безбородко стал, наряду с вице-канцлером
И.А. Остерманом, вторым членом Коллегии иностранных дел, а в
действительности – главным исполнителем по всем делам. Он принимает
деятельное участие в составлении актов вооруженного нейтралитета. В
последние годы царствования Екатерины II он был оттеснен последним из ее
фаворитов – Платоном Зубовым. Павел I назначил его государственным
канцлером.

И течение 16 лет (1780-1796) Безбородко ведет при Екатерине II все дела
по внешней политике России. С 1776 по 1792 г. все манифесты Екатерины и
387 ее указов составлены им; им же составлены все акты, подписанные
Екатериной, – числом 14 572. Он приехал в Петербург 30-ти лет, не зная
ни одного иностранного языка, кроме латинского, но в два года выучился
французскому языку, а потом немецкому и итальянскому*(404).

Все современники Безбородко единогласны в восхвалении его характера и
деятельности. Французский посол Сегюр характеризует его как человека
“умного, ловкого, уступчивого”*(405), английский посол Гаррис говорит о
его “редких способностях и необыкновенной памяти”, о его больших
сведениях в международном праве*(406), а испанский посол рисует его,
противополагая его самоуверенному и надменному Потемкину, обладающим
“кротким и почти застенчивым обращением”, так что “поверхностный
наблюдатель был бы склонен думать, что он имеет значение лишь
второстепенное и подчиненное”; он обладал “даром находить средства для
благополучнаго исхода самых щекотливых дел”*(407), и этому он был обязан
своим влиянием на Екатерину II. Анонимный автор книги о нем считает его
“великим явлением на политическом Российском небе”*(408), но и Карамзин
мог сказать о нем, что “он был хороший министр, если и не великий;
такого теперь не имеем”; правда, он прибавил: “жаль, что не было в
Безбородке ни высокого духа, ни чистой нравственности”*(409).

В сентябре 1780 г. Безбородко представил Екатерине свой “Мемориал по
делам политическим”. Он заключал в себе проект раздела Турции между
Россией и Австрией. Записка эта, говорит С.М. Соловьев, имела весьма
важное дипломатическое значение: в авторе высказался весьма тонкий и
дальновидный дипломат; она, почти слово в слово, была переслана в Вену,
в форме предложения нашего договора*(410). В записке предлагалось в
случае заключения с Турцией мирного договора “постановить чтобы
Молдавия, Валахия и Бессарабия под именем своим древним Дакии учреждена
была областию независимою” с христианским государем, причем это
государство не могло быть присоединено ни к России, ни к Австрии.
Предусматривалась и возможность, что война приведет “к совершенному
истреблению Турции и к восстановлению древней Греческой империи в пользу
младшего великого князя”, внука Екатерины Константина*(411).
Препровождая в Вену оба эти предложения, Екатерина писала Иосифу II: “Я
твердо уверена, что если наши успехи в этой войне дадут нам возможность
избавить Европу от врага имени християнскаго изгнанием его из
Константинополя, то ваше величество не откажетесь содействовать
возстановлению монархии Греческой, под непременным условием с моей
стороны сохранять эту возобновленную монархию в полной независимости от
моей, и возвести на ея престол младшаго внука моего”; “две эти короны
никогда не должны быть соединены на одной главе”*(412). Это знаменитый
“Греческий проект” Екатерины II. О нем в отрывке своей автобиографии
Безбородко говорит: “С перваго момента понял я, что намерение государыни
о Греческой монархии серьезно, и ощутил в полной мере, что сей проект
достоин великого духа, а притом что он, конечно, и исполнен быть может,
ежели: пользоваться счастливыми обстоятельствами”)*(413). Из этих слов
ясно, что мысль о восстановлении Греческой монархии принадлежит самой
Екатерине II.

К этому или несколько более раннему времени относится и составление
Безбородко двух записок, касающихся Турции, а именно: “Сокращенныя
историческия известия о Молдавии”*(414) и “Записка о причинах разрыва
мира России с Турцией”*(415). В последней записке излагается история
отношений России с Турцией после 1774 г., перечисляются нарушения со
стороны Турции постановлений Кучук-Кайнарджийского мира (арест нашего
посланника Булгакова и др.). “Сия держава увенчала наглость и
вероломство свое новым нарушением прав общенародных и торжественных с
нами обязательств: арестовав министра нашего, по призыве его на
конференцию” (с.535-536). “С нашей стороны, – заключает автор, –
предшествовали искренность, умеренность и миролюбие, напротив того с
Турецкой – коварство и наглость сопровождали все сея державы поступки”
(с.536).

Биограф Безбородко Григорович приписывает ему авторство записки
“Картина, или Краткое известие о Российских с Татарами войнах и
делах”*(416), но эта записка представляет почти дословную копию изданной
П.А. Левашовым в 1792 г. книги “Картина, или Описание всех нашествий на
Россию татар и турков”. К этому вопросу мы вернемся при рассмотрении
работ Левашова.

Из других работ, имеющих отношение к международному праву, можно назвать
следующие: “О дополнении проекта трактата об оборонительном союзе: с
Иосифом II”*(417), “О ведении войны с Швецией” (1788)*(418), “О высылке
из России Французского поверенного Женета” (1791)*(419), “Объявление о
причинах войны с Польшею” (1794)*(420).

Обресков А.М. (1718-1787). В переговорах с Турцией на Конгрессе в
Бухаресте в 1772 г. наш резидент в Константинополе Алексей Михайлович
Обресков имел возможность высказать свои взгляды на разные вопросы
международного права. Они свидетельствуют о прекрасном знакомстве его с
международным правом своего времени, в них отразилось господствовавшее в
науке XVIII века естественноправовое направление. Приводим его
высказывания, касающиеся договоров и их гарантии, вмешательства,
юридического положения моря, посольского права и права войны*(421).

Договоры. “Первоначальная государству безопасность, – говорит Обресков,
– есть добрая вера в наблюдении трактатов” (с.193). Однако при
заключении трактатов необходима предосторожность: “Каждый день
сочиняются новые трактаты, со всем тем частыя войны, которые мы видим,
должны доказать нам, сколь нужны в трактатах предосторожности” (с.228).
“Трактаты по большей части относятся для потомственных правлений”
(с.217), и “когда в трактатах дела глухо постановляются, то возможно
после из оных делать наистраннейшия заключения” (с.186).

Установление поручительства, или гарантии, является одной из таких
предосторожностей, и Обресков требует, чтобы Турция согласилась на
гарантию независимости Крыма со стороны России. Уполномоченный Турции
Рейс-Эфенди упорно отказывается дать такое согласие, откровенно заявляя,
что его страшит пример Польши: “Претендуемое ручательство вменяется у
нас в скрытое желание к овладению наконец теми, за которых прежде только
ручательствовали”. “Неправда, – говорит Обресков, – чтобы быть ручателем
какой-либо нации, значило быть надзирателем оной или чтоб титул гаранта
заключал в себе права противныя и предосудительныя вольности,
самовластию или преимуществам нации, под гарантиею состоящей; точно
гарантия называется та порука, которая употребляется от сильных
государств для предохранения и удостоверения друг против друга
находящихся между ими малых областей. Империи Российской, Порте
Оттоманской и другим подобным им великим государствам нет нужды в
ручателях, напротиву того татарам яко малосильной нации: для утверждения
новой их вольности: нужно ручательство, т.е. торжественное обязательство
сильной империи предохранять и защищать вольность их противу каждого и
всех” (с.217). “Ручательство не означает покровительства” (с.251).

Рейс-Эфенди опасается вмешательства России в дела “независимого” Крыма,
имея перед глазами пример Польши. Обресков успокаивает его: “В
разсуждении татар, – заявляет он, – постановлено будет в трактате, чтоб
ни одной стороне в дела их не мешаться; подобным торжественным
обязательством Порта должна быть довольна” (с.174); “ни российский двор,
ни отт. империя, – заявлял Обресков при другой встрече, – не должны и не
могут вмешиваться или вступаться как в избрание и возведение помянутаго
хана, так и в домашния, политическия, гражданския и внутренния их дела
под каким бы претекстом то ни было, ни директно, ни индиректно: но
признавать и почитать оную татарскую нацию в политическом и гражданском
их состоянии, по примеру других держав, под собственным правлением своим
состоящих и ни от кого кроме единаго Бога независящих” (с.210, 193).
Такова была формула, принятая для выражения независимости.

Юридическое положение моря. Отстаивая право России на свободу плавания
по Черному морю, Обресков обосновывает его, подобно всем писателям XVII
и XVIII вв., естественным правом. Требования относительно мореплавания и
коммерции, заявляет он, “не должны быть утверждаемы ни на каком
воздаянии: Море всем должно быть свободное, коммерция полезная” (с.194).
“По всякому праву на одних только реках можно делать таковыя запрещения,
а море по естеству есть всем свободное, и самой Константинопольской
канал не будучи делом рук человеческих, равно должен быть свободен и
служить к чему натура его произвела, т. е. для сообщения из Белаго моря
в Черное. Проход из Балтийского моря в Северный океан, принадлежащий
королю датскому (разумеется Зундский пролив. – В.Г.), хотя труднее еще
Константинопольскаго канала, однакож всякого рода и каждой нации суда
свободным пользуются чрез оной сообщением из одного моря в другое”.
Замечание Рейс-Эфенди, что Черное море принадлежит Турции, Обресков
уточняет: “т.е. одни только онаго берега” (с.202). “И сем же пункте, –
замечал Обресков в другой беседе с турецким уполномоченным, –
естественное право и от котораго никакая держава с честию отступиться не
может, есть следующее: моря суть всем вольныя и каждая держава властна
пользоваться всем тем, что области ея производят” (с.240).

Много споров вызвало требование со стороны России права плавания по
Черному морю для ее военных судов. “Не намерения какия-либо принуждают
здесь требовать столь пространнаго мореплавания, – заявляет Обресков, –
но честь и благопристойность империи Российской не дозволяет терпеть в
сем артикуле никакого изъятия: Когда все прочие малыя и большия
европейския державы имеют вольное мореплавание во владениях
Блистательной Порты, то равно честь и благопристойность требуют, чтобы
Россия пользовалась тем же самым правом. Одни победители предписывают
подобные законы, а побежденные повергаются оным (с.239-240).

“Мореплавание между двумя империями имеет быть без всякого изъятия
вольное. Я сделал наипространнейшее и наиточнейшее кораблеплаванию
описание, справедливое, ибо сходственное с правом естества и с
преимуществами самовластных держав” (с.252). Россия требует
“пользоваться правом естественным ей, яко самовластной державе
неоспоримо принадлежащим” (там же).

Посольское право. В переговорах затронуты были и вопросы посольского
права. Уполномоченные должны доверять друг другу (с.193). Им должна быть
предоставлена известная свобода. “К чему-ж служат наши полныя мочи, –
спрашивает Обресков своего контрагента, ссылающегося на отсутствие у
него полномочий, – если о всяком и маловажном деле должно требовать
точнаго повеления от Бл. Порты?” (с.256). На замечание Обрескова, что
арест его как посла был нарушением мусульманского закона, Рейс-Эфенди
заметил: “То правда, что послы под покровительством закона суть”, но
Порта вынуждена была к аресту (с.200).

Право войны. В переговорах всплывали и вопросы права войны. “Война в
состоянии государств, – говорит Обресков, – те же самые делает перемены,
какие землетрясение производит в шару земном” (с.229); “война делает в
состоянии государств перемены и по следствию военных успехов сочиняются
авантажные или не авантажные трактаты. Уступается меньшая часть с тем,
чтобы удержать большую” (с.180).

“Прежде употребления так крайняго средства, каково есть война, должно
искать желаемое получить удобовозможными другими способами” (с.187). Это
был ответ Обрескова на упрек, что Крым приобретен Россией не оружием, а
другими средствами*(422). На войне все средства допустимы, не одно
только применение силы (“нет нужды, какими средствами; всякия
употреблять война дозволяет”) (с.186). “Каким бы образом ни приобрела
Россия татар, обещаниями ли или оружием, нет в том нужды; всегда однако
последовало то дозволенными в войне способами” (с.238). Завоеванные
Россией земли приобретены “войною, тем больше справедливою, что
предпринята оная была ради собственной своей обороны” (с.193).

Война прекращает все ранее заключенные договоры. Войною уничтожен и
невыгодный для России Белградский трактат 1739 г. (с.194). “Трактат
Белградской разрушен войною, России объявленною: следовательно и
уничтожены все онаго трактата обязательства и разорваны все те узы,
которыми взаимно связаны были контрактующия державы” (с.157).

Последствия войны (в отношении Крыма) описаны Обресковым следующим
образом: “Россия завоевала татар и будучи властна по военным правам обще
от всех признанным и принятым: поступая с ними по своему произволению,
истребить их, привесть их в вечной и тяжкой плен, переселить их на земли
в пространных своих владениях или в собственных их землях, содержа их за
невольников, за подданных или за вассалов своих: требовать их от Порты”
(с.158)*(423).

_ 15. Отдельные вопросы международного права в официальной

переписке

1. Императорский титул

Ко времени вступления на престол Екатерины II (28 июня 1762 г.)
императорский титул был уже, как мы знаем, признан за русскими
государями со стороны всех государств Европы, за исключением Польши.
Давая свое признание, иностранные державы требовали от русских государей
письменного заверения, что на основании этого нового титула они не будут
притязать на особые преимущества и что установившийся посольский
церемониал не потерпит никакого изменения, ибо точное соблюдение
установленного при европейских дворах церемониала рассматривалось как
охрана чести и славы государя и его державы. Эти письменные заверения
носили название реверсов или реверсалов (reversales).

Ввиду особых условий, при которых произошло вступление на престол
Екатерины II, некоторые дворы сочли, что имеется подходящий предлог,
чтобы снова поднять вопрос об императорском титуле. Так поступил двор
французский и родственный ему испанский, а за первым и шедший у него на
поводу двор шведский; так поступил и двор императорский, венский.

Двор французский, признавший еще в 1744 г. императорский титул за
Елизаветой Петровной, по вступлении Екатерины II на престол, в конце
августа 1764 г., обратился через своего посла, барона Бретейля к
канцлеру с просьбой о реверсе, заявив, что до получения его он не имеет
возможности быть на аудиенции у государыни. Чтобы раз навсегда покончить
с вопросом о реверсалах, Екатерина велела составить письменную
декларацию, которая объясняла бы ее точку зрения и дальнейшее поведение
в этом вопросе русского правительства. Декларация составлена была 21
ноября 1762 г. на основании повеления Екатерины II от 18 ноября и
опубликована за подписью канцлера гр. М. И. Воронцова и вице-канцлера
А.М. Голицына. Вот эта декларация:

“Императорский титул, принятый или вернее возобновленный славной памяти
Петром Великим как для него, так и для преемников его, достаточно давно
принадлежит как Государям, так равно и престолу (couronne) и державе
всероссийской. Ея Имп. Вел. находит несовместимым с устойчивостью этого
начала всякое возобновление реверсала, который давался последовательно
каждой державе при признании ею этого титула. Соответственно этому
чувству Ея Вел. повелела своему министру сделать общее объявление, что,
так как императорский титул по самой природе своей связан с русским
престолом и с русской монархией, и подтвержден длинным рядом лет и
наследований, то ни она, ни ее преемники никогда впредь не будут иметь
возможности возобновлять вышеупомянутые реверсалы и тем менее
поддерживать какие-либо сношения с державами, которые откажутся признать
императорский титул за особами государей всероссийских, равно как за их
престолом и монархией, и чтобы эта декларация покончила раз навсегда с
затруднениями в деле, в котором их не должно было бы быть вовсе, Ее Имп.
Вел., ссылаясь на декларации Императора Петра Великого, объявляет, что
императорский титул не внесет никакого изменения в установившемся между
дворами церемониале, который останется на прежнем основании”*(424).
Декларация удовлетворила Бретейля: он просил аудиенции, которая и
состоялась. Его примеру последовал и испанский посол маркиз Альмодовар.

Спор об императорском титуле, однако, не кончился, и вскоре, в 1765 г.,
при назначении преемника Бретейля, маркиза Боссета (Bausset)*(425),
принял весьма острую форму. В кредитивной грамоте Боссета при слове
“Величество” (Majeste) пропущен был эпитет “Императорское” (Imperiale).
Это приметила Екатерина и на докладе Панина написала: “Аппробуя вашу с
госп. Боссетом конференцию, лишь приметить вам отдаю, что в королевском
кредитиве нигде не написано V.M. Imperiale, а только V. Majeste. Велите
справиться, как наперед сего писывали”. Панин, сделав вид, что
усматривает в этом пропуске канцелярский недосмотр, как это представил и
Боссет, потребовал исправления ошибки. Министр Шуазель-Пралэн ответил,
что эпитет “Imperiale” не дается никому, не исключая и римского
императора. Отказ был мотивирован тем, что сочетание Majeste Imperiale
противно правилам французского языка. Екатерина сделала надпись:
“противу же правилам языка и протокола российского принимать грамоты без
надлежащей титулатуры”.

Французский двор не унимался. Кн. Голицын доносил*(426), что герцог
Шуазель спросил его, будут ли приняты письма короля с титулом просто
“Ваше Величество”. На донесении Екатерина ставит резолюцию: “Кажется, с
первого дня им сказано, что без принадлежащей титулатуры письма не
приемлются”. Шуазель продолжал настаивать. Он обратился с письмом
непосредственно к гр. Панину. Пришлось отвечать*(427). Панин начинает с
заявления, что пишет, получив на то разрешение императрицы:
“Корреспонденция между двумя государями должна обнимать: все уважения и
внимание, следуемое достоинству их короны. Этикет, регулирующий форму
корреспонденции, тем более строг, что он служит мерилом их взаимного
уважения и взаимного почтения к своим силам. Отказаться употреблять в
корреспонденции все надлежащее к титулу государя, значит – прямо или
косвенно оспаривать этот титул: Если таким образом рассматривать вопрос
с его принципиальной стороны и сообразно обычным законам, то
справедливость требования ея имп. вел-ва явится во всем своем свете”.
Панин напоминает Шуазелю о затруднениях, которые встретились со стороны
Франции в признании титула.

В заключение Панин сообщает, что императрица “будет вынуждена держаться
последнего из предложенных ей его христианнейшим величеством на выбор
исходов, а именно: “не обмениваться послами, а содержать лишь поверенных
в делах”.

Спор этим не кончился. Панину пришлось еще раз вступить в полемику с
Шуазелем, который не оставил без ответа его письмо от 27 августа 1767 г.
Ответ Панина занимает шесть печатных страниц*(428) и представляет своего
рода трактат по данному вопросу. Панин заключает свой ответ словами:
“Твердо с французской стороны остаются при том, что король не может
писать “ваше императорское величество”; с неменьшей же и с нашей стороны
твердостию, – что императрица не может принимать грамот, в которых ее
титул полной вносим бы не был”; “когда они изъяснилися, то все прочее
разсуждение становится безпотребно”.

Спор закончился только в 1775 г.: Людовик XV согласился на прибавку
слова “Imperiale”, если ему будут писать Majeste tres Chretienne, но
заявил, что ввиду правил французского языка предпочтительнее писать
титул на латинском языке*(429).

Мы знаем уже, что последним государством, признавшим за русскими
государями императорский титул, была Польша. 9 ноября 1763 г. из
Коллегии иностранных дел было послано от имени императрицы “общее
наставление” нашим представителям в Польше барону Кайзерлингу и кн.
Репнину. “Вам известно, – говорится в “Наставлении”, – что при всей
продолжающейся столько лет российской в Польше инфлюенции, предки наши
не могли себе доставить от сей республики императорского титула, чего
теперь достоинство нашей короны и наша собственная слава тем паче
неотменно требуют, когда мы уже при самом нашем восшествии на престол
сей титул учинили совершенно коронным, государственным и
непоколебимым”*(430). Кайзерлинг и Репнин в следующем же году добились
признания со стороны Польши императорского титула.

2. Посольское право

Много материала для международно-правовой дискуссии дали в
рассматриваемом периоде и вопросы посольского права.

а) Назначение дипломатических агентов

Обычай агреации (agreation, agrement) был вполне усвоен нашей
дипломатией, и отсутствие запроса о готовности принять данное лицо в
качестве дипломатического представителя рассматривалось даже как
отступление от общепринятого правила. По поводу миссии
польско-саксонского дипломата Борха Екатерина II в письме к Кайзерлингу
в Варшаву от 2 марта 1763 г. говорит: “весьма странно, чтобы польский
двор воображал держать кого-нибудь в моих владениях против моей воли; не
менее странно, что сюда послали без предупреждения меня как это делают
все дружественные дворы Борха: Не знаю к чему желают меня принудить
таким поведением: Они должны были бы припомнить способ, которым
Александр разрешил Гордиев узел”*(431).

Известен случай с назначением к нам английского посла Макартни. Панин в
письме к нему от 10 декабря 1767 г. старается отговорить его от приезда
в Россию в качестве посла, ибо Екатерина II не может его принять*(432).
Другой любопытный казус имел место в сношениях наших с той же Англией. В
октябре 1769 г. Панин сообщает Чернышеву в Лондон, что некий Вим желал
“втереться к нам на место лорда Кеткерта”. Но, пишет он, “примера еще не
было, да и неприлично, чтобы духовная персона у нас министерское место
заступала, а он будучи сего звания, видится не сходственно с
благопристойностью, чтобы на сие место он когда-нибудь определен быть
мог”*(433).

б) Ранги

Ранги дипломатических агентов уже выкристаллизовались. Наше
законодательство различало четыре ранга: посла, посланника или
полномочного министра, резидента и поверенного в делах.

При назначении дипломатических агентов теперь, как и прежде, наблюдали
за тем, чтобы ранги дипломатического агента, отправляемого в другое
государство и принимаемого у себя, были одинаковы. Назначение
дипломатического агента высшего ранга в государство, представленное
агентом низшего ранга, считалось унизительным для государства,
назначающего агента*(434). Поэтому государства обычно заранее
договаривались, дипломатами какого ранга они намерены обмениваться.

в) Права и привилегии дипломатических агентов

Иммунитет. О прямом нарушении посольской неприкосновенности сведений из
русской практики в этом периоде не имеется. Но можно привести два
инцидента, связанных с вопросом о неприкосновенности, а именно: высылку
из России графа Борха и попытку задержать во Франции нашего посла
Салтыкова за неуплату долгов.

Инцидент с высылкой представителя Саксонского двора Борха, происшедший в
марте 1763 г., подробно рассказан в ноте русского министерства к
пребывающим при русском дворе иностранным министрам от 4 апреля 1763
г.*(435) “Г. Борх представил Императрице частное письмо короля, в
котором не упоминалось о его звании, но он только рекомендовался для
ведения курляндского дела”. Екатерина отклонила переговоры по этому
делу. Ввиду его назойливости, ему предложено было выехать в двухдневный
срок. Уезжая, он разослал всем членам дипломатического корпуса протест
против своей высылки*(436). В ответ на это иностранным представителям
при русском дворе вручена была нота с разъяснением инцидента, в которой
указано было на “несостоятельность и безполезность ноты упомянутаго
камергера, присвоившего звание, котораго он не носит, требовавшего себе
прав, которыя ему не следовали, и жаловавшагося на то, что навлекли на
него собственное его поведение и инструкции, руководившия последним.
Легко будет признать, что Ея Имп. Велич. вынуждена была бы поступить так
же точно и с аккредитованным министром, ибо народное право не может
заставить государя дозволить оскорблять и вызывать себя посреди
собственнаго своего двора; тем более справедливо, совершенно естественно
и в порядке то, что сделано относительно камергера Борха, который,
окончив возложенное на него поручение, получив ответ на письмо, не
облекавшее его никаким характером, настойчиво оставался в Москве, и,
находясь здесь лишь в качестве частного лица, тем не менее представлял
из себя министра и пытался вступать в сношения с Императорским
министерством, вопреки намерениям и воле Ея Величества”.

По поводу посланника нашего во Франции, первого из фаворитов Екатерины
II, М.В. Салтыкова, преемник его Д.А. Голицын доносил, что министр Дюк
де Прален просит велеть Салтыкову не уезжать, не расплатившись с
долгами, заявив при этом, что он сам допустил бы это по отношению к
своему послу.

На донесении этом Н.И. Панин 31 ноября 1762 г. сделал следующую надпись:
“Однако же российской императрице сего снести никак невозможно, – она
имеет свой собственный суд и потому всех государств поданные могут у ней
съискать правосудие против ее министров, кои ни персоною, ни имением
никем кроме ея судимы быть не могут. А исключительная о том особливая
конвенция с королем французским поздна, ибо казус уже настоит”*(437).

Кн. Голицыну был отправлен 10 декабря рескрипт за подписью Панина и А.М.
Голицына с предложением дать знать Дюку, что “мы не токмо согласиться,
ниже представить себе можем, чтоб его христианнейшее величество похотел
поступить на невольное удержание нашего министра в своих областях, яко
на такое дело, которое столь чувствительно коснуться может до
собственных прав государских и взаимного уважения, – чем они между собою
друг другу должны”.

“Камергер Салтыков, яко наш публичный и акредитованный министр,
пользуется одною только протекциею всенародных прав, а других, кроме
наших, суда и власти над собою иметь не может. Нет благоучрежденнаго
народа, который бы не знал сего же общаго правила, следовательно, и
Салтыкова заимодавцы, французские подданные, конечно, не могли
кредитовать ему с тою надеждою, что их двор распространит над ним свою
судебную власть, но верили просто его персоне, полагаясь на те законы,
которым он подвластен. Покровительства же тут им от своего двора другаго
ожидать нельзя, как только у нас, заступления, еслиб Салтыков
добровольно их удовольствовать отрекся, и исходатайствования потому от
нас им правосудия, котораго мы совершенно ни для чего никогда и никому
не откажем”*(438).

Интересен случай, касающийся оскорбления в печати. Пострадавшим лицом
был наш посол в Лондоне Симолин. По жалобе Симолина министры лорд
Стормонт и Гиллсборо принесли ему письменное извинение с сообщением, что
дело передано генерал-прокурору “к приведению сочинителей и издателей
помянутаго безчестнаго, ложнаго и поноснаго параграфа к достойному
наказанию”*(439).

Освобождение от таможенных пошлин. Вопросы этого порядка тоже возникали
в нашей дипломатической практике. Ставился вопрос о равенстве и
вытекающей из него взаимности при обложении прибывающих посольских вещей
таможенными пошлинами. У нас посольские вещи при первом приезде
иностранных дипломатических представителей освобождались в известном
размере от уплаты таможенных пошлин*(440). Но далеко не все
законодательства придерживались этого правила.

Наше законодательство взаимности не требовало: “оное у нас служит вообще
для всех чужестранных министров и никакого изъятия в себе не содержит”,
а потому “само собою разумеется, да и не желаем мы иного, чтоб и с
нашими министрами при других дворах поступаемо было в том таким же
образом, как со всеми прочими министрами поступается. Каждая держава
должна, конечно, иметь какое в том узаконение равное для всех
розидирующих при оной иностранных министров”. Но, имея в виду наше
законодательство, мы готовы пойти и на то, чтоб таможенные льготы
предоставлялись нам на основе взаимности.

Конфликт на почве освобождения от таможенных пошлин возник в сношениях
наших с Испанией, где к нашим представителям применено было начало
взаимности, между тем как мы настаивали на начале равенства с другими
дипломатическими агентами при Мадридском дворе. Об этом подробно говорит
подписанная Паниным и Голицыным инструкция Коллегии Иностранных дел от
20 июня 1766 г. барону Штакельбергу, отправлявшемуся полномочным
министром в Испанию на смену графу Бутурлину. Конфликт возник при
Бутурлине. В инструкции (п.14) сказано, что из архива последнего
Штакельберг узнает все, “что происходило по возбужденному от находящихся
здесь чужестранных министров затруднению в свободном привозе вещей в
Мадрид российских министров. Сия констетация состоит в том”, продолжает
инструкция, “что как мы, с своей стороны, основываясь на общем праве
равенства между всеми сюда приезжающими чужестранными министрами,
подвергаем их внутреннему государственному положению о платеже пошлин с
некоторым малым в пользу их освобождением, так шпанский двор, с своей
стороны, утверждая единое безпосредственное право взаимства между одним
и другим, исключает наших министров в пункте таможенных пошлин из общего
своего положения и требует, чтоб они довольствовались в Мадриде такою же
таможнею, какою Гишпанский министр здесь, в Санкт-Петербурге
довольствоваться принужден. Господин барон имеет по сему объясниться с
тамошним министерством, утверждая непристойность такого с их стороны
партикулярнаго постановления теми аргументами, которые в письме
т[айного] сов[етника] Панина писаны к графу Бутурлину; чего ради с онаго
письма копия здесь сообщается”. Инструкция предлагает не доводить дела
до разрыва, но, “настоя на своем праве”, имеет подчиниться
категорическому требованию министерства, сделав заявление, что,
“оставляя в своей силе непременное общее право равенства, повинуется
неприятной для него одного (т.е. лично) новости”*(441).

г) Посольский церемониал

С вопросом о титуле в тесной связи стоял вопрос о придворном посольском
церемониале. Наш церемониал не приобрел еще прочной традиции; он менялся
с царствованием Анны Ивановны, Елизаветы Петровны, Екатерины II. “Мне
кажется, – сообщает английский посол Макартни, – что при этом дворе нет
твердо определенного этикета. При всяком новом царствовании появляется
перемена в церемониале, которая в свою очередь не долго остается без
изменений”*(442). При Екатерине II придворный церемониал укрепляется.
Исходя из начала равенства всех коронованных особ, Екатерина заявляла,
что она, как императрица, не требует для себя каких-либо преимуществ, но
не может признать ни за кем, даже за Римским Императором, какого-либо
первенства перед собою.

Французский двор не признавал начала равенства, на котором настаивала
Екатерина II. Министр Франции Пралэн-Шуазель, возобновив в 1765 г. спор
о титуле, одновременно выразил и свое несогласие с началом равенства,
притязая на первенство и на “председание”. Два раза пришлось Панину
отвечать Шуазелю и разбивать его доводы. Вопрос о церемониальных правах
был предметом дискуссии во второй их схватке*(443).

Императрица, пишет Панин, “никогда не признает, чтоб французская корона
над Российской короною имела какую-либо претензию председания, ни по
делу, ни по праву”*(444). “Российский самодержец признает себя
всеконечно независимою главою многочисленного народа и сильным монархом
областей пространных*(445), приобык он не признавать выше себя токмо
единаго Бога; и сие мнение, яко существенное с самодержавством*(446),
неотделимо с ним пребывало и тогда, как он вступил в сношение с другими
европейскими государями”.

В заключение Панин уверяет Шуазеля, что “мнения, почти генерально в
Европе принятаго в пользу титула императорскаго, не употребим к
требованию председания: обязательство от России простираться далее не
может, и она намерения не имеет онаго нарушить, для того, что то
совершенно согласуется с ея системою о равенстве между собою глав
коронованных”. “Сие равенство, – утверждает Панин, – есть тот
единственный этикет, который достоинство их допускать может”.

В этом ответе Панина нельзя не отметить его настойчивости в проведении
начала равенства государств со всеми вытекающими из него последствиями.

Требование с русской стороны равенства и настойчивое отстаивание
первенства в “председании” со стороны французских дипломатов, согласно
данным им инструкциям их правительства, не могло не вызвать
столкновения. Оно произошло в Лондоне между нашим послом графом
Чернышевым и послом Франции.

В циркулярном письме дипломатическим представителям России за границей
от 30 сентября 1769 г.*(447) Панин сообщает “о скандальной сцене,
разыгранной в Лондоне в день рождения короля французским послом графом
Дю-Шателэ, занявшим врасплох и неслыханно дерзким образом*(448) место
посла императрицы (Чернышева. – В.Г.) на публичном балу при дворе и
прямо на глазах его британского величества”.

Ввиду этого Панин дает Чернышеву следующее предписание: “чтобы подобно
тому как французские посланники, вследствие своего притязания на
первенство, захотят занять выше место добровольно или насильственно,
точно также и вы, в силу нашего принципа равенства, защищали его и
охраняли добровольно или насильственно”. Об этом должно сообщить
словесно двору.

Чернышеву сообщено*(449), что императрица “изволит аппробовать” его
поведение “в наглом перехвачении: места подле цесарскаго посла
занятаго”. От ее имени Чернышеву поручается передать королю, что
“требует и желает она, дабы сей двор в поправление французской дерзости,
равно как и из побуждения собственнаго своего достоинства и
принадлежащаго коронованным главам равнаго и взаимнаго высокопочитания,
которыя графом Шателетом толь нагло и явно пренебрежены были, согласился
немедленно сделать всем в Лондоне находящимся министрам чужестранных
держав: письменную декларацию.., а именно: что желающие из послов и
министров ездить на публичныя при дворе собрания не могут и не имеют,
конечно, никаких мест и председательств один правд другим равнаго
характера требовать”, а кто сочтет это невозможным, “чтобы они не такия
публичныя собрания и совсем не ездили”.

Панин посылает Чернышеву еще два письма по этому делу. В первом, от 24
июля 1769 г., он признает инцидент с Дю-Шателэ уже как бы исчерпанным
ввиду того, что сам Чернышев “собственными: к нему отзывами в самый
момент действия благоразумно доставили уже себе все нужное и пристойное
удовлетворение” и что Дю-Шателэ лично приезжал к нему с извинением.

В другом письме, от 21 сентября 1769 г.*(450), Панин поручает Чернышеву
повторить формально свое заявление, что “как вы не будете стараться о
первенстве перед французским послом, точно так же вы и не уступите его
ни добровольно, ни насильно”. Он поручает ему сообщить министерству, что
инструкции, данные русским дипломатам, “предписывают им равенство с
посланниками других коронованных глав равного ранга. Сообразуясь им, они
не будут занимать ничье место, но они будут защищать свое место. Таков
этикет, требуемый Российским двором от других дворов, и единственно его
он будет соблюдать у себя”.

Столкновения с представителями Бурбонов (Франции и Испании) имели место
и в Вене. “Скажите Кауницу (канцлеру Австрии. – В.Г.), – писала
Екатерина Голицыну, – что как исповедуемое нами правило о равенстве
корон есть непременное, так Вы и не оставите по воле нашей оному всегда
и при всяком случае непременно сообразоваться, не аффектуя брать
первенство над бурбонскими послами, но взаимно не допуская и их
присваивать себе с видимою аффектациею при всяком случае”. В апреле 1764
г. Голицын прислал Екатерине подробное донесение об историях с этикетом.
Споры кончились тем, что “Кауниц объявил всем послам и министрам: во
всех будущих при дворах собраниях занимать место без разбора, какое ему
угодно”*(451).

Длительный спор относительно церемониальных прав возник в связи с
признанием за Россией императорского титула также и между русским и
римско-императорским (австрийским) правительством. Подробности спора
изложены в переписке австрийского посла графа Мерси д’Аржанто с
канцлером Австрии графом Кауницем и с вице-канцлером Коллоредо*(452).

Правительство Марии Терезии, находясь в затруднительном положении ввиду
войны с Пруссией, вынуждено было отмалчиваться. Споры о церемониальных
правах между Россией и Австрией начались позднее и, по странной
случайности, в период наибольшего их сближения, в конце 1780 г., во
время пребывания императора Иосифа II в Петербурге. Речь зашла о союзе
между Россией и Австрией против Турции. Камнем преткновения при его
заключении оказались церемониальные права, а именно требование с нашей
стороны равенства и вытекающей из него очередности, альтерната, между
тем как Иосиф II настаивал на признании за ним всеми европейскими
державами права первенства и “председания”.

Дискуссия об альтернате по поводу заключения союза велась в Петербурге
между австрийским послом Кобенцлем и назначенной Екатериной министерской
конференцией из Панина, Остермана, Безбородко и Бакунина*(453).

Получив русский контрпроект союза с Австрией, в котором Екатерина II в
силу альтерната всегда называется первою, раньше Иосифа II, Кобенцл стал
доказывать, что император не может уступить первенство,
“альтернировать”. В рескрипте Голицыну от 11 февр. 1781 г. Екатерина
опровергает доводы Кобенцла: “Пускай то правда”, сказано там, “что из
самой древности Римские императоры не альтернировали в трактатах с
другими державами, но и то правда, что время не может узаконить
злоупотребления”. Рескрипт кончается словами: “Мы необыкли подражать
примеру других, но шествуем тою дорогою, которою ведет нас истинная
слава, достоинство и могущество вверенной Нам от Бога Империи,
руководимыя естественной справедливостию. На сих началах основывая все
наши деяния, не согласимся мы, конечно, никогда и ни для чего на шаг
унизительной и низводящий Нас с степени величия Нашего: Не нужны там
примеры, где вопрос идет о наблюдении равенства с одною из первейших
Монархий”.

Иосиф II в письме к Екатерине II от 6 марта 1781 г. признает заключение
союза невозможным: “я неволен в моем титуле и в единственной
прерогативе, еще за ним остающиеся. То и другое вверено мне курфюрстами
империи, перед которыми я за них ответственен: нахожусь в невозможности
заключить союзный договор”.

Екатерина II придумывала и предлагала разные способы обойти затруднения,
но они отвергались. Наконец, она нашла удачный выход из затруднения. Она
предложила обмен “грамотами” или письмами. Находчивость Екатерины дала
возможность заключить союзный договор между Россией и Австрией.
“Неистощимый гений В. И. В-ва”, – пишет Иосиф Екатерине 20 мая 1781 г.,
открыл средство*(454).

Десятилетие спустя император Франц II, нуждаясь в союзе с Россией в
связи с событиями во Франции, не считал удобным начать спор о своем
первенстве и предложил заключить союзный договор на началах альтерната.
Договор был заключен 3/14 июля 1792 г.*(455) Участниками переговоров с
русской стороны были Остерман, Безбородко и Морков.

Со сказанным выше о нашем отстаивании начала равенства в церемониальных
правах интересно сопоставить удовольствие, которое рескрипт Екатерины II
от 8 марта 1764 г. выражает резиденту нашему в Турции Обрескову по
поводу того, что нашему драгоману в Константинополе дано первенство
(“председание”) перед драгоманами шведским и датским, что, таким
образом, “учиненныя шведским и датским посланниками претензии, споры и
протесты о первенстве пред нашим посланником самою Портою решены
согласно с честию и достоинством здешней державы”. “Возвращение от Порты
шведскому и датскому посланникам против сего протестов имеет и впредь
служить примером и основанием преимущества наших министров над:
шведскими и датскими разнаго характера”, и, таким образом, заключает
рескрипт, достигнуто все, что “к утверждению права нашего было нужно и
потребно”*(456). Мы добивались равенства, а приобрели первенство.

Целование руки. Помимо равенства и вытекающего из него альтерната, с
одной стороны, и первенства и “председания”, с другой, возникали
церемониальные споры и по другим вопросам, как, например, о визитах, о
покрытии головы и др. При русском дворе существовал специальный
церемониальный обычай, не знакомый другим дворам и введенный у нас, при
Анне Ивановне, – обычай целования послом на аудиенции руки государыни.
Ввиду данного по этому поводу канцлером Воронцовым разъяснения понятия
взаимности считаю нужным остановиться на этом вопросе.

Когда при вступлении Екатерины II на престол австрийский посол гр. Мерси
д’Аржанто попросил аудиенции для вручения верительных грамот, его
предупредили о существующем при русском дворе обычае целования руки.

Посол сделал предложение: “Здешнее министерство должно мне вручить
реверсалы, в силу которых русские послы и министры, аккредитованные при
императорско-королевском дворе, имели бы подчиниться такому же обычаю
целования руки, после чего и я на аудиенции согласен целовать руку у
здешней Государыни”.

Канцлер Воронцов, отвечая послу, заметил, что обычая целования руки в
церемониале Венского двора нет и, если б русский посол подчинился такой
церемонии, “то это было бы по отношению к нашему послу исключением и
нововведением, которые, по всей справедливости, не могут быть
допущены”*(457).

По этому поводу послу нашему в Вене, кн. Голицыну, был отправлен 2
августа 1762 г. специальный рескрипт с сообщением об инциденте*(458).
Ему, говорится в рескрипте, известно, что целование руки “сделалось
непременным пунктом в церемониале”; ему известно также, “что при венском
дворе иностранные послы и министры к целованию руки не подходят, и
такого обыкновения тамо нет, и естьли бы вам поступать по здешнему
этикету, то надлежалоб вам только одному целовать руку у
императрицы-королевы в противность тамошняго обыкновения; и понеже не
только вы, но и другие послы и министры наши, находящиеся при
чужестранных дворах, все поступки свои учреждают по обыкновениям и
церемониалу того двора, где кто обретается, то и наше соизволение есть,
чтобы чужестранные при дворе нашем послы и министры поступали по
здешнему обыкновению и церемониалу”. Если будет установлен этикет, чтобы
все иностранные министры подходили к руке, “то и вы с охотою на то
поступите”.

Как в ответе Мерси, так и в этом рескрипте Воронцов дал вполне
правильное истолкование понятию взаимности.

Вопрос о языке. В церемониале на аудиенциях послов обращалось внимание
на язык, на котором произносились речи. С нашей стороны требовалось,
чтобы соблюдено было начало равенства: на английскую или немецкую речь
отвечали по-русски*(459), на французскую – по-французски, поскольку
французский язык считался общим дипломатическим. Екатерина II велит
вице-канцлеру 30 декабря 1764 г. заготовить два ответа на речь
английского посла: на французском языке, если он будет говорить
по-французски, и на русском языке, если он будет говорить на своем
языке*(460). Лорд Бекингем сказал речь по-английски, Екатерина ответила
по-русски*(461), посол Макартни прибег к французскому языку, ибо,
доносит он графу Сандвичу, Панин сказал ему, что на английскую речь
ответ Екатерины последует на русском языке*(462).

Это же правило стало соблюдаться и при вручении письменных актов. Так, в
инструкции барону Штакельбергу, отправляемому полномочным министром в
Испанию от 20 июня 1766 г., в п.2 сказано, что верительная грамота
дается ему на русском языке и “никакого по прежнему обыкновению перевода
к оной не приложено”, копии же приложены на русском и французском
языках*(463).

3. Отношение к иностранной печати

Иностранная печать по-прежнему привлекала усиленное внимание русского
правительства. Екатерина II ставила резолюции вроде следующей: “О ложном
сем вымысле приказать в гамбургских газетах рефютацье сделать”*(464).

В самом начале царствования Екатерины II, 3/14 и 7/18 сентября 1763 г.
наш посланник в Лондоне гр. А.Р. Воронцов сообщал о появлении в Лондоне
газеты, в которой печатались самые оскорбительные вещи про русский двор.
На депеше Воронцова Екатерина написала резолюцию, в которой говорилось о
способах борьбы с оскорблениями в иностранной печати: “1) зазвать
автора, куда способно, и поколотить его, 2) или деньгами унимать писать,
3) или уничтожить, 4) или писать в защищение, а у двора, кажется, делать
нечего”.

“И так из сего имеете выбирать:”*(465) Обращение к юридическим средствам
представлялось невозможным.

В инструкции Екатерины II гр. Чернышеву от 15 июля 1768 г., данной ему
при отправлении его послом в Англию, в п.13 читаем*(466): “Не меньшая
должность ваша состоять имеет и в том, чтоб всякия производимыя иногда
ложныя и предосудительныя о нашей империи разглашения опровергать и
уничтожать. Мы, правда, знаем, что в Великобритании, по необузданной
вольности прессы, нет способа запретить им в издавании в печать всяких
нескладных лжей, и чем больше им в том препятствуется, тем более они к
неистовствам своим поощрены бывают, не опасаясь за то по их вольности ни
от самого парламента никакого себе наказания; при всем том, естьли вы
иногда что усмотрите в тамошних газетах и в других изданиях
предосудительнаго об нашей Империи, то хотя под рукою стараться дабы
разглашаемые слухи теми же газетами и опровергаемы были”.

Эту обязанность с большим рвением выполнял наш посол в Англии С.Р.
Воронцов (1784-1800). Он вел почти открытую борьбу в печати с враждебным
России правительством Питта. “Дабы: вынудить Питта разоружиться, –
рассказывает Воронцов в своей автобиографии, – я заставлял сочинять
записки, для которых доставлял самые точные и убедительные материалы, с
целью доказать английскому народу, что его влекут к разорению
посредством уничтожения торговли и ради интересов ему чуждых
(Ганноверской династии. – В.Г.). Эти записки я переводил на английский
язык и по напечатании рассылал их во все графства: Оне вызвали тревогу в
мануфактурных городах: В 20 и более газетах, выходящих здесь ежедневно,
появлялись постоянно статьи (хотя и негласно) от меня и убедительные для
народа, который со дня на день больше озлоблялся против министерства: Мы
(сам Воронцов, советник посольства, священник и переводчик. – В.Г.) по
целым ночам писали на скорую руку, а днем бегали во все стороны:
приходилось по ночам разносить в конторы разных газетных редакций
статьи: Наконец Питт признал себя побежденным”*(467).

Готовые к печати пасквили удавалось выкупать у авторов и
уничтожать*(468).

4. Право войны

Дипломатии нашей приходилось высказываться и по ряду других вопросов
международного права: торговым договорам, консульскому праву, морским
салютам, Зундским пошлинам, выдаче, добрым услугам и посредничеству. Не
останавливаясь на них, переходим к вопросам о праве войны.

18 ноября 1768 г., после объявления Турцией войны России, издан был
указ, опровергавший турецкий манифест о причинах войны: “Объявление
войны с Оттоманскою Портою”*(469).

Главной причиной войны манифест выставлял наш интерес к делам Польши.
Объявление поэтому дает разъяснение и определению наших действий.
“Принятое нами участие в делах Речи Посполитой Польской”, говорится в
указе, “основывается на древних и торжественных обязательствах ея с
Империею Нашею и на общем всех без изъятия соседних Держав интереса в
разсуждении целости законной ея конституции”. При этом делается ссылка
на трактат 1686 г., гарантировавший права православной церкви.
Правительство, говорится далее, “употребляя только одни дружеския
представления и выводя их из справедливости и собственной пользы Речи
Посполитой”, не могло ничего добиться, почему и “не могло воздержаться
от употребления сильнейших мер после того, как все уже другия меры
кротости и самыя угрозы втуне изтощены были” (с.86-87) “Правда, тут же
повелели мы части войск Наших вступить в земли Республики Польской: при
настоянии оному (отечеству польскому) явной опасности: междоусобия”
(с.87).

Порта, побуждаемая “польскими мятежниками”, “без дальних размышлений о
справедливости: разорвала священные союзы вечного мира: с явным
презрением доброй веры чрез арестование Нашего: министра: и заключение
его в тюрьму со всею свитою, вопреки всем народным правам, кои и от
самых варваров свято почитаемы бывают не токмо в мирное, но и в военное
время” (с.90-91). “При такой Нашей непорочности вследствие беззаконной:
войны”, заключает указ, упование возлагается на правосудие Бога, который
“благословит и увенчает и ныне успехами праведное Наше оружие: в сей
новой и праведной войне противу вероломного неприятеля”.

В декабре 1768 г. разослана была декларация Екатерины II Европейским
дворам с опровержением обвинения со стороны Турции и оправданием
поведения России: она “не отвечает перед Богом и людьми за такое
бедствие человечества”*(470). 19 января 1769 г. был выпущен “Манифест к
славенским народам Балканского полуострова”*(471). “Порта, – говорится в
Манифесте, – презрев все права народныя и самую истину: по свойственному
ей вероломству, разрушила заключенный с нашей империею вечный мир,
начала несправедливейшую, ибо безо всякой законной причины, противу нас
войну и тем убедила и нас ныне употребить дарованное нам от Бога
оружие”.

Но особое внимание дипломатии привлекала к себе морская война: вопрос об
арматорах (каперах), о военной контрабанде, о нейтральной торговле. Эти
вопросы интересовали нашу дипломатию задолго до Декларации о вооруженном
нейтралитете 1780 г.

Вопросы эти возникли и обсуждались в 1765 г. в связи с переговорами о
возобновлении торгового договора с Англией*(472). Русский проект
договора и английский контрпроект отражали взгляды того и другого
правительства. С русской стороны стремились ограничить права воюющих,
охраняя свободу нейтральной торговли, суживая понятие военной
контрабанды. Английская сторона отстаивала систему Consolato del Mare:
“Вольные корабли не делают товары, которыми они нагружены, вольными.
Вольный корабль, учиняющий товары вольными, не может инако быть, как по
формальному договору, а не по народному праву. По народному праву
почитается все то, что принадлежит неприятелю, подверженным конфискации,
где бы то найдено пи было”.

Во время войны с Турцией 1768-1774 гг. нашему флоту даны были указания
относительно нейтральной торговли. В рескрипте адмиралу Спиридову в июне
1769 г. указано, как общее правило, “отнюдь не остановлять и не
осматривать никаких, христианским державам принадлежащих торговых судов:
ибо намерение наше весьма удалено от самого малейшаго утеснения
чьей-либо коммерции”. “В осмотре плавающих по неприятельским водам
судов: имеете вы поступить в разсуждении всех нейтральных наций по
общенародным правам и обыкновениям, а что касается до контрабанды, по
точной силе нашего с Англиею коммерческаго трактата конфискуя все то,
что в оном оружием и военными снарядами именно оглавлено и везется прямо
к неприятелю, также и все ему собственно принадлежащее, но не забирая
однакож самих судов, какой бы они христианской нации ни были, хотя
турецких подданных, дабы инако не произвесть жалоб посторонних держав,
ниже огорчать тех самых христиан, на освобождение и подкрепление которых
вы присланы будете: напротив чего суда и товары магометан должны всегда
добрыми призами почитаемы и как таковыя в пользу употребляемы
быть”*(473).

В рескрипте даны также указания, как пользоваться арматорами (каперами);
Спиридову сообщаются “все те обряды, какие в прошедшую войну Англиею
были наблюдаемы в употреблении своих и чужестранных каперов” “для
сведения, как оной употребляем бывает от других держав”.

Сведения об использовании каперов Англией были получены из Лондона от
гр. Чернышева, у которого их затребовал Панин письмом от 20 февраля 1769
г., указывая детально, какие именно сведения требуются: “:Весьма нужно
иметь нам здесь в самой скорости верное и обстоятельное сведение об
английских установлениях и обрядах в разсуждении употребления в военное
время партикулярных арматоров, а особливо какие и в какой силе и форме
даются им адмиралтейские патенты: одним ли своим природным подданным или
же и чужестранным охотникам, из своих ли одних гаваней, или так же и
посторонних могут они выпускаемы быть, сколь далеко простирается
даваемая им свобода действовать против неприятеля и осматривать
встречающияся нейтральныя купецкия суда, какия правила должны они
наблюдать в разсуждении оных, а в разсуждении нейтральных же, на дороге
попадающихся военных кораблей, не берутся ли взаимно с арматоров какия
обязательства и поруки, кои бы за них в случае нужды и преступления
ответствовать могли, словом о всех частях и и подробностях обыкновеннаго
обряда при употреблении их”*(474).

Русское правительство усиленно рекомендует осторожность и внимание по
отношению к торговым судам нейтральных держав. В этом смысле составлена
депеша Панина контр-адмиралу Эльфинстону от 20 мая 1770 г. Рекомендуются
всевозможные “menagements” (мягкое обращение)*(475).

В “Правилах для корсаров”, изданных 31 декабря 1787 г., их деятельность
определена в ст. 2 следующим образом: “Российские арматоры имеют
преследовать, атаковать, захватывать или истреблять неприятельские суда:
включая того, если неприятельское судно, укрываясь, успеет стать под
пушечный выстрел от пристани или берегов нейтральной державы. Равным
образом никаких неприятельских действий они себе дозволять в портах или
рейдах, нейтральным державам принадлежащих, доколе неприятельския суда
не удалятся от оных далее пушечного выстрела”*(476).

5. Декларация о вооруженном нейтралитете 1780 г.

Вопросы нейтральной торговли сделались злободневными во время войны
Англии с ее восставшими американскими колониями и с Францией.
Беззаконные действия английских и испанских арматоров отразились и на
нашей нейтральной торговле и вызвали к жизни Декларацию Екатерины II о
вооруженном нейтралитете, датированную 28 февраля – 10 марта 1780 г.

Декларация эта представляет одно из величайших достижений русской
дипломатии. Император Иосиф II писал в 1784 г. Екатерине, что
содержащаяся в Декларации “великая истина” “признана уже почти всеми
державами и заключается в том, что морская стихия составляет открытое
поприще для торговли всех народов”*(477). Все державы были единодушны в
признании важного значения Декларации для установления прочных основ
права морской нейтральной торговли и соответствия провозглашенных ею
начал существующим нормам, вытекающим из общепризнанных начал
естественного права*(478). Одна лишь Англия не только воздержалась от
похвал, но прямо выразила свое несогласие с провозглашенными Декларацией
началами. Прочитав Декларацию, министр лорд Гиллсборо заявил нашему
послу в Лондоне, барону Симолину, что принципы ее не выдерживают критики
с точки зрения международного права*(479). Министр разумел положительное
(обычное) право, каковым Англия признавала принципы Consolato del Mare,
дававшие воюющим право конфисковать неприятельский груз на нейтральном
корабле.

В исторической литературе давно обсуждается вопрос, кому принадлежит
честь авторства Декларации. Благожелательные для человечества достижения
дипломатии находят многих инициаторов, действительных и мнимых;
наоборот, неблаговидные поступки дипломатии обычно не находят своего
инициатора: каждый участник его старается отвести от себя эту честь.
Никто не желает признать себя автором проекта о разделе Польши,
совершенного в 1772 г., но на авторство Декларации о вооруженном
нейтралитете притязает столько лиц, сколько было городов, споривших в
древности о чести считаться родиной Гомера.

На авторство это имеется семь претендентов, в том числе прусский король
Фридрих II, король шведский Густав III и французский дипломат
Верженн*(480). В действительности право притязать на долю участия в
создании этого акта имеют только три лица: Екатерина II, граф Никита
Иванович Панин и датский министр иностранных дел граф Бернсторф. Не
притязает, но мог бы притязать на авторство и английский посланник при
русском дворе (с 1777 по 1782 г.) Гаррис, впоследствии лорд Малмсбери,
на свою голову внушивший Екатерине идею вооруженного нейтралитета.

Общее мнение, покоящееся в основном на свидетельстве современника,
посланника Фридриха II в Петербурге (1779-1785), графа Герца, долгое
время признавало автором акта вооруженного нейтралитета всецело одного
лишь Панина. В действительности инициатива вооруженного нейтралитета
исходила от самой Екатерины. На долю Панина выпало оформление
предпринятого акта. Здесь Панину принадлежит крупнейшая роль: он вставил
в сочиненную им декларацию нормы, определяющие права нейтральной
торговли, направив, таким образом, острие всего акта против Англии.
Нормы эти формулировал не он; он взял их готовыми в той формулировке,
которую дал им датский министр Бернсторф в присланном в Петербург
проекте декларации от 17/28 сентября 1778 г.; проект этот русское
правительство в то время отказалось принять. Из пяти пунктов проекта
Панин включил в свою декларацию четыре, причем три из них (1, 2 и 4)
дословно. Бернсторф, таким образом, тоже вложил свою долю участия в акт
вооруженного нейтралитета, возникший по инициативе Екатерины и
оформленный в Декларации 28 февраля – 10 марта 1780 г. гр. Паниным.

Екатерина не довольствовалась провозглашением прав нейтральной торговли
и включением этих норм в ряд отдельных договоров; она желала утвердить
их в коллективном договоре, как общепризнанные нормы международного
права. Она намечала для этой цели предстоявшие мирные переговоры между
Англией, Францией и Испанией, в которых и сама рассчитывала принять
участие в качестве посредника вместе с австрийским императором. Уже в
сепаратных договорах подчеркивалось, что провозглашенные нормы должны
стать постоянным законом; “чтоб все морские державы приняли и признали
вышеупомянутые начала как основание всеобщей теории о правах нейтральных
держав во всех могущих случиться в будущем морских войнах”*(481).

Идея создания “всеобщего морского кодекса” очень увлекла Екатерину. Она
старается побудить к этому императора Иосифа II. Чтобы помочь ему, она
велела составить сравнительную таблицу распоряжений, изданных отдельными
государствами относительно нейтральной торговли; 10/21 марта 1782 г.
работа эта была вручена австрийскому послу в Петербурге графу Кобенцлу.
В Вене, действительно, выработан был соответственный проект
международного кодекса законов о нейтралитете, который Кобенцл передал
11/22 июня 1782 г. вице-канцлеру, а император Иосиф II рекомендовал
Екатерине в качестве подготовительной работы для будущего морского
кодекса*(482). На этом дело остановилось, и мысль Екатерины оказалась
осуществленной, и то лишь частично, только в 1856 г. в Парижской
декларации 4/16 апреля.

Одна Англия упорно противилась признанию начал, провозглашенных актом
вооруженного нейтралитета. Против них высказался известный английский
юрист лорд Кэмбден. Русская императрица намерена, заметил он, “диктовать
всем европейским морским державам свои законы и низвергнуть основные
принципы международного права, которое никогда не предписывало уважать
неприятельский груз под нейтральным флагом”*(483). Все попытки Екатерины
II при переговорах с английским правительством о заключении торгового
договора убедить его признать начала вооруженного нейтралитета разбились
об упорство английских государственных деятелей. “Правила вооруженного
нейтралитета, – сказал нашему послу в Лондоне С.Р. Воронцову сторонник
признания их, известный лидер либеральной партии в английском парламенте
Фокс, – поссорили нас, так что не один двор, а вся английская нация с
прискорбием чувствовала сию обиду”*(484). “Министерство, оппозиция, все
морские офицеры, – сообщал из Лондона Воронцов, – одним словом, вся сия
земля попрекает за сие Россию и без совершенной злобы и невероятного
негодования не говорит о сем деле”*(485).

Во время войны с революционной Францией, в 1703 г., Екатерина II сама
отступила от провозглашенных ею начал нейтралитета, считая их
неприменимыми к “французам, в буйстве пребывающим”*(486). Эти начала
получили новое признание только при Павле I, в Договоре второго
вооруженного нейтралитета 1800 г., но он оказался недолговечным:
Петербургская конвенция 5/17 июня 1801 г. между Россией и Англией
значительно изменила их. Большую роль в этом отношении сыграл наш посол
в Лондоне, гр. С.Р. Воронцов, решительный противник “пресловутого
нейтралитета”, как он назвал декларацию Екатерины. Он считал декларацию
вредной для интересов России и мешающей естественному союзу России с
Англией. Мысли свои он развил в присланной им в Петербург в апреле 1801
г. “Записке о вооруженном нейтралитете покойной Императрицы и о морской
конвенции ея сына Императора Павла I”*(487).

_ 16. Московский университет и преподавание международного права

До второй половины XVIII в. международное право изучалось в России с
чисто практической целью. Потребность в нем усиливалась по мере того,
как Россия вступала в более тесное общение с Западной Европой;
вызывалась же она, главным образом, дипломатическими инцидентами и
войнами. Правительство нуждалось в международном праве для оправдания
тех или иных своих действий в глазах западноевропейского общества и
перед иностранными правительствами; оно находило в нем нужные ему
правовые аргументы для подкрепления на международной арене тех или иных
своих притязаний. Вошедшее в обычай издание манифестов и контрманифестов
при начале войны и в течение ее тоже давало повод обращаться к доводам
из арсенала международного права. Характерною в этом отношении является
первая появившаяся в России оригинальная работа по международному праву,
– знакомая уже нам книга известного государственного деятеля и дипломата
Петровского времени П.П. Шафирова, написанная им в оправдание
предпринятой Петром в 1700 г. войны против Швеции.

С учреждением в 1725 г. Академии наук и при ней академического
университета в изучение международного права влилась
научно-теоретическая струя, но она была еще слаба, ибо вопросам
международного права в Академии наук и в университете уделялось мало
внимания. Представителями этой науки в Академии в первую половину XVIII
в. были Бекенштейн и Штрубе де Пирмонт. Первый не оставил работ по
международному праву; работы последнего содержат уже некоторые
теоретические обобщения.

Одновременно делались попытки включить вопросы международного права в
курс наук, преподававшихся в школах, создаваемых для подготовки кадров
военнослужащих и гражданских чинов. 29 июля 1731 г. издан был указ
Сенату об учреждении корпуса кадетов для 200 “шляхетских детей”*(488).
“Сухопутный шляхетский корпус” предназначался не только для дворян,
ищущих военной карьеры, но и для образования служащих по гражданской
части, “видя природную их склонность”, “понеже, гласит указ, не каждого
человека природа к одному воинскому склонна, также и в государстве не
меньше нужно политическое и гражданское обучение: того ради иметь при
том учителей чужестранных языков, истории, географии, юриспруденции:”.

После преобразования в 1752 г. Шляхетского корпуса И.И. Шувалов, став во
главе его, выступил в следующем 1753 г. с проектом устройства при нем
высшей военной школы. В программе этой школы, содержащей 160 пунктов,
значились, между прочим, следующие вопросы: “причины, отчего война быть
может” (п.149); “надлежит всякому офицеру знать все свойства всех наций”
(п.150); “все правы, которые бывают при войне” (п.160). Проект был
заслушан 24 марта следующего 1754 г., но санкции, по-видимому, не
получил*(489). В 1758 г. Шувалов предложил аналогичное преобразование
школ артиллерийской и инженерной*(490).

В 1747 г., 24 июня, утвержден был новый устав Академии наук. Россия,
сказано в уставе, не может еще тем довольствоваться, чтоб только иметь
людей ученых, которые уже плоды науками своими приносят. Но чтобы всегда
на их места заблаговременно наставлять в науках молодых людей, а
особливо, что за первый случай, учреждение академическое не может быть
сочинено инако, как из иностранных по большей части людей, а впредь
должно оно состоять из природных российских, того ради к академии другая
ее часть присоединяется – университет.

Президенту Академии поручено было сочинить регламент университета,
который не должен был быть копией с уставов германских университетов, а
имел быть составлен на основе уставов всех университетов Европы, с
учетом особых обстоятельств и потребностей России: “сие писано не в
таком мнении, чтоб он учредил оный по примеру лейпцигскаго, гальскаго,
виттенбергскаго, иенскаго или геттингенскаго университетов, но чтоб он,
выбрав самое лучшее из всех европейских университетов, имеющихся в
Португалии, Гишпании, Немецких землях, Италии, Голландии, Англии, Дании,
Швеции, Польше и прочих государствах, учредил здешний университет по
обстоятельствам и состоянию здешней империи”.

При обсуждении регламента в конференции Академии Тредиаковский предложил
внести в него указание на представление профессорам полной свободы
преподавания: “Надлежит позволить вольность профессорам в избрании
хороших авторов, которые бы они каждый год академической слушателям
своим читали”. Предложение это было “от всех аппробовано, дабы не
клясться словами одного учителя”. Следует отметить мнения академика
Фишера. Особенный интерес для нас представляет программа, намеченная
Фишером для тех, “которые со временем получить высочайшее достоинство и
управлять имеют государством”, а также “быть министрами при заключении с
иностранными народами миру, союзов и трактатов”. Он полагал, что
“состояние государств, с которыми российская империя войну или мир
имеет, столько же должно быть им известно, как и внутреннее. И для того,
– продолжает он, – я за полезное почитаю со всяким прилежанием
упражняться им в натуральных, народных и гражданских правах, в науке о
договорах и союзах”. Академический университет не привлекал к себе
слушателей. Попытки вдохнуть в него жизнь, предпринятые Ломоносовым с
1758 по 1764 г., не имели успеха. В 1765 г. жизнь его окончательно
замерла. На смену его явился университет Московский. В основу его устава
лег проект Ломоносова об учреждении настоящего университета, “ибо
здешний (т.е. академический) университет не токмо действия, но имени не
имеет”.

Проект Устава был утвержден императрицей Елизаветой 12 января 1755 г.
День этот считается днем основания Московского университета.
Университет, читаем мы в акте его основания, учрежден “по примеру
европейских университетов, где всякаго звания люди свободно наукою
пользуются”*(491). Действительно, во вновь основанный университет могли
поступать наряду с дворянами и разночинцы, которым были доступны
недворянские профессии: ученая и педагогическая, медицинская, отчасти
юридическая.

В отличие от учебных заведений прежнего времени, которые преследовали
исключительно практические цели, Московский университет должен был стать
общеобразовательным учреждением, не теряя, впрочем, из виду и
практических целей. Уже первые профессора его – Барсов, Поповский, Шаден
– в речах своих подчеркивают общеобразовательные задачи нового
университета. Но общеобразовательный характер университета в особенности
выдвигается на первый план с конца 60-х годов, когда Екатерина II
задумала общую реформу всего народного образования.

Московский университет имел три факультета: философский, медицинский и
юридический. На последнем, по предложению Ломоносова, созданы были три
кафедры; их должны были занимать: 1. “Профессор всей юриспруденции,
который учить должен Натуральныя и Народныя Права и узаконения Римской
Древней и Новой истории”. 2. “Профессор Юриспруденции Российской” и 3.
“Профессор Политики, который должен показывать взаимные поведения, союзы
и поступки государств между собою, как были в прошедшие веки и как
состоят в нынешнее время”, иначе: 1) профессор универсального права, 2)
профессор российского права и 3) профессор истории и политики. Из трех
кафедр международное право было, таким образом, представлено на двух: на
кафедре “всей юриспруденции” – кафедре пропедевтической – оно должно
было преподаваться теоретически, как часть естественного права,
одновременно с римским правом; кафедра же политики всецело отводилась
международным отношениям и положительному международному праву в
историческом и догматическом изложении. Надо заметить, что естественное
право, под названием нравоучительной философии, преподавалось и на
философском факультете.

Екатерина II в 1763 году обратила внимание на университет, поручив
составление нового устава университета куратору его В.Е. Ададурову.
Позднее, указом 29 ноября 1765 г., и профессорам Московского
университета было велено высказать свое мнение. Оно было представлено за
подписью семи профессоров, в том числе единственного в то время
профессора юридического факультета Лангера и профессора нравоучительной
философии Шадена*(492). О юридическом факультете мы читаем здесь
следующее (_ 3): “Во втором, т.е. юридическом классе или факультете
обучают правам Российским, а при том и правам чужестранным, також
всеобщему праву публичному”. О последнем сказано: “Всеобщее публичное
право показывает связание и сношения владения и государств между собою и
интересы и претензии владеющих держав, церемониальную науку и
проч.”*(493). Таким образом, “всеобщее публичное право занимает то
положение, которое по уставу университета отведено было “политике”. О
естественном праве в мнении профессоров нет речи. Профессора указывают,
кого готовит юридический факультет: “из сего класса или факультета
происходят разумные адвокаты: искуссные советники и президенты, и
напоследок такие люди, которые в кабинетских и посольских делах, тако же
в коммерческих и мирных трактатах, с пользою отечества употреблены быть
могут”.

Екатерина II стремилась придать университету общеобразовательный
характер: он должен был воспитывать, как принято было говорить в то
время, “человека и гражданина”. В 1769 г. она писала Вольтеру,
подтверждая его дурное мнение об университетах: “Все эти учреждения были
основаны во времена весьма мало философския. Рутина служит там
правилом”. Создана была “Частная комиссия об училищах”. В нее входили из
юристов: первый профессор юридического факультета Дильтей и автор
первого русского сочинения по естественному праву В.Т. Золотницкий. В
комиссию поступил целый ряд проектов реформы университета, проектов как
русских, так и иностранных. В 1775 г. выработан был официальный проект
устава Московского университета.

Интересно сравнить вышеуказанные проекты, поскольку они касаются
предметов, преподаваемых на юридическом факультете*(494).

Проект московских профессоров уже был нами рассмотрен выше. О проекте
Золотницкого в печатных источниках сведений нет. Что касается проекта
профессора Дильтея, то предложенные им три кафедры юридического
факультета были следующие: 1) кафедра права естественного и народного, с
присоединением к нему права римского с его историей; 2) кафедра права
Российского и 3) кафедра права канонического, “права общаго всех в
Европе владеющих государей: права посольств и права союзов”. Две первые
кафедры те же, что и в уставе Московского университета 1755 г.; иначе
формулированы только предметы третьей кафедры 1755 г., кафедры
“политики”. Как по уставу, так и по проекту Дильтея международное право
входит в число предметов двух кафедр, первой – как право теоретическое и
третьей – как право позитивное.

Ни один из рассмотренных нами проектов не предусматривал особой кафедры
для международного права. При наличии всего лишь трех кафедр это было и
невозможно.

Создание специальной кафедры для международного права предусматривал
лишь один проект. Он принадлежит перу известного энциклопедиста Дидро.
Проект занимает 170 страниц, писанных рукою самого Дидро. Составление
его относится к 1775 г. Автор назвал его “Планом Университета для
правительства России”*(495). Мы остановимся только на организации
юридического факультета. Лекции на этом факультете распределяются между
восемью профессорами, по два для каждого из четырех курсов. Каждый
профессор имеет свою специальность: предметы не кумулируются в его
руках. Таким образом, и предметов на юридическом факультете восемь: 1)
право естественное, 2) история законодательств, 3) право народное, 4)
законодательство Юстинианово, 5) право гражданское национальное, 6)
право церковное, 7) гражданский и уголовный процесс. Как видим,
международное право отделено от естественного, и для него учреждается
особая кафедра. Естественное право и история законодательства читаются
на первом курсе, международное право и римское (Институции Юстиниана) –
на втором*(496).

Дидро не считает желательным набирать ученых за границей; “это значит”,
говорит он, “пренебрегать возделыванием своей земли и покупать зерно у
своих соседей; возделывайте свои поля и у вас будет зерно”*(497).

Дидро относится отрицательно к существующим во Франции юридическим
факультетам: “Там юридический факультет в плачевном состоянии. Там ни
слова не читают о французском праве, не более того и по международному
праву, как будто его вовсе не существовало: Занимаются римским правом во
всех его отраслях, правом, которое не имеет почти никакого отношения к
нашему”. “Не думаю, – говорит он, – чтобы университеты Германии были
значительно лучше устроены, чем наши; варварский метод Вольфа уничтожил
там хороший вкус”. Но он признает, что “в Германии изучение права
естественного и народов сильно культивируется”.

Все вышеупомянутые проекты остались на бумаге: реформа университета
осуществлена не была. Вопрос о ней вновь подымается лишь в 80-х годах
XVIII в. в связи с общей реформой народного просвещения.

В 1785 г., задумав общую реформу народного просвещения в России,
Екатерина II поручает своему послу в Вене, князю Голицыну, обратиться к
австрийскому правительству с просьбой информировать ее относительно
существующей в Австрии системы народного образования. Канцлер Кауниц, к
которому обратился князь Голицын, велел составить соответственную
записку. Составление ее было поручено известному австрийскому
камералисту, ближайшему сотруднику императора Иосифа II в предпринятых
им реформах, Иосифу Зонненфельсу. Записка занимает 152 листа. Получив ее
и ознакомившись с нею, Екатерина распорядилась составить план
университетов и гимназий (указ 29 января 1786 г.). Предполагалось
открытие трех новых университетов: в Пскове, в Чернигове и в Пензе. С
этой целью создана была особая комиссия под председательством П.В.
Завадовского*(498), будущего первого по времени министра народного
просвещения при Александре I.

Рассмотрение уставов иностранных университетов вообще и в частности
австрийского устава поручено было бывшему советнику Академии наук, с
1784 г. состоявшему в ведомстве Комиссии о народных училищах, Осипу
Козодавлеву, который прекрасно справился с порученной ему задачей*(499).
К работам приступили в феврале 1786 г. Ровно через год устав был уже
готов. Он называется “План учреждению в России университетов”*(500).

В “Плане” читаем: “Польза российскаго государства неотменно требует,
чтоб науки в российских университетах преподавались на языке народном:
где науки преподаются на языке иностранном, тамо народ находится под
игом языка чуждаго, и рабство сие с невежеством нераздельно”.
Соответственно с этим “Комиссия полагает непременным правилом, чтоб
науки в российских вновь заводимых университетах преподавались на языке
российском; но как при основании университетов встретится недостаток в
учителях, язык российский знающих, то сие правило, имеющее впредь
наблюдаться неотменным, на первый случай исключается”.

Интересно отметить отразившийся в плане общий сдвиг от
аристократического космополитизма 60-х и 70-х годов XVIII в. в сторону
национальной культуры. В нем проводится мысль, что университеты должны
быть рассадниками национального воспитания и отвратить дворянство от
обычая воспитывать детей за границей, где они “испивают губительный яд,
прилепляясь к обычаям народа чуждаго, и образовав мысли и склонности в
отвращение от отечества”.

“План” делит все предметы, преподаваемые на юридическом факультете, на
две группы, или “части”: на философские и исторические. “К первым
принадлежат те, коих основание есть разум, и коих доказательства одним
разумом постигнуть можно; сии суть: право естественное, общее
государственное право и часть права народнаго. Все прочия части прав
принадлежат к историческим, ибо они сказывают только, что учреждено или
к чему- то, по согласию, договорам или иному чему, притяжание имеет, и
доказываются единственно историческим событием”*(501).

В этой концепции юридических наук интересно отметить, что Комиссия
исходила из представления о том, что не все международное право является
правом естественным, а только часть его, часть теоретическая, другая же
часть его представляет право положительное, создаваемое “по согласию,
договорам или иному чему”; существование его доказывается только
историческим фактом, “историческим событием”.

“План” указывает как содержание естественного права, общего
государственного и права народного, так и практическую пользу, которую
они могут принести слушателям.

“Естественное право учит должностям человека.

Общее государственное право о должностях гражданина.

Знание сих прав, служащих основанием всем прочим правам, потребно как к
образованию чиновника, при иностранных делах служащего, так и при
внутренних.

Служащий при иностранных делах должен еще, сверх общего государственного
права, знать также и право народное, по которому народы друг с другом
поступают”*(502). Авторы плана рекомендуют при определении на службу
давать предпочтение окончившим юридический факультет, причем добавляют:
“Поелику правоведение замыкает в себе государственное и всенародное
право, статистику и прочия политическия науки, то сие узаконение
распространить и на чины, находящиеся при делах иностранных”.

На юридическом факультете преподавание велось, как мы уже знаем, тремя
профессорами, а именно: профессором “всей юриспруденции”, профессором
“юриспруденции российской” и профессором политики. Из трех профессоров
международное право преподавали двое: профессор “всей юриспруденции” вел
теоретический курс, излагая “натуральныя и народныя права”, а профессор
политики – курс положительного права, историю и современную практику
международного права; он должен был “показывать взаимныя поведения,
союзы и поступки государств между собою, как были в прошедшее время и
как состоят в нынешнее время”.

Преподаванию международного права, таким образом, дан был в уставе
университета широкий простор. К сожалению, мы не имеем точных сведений о
том, как выполнялась эта программа. Мы знаем только, благодаря
сохранившимся обозрениям лекций того времени, какие курсы читались и
каким руководствам следовали в своем преподавании профессора. Слушатели
в воспоминаниях своих не касались лекций “естественного и народного
права”, что до известной степени свидетельствует о том, что преподавание
этого предмета не оставило у них заметного следа. Правда, Десницкий
вспоминает о прослушанных им у Дильтея лекциях по естественному праву,
но относится с полным отрицанием к схоластическим выкладкам своего
учителя и ко всему господствовавшему в то время направлению
естественного права школы Христиана Вольфа.

Десницкий С.Е. (ум. 1789). Семен Ефимович Десницкий был одним из
немногих преподавателей юридического факультета, читавших на русском
языке. Эти преподаватели были главным образом на кафедре “юриспруденции
российской”.

В своем “Слове о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции”,
произнесенном в Московском университете 30 июня 1768 г.*(503), Десницкий
обрушился на естественное право, как его понимали в Германии и как его
преподавали немецкие профессора в России. “В таком лабиринте, –
восклицает он, – они ищут общаго всем натуральным правам начала”*(504).
“Теряют время трудящиеся в таких от чувств человеческих удаленных
изобретениях”*(505). “Какая из того польза, что иной выводит начало всех
натуральных прав, поставляя оным честность с полезностию, или выводя
оное и от того, что всяк чего себе не желает, того и другому делать не
должен”.

Особенно восстает он против Пуфендорфа. Подлинно было излишним, замечает
он, “писать о вымышленных состояниях рода человеческого”. Десницкий не
питал никакого уважения к немецким юристам, “которые один свой
геттингенский университет забралом всей премудрости показывают”. Но и к
естественному праву, господствовавшему в Англии, Десницкий относился
скептически, особенно к Блэкстону, который “заражен казуистическим
законоучением, коего в Англии родителем был Гоббс”. Он рекомендует
вместо естественноправового метода метод исторический: “сие историческим
доказательством должно пространно изъяснить”*(506).

Дильтей Ф.Г. (ум. 1781). Теоретические курсы и иностранное право
продолжали оставаться в руках иностранцев. Они вели прежде всего
преподавание “естественного и народного права”. В течение всего XVIII в.
кафедру “естественного и народного права” занимали в университете три
немца и один грек. Первым по времени “профессором всей юриспруденции”
был Филипп Генрих Дильтей*(507). Тиролец по происхождению, возможно
славянин*(508), Дильтей получил степень доктора “обоих прав” в Венском
университете. Профессор Геттингенского университета, он был приглашен в
Россию по рекомендации своего двоюродного брата, академика Миллера. Он
прибыл в Москву в сентябре 1756 г. и 31 октября приступил к чтению
лекций. В течение первых десяти лет существования Московского
университета Дильтей был единственным профессором на всем юридическом
факультете, поистине “профессором всей юриспруденции”, как он официально
значился.

К концу десятилетнего срока, на который с Дильтеем был заключен
контракт, между ним и управлявшей университетом Канцелярией начались
пререкания. Дильтей жаловался, что в последнюю треть года его посещал
только один студент, и требовал, чтоб ему было обеспечено достаточное
число слушателей. Канцелярия оправдывала студентов, которые не слушают
профессора, так как они не понимают его; преподавание его было признано
бесполезным. Дильтей подал жалобу в Сенат, который назначил следствие.
Процесс длился весь 1765 год. Он был прекращен по приказу Екатерины II,
повелевшей вновь принять Дильтея на службу*(509).

Согласно первому каталогу лекций Московского университета, изданному в
1757 г., Дильтей читал публично на латинском языке естественное и
народное право. В каталогах лекций 1761 и 1762 гг. Дильтей значится
читающим публично или приватно естественное право по Винклеру и право
Рима.

В 1781 г. Дильтей был уволен из университета и в том же году скончался в
Петербурге. Работ, относящихся к области международного права, Дильтей
не оставил. Из оставшихся после него работ, имеющих некоторое отношение
к международному праву, можно упомянуть его речи: “Панегирик со
включением о единственном истинном и полном основании Естественного
права” (23 сентября 1763 г.), “Панегирик со включением о различии
истинной и точной юриспруденции от ложной” (28 июня 1764 г.),
“Торжественное Слово на заключение мира с Оттоманскою Портою 1774 г.”.

Лангер К.Г. Вторым “профессором всей юриспруденции” был Карл Генрик
Лангер. По окончании университетского курса на юридическом факультете в
Геттингене и в Вене в 1759 г. он прожил в России пять лет, когда в 1764
г. он был, по рекомендации академика Миллера, вызван из Петербурга, где
он состоял домашним учителем. В 1774 г. он покинул Московский
университет и уехал за границу. Согласно каталогам лекций на 1771-1773
гг., Лангер излагал Неттелбладтову систему естественной юриспруденции и
читал политику по своему руководству и народное право по Неттелбладту.

Сохранилась речь Лангера: “Слово о начале и распространении
положительных законов и о неразрывном союзе философии с их учением”
(Москва, 1766). Он говорит здесь только о естественном праве, не касаясь
международного и его истории. “Я, – говорит он, – не почитаю за нужное
говорить много о естественном и народном праве, как источнике и начале
всех прочих прав: ибо: вся юриспруденция без них почти ни на чем не
основана или весьма неизвестное и слабое основание имеет”.

Шаден И.М. (1731-1797). После Лангера, начиная с конца 70-х годов и
почти до конца века, преподавание естественного права, включая и
международное право, находилось в руках Иоганна Маттиеса Шагена*(510).
Преподавательская его деятельность в Московском университете
продолжалась 41 год. Он начал свое преподавание на философском
факультете еще в 1756 г., занимая кафедру практической (нравственной)
философии. Шаден был уже знаком с философией Канта. Он читал Политику по
Пуфендорфу и Билфелду, при изложении международного права заменил
учебник Неттелбладта Ваттелем, последователем и популяризатором взглядов
Вольфа, пользовавшимся в Европе исключительным авторитетом среди
дипломатов, в то время как в университетском преподавании продолжалось
господство Пуфендорфа, Вольфа и Неттелбладта. С 1778/79 уч. года Шаден
перенес свое преподавание с философского факультета на юридический,
продолжая свои прежние курсы по естественному праву, праву народному,
всеобщему государственному (по Ахенвалю) и по Политике.

После него остались только его речи, но ни одна из семи его речей не
имеет отношения к международному праву*(511).

По своим воззрениям Шаден был решительным противником Гоббса, считая,
что не сила лежит в основании права, а общее благо*(512). В его частном
пансионе воспитывался Карамзин*(513). Все его слушатели, в числе которых
был Фонвизин, Михаил Никитич Муравьев и будущий профессор Московского
университета Лев Алексеевич Цветаев с благодарностью вспоминают о его
лекциях. “И Шаден истину являет без покрова”, – говорит в послании к
Н.И. Тургеневу в 1774 г. Муравьев*(514), студент Цветаев говорит о его
обширных познаниях, которые сделают имя его в летописях Московского
университета незабвенным*(515), слушатель Запольский в “Памятнике
достопочтенному проф. Шадену” обращается к нему со словами: “Как ритор –
ты владел учащихся сердцами, как философ – любить ты истину учил”*(516),
Запольский, приравнивая Шадена к Канту, восклицает: “Будет ли время,
когда я услышу где-нибудь второго Шадена?”*(517)

В 1777/78 акад. году после Шадена лекции на юридическом факультете начал
читать врач по профессии, доктор Лейпцигского университета, грек Скиадан
и читал их до 1802 г. Труды Канта он презрительно называл “подогретыми
щами”. В обозрении лекций за 1800/01 акад. год Скиадан значится читающим
право естественное и народное. От Ваттеля, с которым знакомил своих
слушателей Шаден, преемник его вернулся к Пуфендорфу.

Таковы наши скудные сведения о читанных в Московском университете в
XVIII в. лекциях по естественному и международному праву. По каталогам
лекций нам известны авторы и руководства, которых придерживались
профессора. То были: Бинклер, Пуфендорф, Неттелбладт и Ваттель. На
русском языке существовало оригинальное, небольшое по объему хорошее
руководство по естественному и международному праву, составленное
упомянутым уже нами при изложении истории Московского университета
Владимиром Золотницким: “Сокращение Естественного Права”, изданное еще
до выхода в свет русского перевода Неттелбладта в 1764 г.*(518) Однако в
каталогах лекций мы напрасно стали бы его искать: профессора-иностранцы
или не знали о его существовании, или считали руководство Золотницкого
недостаточно ученым и глубокомысленным, предпочитая распространенные в
Германии и хорошо им знакомые руководства, в особенности Неттелбладта.

_ 17. Работы исторического характера

Исторические работы в области международного права начались у нас, как и
на Западе, естественно, с собирания и систематизации памятников
дипломатических сношений, ибо прежде чем приступить к научной разработке
их, необходимо было ознакомиться с ними.

Миллер Г.Ф. (ум. 1783). Инициатива в деле собирания и систематизации
дипломатических актов России принадлежит известному уже нам по своей
деятельности в качестве академика, историографа и редактора “Ежемесячных
сочинений” Герарду Фридриху, по-русски Федору Ивановичу Миллеру*(519).
Мы знаем, какие невзгоды пришлось ему пережить в первые 35 лет своей
службы в Академии наук, из которых, впрочем, следует исключить десять
счастливейших лет его жизни, с 1733 по 1743 г., когда он, находясь в
научной экспедиции в Сибири, по его собственным словам, “освобождался на
долгое время от неурядицы в академии и, удаленный от ненависти и вражды,
мог наслаждаться покоем, завися только от самого себя”. 27 марта 1766 г.
он был назначен начальником архива Коллегии иностранных дел. В этой
должности он провел 17 последних лет своей жизни, всецело посвященной
плодотворному научному труду.

Миллер давно мечтал перебраться в Москву, ибо, как он неоднократно
заявлял, “прилично историографу жить в Москве для способности архивов”.
Теперь он всецело погрузился в организацию архива и архивного дела,
поставив себе целью жизни “устраивать архив, приводить его в порядок и
сделать его полезным для политики и истории” и “давать наставления
нескольким молодым людям”, которые могли бы продолжать работу после его
смерти. В преемники себе Миллер наметил работника, которого он при своем
назначении застал уже в архиве, Н.Н. Бантыш-Каменского.

Миллер давно уже интересовался дипломатическими документами прошлого
русской истории. Первой работой, сделанной в этом направлении, была его
статья в редактируемом им же журнале “Ежемесячныя сочинения” “О первых
российских путешествиях и посольствах в Китай”*(520). Вопрос об
отношениях России с Китаем, по-видимому, интересовал Екатерину II, по
секретному поручению которой Миллер составил две записки, доныне
хранящиеся в бывшем Московском главном архиве Министерства иностранных
дел. Одна из них – “О предприятии войны с Китайцами, именно: о законных
причинах к оной:” составлена в 1763 г., другая – “О посольстве в Китай,
а именно: о качествах посланника, о принадлежащих к его свите людях, о
его отправлении и путешествии и о его негоциациях, или переговорах” – в
следующем, 1764 г.*(521). Разработка вопроса о русско-китайских
отношениях была впоследствии продолжена известным исследователем в
области наших дипломатических сношений, работавшим под руководством
Миллера в качестве его помощника по архиву, упомянутым уже
Бантышем-Каменским, составившим очерк сношений с Китаем до 1792 г.

Первый проект Миллера издать “дипломатический корпус” относится к 1760
г. Позднее, в конце 1765 г., когда уже было решено назначить его
управляющим архива, он возобновляет свое предложение. “Я предполагаю”,
пишет он вице-канцлеру кн. А.М. Голицыну, “что будет приказано составить
собрание трактатов, конвенций, союзных договоров и других официальных
актов, заключенных между Россией и иностранными державами, для
употребления тех, которые предназначаются в министры. Если будет угодно,
я присоединю к каждому документу этого собрания историческое введение и
примечания, в которых объясню все, что нуждается в объяснениях. Может
быть, было бы также хорошо издать записки посольств древних времен, как
это обыкновенно делается во многих странах (это сокровища для истории и
еще более для образования молодых политиков)”*(522). Обоим предложениям
суждено было осуществиться на деле в полном объеме только через сто лет:
по поручению Министерства иностранных дел проф. Ф.Ф. Мартенс в 1874 г.
начал издавать свое “Собрание трактатов и конвенций” с “историческими
введениями” к каждому документу, как предлагал Миллер, а с 1851 г.
начали выходить Памятники дипломатических сношений, эта ценнейшая
сокровищница нашей дипломатической истории XV-XVII вв.

В 1766 г., перед самым своим назначением в архив, Миллер возвращается к
своему проекту составить “un corps diplomatique”. Осуществить это
предложение ему помог кн. М.М. Щербатов (1733-1790), под его влиянием
занявшийся изучением русской истории. “Я должен признаться, – пишет он в
предисловии к первому тому своей “Истории России”, – что он не только
мне вложил охоту к изучению истории отечества моего, но увидя мое
прилежание, и побудил меня к сочинению оной”*(523). Близость Щербатова к
Екатерине II дала ему возможность внушить ей мысль об издании этих
документов. 28 января 1779 г. последовал указ, коим повелевалось
поручить Миллеру, “чтобы для российской истории” он старался “учинить
собрание всех российских древних и новых публичных трактатов, конвенций
и прочих подобных тому актов по примеру Дюмонова дипломатического
корпуса”.

3 мая того же года Миллер доносил, что “тотчас вступил в сие преполезное
дело”, а в апреле следующего года он уже представил Екатерине “начало
собрания трактатов” – сношения с цесарским двором*(524). За “началом”
последовало и продолжение: 1781 г. – “собрание между российским двором и
первым герцогом прусским и следующих по нем курфюрстов бранденбургских
дворами трактатов и переписки” (1517-1700), а через год, в мае 1782 г.,
– “Новый опыт дипломатического корпуса, содержащий дела между российским
и датским дворами” (1493-1519), причем Миллер обещает закончить всю
работу по подготовке “Дипломатического корпуса” в течение пяти лет,
“хотя”, прибавляет он, “меня уже и на свете не будет”. Предчувствие его
сбылось: он умер 14 января 1783 г., успев еще выхлопотать указ
Екатерины, повелевающий завести в Москве, при архиве, особую типографию
“для печатания сочиняемого: собрания древних и новых трактатов”.

Смерть Миллера надолго приостановила печатание “Дипломатического
корпуса”. Когда в начале XIX в. работы по изданию были продолжены
стараниями канцлера гр. Румянцева и окружавших его историков, все
предприятие получило иное направление, и появившееся в результате этих
работ “Собрание государственных грамот и договоров” (ч.1. М., 1813)
далеко не отвечало первоначальному замыслу Миллера о создании
“Дипломатического корпуса” и указу Екатерины II 1779 г. “учинить
собрание: по примеру Дюмонова дипломатического корпуса”. Это не было
собранием только трактатов и конвенций, но собранием и другого рода
государственных актов.

В последние годы своей жизни Миллер, работая над документами XVII в. для
подготовки “Дипломатического корпуса”, написал две статьи: в 1780 г. –
“Прибавление к посольскому наказу, данному отправленным в 1618 г. в
Персию послам Михаилу Петровичу Борятинскому, Ивану Ивановичу Чичерину и
дьяку Михаилу Тюхину”*(525), а в 1782 г., за год до своей смерти, –
“Eclaircissement sur une lettre du roi de France Louis XIII au Tzar
Michel Fedorovitch de l’annee 1635″*(526).

После Миллера осталось более 400 портфелей с материалами по русской
истории и географии. Материалы по истории дипломатии содержатся в
портфелях 298, 299, 300, частью в портфеле 127.

Говоря о деятельности Миллера, нельзя не упомянуть о его проекте
учреждения в России школы государственных наук. Мы уже говорили о
попытках организовать такую школу, сделанных в первой половине XVIII в.,
в частности об инициативе академика Штрубе де Пирмонт в 1748 году.
Миллер составил два проекта: один в 1765 г. – “План для обучения пажей
при императорском дворе”, причем пажи обучались бы, в числе других
предметов, латинскому языку и юриспруденции*(527). Интереснее другой
проект – учреждение академии политических наук, “Staats-Academie”*(528).
Последний подсказан Миллеру практическим осуществлением этой идеи
Иоганом Яковом Мозером в Ганау, а вслед за ним Г. Фр. Мартенсом в
Геттингене.

С деятельностью Миллера как начальника Архива Коллегии иностранных дел
связаны работы двух видных исследователей в области истории
дипломатических сношений России с иностранными державами – Н.Н.
Бантыш-Каменского и А.Ф. Малиновского. Они были ближайшими преемниками
Миллера по собиранию и разработке материалов дипломатических сношений
Московского государства. Их трудами положено основание всем дальнейшим
работам в этой области.

Бантыш-Каменский Н.Н. (1737-1814). Николай Николаевич
Бантыш-Каменский*(529), продолжатель дела Миллера, родился в г. Нежине в
1737 г. Отец его был привезен в Россию из Молдавии в возрасте 8 лет
своею матерью, двоюродною сестрою Дмитрия Кантемира, по вызову
последнего. Сын учился в Нежине, в греческой школе, затем, до 1754 г., в
Киевской духовной академии, а с 1755 г. в Московской духовной академии и
в только что открывшемся университете. Товарищами его по университету
были: Потемкин и будущие дипломаты Булгаков и Морков.

По окончании университета, в 1762 г., Бантыш-Каменский подал канцлеру
Воронцову прошение о назначении его в Архив Коллегии иностранных дел.
Ввиду знания им многих иностранных языков: французского, немецкого,
итальянского, латинского, греческого, а также еврейского, канцлер
предложил ему поступить на дипломатическую службу, но он отказался и был
назначен актуариусом в Архив. В 1766 г. управляющим Архива стал Миллер,
под руководством которого Бантыш-Каменский прошел превосходную школу.

Работа его в Архиве была справочного характера. Без этой предварительной
работы нельзя было приступить к научной разработке архивного материала.
После него остался целый ряд справочников по истории русской дипломатии,
которыми доныне приходится пользоваться всем желающим работать в этой
области. Значительная часть этих справочников целое столетие хранилась в
рукописном виде в Архиве и увидела свет лишь в конце прошлого века. К
составлению их Бантыш-Каменский приступил лишь в последние годы XVIII
в., накопив за 37 лет своей службы в Архиве богатейший материал.

В более ранние годы Бантыш-Каменский был занят составлением справок и
записок, в которых правительству оказывалась надобность при решении
вопросов текущей политики. В течение 1769-1770 гг. в связи с войной с
Турцией им составлены следующие два доклада: “Историческое известие о
бывших во время царя Алексея Михайловича, с 1642 по 1652 г., с
имеретинским владельцем Александром переписках о принятии его с
Имеретинскою землею в Российской подданство” и “Историческая выписка из
всех дел, происходивших между Российскою и Турецкою империями, с 1512 по
1700 год”. Последняя работа была написана им по поручению Миллера для
Екатерины II.

Когда Екатерина II после первого раздела Польши была занята решением
польского вопроса, Бантыш-Каменский был использован для составления
соответственных докладов и справок, а именно: “Выписка обстоятельная о
выборе на польский престол кандидата в случае смерти Августа II и об
избрании потом в короли сына его Августа III” (после 1775 г.)*(530) и
“Дипломатическое собрание дел между Российским и Польскими дворами с
самаго оных начала по 1700 год”*(531). Над справочником Бантыш-Каменский
работал в течение четырех лет, с 1780 по 1784 г., прочитав при этом 255
книг.

Одновременно с этими работами над материалами Польской истории
Бантыш-Каменский в 1777 г. составил “Реестр по алфавиту дворов, бывшим в
России европейским и азиатским послам, посланникам и гонцам, от древних
времен до восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны”.

В 1781 г. канцлер гр. Остерман предложил Бантыш-Каменскому занять
должность обер-секретаря в Коллегии иностранных дел, но последний
предпочел остаться в Архиве. Через два года, в 1783 г. он был назначен
вторым управляющим, а 9 мая 1800 г. управляющим Архива.

За это время, продолжая свою работу, Бантыш-Каменский составил
“Дипломатическое собрание дел между Российским и Китайским государствами
с 1619 по 1792 год”. Работа эта была напечатана только в 1882 г. в
Казани В.М. Флоринским в память 300-летия завоевания Сибири. Другая его
работа последних лет XVIII в., которая доныне является настольным
справочником, – это четырехтомное сочинение “Сокращенное дипломатическое
известие о взаимных между Российскими монархами и европейскими державами
посольствах, переписках и договорах, хранящихся в Государственной
Коллегии иностранных дел в Московском архиве, с 1481 по 1800 г.,
расположенное по алфавиту дворов”. В 1821 г. Александр I распорядился,
чтобы как это сочинение, так и собрание дел Польского двора (5 томов) и
Китайского (2 тома) были изданы на казенный счет. Распоряжение это не
было приведено в исполнение, и “Сокращенное дипломатическое известие”
стало издаваться лишь с 1894 г.; сношения с Китаем опубликованы в 1892
г., а сношения с Польшей (частично) – в 1860-1862 гг.

Когда в 1810 г. Н.П. Румянцев предпринял издание “Собрания
государственных грамот и договоров”, дело было поручено
Бантыш-Каменскому. Прерванная нашествием французов на Москву работа
возобновилась в 1813 г., когда вышел том I этого собрания. В дальнейшем
первоначальный план этого собрания, который должен был явиться
осуществлением предначертанного Екатериной II в 1779 г. собрания
дипломатических актов “по примеру Дюмонова дипломатического корпуса”,
был, как уже отмечено, изменен.

На этой работе прервалась деятельность неутомимого археографа, почти
полвека трудившегося над приведением в порядок и описанием актов
дипломатических сношений России с иностранными державами. Он умер 20
января 1814 г.*(532) “Это был, – как сказал проф. Погодин, – один из
великих деятелей нашего ученаго образования: недостаточно еще у нас
оцененный”.

Малиновский А.Ф. (1762-1840). Преемником Бантыша-Каменского по
управлению Московским Архивом Коллегии иностранных дел и вместе с тем
продолжателем его работы был Алексей Федорович Малиновский*(533). Как и
Бантыш-Каменский, он учился в Московском университете. В молодые годы он
занимался переводами книг с французского языка, написал ряд театральных
пьес, позднее всецело отдался историко-дипломатическим исследованиям.

В Московском архиве он прослужил более 60 лет. Поступив туда в 1780 г.
актуариусом, стал в 1783 г. переводчиком, а в 1814 г., после смерти
Бантыш-Каменского, назначен был главным начальником Архива. Управление
его, говорит его биограф историк Погодин, вызвало “некоторое роптание
изыскателей”, так как он “думал, будто драгоценности Архивския потеряют
свою цену, если сделаются слишком известными, и потому неохотно допускал
пользоваться ими”; “правило о дипломатических тайнах нового времени
распространял и на исторические документы”*(534).

Но сам Малиновский с необычайным трудолюбием разрабатывал эти документы.
В 1794 г. он составил “Историческое и Дипломатическое сочинение о
Крыме”, затем сочинение “О древних сношениях России с герцогством
Голстинским”*(535), им написаны также: “Историческое и Дипломатическое
собрание дел, происходивших между Российскими Великими Князьями и
бывшими в Крыме Татарскими царями с 1462 по 1533 год”*(536) и “Известие
об отправлениях в Индию Российских посланников, гонцов и купчин с
товарами и о приездах в Россию Индейцев, – с 1469 по 1751 год”*(537),
для канцлера Румянцева, который предполагал издать “Российскую
дипломатику” (Scriptores Rerum Rossicarum), он собирал сведения об
иностранных послах в России и об описании России иностранцами*(538).

Но Малиновский не ограничивался, как это делал Бантыш-Каменский,
составлением историко-дипломатических справочников. Ряд его работ
посвящен деятельности наиболее видных дипломатов древней Руси: А.Л.
Ордина-Нащокина*(539), кн. В.В. Голицына*(540), А.С. Матвеева*(541), им
же написана “Жизнь сановников, управлявших Посольским приказом,
канцлеров и министров иностранных дел*(542). Сюда же можно отнести и его
работу: “Бытность во Франции у короля Лудовика XIV полномочным послом
князя Якова Федоровича Долгорукого” (1687)*(543).

А.Ф. Малиновскому принадлежит еще одна интересная работа: “Историческия
доказательства о давнем желании Польского народа присоединиться к
России” (1469-1674 гг.)*(544). К книге приложены дипломатические акты о
польских делах 1570-1674 гг.*(545)

В 1813 г. Малиновский, в связи с изгнанием Наполеона из России,
откликнулся на актуальный для того времени вопрос о всемирной монархии:
в журнале “Сын Отечества” появилась его статья, подписанная буквами А.М.
“О всеобщей Монархии в политическом и нравственном смысле”. “Россияне, –
говорит он, – четыре раза спасали Европу от рабства. И могут ли сии
самые Россияне верить мечте о Всеобщей Монархии. Никогда. Мы гнушаемся
ею”*(546).

А.Ф. Малиновский был членом-редактором Комитета по печатанию
государственных грамот и договоров*(547), членом Российской академии,
почетным членом Общества истории и древностей российских, с 1819 г. –
сенатором.

Чулков М.Д. (1743-1792). Говоря о писателях, посвятивших себя изучению
памятников дипломатических сношений России с иностранными государствами,
нельзя не упомянуть об одном из талантливых русских самородков – Михаиле
Дмитриевиче Чулкове. В 1761 г. был актером придворного театра в
Петербурге, в 1790 г. он занимает должность секретаря Сената. Он умер в
возрасте 49 лет, оставив после себя поразительно большое литературное
наследство*(548).

В молодые годы беллетрист и издатель сатирических журналов
(“Пересмешник”, 1766, “Ито и Сио”, 1769, “Парнасский Щепетильник”,
1770), позднее этнограф, первый собиратель русских песен (1780-1781),
русских сказок (10 частей, 1780-1783) и русских суеверий (1782), Чулков
в последние годы жизни становится историком русской промышленности и
торговли (1781-1788), а накануне своей смерти (1791-1792) издает в 5
книгах “Словарь юридический, или Свод российских узаконений” с Уложения
по 1790 г. в алфавитном и в хронологическом порядке. Среди литературных
произведений Чулкова, сохранившихся лишь в рукописном виде, имеется,
наряду с “Словарем русского языка”, с “Словарем земледелия, скотоводства
и домостроительства”, также проект вечного мира: “Проект трактата между
европейскими государями для всякого истребления в Европе войны”.

Кроме этого последнего произведения, о котором ничего неизвестно, из
всего литературного наследства Чулкова нас может интересовать только его
работа, посвященная истории русской промышленности и торговли. Эта
обширнейшая работа, вышедшая под заглавием: “Историческое описание
российской коммерции при всех портах и границах от древнейших времен до
ныне настоящего:”, сочиненное Михаилом Чулковым (1781-1788), была
напечатана по повелению Екатерины II на средства ее кабинета.
Исследование это состоит из 7 номинальных томов, разделенных на 21
реальный том (“части”). По окончании этой работы автор издал краткое
извлечение из нее под заглавием: “Краткая история российской торговли”
(М., 1788). Для нас интересна лишь пространная история торговли,
благодаря множеству документов по истории внешних сношений России,
особенно торговых договоров, заключенных Россией с иностранными
государствами.

Для наглядности обозрения документов, помещенных в монументальном труде
М.Д. Чулкова, сгруппируем их по отдельным вопросам международного права.

Договоры помещены, главным образом, в т.VII кн.1, с.1-223 и в т.IV.
Перечислим их в алфавитном порядке государств: с Австрией – т.VII – 1,
с.40, 189, 205; с Великобританией – т. VI – 5, с.330; с Гамбургом – т.IV
– 1, с.29; с Генуей – т.IV – 1, с.27; с Данией т.IV – 2, с.471 и VII –
1, с.47; Данцигом – т.IV – 1, с.29; с Испанией – т.I – 1, с.349; с
Курляндией – т.VII – 1, с.81; с Любеком – т. IV – 1, с.29; с
Нидерландами – т.VII – 1, с.31; с Персией – т.II – 2, с.75 и 175; с
Польшей – т.II – 1, с.30; с Портою Оттоманской т.II – 5, с.68, 75, 80;
т.VII – 1, с.115; с Португалией – т.VII – 1, с.73; с Францией – т.I – 1,
с.350; II – 1, с.17; с Швецией – т.I – 1, с.231, 250, 328, 340; IV – 1,
с.376; IV – 3. с.110; VII – 1, с.1.

Иностранцы: Указ о высылке иезуитов из России – т.IV – 1, с.111.

Посольское право: Указ о высылке Плейера – т.IV – 5, с.110-113.

Указы о таможенных сборах – т.II – 2, с.153; IV – 5, с.44 – 46, 123,
126, 316.

Консульское право: Инструкции консулам – т.IV – 6, с.9, 17, 25, 33, 39,
46, 52, 59, 65; т.II – 2, с.5, 103, 424;

О консулах см. также – т.IV – 1, с.67; IV – 6, с.1; V – 1, с.257; VII –
1, с.921, 922, 924.

Морское право: Зундские пошлины – т.IV – 1, с.721;

“Контрабант” – т.IV – 1, с.110;

“Конвой” – т.IV – 1, с.553;

“Конфискование запретительных товаров” – т.IV – 3, с.18 и IV – 4, с.215.

Нейтралитет – т.IV – 5, с.672; VII – 1, с.73.

Мальгин Т.С. (1752-1819). Говоря о работах по истории международного
права, нельзя обойти молчанием изданную в 1792 г. членом Российской
академии Тимофеем Семеновичем Мальгиным*(549) работу “Чиновник
российских государей”. Полное заглавие ее таково: “Чиновник российских
государей. С разными в Европе и Азии Христианскими и Махометанскими
владетельными и прочими высокими лицами о взаимных чрез грамоты
сношениях издревне по 1672 год, как обоюдныя между собою титла
употребляли и знаки дружества, почтения, преимущества и величия
изъявляли. Выбрал сокращенно из подлинной рукописной книги, сочиненной
по повелению великого Государя, царя Алексея Михайловича, всея России
самодержца в 1672 году и для любопытства любителей отечественной истории
издал: Тимофей Мальгин. В Санкт-Петербурге. При императорской Академии
Наук 1792 года”.

В “Уведомлении благосклонному читателю” “трудившийся в издании” говорит
о международных сношениях России, о том, что государи “употребляли
надлежащие меры или ко утверждению блага или отвращению зла
государственнаго чрез разныя с соседями своими сношения особливым
пристойным к тому образом”. “Образ сей взаимных государских сношений, –
продолжает издатель, – не менее заслуживает любопытства, внимания и
памяти, как и другия бытейския деяния”. Но составлению полного
бытописания препятствует время, “все в тление превращающее и другия
многия злоключения, и бытейские памятники истребляющие”. Ему, “быв
любителем Российских древностей”, “посильно: трудяся в любопытстве и
изъискании, “посчастливилось” читать подлинную рукописную книгу, в 1672
г. сочиненную по повелению мудраго государя, царя Алексея Михайловича”.
Подлинник, справедливо заявляет издатель, “весьма заслуживает во всей
своей точности предан быть тиснением Свету”. (Он был издан Н.И.
Новиковым в т.XVI второго издания его “Вивлиофики”). Подробно о нем было
сказано в очерке первом.

Новиков Н.И. (1744-1818). Знаменитый общественный деятель конца XVIII
в., Николай Иванович Новиков много содействовал распространению в
русском обществе познаний по дипломатической истории Московской Руси.
Борясь с господствовавшей среди его современников галломанией, Новиков,
отказавшись от издания сатирических журналов (“Трутень”, “Живописец”,
“Кошелек”), с 1773 г. начал издавать с той же целью борьбы с галломанией
исторический ежемесячник, которому дал название “Древняя Российская
Вивлиофика, или Собрание разных древних сочинений, яко то: Российския
посольства в другия государства, редкия грамоты:”1*(550) . Знакомство с
“нравами и обычаями наших предков” должно было укрепить в читателе
национальное самосознание. Предприятие, которое поощряла субсидиями
Екатерина II, имело большой успех, и в ноябре 1773 г. издатель мог
объявить об увеличении объема выпускаемых книжек (10 листов в месяц
вместо пяти), так как “для помещения Описания Посольств и других
пространных сочинений пяти листов в месяц не довольно”. “В этом
ежемесячном издании”, заявляет Новиков, “печататься будут разныя
Посольства, Посольские наказы, Трактаты, Грамоты”*(551).

Историко-дипломатический материал доставляли издателю, по распоряжению
Екатерины II, управлявшие Архивом Коллегии иностранных дел историограф
Миллер и Н.Н. Бантыш-Каменский; получал его Новиков и от историка кн.
Щербатова и из частных архивов.

В “Вивлиофике” напечатаны были, между прочим:

Посольство в Испанию и во Францию Л.И. Потемкина и дьяка Семена
Румянцева 1667 г. (1774, ч.III, февраль – целиком вся книжка, с.153-302;
ч.IV, апрель, с.14-41 и июль – август, вся книжка, с.71-254).

Записка о кн. В.В. Голицыне (1774, ч. III, март – вся книжка, с.305-460)
и ч.IV, апрель, с.1-13).

Известие о Папине После, Антоние Поссевине” (1773, ч.II, с.64 и сл.;
1774, ч.IV, апрель, с.42-94; изд.2, ч.VI, с.71 и сл.).

“Грамота от Российских Бояр к Цесарскому при Польском Дворе Министру”
1613 г. (1774, ч.IV, апрель, с.140-152).

Поездка митрополита Исидора на Флорентинский собор в 1436-1441 г. (1774,
ч.IV, июнь, с.293-351).

“Статейный список Посольства: Чемоданова в Венецию в 1656 годе” (1775,
ч.VII, с.217-320; ч.VIII, с.389-478; ч.IX, с.1-169).

“Ответныя Грамоты к Польскому Королю Сигисмунду четырех бояр и о
напрасном его Короля склонении их в Польское к нему подданство, 1567
года” (1775, ч.X, с.1-71).

“Статейный список великаго посольства, отправленнаго от Царя Бориса
Феодоровича Годунова в 1601 годе к Сигисмунду Королю Польскому” (там же,
с.72-268).

“Записка о принятии в покровительство (Имеретинского) царя Арчилла в
1683 годе” (там же, с.337-363).

В 1788-1791 гг. Новиков выпустил второе издание “Вивлиофики”, про
которое он справедливо мог сказать: “может оно почесться почти новым”.

Всего вышло 20 частей (томов). Старый материал исправлен, дополнен и
приведен “в возможный хронологический порядок”. Значение для нас имеют
следующие части:

Часть IV (1788 г.):

I. Статейный список посольства дьяка В.С. Племянникова к императору
Максимилиану I в 1518 г.

II. Статейный список великого посольства Годунова в Польшу в 1601 г.

III. Путешествие посланника Ф.И. Байкова в Китай в 1654 г.

IV. Статейный список посольства И. И. Чемоданова в Венецию 1656 г.

V. Статейный список посольства Вас. Лихачева во Францию 1659 г.

VI. Статейный список посольства П.И. Потемкина в Испанию 1667 г.

VII. Статейный список посольства Потемкина во Францию 1667 г.

Часть V (1788 г.):

I. Посольский наказ кн. М.П. Барятинскому 1618 г.

II. Статейный список посольства Н.М. Толочанова в Грузию в 1650 г.

III. Статейный список посольства Б.П. Шереметьева в Краков, Вену, Рим и
на Мальту в 1697 г.

Часть VI (1788 г.):

III. Путешествие Исидора во Флоренцию 1436-1445 гг.

IV. Известие об Антонио Поссевине 1580 г.

Часть VIII (1789 г.):

V. Записка о приезде Грузинского царя в 1658 г.

VI. Записка о приезде послов Шведского короля Карла в 1683 г.

Часть XII (1789 г.):

Сношения с Персией, Турцией, Швецией, Польшей, Цесарем и Папой (XVI
века).

Часть XV (1790 г.):

VI. Ответ Сигизмунду Августу 4 бояр в 1567 г.

VII. Грамота Ивана IV Шведскому королю 1572 г.

IX. Грамоты, выписанные из статейных списков (18 грамот, большей частью
цесарских; сообщено М.М. Щербатовым).

XI. Грамоты бояр к цесарскому послу в Польше 1613 г.

Часть XVI (1791 г.):

III. Зерцало историческое Государей Российских.

VI. “Книга, а в ней собрание, как в прошлых годех Великие Государи Цари
и Великие Князья Российские, блаженныя памяти Великий Государь Царь и
Великий Князь Михайло Феодорович писал в грамотах по окрестным великим
Государем:”

_ 18. Работы теоретического характера

Золотницкий В.Т. (род. 1741). Владимир Трофимович Золотницкий – автор
первого оригинального русского сочинения о естественном праве. Сведения
наши о его жизни весьма скудны*(552). Он родился в 1741 г. в Киевской
губернии в семье священника, учился в Киевской Духовной Академии, откуда
в 1760 г. перешел на философский факультет Московского университета; был
армейским полковником и преподавателем Сухопутного кадетского корпуса,
потом переводчиком в Московской Камер-коллегии до 1771 г., когда перешел
снова на военную службу. Он участвовал в качестве депутата в Комиссии по
сочинению Нового уложения 1767 г. и был членом “Комиссии об училищах”.

В истории международного права В.Т. Золотницкому должно быть отведено
видное место. Право на это ему дает книга, полное заглавие которой
таково: “Сокращение Естественнаго Права, выбранное из разных Авторов для
пользы Российскаго общества Владимиром Золотницким”. Оно издано в
Петербурге в 1764 г. и заключает в себе 147 страниц*(553).

В посвящении кн. Б.А. Куракину автор скромно заявляет: “хотя сей плод
моих трудов покажется еще недозрелым и не довольно вкусным, но сие тем
для меня простительнее будет, что сие знание еще только в первый раз на
Российском языке сообщено свету, а первый плод, каков бы он ни был,
обыкновенно бывает домостроителю приятен”. Обращаясь затем к читателю,
он просит у него извинения, “если в чем или хотя много погрешил”,
добавляя: “”да и досадовать за критику никому не буду”.

Изложение поражает своей простотой и ясностью. Как все руководства по
естественному праву, книга Золотницкого в последней своей части дает
изложение норм международного права, которое по воззрению всех
представителей школы естественного права является не чем иным, как
применением к отношениям между государствами норм, которыми
руководствуются отдельные лица в естественном состоянии, т.е. до
возникновения государства. Это положение, мы знаем, было высказано еще
Гоббсом. Золотницкий формулирует его так: “Понеже народы между собою так
один к другому относятся, как люди взятые порознь, то что человек должен
своему ближнему, то самое один народ в разсуждении другого наблюдать
должен”*(554).

Прежде чем перейти к изложению содержания части книги, касающейся
международного права, надо ознакомиться вкратце с воззрениями автора на
естественное право. Простирается оно, говорит автор: 1. “Начально: до
рассмотрения справедливости действий и решения несогласий как разных
между собою народов, так государей и их подвластных, находящихся в таком
состоянии, где они никаким особливым или естественным гражданским
законам неподвержены”; 2. “Вспомогательно оно действует и при
существовании гражданских законов” (_ 3, с.2-3).

Согласно естественноправовой доктрине, автор делит все права и
обязанности (“обязательства”) на “природныя” и “приобретенныя”. Я
остановлюсь лишь на некоторых нормах, имеющих отношение к международному
праву и являющихся как бы предпосылками его. Прежде всего, о
суверенитете и самосохранении.

“Общество, – читаем мы (_ 96, гл.I, с.47), – в разсуждении других
окрестных обществ есть как бы персона в натуральном состоянии
пребывающая, то есть, оно имеет в разсуждении других обществ как
действия свободныя, так и совершенное право производить оныя по
собственным своим обязательствам; и так оно не зависит никаким образом
от других”. “Когда действия одного какого общества соединены будут с
обидою другого:: то сие имеет совершенное право себя всеми силами
защищать и принудить его к отвращению сея обиды, чего в противном случае
и войною требовать может” (_ 97, с.47-48).

Последняя часть книги (_ 236-283, с.123-147) посвящена международному
праву, которое автор по современной ему русской терминологии называет
“народным правом”.

Автор излагает предмет в четырех главах: о народном праве; о договорах
народов; о посланниках; о праве войны и мира.

Глава I посвящена общим вопросам международного права. “Гражданства в
сравнении их между собою называются народами, так же права и
обязательства: суть права и обязательства народныя, одним именем
называемыя народным правом” (_ 237, с.123). “Сие право есть либо
необходимое либо произвольное”; первое относится “к существу
гражданства”, второе – к тому, “в чем по одному согласию между собою
народы бывают” (_ 238, с.124).

Глава II говорит о договорах. Цель договоров – уточнить обязательства
государств, вытекающие из естественного права, – “означить не известным
должностям способ”. Эти договорные нормы большей частью относятся к
“праву народов произвольному” (_ 243, с.127). “Просвещенные народы”
могут обойтись без них; однако и самые разумные народы тем достовернее
будут оныя знать и все обстоятельства оных видеть (_ 244, с.128).
Договоры могут быть равные и неравные (_ 245), вещественные и
персональные (_ 246, с.229).

Заключать договоры можно и с иноверными, даже с идолопоклонниками (_
227, с.229). “Понеже существо договора есть согласие с обеих сторон,
которое должно быть справедливо, неразсуждая никакого различия людей;
ибо отнявши сие, не будет иметь моста между народами договор:
следовательно самовольное обещание, данное как иноверному, так и
еретику, должно в самом деле исполнить. Из сего исключаются дела, до
благочестия и веры касающиеся”. “Клятва есть непременна, хотя бы кто
ложными богами клялся”, ибо он призывал истинное божество “под
несправедливыми законами” (_ 109, с.53-54).

Договоры не исполняются: 1) когда постановление договора “противно
законам натуры”; 2) когда исполнение его “препятствует произшествию
большаго добра” или когда оно невозможно; 3) в случае принуждения “в
страхе последней опасности” или “помешательства памяти”; 4) когда
контрагент освободит обязавшегося от исполнения договора.

Глава III посвящена “посланникам”.

Посольское право основано “на натуральном законе”, но относится к
“произвольному праву” (_ 250-251, с.130-131). Посланник представляет
“целое гражданство или монарха”. Чтобы другой народ мог его признать, он
получает “письменное доказательство” (_ 252, с.132). Ему могут быть даны
повеления ограниченные или неограниченные; в первом случае он называется
“полномочным послом”, во втором “формулярным” (_ 254, с.132). Последний
должен иметь “инструкцию или наставление”; если он его превысит, то его
действие – “одно обещание, которое государей к исполнению не обязывает”
(_ 255, с.132-133).

Автор уделяет много места вопросу о посольской внеземельности. “По
натуральному закону” посланник власти монарха не подчинен: “понеже
монарх один другому неподвластен,то и посланник его не подвержен тому, к
котораго двору посылается” (_ 257, с.133). “И так, посланник ниже
законам гражданским ниже суду того народа, к которому послан,
неподвержен”; о вине его сообщается его монарху (_ 258, с.134). В таком
положении находится и собственный подданный монарха, ибо “когда сей
монарх гражданина своего как посланника принимает, то тем самым тайным
согласием его освобождает от подданства” (_ 259, с.134).

Однако иммунитет посланника имеет свои границы. “Ежели посланник против
целаго государства, в которое послан, погрешит, то чьему наказанию
подвержен?” – спрашивает автор и дает следующий ответ: “Ежели он
вооруженною силою умыслит смутить общество и нарушит покой оного, то
убить его в последней крайности дозволено, не под видом наказания, не
под видом натурального защищения: или, по мнению Гроция, отрешить от
двора и выслать за границы своего государства”. Но посланник имеет право
выведывать, “понеже всяк монарх может выведывать то, что в других
государствах произходит” (_ 262, с.136). Свита посланника тоже
пользуется правом внеземельности. “Монарх не может людей иностранного
посланника за их погрешности по своим законам казнить: ибо в
неподверженном ему народе прав величества не имеет”; он должен отправить
их для наказания в их отечество. Но и посланник не имеет права
подвергать членов своей свиты публичному наказанию (_ 263, с.136-137).

Может ли дом посланника служить убежищем? “В обыкновение у некоторых
принято”, говорит автор, “чтобы дом посланичий везде был убежищем”. Это
верно в отношении посла и его свиты, но является ли он таким для всех
туды прибегающих, о сем еще сомнительно. Ибо сие не от общего и нужнаго
народного права зависит, но от дозволения того, у кого посланник
обретается; да притом, ежели бы через убежище в такой дом всяк избавлен
быть от казни мог, последовал бы через сие великий вред тому
государству” (_ 264, с.136-137).

Глава IV, самая обширная, трактует о праве войны.

Народы должны себя защищать. Это возможно путем переговоров (“через
посланников уговорить другую сторону об удовлетворении”). “Могут быть
употреблены угрожения, когда увещания ничего учинить не могут; потом
могут захвачены быть вещи и люди” до получения удовлетворения, т.е.
могут быть применены репрессалии (_ 266, с.138). Справедливо
предпринимается та война, “которой отвратить не можно без понесения
своей обиды, превосходящей войну” (_ 268).

“Война есть или собственная: или вспомогательная” (помощь союзнику). “То
состояние, в котором народ ни одной стороне воюющих не помогает, есть
Неутралитет” (_ 269, с.139-140). Нейтралитет должен быть уважаем, за
исключением случая, когда со страной заключен союзный договор; тогда
воюющий “имеет причину принудить ее к принятию вспомогательного оружия”;
если же договора нет, “то натуральный закон запрещает делать в свободном
другого праве насильство и поступать с ним неприятельски” (_ 270,
с.140).

“Начав войну, монарх должен объявить сие всем соседственным дворам:,
дабы справедливость причин, понуждающих его к начатию войны, всем была
известна”, и соседи “могли бы подать помощь защищающему свои или чужие
права” (_ 271, с.140).

Что касается средств войны, то, имея в виду, что война предпринимается
ради “покоя и тишины”, “дозволены на войне всякие способы, которыми бы
принудить неприятеля можно, чтоб он, отложив оружие, вступил в мирные
переговоры. Между сими способами первые суть, чтобы людей ловить,
казнить, убивать и все пожитки неприятелей получить в добычу, а которых
взять не можно, то истреблять: из сего следует, что право войны против
неприятеля в разсуждении военных действий есть неопределенное” (_
79)*(555). Но имущество нейтральных должно быть неприкосновенно*(556) (_
274, с.143).

“Должно между самими неприятелями щадить тех, кои не могут иметь в
сражении участия, как то всех безоружных и неспособных к оружию жен,
стариков, детей и девиц, так же равно и тем даровать жизнь, которые
полагают оружие и предаются стороне побеждающего” (_ 275, с.144).

Автор задает вопрос: “Можно ли на войне употреблять яд?” “Ежели ни
Эвропейских государей посмотрим, – говорит он, – то увидим, что сие
употребление некоторым тайным между ими договором опровержено; впрочем
не только сие, но и другие способы, казус то тайныя и нечаянныя
нападения, притворства, хитрости, обман, шпионы и тайные убийцы
дозволены против неприятельской стороны; выключая, что договорами между
ими будет запрещено” (_ 276, с.144).

Во время войны между воюющими заключаются договоры. “Понеже война для
приобретения покоя предпринимается: то и договоры между народами во
время войны учрежденные наблюдать должно; а в противном случае никогда
покоя получить не можно” (_ 277, с.144-145). “Когда все договоры с обеих
сторон должно наблюдать не нарушимо: то и в сем случае договоры должны
быть наблюдаемы. Но каждая сторона притом имеет право оных принять или
отринуть, когда от другой будут предлагаемы” (_ 278, с.145).

Войны оканчиваются миром. Мирный договор “принадлежит к договорам
подвергательным, ежели одна сторона будет принуждена силе и власти
другого себя подвергнуть; а ежели обе стороны в равном состоянии
останутся, то есть договор народа с другим народом” (_ 281, с.146).
Мирные договоры должны быть “вечны, следовательно с обеих сторон
ненарушимо наблюдаемы, а в противном случае государства никогда не могут
получить внутренняго спокойствия и тишины, которая есть особливым
благополучием человеческаго рода” (_ 282).

Левашов П.А. Сведения о жизни Павла Артемьевича Левашова также весьма
скудны, как и сведения о В.Т. Золотницком*(557). По всей вероятности, он
служил в Коллегии иностранных дел и 10 октября 1763 г. был отправлен в
Константинополь “неакредитованным” сотрудником миссии “в облегчение и
подмогу в трудах резиденту Обрескову”*(558). Последний, по-видимому, не
был доволен полученной подмогой, ибо уже в следующем году, 16 июля,
Екатерина II заметила: “Весьма сожалетельно, что между Левашова и
Обрескова сделалась некоторая ревность: а право, Левашов учиться может у
Обрескова”*(559), а через два дня, 18 июля, писала вице-канцлеру:
“Левашова успокойте пожалуй: а теперь, право, нужда большая в Обрескове
тамо, понеже турки ему много верят”*(560). Левашов все же остался в
Константинополе и в 1768 г., при начале войны с Турцией, был вместе с
Обресковым и всем составом миссии посажен в Семибашенный замок
(Едикуль). Ему, по-видимому, принадлежит описание ареста и дальнейших
злоключений миссии, которая должна была следовать за визирем в его
походе в течение всей войны. Описание вышло в свет в 1790 г. под
заглавием: “Плен и страдания Россиян у турков”*(561).

Кроме этого сочинения, перу Левашова принадлежат две работы по вопросам
международного права: одна, более ранняя, – о нашествиях татар и турок
на Россию, другая, более поздняя, – о первенстве и председании.

Полное заглавие первой работы таково: “Картина или описание вся
нашествий на Россию Татар и Турок, и их браней, грабительств и
опустошений начавшихся в половине десятого века и почти безпрерывно
через восемь сот лет продолжавшихся. С приложением нужных примечаний и
разных известий касательно Крыма, прав Российских Государей на оной и
проч. Соч. : Павлом Левашовым, в Санкт-Петербурге 1792 года”. Из
“Предуведомления” к ней мы узнаем, что она была написана еще в 1774 г.,
вскоре по возвращении автора из Турции, и имела целью содействовать
“всеконечному оных изкоренению”, на что успешная война, закончившаяся
миром в Кучук-Кайнарджи в 1774 г., подавала современникам некоторые
надежды.

Изложение событий начинается, как сказано в заглавии книги, с X в. и
кончается 1679 г. (с.9-100). С дальнейшим ходом событий, начиная с Петра
I и до 1734 г., автор знакомит читателя по “Листу графа Остермана к
Верховному Турецкому Визирю” от 12 апреля 1736 г., который он приводит
полностью (с.101-149). Вот два места из письма Остермана: “При всех
таких: миронарушительных и явных неприятельских поступках: по всем
Божеским и светским правам” императрица имела возможность “в натуральную
свою и подданных своих оборону репрессалию употребить и силу силою
отвращать” (с.133-134), “никакого инаго способа не остается, кроме что к
собственной своей обороне приступить и как по закону Божию и по всем
светским и натуральным правам: принужденну себя находит все от Бога
дарованныя ей силы в защищение своей Империи и подданных своих противу
Порты употребить” (с.145-146).

Вслед за историческим изложением нашествий татар и турок помещен особый
трактат “О правах Российских Государей на Крым, яко издревна России
принадлежавшим, также по праву завоевания и по праву наследственному”
(с.150-163). Заключение автора таково: “Государи Российские имеют
законное право на Крым и на Кубань, 1-е по тому, что они издревле России
принадлежали; 2-е во праву завоевания: 3-е по праву наследственному”
(получены в качестве приданого). К конце книги имеется небольшой трактат
(с.164-167) “О Черноморской торговле”.

Основной трактат – “Картина или описание всех нашествий” – Н.И.
Григорович, автор двухтомного сочинения о кн. А.А. Безбородко, приписал
последнему и напечатал его в Приложениях к первому тому своего
исследования*(562), найдя его в Архиве Министерства иностранных дел под
ярлыком “Из дел кн. Безбородко”. Он, по-видимому, не подозревал, что
сочинение это было издано Левашовым в 1792 г., т. е. еще при жизни
Безбородко, причем Левашов в “Преуведомлении” совершенно ясно говорит о
нем, как о своем произведении, указывая и время его написания: “Краткое
сие начертание: писано мною в 1774-м году, вскоре по возвращении моем из
Турции” с целью побудить соотечественников “принять надлежащие меры”
против татар и турок “к всеконечному оных изкоренению по примеру Казани
и Астрахани покорением Крыма”.

Текст, опубликованный Григоровичем, представляет как бы исправленную
редакцию основного трактата Левашова без двух дополнительных трактатов:
о правах Крыма и о Черноморской торговле (с.9-100). В большей части оба
текста совпадают. Они различаются лишь перестановкой или заменой одних
слов другими*(563) и некоторой переменой в приводимых летописных
рассказах*(564).

Более важной для истории международного права является небольшая, в 96
страниц, работа Левашова, посвященная вопросу дипломатического
церемониала, вызывавшему в его время, как мы видели, столько споров и
недоразумений, вопросу о первенстве. Полное ее заглавие таково: “О
первенстве и председательстве европейских Государей и их Послов и
Министров. Соч. Действительным Статским Советником П: Л: в
Санкт-Петербурге, 1792 года, Печатано по Невской перспективе:” Работа
посвящена “Государыне Екатерине Великой”, причем посвящение подписано
автором полным именем: “Павел Левашов”.

О праве России на первенство автор говорит уже в своем посвящении: ее
“единогласно почитают величайшею, следовательно и первейшею на земном
круге Монархиею, а тем самым, кажется, безмолвно признают Российских
Государей первенство, на которое хотя они имеют весьма важное право, как
в разсуждении их силы, так и обширного владения, но не менее того и
другое, основанное на неоспоримой древности Славенороссийскаго народа,
Царскаго титула, Короны и Самодержавия, что все ясно показано и
утверждено историческою истинною в сем сочинении”.

В “Предуведомлении” автор указывает на возникающие между государствами
споры о первенстве и на свой личный опыт в этом отношении. “Первенство и
председательство между Государями, – говорит он, – во все времена и у
всех народов, а особливо Европейских, толь важно почитают, что каждый из
них старается свое на то право охранять и защищать всевозможным образом:
от чего происходит, что и ныне Послы и Министры при иностранных Дворах
часто о первенстве и председательстве между собою производят великие
споры: что я довольно имел случай завидеть в бытность мою при
Посольствах у разных Дворов, а потом и сам, будучи Российским Резидентом
в Регенсбурге при Германском Имперском собрании, испытал немало
трудности в удержании преимуществ по всем правам принадлежащих
Российским Министрам”.

С Россиею иностранные государства спорят о первенстве, “почитая сию
Империю совсем новою, так как будто она после всех иных Европейских
государств в свет произошла”. Это обстоятельство и послужило для автора
“главнейшим побуждением к изданию в свет сего сочинения”.

В книге десять глав.

Глава 1. “О первенстве и представительстве Российских Государей”
(с.15-43). Это их право обосновывается тем, что они никогда не
находились в зависимости от папы, что древность российского народа
незапамятна, старше всех других народов*(565), что титул государей –
великий князь и повелитель – равен титулу imperator и существует
издревле; наконец, право на это дают “пространство и сила Российской
Империи” (с.39) “в разсуждении славных дел Российскаго народа” (с.43).
Царь Иван III был “женат на греческой Царевне Софии, остался яко
законный Греческаго престола наследник и для того присвоил себе
Восточных Императоров герб двуглаваго Орла”, а с 1533 г. государи стали
употреблять титул царский (с.33-34). Петр I признан императором (с.36).

Глава 2. “О Папе Римском” (с.44-47). Положение пап “никако не утверждает
первенства их над государями, которые не католического закона” (с.47).

Глава 3. “О императорах Римских” (с.48-50). Карл Великий “возвратил
престолу прежния их преимущества и право первенства над прочими
христианскими государями, которое доныне признают”

Глава 4. “О Султанах Турецких” (с.51-53).

Глава 5. “О короле Римском” (с.54-57).

Глава 6. “Спор о праве первенства и председательства между короною
Ишпанскою и Французскою” (с.58-62).

Глава 7. “Спор о председательстве между Францией и Англиею” (с.63-64).

Глава 8. “Спор о председательстве между Англиею и Ишпаниею” (с.65-70).

Глава 9. “Спор о первенстве и председании между Даниею и Швециею”
(с.71-77).

Глава 10. “Взаимное несогласие в том же между Венгриею, Польшею,
Пруссиею, Богемиею, обеими Сицилиями и Сардиниею” (с.78). Все
государства спорят между собой, но “никогда не оспаривают права
первенства Римских Императоров”.

В конце книги помещен особый трактат “О приеме Послов при Оттоманской
Порте” (с.79-96).

Малиновский В.Ф. (1765-1814). Василий Федорович Малиновский*(566) –
автор оригинального русского трактата об организации международного мира
и безопасности. Брат историка А.Ф. Малиновского Василий Федорович учился
в Московском университете, состоял при Лондонской миссии (1789-1791),
участвовал на конгрессе в Яссах в 1792 г., был генеральным комиссаром в
Молдавии, а затем, в 1811 г., – первым директором Царскосельского лицея.
Он перевел книгу Гамильтона о пользе мануфактур, в 1803 г. издавал
“Осенние вечера”, прекратившиеся на восьмом номере. Литературную
известность Малиновский приобрел упомянутым уже пацифистским трактатом
“Разсуждение о мире и войне”. Первая часть его написана в бытность
Малиновского в Англии, в г. Ричмонде, в 1790 г., вторая – в Белозерке
близ Павловска в 1798 г. В этом году трактат появился в свет,. в 1803 г.
он вышел вторым изданием*(567). О нем в 1859 г. сделал доклад
Лондонскому обществу известный международник, профессор Харьковского
университета Д.И. Каченовский. Он рассказывает об этом в своем отчете о
командировке за границу в 1858 и 1859 гг.: “мирному обществу я сообщил
извлечения из любопытнаго проекта вечнаго мира, написаннаго в конце
прошлаго века русским публицистом Васильем Малиновским. Они напечатаны в
“Herald of Peace” в июле 1859 г. на с.71. Самая книга эта даже в России
не многим известна, а между тем заслуживает внимания по мыслям и
чувствам, которыми проникнута”*(568):

Этот чрезвычайно интересный проект организации международной
безопасности не является воспроизведением проектов вечного мира
западноевропейских авторов; это всестороннее и самостоятельно
продуманное произведение. Первая часть трактата содержит семь глав, а
именно: гл.I “Привычка к войне и мнение о необходимости оной” (с.1-13);
гл.II “Мнимыя пользы войны” (с.13-24); гл.III “Предубеждения народов”
(с.24-29); гл.IV “Почтение к войне, геройство и великость духа”
(с.29-40); гл. V “Бедствия войны” (с.40-58); гл.VI “”Выгоды мира”
(с.58-65); гл.VII “Причины войны и политика” (с.65-80).

Война “есть зло самопроизвольное и соединение всех зол в свете” (с.1);
она соединяет “всю свирепость зверей с искусством человеческаго разума,
устремленнаго на пагубу людей” (стр.2). Просвещенная Европа должна
показать пример, как истребить это зло “чрез возстановление и
утверждение общаго и неразрывнаго мира” (с.2-3). Человеколюбие и
умеренность, проявляемые ныне на войне, “не более помогают лютостям
войны как и человеколюбие и мягкосердие палача” (с.3). “Европейцы еще не
сделали для изтребления войны ни какой попытки. Мир, какой они между
собою делают толь же часто, как и войну, не достоин сего наименования,
он есть токмо отдых от войны, и может скорее назваться перемирием,
заключенным без означения сроку” (с.7). После выпада против “Тихобрага и
Коперника” и современных им народов, которые “щитали созвездия,
животных” и занимались “разсуждениями о безполезных метафизических
тонкостях”, автор обрушивается на монахов: “Праздныя толпы монахов,
которых благоденствие зависело от невежества народов, питали оное, и
большая часть людей воздавали нелепое почтение тем роскошнейшим и
богатейшим монахам, которые сделали Бога мира Богом войны” (с.8). “Все
которыя разнились в мнении о господствующей вере почитались проклятыми,
заблужденными и нещастными, которых убивать вменялось за угождение Богу”
(с.9).

В то время как внутренний порядок в государстве укреплялся, “в общем
управлении между собою европейцы осталися при своем варварстве”,
продолжая решать свои споры мечом и опишем (с.10); между тем
“благоденствие каждаго Государства неразлучно с общим благоденствием
Европы” (с.11). “Войны их между собою столь же непозволительны и вредны
им всем вообще, как междуусобныя вражды Баронов в прежния времена” (там
же).

Следующие главы первой части представляют мало интереса, за исключением
последней (VII) “Причины войны и политика”. “Европейския державы, –
говорит автор, – имеют привычку почитать своих соседей непримиримыми и
естественными врагами: находятся всегда в готовности к нападению на
неприятеля или к отражению его нападения, подобно людям, живущим в
состоянии дикости” (с.69). “Единыя правила, которыя Европейския державы
между собою наблюдают, суть правила политики” (с.69-70), “подобно
древним таинствам Египтян, она скрываются от простолюдинов, жрецы ее
удаляют их от внутренности храма, и имеют к тому причину” (с.70).
“Италийцы: ввели в Европейские кабинеты сию политику, которая и по сие
время там сохраняется. Монахи споспешествовали утверждению оной, взошед
в кабинеты Государственные, посеяли там правила притворства,
неправосудия и тайны, которая довольно свидетельствует против политики”
(с.70), ибо она “полезна и пристойна в поступках безчестных людей,
старающихся друг друга обманывать, но не в поведении народов” (с.70-71).
“Управление политики придворными людьми так же не могло сделать ее
совершеннее, привыкши к неправде и хитрости”. Кардиналы Ришелье и
Мазарини считаются наиболее выдающимися министрами, между тем “насилие,
притворство, высокомерие, подлость и вероломство означали их поступки”
(с.71).

Автор обрушивается на политических писателей, которые “в политическом
составе Европы суть тоже, что черви зарождающиеся в ранах человеческаго
тела” (с.75); “они защищают софизмы политики, утверждают самыя нелепыя
ея правила и оправдывают ее в том, в чем она сама признаться стыдится”
(с.76). Автор делит писателей-политиков на три группы: “извинительнейшие
из сих писателей суть то, коих производит ослепленная любовь отечества”
(с.76); “опаснейшие всех политические писатели суть те, кои пишут по
должности или в угождение двору”; в их сочинениях “истина и права
народов уступают: место несправедливости и лжи” (с.77); “третьяго рода
обыкновеннейшие политические писатели суть газетчики; они пишут для
того, чтобы писать: Часто газетчики бывают подкуплены думать одним или
другим образом” (с.78).

Вторая часть заключает в себе 8 глав.

Глава I говорит об “общенародных законах”, т.е. о международном праве.
Государства, как и отдельные лица, “имеют необходимость в учреждении
своих поступков по непременным правилам, которыя, не нарушая
независимости, токмо удерживают оную в пределах общей пользы” (с.81).
“Всякая держава властна управлять внутренними делами по собственному
благоусмотрению, и всякое вмешивание в оныя, посредственное или
непосредственное, есть нарушение ее независимости” (там же).
“Установление общенародных правил или законов и наблюдение оных не есть
вмешивание во внутренния дела, ибо не иначе может утвердиться как по
согласию; но только с тем, что дав оное по здравому разсуждению,
невозможно возвратить по пристрастию” (с.82).

“Народы заключают мирные договоры, трактаты, союзные и оборонительные, и
сии служат правилом и законом их между собою поведения, которое столь же
часто переменяется, как главныя побуждения интереса, или управляющия.
Сами обязывающиеся, сами судьи и судимые, сами обижающие и обиженные”
(с.83-84). В этих условиях “нет никакой безопасности ни суда, ни правды,
ни равенства” (с.84). “Побежденный прибегает к посредничествам других
народов, но когда победитель оныя отвергает: тогда силою его принудить
хотят к миру и начинают вооруженную медиацию” (там же), но посредники
часто имеют в виду свои собственные выгоды. “И от того-то сии
политическия и кабинетныя безпрерывно продолжающиеся переписки и
переговоры, которыя как тучи собираются и предвещают грозную войну от
новых союзов” (с.85-86).

Глава II. “Общий союз и совет”. Общий союз может заменить все выгоды
частных союзов. “В сем намерении вместо трактатов должны быть законы для
утверждения независимости и собственности земель и народов и для
учреждения поступок всех народов между собою” (с.86-87). “Для наблюдения
сих законов должен учредиться общий совет, составленный из полномочных
союзных народов. Сей совет должен сохранять общую безопасность и
собственность и заранее предупреждать всякое нарушение тишины, решать
предложенные споры народов по установленному порядку, и решения его
должны быть всеми союзными (народами) единодушно приведены в действие”
(с.87). “В случае неисполнения решения общаго совета непокоряющаяся
держава изключается от всех общих выгод и всякаго сношения, и в случае
упорства общая сила употребляется для соблюдения закона” (с.88). Страна
местопребывания совета признается “священною и независимою для
всегдашнего и безопаснаго пребывания полномочных совета: Особа их
священна во всех землях” (с.87, примечание).

“Поелику все переговоры должны производиться чрез взаимных полномочных в
совете: то обыкновение содержать посланников остается безполезным. И в
самом деле сие обыкновение питает только враждебную политику. По сие
время что пользы они сделали?” “Но сколько вреда своими ложными
увеличенными донесениями по пристрастию, своими вмешиваниями во
внутренния дела и беззаконными средствами узнавать тайны. Можно считать
учащение войны от посланников столькож как и от содержания непременных
армий” (с.89); “обыкновенно движению войск предшествуют движения
страстей чрез слова внушения и донесения посланников” (с.90). “С
уничтожением сего обычая политика обратится в свою пристойную простоту”
(там же).

“Первые законы должны быть о границах” (там же). “Потом торговля
смешивает самые отдаленные народы и так принадлежит она да управления
общенароднаго и должна иметь точныя положения; :для избежания несогласий
торгующие иностранные должны подлежать одинаковым законам с природными
без всякаго исключения” (с.91). В-третьих, необходимо, как это делается
в союзных договорах, определить “случаи союза” (casus foederis) “еще
точнейшим образом в общем союзе”. Таким “случаем” является нападение, а
потому “надлежит точно означить случай нападения”. “Нападение само себя
по слову своему определяет, оно есть вступление чужаго войска в границы,
и тщетно политики нынешние в таковых случаях манифестами оправдываются и
скрывают свои намерения под разными дружественными или общеполезными
видами. Вступление иностраннаго войска в границы всегда есть нарушение
независимости и присвоение чужой власти” (с.91-92). “Кроме нападения
вряд ли может быть какой случай законной войны”; “оскорбление народной
чести” наказывается выговором, ибо державы обязаны к взаимному уважению
(с.93). Наконец, чтобы отнять всякое побуждение к войне, необходимо
лишить агрессора “надежды приобретения и пользы, а потому все
Европейския державы, означив точно свои границы, признают их взаимно
непременными и гарантируют их целость, так что никакою войною ни
завоеваниями оныя не могут быть нарушены; равно и выгоды торговли должны
быть непременны” и могут быть изменяемы только “чрез взаимное и
добровольное согласие” (с.94).

После двух кратких глав: III “Облегчение зол войны (с.94-95) и IV
“Вооружения” (с.95-97) – автор в гл.V переходит к “Возражениям
самовластия и независимости”, которые будто бы не допускают установления
“общего союза” (с.97-101). “Независимая держава, подобно частному
человеку, не имеет права начать ссору без всякого посредничества и суда”
(с.99). “Всякая держава старается доказывать справедливость своей войны,
но кто решит справедливость без законов” (с.101). “Главное достоинство
политики уметь дать вид справедливости и честности всяческим своим делам
и начинаниям. Манифесты о войнах доказывают, что нет ничего вернаго для
решения их справедливости: ибо обе воюющия державы правы или обе
виноваты, или иногда можно подумать, что политики признают две
справедливости, одну истинную, а другую ложную” (с.101).

В гл.VI “Право естественное и право гражданское” (с.102-112) автор
противопоставляет естественное состояние общества государственному, или
гражданскому. Правовой порядок должен существовать не только между
частными лицами, объединенными в гражданском обществе, но и между
народами. “Но между державами договоры суть только изъяснение воли и
продолжаются доколе оная не переменится: единой закон их – польза, и
потому нарушаются и сохраняются по удобству: да и напрасно называют
обязательством, когда нарушение их ничем не удерживается”. Фридрих II,
говорит он, “написав, что Государь не обязан со вредом своего народа
держать данное слово”, сказал то, “что думают и делают все державы”
(с.104-105, примечание). Власть, “наблюдая только между другими
правосудие, а сама не покоряясь оному, становится снаружи властию
неправды, утверждающеюся внутри правосудием. И сии два основания,
противныя как свет и тьма, одно другое разрушают” (с.109). “Европейския
державы составляют одно общество, по Христианству взаимному отношению: В
замену того, что всякая власть ступит от своего мнимого права
самопроизвольно управляться в своих несогласиях она получит важнейшее
преимущество, взаимно себя и других сохранить от самопроизвольных бед.
Христианские области: обязаны всемерно стараться миролюбиво окончить
свои споры и не прежде могут почитать врагом своего соперника, как в
случае признания его таковым от всего их общества” (с.111).

Глава VII озаглавлена: “Соединение по согласию”. “Малейшее нарушение
всеобщих законов всем равно опасно и вредно: Нарушивший присягу к
обществу правителей народа подвергает свой народ опасности отмщения и
делается пред ним виновен” (с.114-115). “В Англии бывают представления
от народа Королю о войне и мире. В сей щастливой земле позволяется
народу судить свое правительство в ссорах с другими державами”
(с.115-116).

“Последствия предыдущего” излагает следующая VIII и последняя глава.
“Как никакой народ не может существовать без законов правосудия, так и
целые народы без наблюдения оных между собой не могут жить, не истребляя
взаимно друг друга” (с.117). “Наблюдение правосудия между целыми
народами столь же необходимо, как и между частными людьми: (с.118). Не
наблюдение правосудия между целыми народами нарушает оное и в частном
отделении каждаго из них, подвергая невинных раззорению и смерти”
(с.119).

“Война не может быть законна, покуда нет законов между народами. Сии
законы народов суть должности и обязанности их между собою, основанныя
на собственном их благоденствии: Когдаб все правительства согласны были
в единстве своего намерения, то и между собою они бы все согласны были:
Политика должна быть наука прав и законов между целыми народами, как
юриспруденция между частными” (с.123).

“Война законна, когда она есть казнь народа, буде же она начинается
самопроизвольно без суда и решения безпристрастных, она есть убийство.
Насилие дает право обороны, но и самое справедливое мщение может
обратиться в насилие, будучи оставлено на волю обиженного” (с.124).

“Народы и правительства их могут соединиться под защиту законов, не
своей имея общаго единаго начальника, кроме Управляющаго вселенною”
(с.125).

Радищев А.Н. (1749-1802). Очерк судеб науки международного права в
России во второй половине XVIII в. был бы не полон, если б не упомянуть
о высказываниях по вопросам международного права выдающегося мыслителя и
революционера этого времени Александра Николаевича Радищева*(569). У
него нет специальных работ по международному праву, но и попутные
замечания, высказанные им в прозе и в стихах, представляют значительный
интерес.

Сын XVIII века, Радищев принадлежал, как большинство его современников,
к школе естественного права, хотя и интересовался историей. Подобно
другим приверженцам этой школы, он признавал нормы естественного права
начертанными божественной рукой в сердцах людей, неизменными, вечными:
“Данное нам природою право никогда истребиться не может, потому что
основано на необходимой нужде”*(570).

“Сей был и есть закон природы,

Неизменимый никогда,

Ему подвластны все народы,

Незримо правит он всегда”*(571).

“Блюдите дар благой природы,

В сердцах что вечный начертал”*(572).

“Закону природы” подчиняются не только отдельные лица; “ему подвластны
все народы”.

Права, которыми обладал человек в догосударственном быту, “в
естественном состоянии”, неотъемлемы; никто не вправе лишить его
дарованной ему природой свободы, поработить его; право на свободу
остается у него и после того, как он признал над собою государственную
власть. Эта мысль пронизывает каждое произведение Радищева; она воспета
в оде “Вольность”; она составляет основной мотив “Путешествия из
Петербурга в Москву”; из нее вытекает требование освобождения крестьян
от крепостной зависимости; ею вдохновляется борьба с тиранией.

Но нас интересует не эта сторона естественного права, направленная
острием своим на внутренний строй государства. Нас интересует
естественное право как регулятор отношений между государствами.

Радищев, в отличие от большинства сторонников естественноправовой школы,
видит в государстве, в “народе”, не простое сочетание индивидов,
“единственников”, а нечто органически связанное – коллективную личность:

“Народ есть общество людей: О сем иные сомневаются, почитая народ
собранием единственников. Но оно представляет нравственную особу, общим
понятием и хотением одаренною: следовательно, можно ей сделать
обиду”*(573).

Народы все одинаково обладают способностью к развитию, к
усовершенствованию. Нет высших и низших рас: “Сколь один народ от
другого ни отличествует, однако вообразя возможность, что он может
усовершенствоваться, найдем, что может он быть равен другому:
развержение народного разума зависит от стечения счастливых
обстоятельств”*(574)

Радищев относится сурово к проявлению воинственного духа; он желал бы
видеть мир на земле. Он клеймит уходящий XVIII век за его непрестанные
войны:

“Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро.

Будешь проклято во век, в век удивлением всех.

Крови – в твоей колыбели, припевание – громы сраженьев;

Ах, омоченно в крови ты ниспадаешь во гроб”*(575).

“И человек претворен в люта тигра еще”, – замечает он; везде “лютости,
буйства, глад, мор!” С отчаянием спрашивает он:

“Иль невозвратен навек мир, дающий блаженство народам?”

Что совершается на войне? В Зайцове Радищев встречает своего старого
приятеля Г. Крестьянкина, который “долго находился в военной службе и,
наскучив жесткостями оной а особливо во время войны, где великия насилия
именем права войны прикрываются, перешел в статскую”*(576).

В Клину простой солдат рассказывает ему: “Я был воин: я нещадил никогда
у ног моих лежащего неприятеля, и просящего безоруженному помилования не
дарил: О! вы последующие мне, будьте мужественны, но помните
человечество!”*(577)

Энергия, расточаемая в военных предприятиях на разрушение, должна быть
направлена на мирные цели, на борьбу с природой:

“Эх! почийте, грозны Марса други,

Облеченны в панцырь и кольчуги,

Мчитесь вы против каких врагов!

Эх! почийте лучше, бранны ходы

Двиньте на стихии злой природы;

И тогда речем, что ты Герой”*(578).

С негодованием говорит Радищев о войнах завоевательных, в особенности о
войнах колониальных. “Заклав Индийцов единовремянно, – замечает он, –
злобствующие Европейцы, проповедники миролюбия во имя бога истины,
учители кротости и человеколюбия, к корени яростного убийства
завоевателей прививают хладнокровное убийство порабощения, приобретением
невольников куплею: сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не
имеют надежнаго пропитания”.

“Но что обретаем в самой славе завоеваний”, – спрашивает Радищев и
отвечает: “Звук, гремление, надутлость, и истощение. Я таковую славу
применю к шарам в 18-м столетии изобретенным: то, что месяцы целые
сооружалось со трудом, тщанием и иждивением, едва часов несколько может
веселить взоры зрителя”*(579).

Окидывая взором историю древнего мира, историю Востока, Греции и Рима,
Радищев с любовью останавливается на эпохах мирного сожительства
народов, на патриотических подвигах героев, избавляющих свое отечество
от чужеземного ига, и изливает свое негодование на исторических
деятелей, устанавливавших тиранию внутри государства и разорявших
войнами свои и чужие страны*(580). Рим готовит “рабство мира”.

С негодованием говорит Радищев о завоевании и разрушении Карфагена
Сципионом. Но взор Радищева радостно отдыхает на личности Траяна,
Адриана, Антонина, особенно на императоре – философе Марке Аврелии:

“Имя сладостно и славно!

Се премудрость восседает

На престоле цела света”*(581).

Находясь в ссылке, Радищев написал целый трактат о завоевании Сибири:
“Сокращенное повествование о приобретении Сибири”*(582). Радищев
излагает события, связанные с покорением Сибири, спокойно, не
сопровождая свой рассказ обильными выпадами против завоевателя.
Объяснить это можно или тем, что Радищев выступает здесь в роли
передатчика результатов чужого исследования, или тем, что завоевание
касалось первобытных народов, приобщавшихся к более высокой культуре,
причем покоренные племена были уравнены в своем положении с коренным
русским населением, а может быть, в этом сказалось патриотическое
чувство, которое у Радищева было очень сильно*(583).

“Простое соседство народов, – говорит он здесь, – нередко вражду между
ими возрождает, но она бывает неизбежною, если один из соседей оказывает
мысль властвования и присвоения. Тогда-то возрождаются ненависти
народные, которые и по совершенном покорении слабейшего не исчезают: ибо
иго чужестранца тягчит паче домашнего; в таком положении находилися
Россияне в отношении других народов, в соседстве которых они
жительствовали”*(584). “Иго мягкосердечнейшаго завоевателя, доколе не
утвердится в мнении следующих поколений, что право есть, тягчит, и
несносно”*(585). “Твердость в предприятиях, неутомимость в исполнении
суть качества, отличающие народ Российский”*(586). Он покорил Пермь,
Вогуличей, Самоедов, Югорскую землю, “вытесняя древних жителей из их
жилищ, доколе завоеванием всея земли они их совсем не поработили”*(587).

Все вышеприведенные высказывания Радищева о войне и завоеваниях лишь
косвенно касаются международного права. Но у него имеется одно место в
“Путешествии из Петербурга в Москву”, где он прямо говорит о
международном праве, о значении его в жизни народов. На эти размышления
навел его Новгород, его падение и присоединение к Москве Иваном Грозным.

“Какое он имел право присвоять Новгород?” – спрашивает Радищев и
отвечает: “Но на что право, когда действует сила? Может ли оно
существовать, когда решение запечатлеется кровию народов? Может ли
существовать право, когда нет силы на приведение его в действительность?
Много было писано о праве народов; нередко имеют на него ссылку; но
законоучители не помышляли, может ли быть между народами судия. Когда
возникают между ними вражды, когда ненависть или корысть устремляет их
друг на друга, судия их есть мечь. Кто пал мертв или обезоружен, тот и
виновен; повинуется непрекословно сему решению, и аппеллации на оное
нет. – Вот почему Новгород принадлежал царю Ивану Васильевичу”.

“Нужда, желание безопасности и сохранности созидают Царства; разрушают
их несогласие, ухищрение и сила. – Чтож есть право народное? – Народы,
говорят законоучители, находятся один в разсуждении другаго в таком же
положении, как человек находится в отношении другаго, в естественном
состоянии. – Вопрос: в естественном состоянии человека какия суть его
права? Ответ: взгляни на него. Он наг, алчущ, жаждущ. Все что взять
может на удовлетворение своих нужд, все присвояет: Вопрос: если на пути
удовлетворения нуждам своим, он обрящет подобнаго себе, если на пример,
двое чувствуя голод, восхотят насытится одним куском; кто из двух
большее к приобретению имеет право? Ответ: тот кто кусок возмет. Вопрос:
кто же возмет кусок? Ответ: кто сильнее. – Неужели сие есть право
естественное, неужели се основание права народнаго! – Примеры всех
времян свидетельствуют, что право без силы было всегда в исполнении
почитаемо пустым словом”*(588).

_ 19. Журнальная литература

С семидесятых годов XVIII в. журнальная литература приобретает сильное
развитие, и игнорировать ее историку международного права невозможно.
При рассмотрении историко-дипломатических работ мною уже было указано на
это обстоятельство. Я имею в виду издание Н.И. Новиковым “Древней
Российской Вивлиофики”, знакомившей русского читателя с памятниками
дипломатических сношений Московского государства.

Но журнальная литература может быть привлечена и по вопросам теории
международного права. Журналы знакомили русского читателя с вопросами
текущей международной политики, с международными спорами и с
заключаемыми трактатами, давая подчас и пояснения к ним. Этим вопросам
был посвящен специальный “Политический журнал”, выходивший ежемесячно с
1790 г. В нем в первый год его существования были помещены: “Извещение
всем Европейским державам о плане заговора противу всеобщаго
спокойствия” (с.1270-1283); торговый трактат между Данией и Генуей
(ч.VIII, с.1283-1292); мир между Россией и Швецией в Вереле 14 августа
1700 г. (с.1448-1457); “мемориал Испанского двора Европейским кабинетам”
о споре его с Англией (ч.IX, с.1460-1475 и ч.X, с.1621-1635); Конгресс в
Гааге относительно Нидерландов (ч.XII, с.2014-2025 и 2163-2181) и др.
Укажу еще в виде примера на договор Франции с Сардинией 15 мая 1796 г. с
“Разсуждением к нему” (1796, с.350-357), на статью “Совсем новая
дипломатика” (1797, ч.IV, кн.I, с.65 и сл.); “папско-французский мирный
трактат” 27 октября 1791 г. (там же, кн.II, с.16-37).

В “Санкт-Петербургском Вестнике” за 1780 г. помещены: Указ Екатерины II
от 8 мая 1780 г. по поводу акта вооруженного нейтралитета (с.375-384), а
в следующем году – конвенции наши “об охране нейтрального торгового
кораблеплавания” 1781 г. с Данией (январь, с.49-60), с Швецией
(с.60-62), с Нидерландами (март, с.220-226), с Пруссией (июнь,
с.454-463).

В журналах встречаем и статьи, посвященные вопросам международного
права. Для примера приведу выдержки из статей, касающихся вопроса о
войне.

“Чудовище войны”. Так начинается анонимная статья в журнале “Чтение для
вкуса, разума и чувствования”. “Глава твоя украшена тридцатью диадемами;
ты, властвуя Европою, объемлешь множество скипетров; окружают тебя
пальмы, изъявляющия твою славу”: “Но какой ужасный вид поражает очи”,
когда снят “прелестный покров”.

“Умоляю тебя именем человечества, призываю к суду его, раздираю
обнародования гласящия твою славу; удаляю тебя в те зверонравные веки, в
кои человек от зверей не отличался: Желательно для благоденствия
народов, чтобы не употреблять силы оружия, не противопоставлять человека
самому себе, и не противиться определению естества устроенного для мира
и благоденствия”*(589).

Журнал “Приятное и Полезное Препровождение Времени” помещает статью “Мир
и Война”, принадлежащую перу В.А. Жуковского, такого же пацифистского
характера. “Пламя войны, – читаем мы здесь, – все попирает, ничто не
сокроется от ужаснаго бича брани”. Он не щадит никого: ни вдов, ни
младенцев, ни старцев. “Поспеши, благодетельный мир, поспеши утушить
вражду человеков”, – кончает свою статью автор*(590).

В совершенно противоположном духе, в защиту войны, помещает статью
“Разсуждение о войне” журнал “Московское Ежемесячное Издание”*(591).
Статья эта переводная; перевел ее с французского языка Петр Колязин.

Автор говорит о “заблуждениях человеческого разума”; он избрал держанием
своего рассуждения “войну, видя многия ложныя понятия, которыми
наполнена большая часть людей в разсуждении оной”. Он надеется вселить в
сторонниках войны “склонность к войне для лучших причин, нежели как
тщеславие и подлая корысть; а в других злобствующих против ее без всякой
причины, укротить ненависть”.

“Кровь человеческая весьма дорога, чтоб быть ей проливаемой беспрестанно
для удовольствия желающего прославиться: Одна необходимость оправдает
такое произшествие, которая бывает тогда, ежели вероломный неприятель
пожелает усилиться обидеть невинной народ, и напасть на владетеля,
который его ничем не оскорбил”. Побуждать к войне должны не честолюбие и
слава, а “любовь к отечеству, любовь к благу общественному”.

“Другие без разсуждения ругают войну, почитая ужаснейшим злополучием и
презрительнейшим искусством и утверждая свое доказательство на нещастиях
наносимых войною; думают, что нет гнуснее оной и но достойнее злословия
начинающих ее”. Автор соглашается с этим, но бедствия войны, как бы они
жестоки ни были, не должны препятствовать прибегнуть к оружию, когда
того нужда требует.

В рассмотренный период русская дипломатия была уже достаточно подкована
в вопросах международного права.

Наша литература по этим вопросам давала достаточно верное отражение того
состояния, в каком находилась литература других европейских государств.
Вольф и Ваттель, служившие путеводной звездой в международном праве
XVIII в., первый в теории, второй в дипломатической практике, не были,
правда, переведены на русский язык; но Вольф был представлен своим
верным последователем Неттелбладтом, отражавшим и взгляды Ваттеля.
Билфелд и Юсти, переводы которых имелись на русском языке, могли вполне
заменить Ваттеля, имея даже перед ним то преимущество, что они исходили
из положительно-правовых основ, заимствованных у Монтескье. Последний
тоже был представлен в нашей переводной литературе.

Оригинальная наша литература может похвалиться как своими
историко-дипломатическими работами, положившими основание для дальнейшей
разработки богатейшей сокровищницы нашей московской дипломатии, ее
“Статейных списков”, так и произведениями теоретического характера.
Среди последних весьма видное место занимают: “Сокращение естественного
права” В.Т. Золотницкого и “Разсуждение о войне и мире” В.Ф.
Малиновского.

К концу XVIII в. в литературе установилось известное равновесие между
обоими направлениями ее, типично естественноправовым, представленным
школьным руководством Неттелбладта и отходящим от него в сторону
положительного права, как это имело место у Монтескье, Билфелда и Юсти.
В начале XIX в. это равновесие было нарушено притоком профессоров из
Германии, занявших кафедры во вновь основанных университетах;
естественно-правовое направление заглушило слабые ростки своего
соперника.

В заключение нельзя не отметить того факта, что в этом периоде Россия
внесла в развитие международного права свой крупный вклад: она
настойчиво требует признания начала равенства государств и упрощения
посольского этикета; в особенности же реформаторская деятельность ее
проявилась в настойчивой защите нейтральной торговли изданием в 1780 и
1800 гг. двух актов вооруженного нейтралитета, создавших своего рода
новый кодекс международного права морской войны.

Очерк четвертый. Первая половина XIX века

В экономическом отношении время это характеризуется продолжающимся
разложением феодально-крепостного хозяйственного строя, начавшимся еще в
XVIII в. Растет обмен, развивается как мелкая крестьянская
промышленность кустарей, так и крупная промышленность, количественно
удвоившаяся за время с 1804 по 1825 г.; одновременно развивается и
транспорт.

В науке международного права приходится разделить первую четверть века
от второй: в первой господствует естественноправовое течение, во второй
на смену ему приходит направление историческое. Эта грань существует и в
международной политике: первая половина проходит под знаком
“легитимизма”, во второй получает признание начало национальности.

Раздел первый. Первая четверть XIX века

_ 20. Общая характеристика

Дворцовый переворот 12 марта 1801 г. изменил направление внешней
политики России. Этой политикой руководил Александр I, “властитель
слабый и лукавый”, по выражению Пушкина, при содействии Адама
Чарторыйского в роли товарища министра иностранных дел. Она была шаткой
и колеблющейся.

Царствование Александра I началось восстановлением дружественных
отношений с Англией, отменой похода в Индию и изменением, в угоду
Англии, постановлений вооруженного нейтралитета. Восстановлены были и
сношения с Францией, но уже в 1804 г. последовал разрыв с ней, а вслед
за тем коалиции против Наполеона 1805 г. и 1806-1807 гг. Присоединение
Грузии вызвало войну с Турцией и Ираном, которая окончилась Бухарестским
договором 1812 г. (с Турцией) и Гюлистанским 1813 г. (с Ираном).
Одновременно пришлось вести войну и со Швецией. Эти три войны были
удачны для России. Шведская война окончилась в 1809 г. Фридрихсгамским
миром, по которому к России присоединена была Финляндия; война с Турцией
продолжалась до 1812 г.; мир был заключен Кутузовым в Бухаресте перед
самым началом Отечественной войны. По Бухарестскому миру Россия
приобрела Бессарабию и стала прибрежной к Дунаю державой. Гюлистанский
договор дал России исключительное право содержать на Каспийском море
военный флот.

После Отечественной войны 1812 г. и изгнания Наполеона из России
началась кампания 1813-1814 гг. в союзе с Пруссией, Англией и Австрией,
завершившаяся взятием Парижа и заключением 30 мая 1814 г. Парижского
договора. Бурбоны были восстановлены на французском троне. После
кратковременной попытки Наполеона вновь захватить власть во Франции
(“100 дней”), закончившейся битвой при Ватерлоо, Наполеон был сослан на
остров Св. Елены.

Венский конгресс занялся переделом Европы. Руководящую роль на конгрессе
играли Россия, внесшая решающий вклад в разгром Наполеона, Англия и
Австрия, министр которой Меттерних оказал большое влияние на ход
конгресса.

На Венском конгрессе 1815 г. лично присутствовали два императора, четыре
короля и главы малых государств. Державам-победительницам пришлось
заняться устройством Европы, распределением территорий, отнятых у
Франции, которая была восстановлена в ее границах 1792 г. В качестве
руководящего начала все приняли выдвинутое Талейраном начало законности
(“легитимизма”). Все должно было быть восстановлено в том виде, в каком
оно было до начала войн и революции. Но это оказалось невозможным, ибо
приходилось компенсировать Голландию за отнятые у нее Англией колонии
Цейлон и Капленд. К ней присоединены были бельгийские провинции Австрии,
а Австрии пришлось дать возмещение в Италии – Венецию и Ломбардию;
Норвегия была отнята у Дании как союзницы Наполеона и присоединена к
Швеции. К России была присоединена значительная часть герцогства
Варшавского под названием “Царства Польского”. Создан был “Германский
союз” из 38 германских государств под председательством Австрии.

Все это шаткое здание вскоре рухнуло. Но Венский конгресс создал и
прочные нормы международного права: регламент о рангах дипломатических,
дополненный Аахенским протоколом 1818 г., запрещение работорговли,
основные начала свободы судоходства по международным рекам, нейтралитет
Швейцарии.

Реакционная направленность руководящих держав Венского конгресса,
сказавшаяся в восстановлении старого порядка, вполне ясно обрисовалась в
заключении тремя восточными монархами в том же 1815 г. “Священного
союза”, к которому вскоре примкнули короли Франции, Нидерландов, Швеции,
Испании, Сардинии, Неаполя, Дании и Португалии, а в 1817 г. и Швейцария.
Как справедливо заметил Маркс, Священный союз был лишь “: маской
гегемонии царя над всеми правительствами Европы”*(592). Священный союз
нашел свое отражение и в литературе международного права: в нем
некоторые видели начало объединения и замирения Европы.

Последовал ряд конгрессов. Первый из них, Аахенский конгресс 1818 г.,
прекратил оккупацию Франции войсками союзников и принял ее вновь в круг
великих держав. Следующие три конгресса: в Троппау 1820 г., в Люблянах
(Лайбахе) 1821 г. и в Вероне 1822 г. занялись управлением Европы,
приведением в действие провозглашенных Венским конгрессом и Священным
союзом реакционных начал.

Народы, ожидавшие обновления жизни в духе данных им обещаний,
разочарованные деятельностью своих правительств, добиваются изменения
государственных порядков революционным путем. Вспыхивают революции в
Испании, Неаполе, Португалии и Пьемонте. Одновременно, в связи с борьбой
в Испании, ее американские колонии провозглашают свою независимость от
метрополии; восстают и греки против порабощения их Турцией. Конгрессы
1820-1821 гг. занялись согласно провозглашенному в Вене началу
“легитимизма”, восстановлением “законного” порядка в этих странах.
Конгресс в Троппау и Люблянах поручил восстановление старого порядка в
Италии (Неаполе и Пьемонте) Австрии, конгресс в Вероне, обсудивший
восстание в Испании, поручил расправу с ним Франции.

Восстания испанских колоний и греков разрушили единство
держав-победительниц. На Веронском конгрессе отпала Англия,
заинтересованная в освобождении испанских колоний: после некоторого
колебания и Александр I решился отступить от начала легитимизма и прийти
на помощь восставшим грекам. Турции предъявлен был ультиматум,
дипломатические отношения с нею были разорваны. Министр иностранных дел,
грек гр. Каподистрия, и раньше тайно оказывал поддержку восставшим. В
1825 г. Александр I созвал конференцию в Петербурге, на которой
постановлено было сделать общее представление Порте в защиту греков.
Неудача этого посредничества привела к открытому выступлению России, к
ее войне с Турцией в союзе с Англией. Но это произошло уже в
царствование Николая I.

Во внутренней политике можно отметить два периода: первый, когда
Александр I маскировал сущность своей политики показным либерализмом, и
второй – глухой реакции и свирепого режима аракчеевщины во всех областях
государственной жизни.

_ 21. Преподавание международного права в университетах

Во время первого периода улучшилась атмосфера в области народного
просвещения. Указывают, что брат Марата, преподававший французский язык
в Царскосельском лицее, мог излагать перед воспитанниками деятельность
Марата как “друга народа”*(593). В это время возобновлена была
предпринятая при Екатерине II (указы 1784 и 1787 гг.) реформа
университетов, приостановленная из-за страха перед начавшейся во Франции
революцией.

Во главе учрежденного в 1802 г. Министерства народного просвещения стал
бывший председатель екатерининской “Комиссии об учреждении училищ” гр.
П.В. Завадовский. Комиссия преобразована была в “Главное училищное
правление”. Реформу народного образования решено было начать с
университетов, так как для школ нужны были преподаватели, которых должны
были готовить университеты.

При Екатерине намечено было создание трех новых университетов: в Пскове,
в Чернигове и в Пензе. Теперь предполагалось в каждом из шести учебных
округов учредить по одному университету. К трем уже существующим –
Московскому, Виленскому и только что преобразованному Дерптскому, из
которых лишь один Московский был университетом русским, – должно было
быть присоединено еще три новых: в Петербурге, Казани и Харькове. В
дальнейшем намечены к открытию университеты в Киеве, Тобольске, Великом
Устюге и др. В действительности в 1804 г. открыты были два университета:
в Казани и Харькове, причем в Казани фактическое открытие состоялось
лишь в 1814 г.; в Петербурге создан был Главный педагогический институт,
преобразованный в университет лишь в 1819 г. Кроме того, основано было
четыре высших учебных заведения: в 1803 г. “Демидовское высших наук
училище” в Ярославле, в 1805 г. – Гимназия высших наук кн. Безбородко в
Нежине (открыта в 1820 г.), в 1810 г. – Царскосельский лицей (открыт в
1811 г.) и в 1817 г. – Ришельевский лицей. Во всех этих высших учебных
заведениях преподавалось естественное право. В 1802 г. 12 декабря
утвержден устав Дерптского университета*(594), 18 мая 1803 г. – устав
Виленского*(595), а 5 ноября 1804 г. – уставы университетов Московского,
Харьковского и Казанского*(596). В этом первом общем уставе нашли свое
отражение наступившие улучшения в жизни русских университетов.

В основу устава положена была автономия университета с выборным началом
как при замещении кафедр, так и в управлении университетом (выборный
ректор, выборные деканы). Устав 1804 г. давал не только самим
университетам, но и каждому преподавателю право получать из-за границы
книги, журналы и рукописи, минуя цензуру.

В соответствии с количественным ростом научных дисциплин устав 1804 г.
значительно увеличил число профессорских кафедр. Но кафедры эти пришлось
замещать иностранцами, ибо профессоров из “природных русских” не хватало
даже для замещения кафедр старейшего университета – Московского.

Замещение кафедр иностранцами имело двоякого рода неудобства. Во-первых,
в университетах создавалось неблагоприятная для научных занятий
атмосфера недоразумений и столкновений между иностранцами и русскими,
резко отличавшимися между собой по мировоззрению, воспитанию, нравам и
привычкам. В новых условиях повторилось то, что уже происходило в XVIII
в. в Академии наук*(597).

Во-вторых, иностранный состав профессуры неблагоприятно отзывался на
самом ходе преподавания, ибо русским слушателям трудно было следить за
лекциями, читавшимися большей частью на латинском языке, реже на
немецком и французском. В Казани, например, в 1809 г. на русском языке
читалось восемь предметов, на латинском – пять, на французском – три, на
немецком – один; в 1813 г. читалось на русском языке 18, на латинском –
шесть, на французском – три, на немецком – один. Устав 1804 г. при
заполнении кафедр отдавал предпочтение русским, если налицо имелись
подходящие кандидаты, а после Отечественной войны, в связи с
патриотическим движением, Министерство народного просвещения
“категорически заявило требование”, чтобы на вакантные кафедры
предлагаемы были членами университетского совета только русские ученые,
но отнюдь не иностранцы”*(598).

Положение ухудшалось тем, что не было учебников, по которым студенты
могли бы готовиться. Некоторые из профессоров-иностранцев хорошо
понимали затруднительное положение, в котором находились студенты. Желая
прийти им на помощь, профессора естественного и народного права Рейнгард
в Москве и Финке в Казани составили свою учебники, которые затем с
немецкого языка были переведены на русский, но в печати они появились
лишь в 1816 г., незадолго до того, как преподавание естественного права
в университетах было запрещено.

По уставу 1804 г. в университетах числилось три факультета: 1)
нравственно- или этико-политический, получивший впоследствии название
юридического; 2) философский, распавшийся затем на историко-словесный и
физико-математический, и 3) медицинский. Международное право
преподавалось на факультете нравственно-политическом. На нем числилось
семь кафедр, в то время как в XVIII в. в Московском университете было
всего лишь три кафедры. Особой кафедры международного права не создавал
и устав 1804 г., но предмет этот, как это было уже и в Московском
университете XVIII в., преподавался на двух кафедрах: профессор прав
естественного, публичного и народного преподавал теорию международного
права, а профессор политической экономии и дипломатики преподавал
международное положительное право.

Устав Виленского университета 18 мая 1803 г. создавал факультет наук
нравственных и политических, на котором преподавалось право естественное
и право народное. В Дерптском университете план 4 мая 1799 г. намечал
создание на юридическом факультете кафедры “положительного
государственного и народного права”, которая Статутами 1802 г. обращена
была в кафедру “юридической энциклопедии”, истории права и
положительного государственного и народного права”, а по уставу
университета 12 сентября 1803 г. переименована в кафедру “положительного
государственного и народного права, политики, истории прав и юридической
словесности”; наконец, устав 1820 г. сохранил ее только как кафедру
“положительного государственного и народного права и политики”.

В течение первого десятилетия жизни университетов по уставу 1804 г. и та
и другая кафедры замещались иностранцами даже в Московском университете.
Надо сказать, что иностранцы, занимавшие кафедры естественного права и
дипломатики, были люди достойные, настоящие ученые и в большинстве своем
либерального направления. Явной клеветой является отзыв о них известного
душителя науки Магницкого: “Отброшенные в собственном отечестве
пришельцы, принеся с собою разврат, а не просвещение ума, из провинций
германских, едва по имени известных:”*(599) “Развратом” Магницкий
называл их либеральный образ мыслей.

Представителями упомянутых выше кафедр были в Московском университете
после Шадена и Скиадана Рейнгард (1765-1812) и Михаил Матвеевич Снегирев
(1796-1820), занимавшие: Рейнгард – с 1804 г., Снегирев – с 1817 г.
кафедру прав естественного, политического и народного, и Шлецер
(1774-1831), читавший с 1804 по 1826 г. как народное право, так и
дипломатику. Кафедру дипломатики занимал с 1815 по 1829 г. Бекетов
(1790-1829), рано, в 38 лет, сошедший в могилу. Кафедру естественного
права на философском факультете занимал Цветаев (1777-1835).

В Казанском университете в первое десятилетие кафедру прав
естественного, политического и народного занимали: Бюнеман (1805-1808) и
Финке (1809-1814). Кафедру дипломатики занимал П.А. Цеплин, уволенный в
1807 г. как “зачинщик смут”, затем вновь принятый на службу в 1813 году
и снова уволенный в 1819 г.*(600)

В Харьковском университете кафедру прав естественного, публичного и
народного занимали: Каверден из Саксонии, адъюнкт Ланг (1806-1813) и
Рейт (1815-1820), кафедру дипломатики – Якоб (1807-1810), а после него
Ланг и Паулович (1811-1818). Курс дипломатики читал и Рейт (1820-1824).
Кафедру естественного права на философском факультете занимал Шад*(601).

В университетах Виленском и Дерптском все преподавание велось не на
русском языке: в Виленском – на польском языке, в Дерптском – на
немецком. В первом кафедру естественного и народного права занимал
первый ректор этого университета Иероним Стршемень-Стройновский, во
втором кафедру политического государственного и народного прав на
юридическом факультете занимали до 1856 г. люди, чуждые науке
международного права: Нейман (1811-1814), Лампе (1814-1823), Эверс
(1826-1830) и Брекер (1831-1850). На отделении “наук философских и
юридических” до 1811 г. в Дерптском университете международное право не
читалось; были попытки привлечь известн