.

Аннерс Э. 1994 – История европейского права (книга)

Язык: украинский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
1 64525
Скачать документ

Аннерс Э. 1994 – История европейского права

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Основная цель книги “История европейского права”, публикуемой на русском
языке, заключается в том, чтобы оказать содействие российским юристам в
изучении историко-правовых предпосылок образования западноевропейского
правового государства, демократии и рыночного хозяйства. Мы нашли
возможность сократить первоначальные 447 страниц книги (часть I, 1974г.,
201 стр.; часть II, 1980 г., 246 стр.), исключив главы, в которых
детально рассматривалось развитие права в Северных странах. Эти главы
были необходимы, чтобы книга могла использоваться в качестве пособия на
юридических факультетах во всех Северных странах, что и имело место.
Книга была также издана и на норвежском языке.

Мои российские коллеги и я пришли к выводу, что не имеет смысла глубоко
вдаваться в исторические детали на региональном уровне. Мы решили, что
будет гораздо важнее, если я дополню свою книгу некоторыми другими
вопросами. Поэтому первоначальный текст был переработан с учетом тех
результатов исследования, которые появились после выхода в свет
оригинала, точнее двух его частей.

Основная тема, которая проходит красной нитью через всю книгу, – это то,
что юридическая наука с общественной точки зрения является своеобразным
инженерным искусством. Именно юристы являются теми, кто по заданию
политической власти разрабатывает и применяет правовые нормы, которые
управляют одновременно разделением труда и сотрудничеством между людьми.
Поэтому при описании истории европейского права я прежде всего пытался
выделить основные направления развития юридической техники. При этом я
старался ответить на следующие вопросы: почему римское право достигло
такого высокого уровня юридической техники, в частности в вопросе об
анализе конфликтов и синтетического правообразования, что оно имеет
такое большое значение в качестве источника правотворчества и образца
даже в настоящее время? Почему формирование правовых норм на европейском
континенте, а также в Англии и в США, впитавших основы своего права из
европейских корней, происходило на основе различной по своей сути
юридической техники?

В действительности именно формирование европейских правовых норм
является одним из огромных вкладов чело-

вечества в развитие цивилизации. Европа представляет собой в
географическом плане небольшой участок суши огромной евроазиатской
территории. Но правотворчество на этом ограниченном участке земли
оказало значительное влияние на мотивацию создания правовых норм, их
формы и содержание почти во всем мире. Как правило, это влияние имело
решающее значение для каждой страны. За этим процессом цивилизационного
развития лежат тысячелетние усилия людей, которые разрабатывали законы в
канцеляриях, залах суда и в рабочих кабинетах ученых.

Именно здесь были сформулированы и уточнены юридические понятия,
проанализированы содержание правовых норм и их действие, и выражено
внутренне заложенное в человеке правовое сознание в форме правовых
формулировок и решений суда. Был пройден большой путь от примитивной
казуистической модели, основанной на небольшом количестве типичных
случаев, к настоящей синтетической правовой модели, а также к постоянно
развивающейся практике с ее огромным числом богатых с точки зрения
прикладного применения правовых норм. Здесь и мозаика, но вместе с тем и
единство.

Рыночное хозяйство, которое поддерживает в обществе эффективность и
баланс экономической жизни, не может существовать иначе, чем на основе
западного правового государства. Я надеюсь, что российские юристы, а
также заинтересованный с общественно-научной и исторической точек зрения
российский читатель с помощью этой книги найдет аргументы в пользу того,
что рыночная экономика и правовое государство связаны между собой
неразрывно.

Вот почему я издаю свою работу в России. Публикация данной книги стала
возможной благодаря содействию Шведской Королевской академии наук,
которой я прежде всего выражаю свою глубочайшую признательность.
Одновременно хочу выразить сердечную благодарность Институту Европы
Российской академии наук за то, что он взял на себя издание моей книги в
России. Многим друзьям в Швеции и России я также искренне благодарен.
Особенно я бы хотел отметить профессора, доктора экономических наук В.
Кудрова, кандидата технических наук В. Машлыкина из Института Европы
РАН, принявших активное участие в публикации моей книги на русском
языке, и молодого многообещающего экономиста Г.Пухова, который
квалифицированно провел работу по контролю за переводом монографии.

И последнее, а на самом деле первое. Я благодарю свою супругу Гунвор.
Она, как всегда, терпеливо и заинтересованно следила за моей работой и
оказывала мне огромную помощь.

ЭрикАннерс (Стокгольм)

ПРЕДИСЛОВИЕ ИНСТИТУТА ЕВРОПЫ РАН

Институт Европы Российской академии наук осуществил перевод и издание в
России книги известного шведского юриста, профессора Стокгольмского
университета Эрика Аннерса по ряду причин. Во-первых, это уникальное по
охвату проблем энциклопедическое историософское и юридическое
исследование, показывающее генезис права от древнейших времен до XX в.
Во-вторых, это хорошо известный на Западе фундаментальный труд, который
изучают и по которому обучается не одно поколение людей. В-третьих, на
фоне переполнения российского книжного рынка дешевой (не по цене, а по
содержанию), поверхностной и расхожей литературой по-прежнему ощущается
острая нехватка серьезных научных и в то же время достаточно популярных
книг, освещающих поступательные шаги в развитии человеческой цивилизации
и таким образом проливающих свет в будущее.

Книга Э.Аннерса заслуженно получила высокую оценку и широкое признание в
качестве выдающегося труда за рубежом. Это объясняется во многом тем,
что энциклопедические познания автора и прекрасный стиль, которым
написана книга, позволили ему весьма удачно показать читателю процесс
формирования и эволюции европейского права в органической связи с
важнейшими этапами политической истории и социального развития
континента.

Поэтому книга выходит за рамки чисто юридического исследования и
является богатым источником изучения важнейших аспектов европейской
истории, актуальность которых и в наше время несомненна.

На Западе довольно давно идут споры о том, относить ли Россию к Европе
или нет. Логика труда профессора Э.Аннерса исходит из того, что Россия –
составная часть Европы. Россия – наследница византийской культуры,
имеющей свои корни в культурах Афин, Рима и Иерусалима. Россия –
создательница своей собственной самобытной культуры, оказавшей и
оказывающей большое влияние на культуру Запада. И хотя по ряду
исторических причин Россия была на протяжении большей части XX в.
изолирована от Запада и питалась ошибочной идеей о своей
исключительности и способности направить за собой чуть ли не весь мир по
пути тоталитаризма, она никогда не переставала принадлежать Европе.
Именно в Европе в последние два столетия рождались самые влиятельные, не
только созидательные, но и разрушительные идеи, оказавшие решающее
влияние на судьбу всего

человечества. Итак, Европа – это не Малая и не Западная, а Большая
Европа, простирающаяся сегодня от Ирландии до Урала с запада на восток,
и от Северного Ледовитого океана до Черного и Каспийского морей с севера
на юг.

Сейчас наступает время реальной консолидации Большой, но именно
подлинной Европы, потенциально наиболее мощной и динамичной части нашей
планеты, имеющей огромное будущее. Россия будет участвовать всей своей
силой, энергией и потенциалом в осуществлении именно такой перспективы.
Однако полной ясности сегодня по этому вопросу пока еще нет.

Важнейшим рычагом вхождения Россия в Большую Европу является
совершенствование ее законодательства, адаптация юридической
инфраструктуры к основополагающим западно-европейским нормам и
оправдавшим себя на практике правилам. Ведь большинство существующих
ныне в России законов были разработаны и приняты в советское время.
Сегодня они не адекватны новым условиям и обстановке. А Западной Европе
с ее латино-романской традицией порой просто невозможно понять наше
правовое мышление, выросшее на почве тоталитаризма.

На Западе уже сформировалось правовое государство, основанное на
авторитете и разделении разных ветвей власти, четком формулировании
законов. Нам же такое государство еще только предстоит создать, и,
возможно, именно это будет намного труднее сделать, чем решить те или
иные политические и экономические проблемы. Но без правового государства
и общества не может быть ни реальной экономической реформы, ни
демократии.

Помогая России войти в единое европейское пространство, в Большую
Европу, необходимо уделить особое внимание разработке ее современного
торгового права. Ведь провозглашая открытость ее экономики, необходимо
обеспечить строгую правовую основу ее вхождения в общеевропейский и
мировой рынок. Несомненно, что торговое законодательство России должно
органично учесть многие нормы торгового законодательства
западноевропейских стран и в частности ЕС. Принятие в 1991 г.
Маастрихтских соглашений ЕС побуждает российских юристов к такому учету.
Напомним, что торговое законодательство германских государств в Позднем
средневековье оказало огромное влияние на подобное законодательство в
Австрии и в Чехословакии.

Сегодня, когда системная трансформация в России проходит наиболее острый
и ответственный этап в своем развитии, обретение ею опыта
западноевропейских стран в становлении демократии в политической жизни и
создании зрелого рыночного механизма в экономике становится задачей
первостепенной важности. По своему потенциалу российская экономика
способна к весьма динамичному росту, в результате

которого Россия уже в обозримом будущем выдвинется на самые передовые
позиции в Большой Европе и создаст весьма емкие и разнообразные рынки
для товаров и капиталов западноевропейских стран. Однако важно, чтобы
этот объективный процесс развивался в разумных цивилизованных рамках, в
русле общепризнанных человеческих ценностей. В этом отношении следует
упомянуть и огромный интеллектуальный потенциал России, наличие в ней
большого числа действительно образованных, профессионально
подготовленных специалистов и ученых, которые не получали адекватной
отдачи в тоталитарные времена. Теперь после обретения свободы они
приобретают свой шанс. Но не менее важно, чтобы и этот ресурс работал в
системе единого общеевропейского цивилизационного процесса,
использовался с максимальным эффектом.

Красной нитью через всю книгу профессора Э.Аннерса проходит анализ
юридической техники. Ведь законы – это тоже специфическая техника.
Только это техника социальная, общественная, функционирующая не по
законам физики и механики, а по законам правопорядка. Эта техника, с
одной стороны, способствует разделению общественного труда, а с другой –
его соединению, сотрудничеству, обеспечивает, в частности, мотивацию
нормальной человеческой деятельности. От того, в какой степени в стране
развита юридическая техника, какова у нее правовая инфраструктура, во
многом зависит уровень ее цивилизованности, а следовательно, и
возможность сотрудничества и интеграции в уже созданные и доказавшие
свою эффективность международные сообщества.

Итак, новая, обновленная Россия должна творчески воспринять значительную
часть юридической техники и правового опыта, накопленного в Западной
Европе (именно этот опыт используется сегодня в США, Японии и других
демократических странах мира). Будущее российское общество должно
базироваться на гражданском, а не только на административном праве, как
это было в России в царские и советские времена.

Вот почему мы перевели и издали эту книгу. Она поможет нам стать
немножко грамотнее и лучше, научит тому, как зарождалось и развивалось в
мире правовое сознание. Это особенно важно, когда речь идет о новых
поколениях юристов в нашей стране. Им особенно необходимы знания такого
рода.

Конечно, книге профессора Аннерса присущи и некоторые недостатки. Прежде
всего анализ истории европейского права охватывает, естественно, не все,
а только некоторые основные ее направления. Кроме того он не доведен до
наших дней и обрывается где-то к началу 20-х годов нашего века. К
сожалению, автор не делает попытки наметить основные пути

развития европейского права в будущем. Однако в целом эта книга
представляет собой реальный вклад в развитие юридической науки, что
может быть использовано в практике установления нового правопорядка в
нашей стране. Это вклад и в человеческую” культуру. Следовательно, ее
выход в свет на русском языке является важным событием в нашей жизни.
Прочтя эту книгу, читатель соприкоснется с неумирающими, вечно живыми
ценностями истории создания цивилизованного общества.

Директор Института Европы РАН, академик В.ВЛСуркин

Часть первая ДРЕВНИЕ ВРЕМЕНА И СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

ДРЕВНИЕ ВРЕМЕНА

1. ПРИМИРИТЕЛЬНОЕ ПРАВО РОДОВОГО СТРОЯ

Человекоподобные существа появились на земле по крайней ме)ре 2 млн лет
тому назад. Это были представители человеческого рола, который мы
называем homo habilis – homo erectus (человек умелый – человек
прямоходящий), а мы -представители homo sapiens (человек думающий) –
появились минимум 200 тыс. лет назад. Еще до возникновения в древние
времена высокоразвитых культур, живших в долинах Нила, Тигра, Евфрата,
Инда, Ганга и Желтого моря, рождались, расцветали и исчезали
бесчисленные другие гораздо менее развитые культуры. Наши познания о них
ограничены фрагментарными представлениями, почерпнутыми нами из
археологических научных источников. О правовых нормах древних
цивилизаций эти научные источники вряд ли смогут сообщить нам что-нибудь
новое до тех пор, пока мы не получим из них данные о юридических
текстах. Правоведение как раз и является “техникой” общественной жизни,
юристы – “инженерами” общественной жизни, а их инструментом –
произнесенное и записанное слово. Поэтому-то история права, которая как
таковая может создаваться исключительно на достоверной базе
исторического исследования сохранившихся до наших дней источников,
выступает в качестве науки, требования которой заключаются в том, чтобы
по крайней мере хотя бы частично добиться получения точных результатов,
при этом, в первую очередь, обеспечивая сохранность записанных
юридических текстов: законов или частных записей (книг) по вопросам
права, а также публичных или частных документов правового характера,
например, служебной и коммерческой переписки.

Однако помимо упомянутых выше текстов можно, по крайней мере в основных
чертах, реконструировать сущность правовых порядков и правовых норм за
счет выделения из дошедших до нас материалов отдельных составляющих его
массивов, часть из которых можно рассматривать в качестве материалов,
воспроизводящих состояние общества и его правовые институты, которые как
таковые старше самих текстов. Другая возможность заключается в том, что
можно было бы назвать функциональной реконструкцией. Если, например, нам
известно, что какое-то общество образовалось так, что в нем в качестве
первичной социальной единицы

10

был род, и что такое родовое общество не имело иной централизованной
власти, кроме той, которая требовалась для того, чтобы руководить этим
обществом в его борьбе за существование, а возможно также и для
отправления совместных обрядов религиозного культа, то в этом случае
пришлось бы затратить довольно много времени как на реконструирование
правового порядка в таком обществе, так и на описание принципов его
функционирования. Далее, известно также, что появление более
совершенного правового порядка предполагает и более прочную
привязанность к жилищу и хозяйству. Охотники и кочевники, как правило,
всегда ограничивались только основными правилами общежития, необходимыми
лишь для поддержания их социальной структуры и материальной
обеспеченности. Земледельцы же, у которых каждое новое поколение
продолжало создавать новое на базе уже созданного прошлыми поколениями,
достигли более совершенных и одновременно с этим более сложных
экономических и социальных отношений между собой. Вот почему именно у
земледельцев возник достаточно сильный импульс к развитию
дифференцированных норм в системе разделения труда и совместной работы,
которые являются основой любого общественного порядка.

Есть все основания предполагать, что народы, которые заселили территории
вокруг Средиземного моря и которые несколько тысячелетий назад заложили
основы той культуры, которую мы называем западной, еще до эпохи,
ближайшей к эпохе развития более высоких городских культур с их надежно
организованной государственной центральной властью, уже жили в системе
правовых норм родового общества. Представление о том, как такое общество
и его правовые нормы могли выглядеть в общих чертах, можно составить на
базе реконструкции соответствующих массивов материала, дошедшего до нас
в источниках, доставшихся нам от высокоразвитых античных культур. Кроме
того, следует добавить, что германские племена, которые с 300 г. начали
вторгаться на территорию Римской империи и в конце концов завоевали
западную часть римского государства, привнесли с собой и правовые нормы,
носившие отпечаток общественных отношений родового строя.

Несмотря на то, что сами германские племена и их право довольно быстро
романизировались, все же имеется достаточно много данных в сохранившемся
правовом материале, чтобы дать возможность исследовать возникновение и
сам характер этих правовых норм. Еще более ценным материалом для такой
реконструкции являются законы северных (северогерманских) народов,
дошедшие до нас со времен Средневековья. В них с точки зрения
сегодняшнего дня юридические отношения периода родового строя
просматриваются более отчетливо.

F ги

Правовая организация периода родового строя постоянно играла большую
роль в системе развития права в качестве исходного пункта для более
высоких по уровню правовых культур. Далее, современные экономические и
социальные проблемы в некоторых регионах мира, например, в таких, как
Юго-Восточная Азия и Центральная Африка, будут для нас непонятны, если
мы не уясним для себя, что эти проблемы в немалой степени зависят от
того факта, что они все еще находятся на уровне, близком к родовому
обществу.

Итак, в силу изложенного выше нам необходимо сначала дать общее
представление о том, как именно развивался правовой порядок в таком
обществе и какими именно были его наиболее важные правовые нормы.

Представим себе некое племя, члены которого общаются друг с другом на
одном языке, объединяются в одну социальную группу на основе общих
традиций племени и постоянной борьбы за свое существование в окружающем
их ненадежном мире. Члены этого племени живут за счет того, что
занимаются земледелием и скотоводством в примитивных формах. Лля того
чтобы иметь возможность защищать друг друга от нападения внешних врагов
и помогать друг другу в земледелии и скотоводстве, они объединяются в
группы в виде поселений (деревень), в которых все члены в рамках каждой
такой группы объединены на принципе кровного родства. Какого-либо
государственного порядка в таких группах не существует. Необходимое
руководство племенем для защиты его от внешних врагов или, наоборот, для
организации нападения на внешнего противника осуществляется вождем
племени. Возможно, что такой вождь одновременно был и верховным жрецом,
обеспечивавшим исполнение общего для всего племени религиозного культа.
Занимаемый таким вождем высший военный пост обеспечивал ему право
отдавать военные приказы и возможность поддерживать требуемый уровень
дисциплины. Из этого командного права вытекало примитивное
военно-уголовное право, распространявшееся, например, на такие
проступки, как предательство, трусость в бою, дисциплинарные
преступленияДнеповинове-ния) и т. д. Римский историк Тацит (55-120 гг.)
рассказывает, например, о том, что германские короли могли создавать
подобного рода правила военно-уголовного права.

В то же время вождь племени, несмотря на занимаемый им высший военный
пост, не мог разбирать споры между членами рода внутри племени. И вообще
никто не имел права вершить такой суд уже хотя бы потому, что внутри
племени не было никакой инстанции, исполнявшей функции центральной
власти, обладавшей такой компетенцией и имевшей соответствующие властные
структуры для вынесения судеб-

Ок. 58 — ок. 117 гг. См.: Советский энциклопедический словарь. М.: Сов.
энциклопедия, 1983. (прим. пер.).

12

ных решений. Внутри родов обязанность миротворческой и судебной власти,
вероятнее всего, исполнял наиболее уважаемый представитель рода или’
совет старейшин, пользовавшийся наибольшим авторитетом среди членов
внутри рода. Об этом нам мало что известно, так как система формирования
права внутри родовой общины в том виде, в каком она сохранилась до наших
дней, основывается на правовых нормах, существовавших между родами, а не
внутри них. Каждый отдельный индивидуум рода еще не представлял собой
субъекта, а был всего-навсего лишь членом своего рода. Этот род давал
ему защиту, и, таким образом, сила рода являлась и его силой. Индивид,
находившийся вне данного родового клана, оказывался и вне сферы действия
его (клана) порядков, и поэтому “чужой” мог получить правовую защиту в
общине только в том случае, если он был принят в род в качестве его
члена или, по крайней мере, был принят под его защиту.

Конфликты внутри племени, следовательно, представляли собой конфликты
между родовыми группами, а не между отдельными индивидами. В судебных
процессах в качестве юридических сторон выступали роды, а не отдельные
индивиды. Вопрос теперь заключается в следующем: каким же именно
способом мог осуществляться судебный процесс при отсутствии какой бы то
ни было центральной власти?

Объяснение этому, возможно, кроется в чрезвычайно выраженном стремлении
людей к формированию правовых норм, а именно: в биологически заложенном
в человеке желании выжить, т. е. в желании, содержащем в себе некую
стихийную готовность к возмездию. Для того чтобы защитить себя в той или
иной ситуации, человеку приходилось как получать, так и наносить удары.
Самооборона и жажда мщения имеют в своей основе одни и те же корни,
заложенные в биологической природе каждого человека.

Именно исходя из готовности человека к возмездию и родилась сама идея
кровной мести. Тот род, который испытал на себе оскорбление, выраженное,
например, в форме убийства одного из своих членов представителями
другого рода, отвечает напавшим мщением, нанося им ответный удар. Такое
возмездие могло привести к возникновению между вступившими во вражду
родовыми группами целой серии актов мщения, т. е. к открытой войне между
этими группами, или, как это звучит в исторически устоявшемся правовом
термине, к вражде. Даже менее серьезные оскорбления, отличные от
преднамеренного убийства или непреднамеренного лишения жизни, например
грабеж или воровство, также могли вызвать взаимную вражду. И даже
лишение ценного имущества, особенно в небогатом обществе, часто
однозначно расценивалось как угроза самой жизни и как результат вызывало
соответствующую реакцию.

13

Нам должно быть совершенно понятно, что уже сам риск быть подвергнутым
кровной мести или возможность возникновения вражды оказывали сильное
давление на членов рода в плане стремления к миру между различными
родовыми группами. В случае возникновения межродовой вражды никогда
нельзя было предугадать заранее, чем именно может закончиться эта
вражда, ибо две враждующие между собой родовые группы могли уничтожить
друг друга до последнего человека. В норвежском Законе о местном
самоуправлении или, другими словами, Законе о провинции, вступившем в
силу в 1200 г., так же как и в исландских сагах того же периода, даются
описания трагических последствий, которые могли бы произойти в случае
межродовой вражды.

В описанной ситуации уже все племя начинало проявлять заинтересованность
в установлении мира между родовыми группами, поскольку оно не хотело
быть ослабленным в результате междуусобных войн внутри своего сообщества
и, таким образом, оказаться легкой добычей в руках внешнего врага. Для
прекращения военных действий между родовыми группами у племени имелась
соответствующая властная инстанция в форме народного собрания, которое
могло заключать мир между враждующими внутри племени родовыми группами.
Народное собрание являло собой ранее оформившийся представительный орган
племенного общества, который мог принимать решения о военных походах,
например, о нападении на соседние племена, обсуждать вопросы о защите
племени от угроз нападения со стороны врагов, о переселении на более
лучшие пахотные земли с лучшими пастбищами. Народное собрание, как
правило, состоявшее из мужчин, способных носить оружие и в этом смысле
представлявших собой таких же воинов, из которых состояло и само войско
племени, имело все основания своими советами способствовать переговорам
о примирении враждующих сторон: племя не было заинтересовано в потере
своих боеспособных членов. Именно из таких переговоров о примирении,
имевших место в родовом обществе, впоследствии и возникло примирительное
право, которое, по нашему мнению, первоначально не представляло собой ни
гражданского, ни уголовного права, а просто-напросто было договором о
примирении, или, другими словами, договором о заключении мира между
враждующими родовыми группами. Со временем этот договор в силу
повторения ситуаций однородного характера постепенно перерос в правила,
правовые нормы, в соответствии с которыми все больше и больше
увеличивалась сумма штрафа, подлежавшая уплате за непреднамеренное
убийство, все более и более возрастала сумма штрафа за нанесение
телесных повреждений и т. д. В наиболее древних из сохранившихся до
наших дней записях речь, в сущности, также шла о правовых нормах в
родовом обществе, прежде всего о перечне размеров штрафов, которые члены
рода,

14

совершившие нападение на соседа, обязаны были заплатить пострадавшей
стороне, если они хотели добиться примирения. При этом следует отметить
тот факт, что проблемы, связанные с неплатежеспособностью
соответствующей стороны, которые в более развитых формах права играли
весьма существенную роль, на этой стадии развития права не имели особого
значения. Род являлся стороной, принимавшей решение о заключении мира, и
нес общую ответственность за выплату штрафа. Если род выражал желание
выплатить штраф, то в таком случае он, как правило, мог сделать это за
счет общих усилий всех своих членов.

Позже этот факт будет иметь большее значение, поскольку право примирения
между родовыми группами развивалось в направлении формирования целого
комплекса правил, которые потом, по нашему мнению, в своем подавляющем
большинстве приобрели уголовно-правовой и соответственно
гражданско-правовой характер. Вначале любое оскорбление со стороны
другого рода действием, по характеру квалифицировавшимся противной
стороной в качестве действия, способного привести к кровной мести,
рассматривалось просто-напросто как повод к конфликту. В родовой общине
не существовало границ между различными по характеру видами
преступлений; еще меньше принималось во внимание, например, такое
обстоятельство: наступила ли смерть в результате умысла, или она явилась
следствием несчастного случая. Не существовало никаких различий даже
между непреднамеренным убийством и обычным нарушением договора,
например, договора о купле-продаже. Но тем не менее правила примирения
постепенно приобретали все более дифференцированный характер, так как
сами корни их залегали в более глубоких по сложности ситуациях по
сравнению с каким-либо конкретным, оскорбительным по форме действием.
Теперь предположим, например, что некое лицо (вор), являющееся в
рассматриваемом нами случае членом рода А, украл лошадь у одного из
членов (владелец) рода В, а затем продал ее одному из членов (третье
лицо) рода С. Владелец обнаруживает пропавшую лошадь у третьего лица.
Возникает вопрос: каким образом можно разрешить этот конфликт в рамках
примирительного права, существовавшего в рассматриваемый период родовой
общины? Третье лицо может избавиться от павшего на него по/ озрения в
том, что он является вором, только в случае, если он направит эти
подозрения на вора, т. е. на лицо, являющееся членом рода А. После этого
возникает единственно возможное мирное, т. е. юридическое, решение
конфликта: род А возвращает лошадь ее владельцу (род В) и одновременно
уплачивает штраф третьему лицу (род С), лишившемуся лошади. Так
возникает правовой институт, который называется институтом права
истребования движимого имущества собственником из чужого неза-

15

конного владения и который, в частности, содержит инструкции по
выявлению виновного.

На основе решения бесчисленного множества более сложных конфликтных
ситуаций самого разного характера возникла целая система правовых норм.
От поколения к поколению она продолжала совершенствоваться в
традиционной для тех времен устной форме и, в конце концов, начала
оформляться в письменном виде, а затем, видимо, закрепляться в форме
законодательства, т. е. в форме декларации со стороны соответствующей
компетентной инстанции центральной государственной власти о
необходимости применения имеющихся правил с правом (в случае каких-либо
нарушений) государственного вмешательства в виде санкций.

Одной из ранних форм санкций, обычно применявшейся в родовой общине,
было изгнание. Так могла возникнуть ситуация, в которой род отказывался
защитить одного из своих членов, например, по той причине, что
совершенный им проступок, по мнению остальных членов рода, мог
заслуживать настолько сурового осуждения, что род не хотел вступиться за
него в случае возникновения вражды. В подобных случаях перед
преступником открывалась дорога в изгнание, и он исключался из общины,
т. е. в данном случае из племени, теряя всякое право на свою защиту; в
результате совершенно беззащитный он мог быть без всякой причины убит
любым, кто бы этого ни пожелал. С момента изгнания он становился
“отверженным” – диким лесным зверем вне человеческого сообщества. Этот
институт изгнания со временем мог совершенствоваться и детализироваться
в правовом устройстве родовой общины и еще долго выступал самым

i устрашающим орудием против самых тяжких преступлений.

; Наиболее интересный материал, относящийся к функции и

i правовой структуре института изгнания, представлен в

, древнем северном праве.

Схематическая картина основной системы правовых норм родовой общины, ее
функции и развитие, показанная в настоящем разделе, относится к тем
родовым кланам, которые, как уже упоминалось, были расселены на
территориях вокруг’ Средиземного моря и современной Западной и Северной
Европы. При помощи относительно примитивной сравнительной логики мы
можем заключить, что родовая община не всегда носила такой ярко
выраженный военный характер, как описанный выше. При формировании права
в тот период, в отличие от фактора, несущего в себе опасность
возникновения вражды, гораздо более серьезную роль могли сыграть факторы
иного порядка, в частности, давление со стороны внешнего врага и условия
существования. В этом отношении обстоятельства могли определить массу
вариантов. Так, например, в районах с богатыми жизненными возможностями
и невысокой плотностью населения борьба за существование носила более
или менее мягко выраженный характер, в

16

особенности если способы добывания продуктов питания сами по себе не
были тяжелыми и опасными для жизни. В таких условиях люди, как правило,
более миролюбивы по отношению друг к другу, и идеальным, пожалуй,
считался человек с более пассивным типом характера. Зато в других
районах с постоянной и напряженной враждой между племенами, непрерывно
воевавшими друг с другом за обладание источниками существования,
отношения между людьми отличались жестокостью, особенно когда борьба за
существование требовала больших затрат жизненной энергии; в ходе этой
борьбы очень часто приходилось расплачиваться собственной жизнью,
например, во время охоты на диких животных или во время рыболовства,
связанного с опасными выходами в море. В таких условиях за человеческий
идеал принимался дерзкий, отважный и жестокий воин. Кровная месть
становилась атрибутом непримиримости, а правовые нормы все более и более
ужесточались. И поэтому нет ничего случайного в том, что кровная месть и
родовая вражда играли столь значительную роль в древних северогерманских
и арабских родовых кланах. Одним их типичных подтверждений этому
является цитируемый ниже фрагмент текста из норвежского законодательства
“Гулатингслаген” (“Gulatingslagen”, XIII в.), в котором, в частности,
сказано: “Если человеку не удается добиться примирения после
неоднократно предпринятых попыток, то в этом случае перед тем, как
предпринять последнюю, он должен прибегнуть к угрозе местью”. Мотив этой
правовой нормы, по всей вероятности, как раз и кроется в том, чтобы
сохранить жизненность кровной мести с тем, чтобы эта угроза в ланном
случае выполняла роль эффекта сдерживания.

До сих пор речь шла только о двух общественно-правовых органах, которые
развивались типичным для родовой общины образом: король (военный вождь
и, возможно, верховный жрец) и народное собрание (войско племени).
Однако из множества других источников мы можем выделить и третий
правовой институт, значение которого быстро возрастало по мере повышения
уровня культуры, – совет старейшин. Его задача заключалась в том, чтобы
оказывать помощь вождю в общих делах племени. Реконструкция этого
института не представляет особых трудностей.

Король (военный вождь) был, выражаясь языком современной военной
терминологии, верховным главнокомандующим войска племени, состоявшего из
всех его членов, способных держать в руках оружие. Боевые единицы или,
по-современному, воинские подразделения, формировались из членов родовых
групп, во главе которых стояли наиболее уважаемые представители
соответствующей родовой группы. Поскольку каждая такая родовая группа
обладала статусом самостоятельности, то король при принятии решений
должен был советоваться со своими “военачальниками” по каждой

171 Государствен!. у и и в в р с и т ь

родовой группе и, следовательно, держать их при себе. Совет с
военачальниками был практической необходимостью.

Само собой разумеется, что при выработке общих для всего племени
политических решений и формулировке альтернатив, право принятия которых
оставалось исключительно и только за народным собранием, король должен
был консультироваться с вождями каждого отдельного рода, и все решения
принимать только после совместного обсуждения. Подобные совместные
обсуждения, или консультации, со временем превратились в базу для
создания надежного консультационного института с юридически
закрепленными за ним полномочиями. Аналогичный процесс развития можно
проследить во многих областях права даже в относительно более поздние
эпохи; например, возникновение такого рода совещательного органа
(совета) в Швеции в период Средневековья хорошо согласуется с только что
описанной общей схемой развития.

То формирование права, которое присуще родовому строю, исходит, как уже
упоминалось, из юридического, т. е. правового, решения отдельных
конфликтных случаев. Поэтому оно (право) называется “казуистическим”
(casus – случай), т. е. так же, как и источник права, характеризующийся
такого рода юридической техникой. Последняя обладает также другой
особенностью – объективизмом. Даже в исключительно примитивно
проводившихся судебных процессах, происходивших в родовом обществе, было
необходимо установление того, что именно произошло, и делать это надо
было еще до того, как речь могла пойти об общем примирении двух воюющих
друг с другом родовых групп даже в том случае, если они ощущали себя
слабо связанными традиционными нормами примирения. Но во время родового
общества не было центральной власти с ее полномочиями проверять
доказательства и устанавливать, какие именно факты должны быть приняты
за основу примирения. Например, прежде чем род А должен был выплатить
штраф члену рода В, который был убит членом рода А, необходимо было в
первую очередь выяснить два факта: что это убийство действительно имело
место и что оно действительно было совершено именно членом рода А.

В период развития культуры общества периода родового строя религия и
право были взаимосвязаны, что и давало служителям культа возможность
обращаться к божественным силам, решавшим, какая из сторон была права в
своем утверждении о конкретном факте. Это можно было выяснить, например,
назначив вполне легальный поединок, исход которого воспринимался как
божественное указание на говорившего неправду и считался приговором.
Вторая возможность – это суд божий, который заключался в испытании
невиновного прикладыванием к его телу раскаленного железа, принятием яда
и т. д. Кто выдерживал такое испытание

без каких-либо следов повреждений на теле, тот доказывал с помощью
стоявшей на его стороне божественной силы, что его утверждения о фактах
были верны. Существовал и третий, более совершенный метод, в
соответствии с которым одной из сторон предоставлялась возможность
клятвенно подтвердить правдивость своих доводов. Такая клятва бралась со
стороны ответчика (но при отсутствии явно свидетельствовавших против
него фактов), после чего производилась оценка силы доказательств за счет
использования наряду с клятвой ответчика клятвы, дававшейся другими
лицами. Число лиц определялось в зависимости от типа конфликтной
ситуации, и уже на основании этой клятвы определялась правдивость или,
наоборот, лживость представленных в клятве ответчика утверждений. Такого
рода процессуальная техника благодаря использованию различных методик
может быть доведена до совершенства, и, например, в провинциальных
законодательствах северных стран она достигла высокого уровня.
Надежность доказательств зависела от степени приверженности того или
иного индивидуума к представлению о том, что тот, кто дает фальшивые
показания, окажется во власти злых сил.

Техника доказательств с использованием поединков, божьих судов или клятв
с или без дополнительных клятв других лиц (до тех пор, пока в оценке
истинности доказательств можно было использовать элементарнейшие
утверждения) была весьма и весьма несовершенной. Все эти атрибуты
доказательств следует отнести к внешним и с внешней стороны ясным и
понятным отношениям. Сложные же причинные связи или, другими словами,
незамечаемые извне субъективные отношения (такие, как, например,
психологические реакции типа волевой направленности, благих намерений и
т. д.) для использования в доказательствах правоты в поединках, божьих
судах или в клятвах были неприемлемы. К тому же сам по себе уровень
культуры в условиях родового строя вообще находился в стадии
примитивного выражения особенностей человеческой натуры: в частности,
душевное состояние человека, например, счастье, печаль, гнев,
описывались не непосредственно через абстрактные понятия, а давались в
виде типичных и внешне объективных, зримо воспринимавшихся проявлениях
личности, например, выражение лица. Еще в народных песнях времен
Средневековья такие понятия, как счастье и печаль, передавались
описанием цвета лица: красного в радости и бледного в печали. Лаже в
правовых источниках эпохи расцвета Средневековья (в первую очередь, в
тех германских источниках, которые по-прежнему были близки к отношениям
и юридической технике племенного общества) часто встречались примеры
такого объективизма. В высшей степени типичный пример можно привести из
истории опротестования движимого имущества, когда в соответствии с
правовыми нормами эпохи Средневековья

«19

такие критерии, как покупка в дневное время, покупка в лавке купца или
покупка на рынке, как правило, использовались в качестве юридического
факта, уже служившего основанием для вступления в силу такого, например,
юридического последствия, как применение права на выплату определенной
денежной суммы для выкупа недвижимости третьему лицу, вынужденному
выдать краденый товар.

В более совершенном римском праве подобные объективные типичные критерии
отосились, наоборот, к нормам, допускавшим применение критерия “по
доброй воле”.

Таким образом, казуистика и объективизм родового общества являются
важными исходными точками развития права в направлении к достижению
более высокого уровня юридической техники. В высокоразвитых культурах
древнего мира в период до эпохи возникновения римского права практически
ничего, кроме казуистической техники, достигнуто не было. Но появление
центральной государственной власти вместе с ее судейским корпусом
обеспечило возможность перехода многих правовых культур от
первоначального примитивного объективизма к объективизму более
совершенному или даже к оценке доказательств, построенных на принципе, в
соответствии с которым для доказательства существования какого-либо
определенного, сложного по характеру естественного события можно было
использовать все возможные свидетельские показания. Ло тех пор, пока не
возникло правоведение, обладающее возможностью на основе анализа понятий
абстрагироваться и систематизировать правовой порядок для создания общей
системы представлений о конкретных правовых нормах, вряд ли можно было
говорить о более высоком уровне в вопросах о юридической технике.
Поскольку римляне оказались первыми среди культурных народов, населявших
земли вокруг Средиземного моря, кто достиг этой стадии развития, то в
дальнейшем все высокоразвитые правовые культуры, предшествовавшие
римскому праву, мы будем называть архаичными (или древними).

2. АРХАИЧНЫЕ ПРАВОВЫЕ КУЛЬТУРЫ ДРЕВНИХ ВРЕМЕН

ЕГИПЕТСКОЕ ПРАВО

После того как люди в течение неопределенного времени, срок которого в
любом случае может исчисляться тысячелетиями, прожили в условиях
примитивной системы правовых норм племенного и родового строя
(общества), почти одновременно в различных районах и на больших
территориях возникли высокоразвитые правовые культуры с более
совершенным уровнем развития правовой системы. То, что

20

это произошло одновременно, до сих пор остается загадкой истории. Что
касается причин, обусловивших такой высокий уровень развития правовой
системы, то с некоторой долей уверенности, этот факт все же можно
объяснить. Все эти ранние высокоразвитые культуры возникли как раз на
тех территориях, которые представляли собой долины рек, обеспечивавшие
людям возможность использования речной воды для искусственного орошения
земель и тем самым увеличивать производство продуктов питания, что
являлось стимулом для создания системы разделения труда и взаимного
сотрудничества. Воды Нила, Евфрата, Тигра, Инда, Ганга и Желтого моря
служили источником развития сельского хозяйства в долинах этих рек. В
этих районах впервые за всю историю существования человечества за
тысячелетний период с 4000 до 3000 гг. до нашего летоисчисления
возникают государственные образования с правовыми нормами, созданными и
охранявшимися центральной государственной властью.

Поскольку данная работа ограничивается лишь некоторыми основными
направлениями развития европейского права, то в дальнейшем мы не будем
касаться тем, относящихся к индийской и китайской культурам. Что
касается развития права таких высокоразвитых культур, как египетская и
ближневосточная, то мы, напротив, считаем необходимым все же несколько
коснуться этой темы. Развитие этих культур, возможно, сыграло
немаловажную роль для европейского права. Правда, вплоть до настоящего
времени пока еще никому не удалось с уверенностью доказать факта
заимствования греками или римлянами законов, выполненных в виде
клинописных текстов у господствовавших на Ближнем Востоке народов:
шумеров, хеттов, ассирийцев, вавилонян и других, которые в течение
короткого или продолжительного периода создали большие и могущественные
государства. О возможном влиянии древнего египетского права на
формирование римского права мы знаем мало, но зато совершенно очевидно
воздействие на формирование европейского права со стороны Моисеева
права, которое сначала через католическую церковь, а позже прежде всего
через реформацию, было широко принято протестантскими государствами
Нового света.

Формирование раннего египетского и ближневосточного права, однако,
представляет собой большой общественный интерес с точки зрения истории
права, так как именно эти правовые системы дают нам возможность понять,
каким образом более развитые правовые нормы оказались в более древней
эпохе развития человеческой культуры.

Культура египетского общества, а вместе с ней и само египетское право,
изначально формировались на чувстве страха перед разливами Нила и
выносимым его водами живительным илом. Еще до образования египетского
царства,

21

которое приблизительно в 3000 г. до н. э. уже представляло собой хорошо
организованное государство с централизованной властью, во главе которого
стоял верховный правитель (фараон), воспринимавшийся народом как
божество, долина Нила уже в течение нескольких ст.олетий, а, может быть,
даже, что скорее всего, в течение целых тысячелетий, была обжита людьми.
С течением времени люди поняли, что речной ил, ежегодно выносимый водами
разливающегося Нила, приносит богатые урожаи и что эти урожаи, если
речную воду использовать для искусственного полива земли, можно
увеличить в несколько раз. Это потребовало создания широкой сети каналов
и оросительных систем. Потребность в строительстве таких оросительных
сооружений положила начало дифференцированному разделению труда и
формированию более прочной общественной структуры. Необходимость в
своевременном и эффективном регулировании и использовании разливов
послужила стимулом, с одной стороны, для развития естественных наук и
инженерного искусства, а также астрономии, математики и геометрии, с
другой – для создания более совершенной юридической техники – этого
инженерного искусства общественной жизни, необходимого для правового
регулирования общественных отношений в процессе коллективного
производства благ для всех членов общества.

Ни сейчас, да и, видимо, никогда в будущем не представится возможность
дать полную картину развития египетского права в эпоху, предшествовавшую
периоду существования нового государства, т. е. в эпоху до 700 г. до н.
э. Те письменные источники, которые сохранились до наших дней в форме
папирусных документов и надписей на каменных плитах или памятниках,
слишком скудны и фрагментарны. Пока с уверенностью можно сказать лишь
одно: египетское право не было примитивным. Наоборот, для общественных
отношений той эпохи оно характеризовалось довольно высоким уровнем
юридической техники. При знакомстве с известными египетскими правовыми
институтами можно обнаружить, что египтяне в ту эпоху уже успели создать
большое количество правовых институтов, появившихся в европейском праве
Нового света лишь в прединдустриальный период, в области семейного
права, имущественного права, а также уголовного и процессуального права.
Это тоже легко объяснимое явление. Для каждой более высокой ступени
развития общественного порядка необходимо и большее число таких
институтов.

Мы, однако, ничего не знаем о том, существовала ли в ту эпоху какая-либо
правовая наука, занимавшаяся систематизированием правовых норм. Да в
этом и нет, как нам представляется, ничего невероятного. Сохранившиеся
до наших дней отдельные правовые источники носят казуистический характер
или, другими словами, в них был залозкен еди-

22

ный правовой принцип регулирования того или иного определенного
конфликта, либо того или иного административного вопроса. Общая картина
неравномерно, скачками развивавшейся правовой культуры Египта, достигшей
к 3000 г. до н. э. высокого уровня (но которая затем на несколько
тысячелетий застыла на архаичном уровне в смысле прекращения дальнейшего
развития юридической техники для формирования абстрактных обобщений,
аналитического дифференцирования правовых понятий и систематизации
применения правовых норм), свидетельствует о том, что какого-либо
принципиального различия между публичным и частным правом в Египте в эту
эпоху приведено или установлено не было. Вместе с тем вполне допустимо,
что, по крайней мере, к 1500 г. до н. э. уже имелись общие законы в
письменной форме. Далее, мы знаем, что в этот период уже имелся богатый
набор юридических документов и что правовые действия, для того чтобы они
могли обладать законной силой, должны были, как правило, составляться в
письменной форме. Следствием этого была привязка судебного процесса к
документам. Процесс как таковой, следовательно, не давал представления о
правах, существование и следствия которых могли проверяться судом до
отправной точки, а только напоминал о тех процессуальных системах,
которые позже развились в греческом и римском праве, т. е. юридическая
защита того или иного требования (притязания) производилась только в том
случае, если существовал определенный тип процесса, в дальнейшем
называемый “обвинение”, который подходил к данному конфликту.

Между тем, свидетельством приближения египетского права к способности
обобщения являлась своеобразная для египтян “Книга мертвых”,
представлявшая собой руководство, в котором содержалось указание на то,
что должен был говорить человек, когда он после своей физической смерти
представал перед богом смерти Осирисом для того, чтобы дать ему ответ за
свои действия при жизни. На этом воображаемом религиозном судебном
процессе умерший мог, например, сказать: “Я не причинил людям
страданий”.

Особо характерной чертой этого древнего египетского права было то, что
его уголовная часть по сравнению с таковой у ассирийцев и вавилонян
отличалась поразительной мягкостью и только лишь в весьма ограниченной
степени выраженным принципом мести: жизнь за жизнь, око за око, зуб за
зуб, принципом, который почти сплошь и рядом доминирует в клинописных
текстах современного ему ближневосточного права, и то, что женщина в
подавляющем большинстве случаев обладала теми же правовыми
возможностями, что и мужчина.

Т. е. древнеегипетского права {прим. пер.).

23

Способность к юридическому заимствованию рассматриваемого в суде дела,
как нам кажется, была высокой. В данном случае можно говорить об
утонченной юридической технике в тех ограниченных рамках, которые
предусматривают принципы формирования правовых казуистических норм.
Поводом к этому предположительно можно считать то обстоятельство, что
необходимость в жестком контроле со стороны центральной государственной
власти, в свою очередь, привела к необходимости потребовать от
должностных лиц, одновременно исполнявших обязанности администраторов и
судей, строгого отчета о выясненных фактах, а возможно также, и о
мотивах принятых судебных решений по тем вопросам и судебным делам, по
которым они выносили свое решение. Чем сильнее была власть фараона, тем
жестче были эти требования. Вполне возможно также, что переход от
легальной оценки доказательств, документально подтвержденный в течение
второго тысячелетия до н. э., к свободному рассмотрению доказательств,
сформировавшемуся в более поздний период, отражает общее повышение
качества и надежности административного аппарата.

Одной из интересных особенностей древнеегипетского права с точки зрения
всеобщей истории права, как нам кажется, является обоснование его
правовых норм. Основы права при фараоне, занимавшем положение
богоподобного самодержца, само собой разумеется, зиждились на его,
фараона, личной воле. К этому следует добавить, что правовые нормы той
эпохи оправдывались существовавшим тогда общим принципом: обвинение и
контробвинение должны быть равноценны. Здесь имеет место характерное для
многих правовых систем стремление мотивировать правовые нормы в
соответствии с этической нормой, в основу которой был положен принцип
равноценности (в дальнейшем названный “принципом эквивалентности”) и
которая выражалась в форме требования справедливости и законности. В
древних египетских правовых источниках имеются четко выраженные
формулировки, например, принципа тщательной проверки соответствия
взаимно предъявляемых исков. Данный принцип был представлен в
символической форме в виде двух уравновешенных чаш весов. Таким образом,
изначально типично египетский символ позже (в античную эпоху)
воспринимался в качестве аллегорического изображения идеи справедливости
и даже сегодня он по-прежнему продолжает играть ту же роль. Из таких
представлений, следовательно, можно сделать вывод о том, что каждый член
общества, выполняя требуемые от него законом предписания, обретал
соответствующее, мотивированное принципом эквивалентности право,
согласно которому он мог рассчитывать на получение того, что причиталось
ему в соответствии с существовавшими тогда нормами правовой системы.
Римляне выражали такое представление фразой “suum cuique” [“каждому

24

свое”]. Аналогичное рассуждение прослеживается и в одном известном
источнике, датированном серединой второго тысячелетия до н. э., в
котором, в частности, говорится о том, как фараон при назначении своих
чиновников на высшие должности призывал каждого строго соблюдать свой
долг и содействовать в этом другим.

Поскольку именно в древнеегипетском праве мы впервые встречаемся с
мотивировкой принципа справедливости, возведенного на фундаменте
принципа эквивалентности, который (мы увидим это позже) играл столь
значительную роль в истории права и по-прежнему продолжает играть эту же
роль и в наши дни, то этот момент дает нам право затронуть здесь вопрос
о возникновении принципа эквивалентности как мотивации правовых норм.

Возможности антропологического объяснения проблемы в данном случае можно
оставить в стороне, ибо, хотя и считается, что каждый индивидуум в силу
своей биологической природы уже изначально наделен чувством некоей
пропорциональности, которое заставляет его как общественного субъекта
самостоятельно формировать собственное поведение по отношению к себе
подобным в соответствии с принципом эквивалентности, тем не менее этот
феномен, как правовое явление, видимо, должен объясняться в рамках
историко-правового метода.

За 10-тысячелетний период существования человеческого общества до
возникновения высокоразвитых общественных культур важнейшим фактором
социально-экономической деятельности человека был обмен товарами и иными
результатами своей деятельности, служивший для разделения труда, которое
постепенно дало человеческому обществу возможность еще выше поднять
уровень общественной жизни. Такой добровольный обмен, однако, был бы
невозможен, если бы обе участвовавшие в нем стороны не рассматривали
обмениваемые товары или услуги в качестве равноценных. Поэтому в
результате обмена, как формы социально-экономического института, у людей
формировались представления (разные в разных культурах и на различных
уровнях культурного развития) об эквивалентности и стандартах того, что
являлось эквивалентом. К периоду, когда внутри родовых общин была
сформирована система правовых норм, вызванная к жизни осознанием
необходимости сохранения мира между родами ради интересов племени в
целом, примирительное право вместе с его системой штрафов (наказаний)
стало средством решения спорных вопросов (конфликтов). Так же как и
обмен, примирение оказалось бы невозможным, если бы штрафные санкции как
таковые не рассматривались в качестве категорий, по значимости
адекватных нарушению интересов противной стороны. Отсюда же со всей
очевидностью следует, что, когда люди начали задумываться над тем, что
мы называем правовыми категориями, миром их

правового мышления завладела идея: равное за равное. Это обстоятельство
специально выделено нами только для того, чтобы объяснить связь
древнеегипетской правовой системы с принципом эквивалентности, равно как
и принцип мести в уголовном праве высокоразвитых древних культур. Когда
центральная государственная власть Египта возложила на себя
ответственность за сохранность мира в обществе, стало само собой
разумеющимся в этом случае требовать адекватности даваемых за это
обязательств в качестве предпосылки для придания договору силы закона,
т. е., в принципе так же, как это делалось при назначении штрафных
санкций в случае мести.

В родовом обществе представление о наказании связывалось с инструментом
управления социальным поведением членов общества в рамках примитивного
военно-уголовного права, а возможно – в силу соответствующих причин –
также и в рамках дисциплинарного метода для поддержания необходимого
порядка при проведении коллективных мероприятий, требовавших особо
высокой степени взаимной лояльности, например, во время охоты,
рыболовства и выходов в море. Но если фараон прибегал к наказанию, то
это означало, что его божественная воля была нарушена и что
установленный в обществе социальный порядок был поколеблен. Однако
наряду с этим для поддержания социальной справедливости в Египте
применялся также и еще один древний принцип эквивалентности, служивший
эталоном социальной справедливости. В области уголовного права этот
принцип как раз и вел к мести: жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб.
Месть несла в себе также и тот минимум ожидавшей преступника кары,
который в ответ на нарушение им закона через преступление требовал
удовлетворения притязаний на соответствующее вознаграждение. В родовом
обществе всегда имелась такая возможность: через вражду или наказание.
Благодаря тому, что наказание несло в себе угрозу лишения противной
стороны ее имущества, оно, следовательно, могло служить гарантом
удовлетворения требования о вознаграждении. Однако в государстве фараона
частное лицо не имело возможности назначать такое вознаграждение.
Поэтому, учитывая то давление, которое оказывалось на человека
требованием о вознаграждении, можно предположить, что на этих ранних
стадиях развития древнеегипетского права лишь центральная
государственная власть, зиждившаяся на исключительно прочной основе,
могла позволить себе некоторое смягчение рамок мести. Более же гуманная
система мести, которая, по крайней мере, в отдельные периоды применялась
в древнеегипетском праве, вероятно, отражала силу занимаемого фараоном
положения.

26

ВАВИЛОНСКОЕ ПРАВО

Великие государства Ближнего Востока в древнюю и среднюю эпохи
существования египетского государства (3000-700 гг. до н. э.), которые в
условиях постоянно следовавших одно за другим переселений народов
возникали, процветали и терпе.:и крах, имели две общие с
историко-правовой точки зрения интересные особенности. Важнейшей
экономической основой их существования было интенсивное производство
зерновых культур в долинах Тигра и Евфрата. Основные технические условия
ведения сельского хозяйства, стимулировавшие формирование
высокоразвитого общества в долинах Нила, оказались такой же решающей
движущей силой развития общества с сильно выраженной централизованной
властью и более высокой правовой культурой также и на Ближнем Востоке.
Благодаря построенным здесь каналам стало возможным использование
огромного речного бассейна Тигра и Евфрата для искусственного орошения
полей. Это, так же, как и в Египте, обеспечивало возможность
многократного увеличения производства продовольственных продуктов, а
сельскому хозяйству – снабжение ими большего количества населения.
Однако имелось и некоторое отличие, заключавшееся в том, что в Египте
основой существования общественной культуры и ее правовой системы были
ежегодные наводнения с выносом речного ила, в то время как орошение
земель в долинах Тигра и Евфрата было искусственным и носило другой
характер. Дело в том, что исключительно широко развитая и разветвленная
система каналов вдоль этих рек обеспечивала возможность подачи воды на
очень большие расстояния. Далее, необходимо было прибегать к интенсивной
обработке земли и ее удобрению, с тем чтобы исключить ее оскудевание – в
Египте же естественная способность земли к плодородию обновлялась с
каждым последующим разливом Нила. Эти характерные для бассейнов Тигра и
Евфрата условия производства сельскохозяйственной продукции, как мы
увидим в дальнейшем, нашли свое прямое отражение на формировании самой
правовой системы.

Второй общей отличительной особенностью государств Ближнего Востока
являются их правовые источники, представляющие собой клинописные тексты.
Исторические исследования этих источников начались относительно поздно,
а сам материал оказался настолько обширным (возраст дошедших до нас
историко-правовых памятников насчитывает 10 000 лет), что создание
обобщающей картины содержания этих источников к настоящему времени еще
не завершено. К счастью, однако, в руках ученых оказалась обнаруженная в
1901-1919 гг. кодификация правовых норм, входившая в один из наиболее
значительных документов правящей династии древнего Вавилонского
государства Хаммурапи (Hammurabi,

27

1790-1752 гг. до н. э.), которая высечена в виле клинописного текста на
высоком, приблизительно 2 м, каменном блоке черного цвета. Этот текст
Аает наглядное представление о правовом уровне высокоразвитых
ближневосточных культур во многих важных для нас отношениях.

Законы Хаммурапи, видимо, представляли реформенное законодательство, так
и не дошедшее до всех районов Вавилонского государства. Они не
представляют собой исчерпывающую кодификацию законов, и, следовательно,
еще большее количество обычных правовых институтов, известных по
материалам других источников, еще не подвергнуто обработке. Это, видимо,
зависело от характера реформ законов, содержавшихся в источниках, и было
исключительно обычным явлением для законодательства более поздних эпох.
Издревле известные и имевшие силу законы не нуждались ни в поправках, ни
даже в закреплении их в письменной форме. Все, кто нуждался в сведениях
о законах, тем не менее были знакомы с основными правовыми нормами,
сведения о которых передавались дальше в традиционной устной, но часто
до удивления точной форме.

Подобно египетским и другим законам ближневосточных государств этого
периода, законы Хаммурапи отличаются казуистическим характером. Эти
законы, как правило (что было типично для любого казуистического
текста), начинались со слова “если”, после которого следовало описание
конкретной ситуации, к которой и относилась соответствующая юридическая
норма гражданского или уголовного права. Типичным примером юридической
защиты социально-экономических устоев общества, систем искусственного
орошения и добросовестного труда на полях являлись, в частности,
следующие утверждения:

Codex Hammurabi 53. Если крестьянин во время ухода за своим полем не
будет следить за траншеей и допустит образование в ней отверстия, через
которое вода уйдет из траншеи, то этот крестьянин должен компенсировать
испорченный им урожай.

Codex Hammurabi 54. Если крестьянин арендует поле с тем, чтобы обжить
его (обработать), а сам ничего на нем не выращивает, то в этом случае он
должен прекратить все работы на этом поле и заплатить владельцу поля за
аренду зерном по количеству, равному урожаю соседа. Первое утверждение
показывает, что закон призывает внимательно ухаживать за полем и следить
за исправностью его оросительной системы, так как в противном случае
речная вода может или затопить или вовсе оставить без воды поля соседей,
что в любом случае нанесет непоправимый ущерб будущему урожаю. Принцип
соблюдения порядка при использовании оросительных систем существует во
многих странах и по сей день. Таким образом,

28

в случае нанесения ущерба виновный должен компенсировать нанесенный
ущерб в размере ожидавшегося урожая.

С точки зрения юридической техники это первое утверждение интересно в
том отношении, что оно дает пример того, как на этой ранней стадии
развития общества можно было дойти до идеи о компенсации ущерба,
нанесенного в результате взаимодействия целой цепочки
причинно-следственных связей.

Второе утверждение, исходившее из условия, что аренда определяется как
доля урожая (всегда и во всем действовавшее право определения аренды),
иллюстрирует остроумный способ устранения законодателем конфликта между
землевладельцем и недобросовестным арендатором, т. е. в данном случае
выражалась забота делового человека об эффективном использовании земли.

Оба утверждения, а также множество других гражданско-правовых норм,
содержащихся в законах Хаммурапи, наглядно свидетельствуют о том, что
даже вавилонская система правовых норм была сформирована по принципу
эквивалентности. Действительно, крестьянин должен был компенсировать
соседям или землевладельцу нанесенный их урожаю ущерб собственным
урожаем, соответственно аннулированием заключенного договора об аренде –
ни больше ни меньше. Примечателен сам по себе также тот факт, что в
случаях нарушения обязательств с ущербом для всего общества к нарушителю
применялась не угроза применения штрафных санкций, а предусмотренные в
гражданско-правовых нормах положения о компенсации причиненного ущерба.
Это убедительно свидетельствует о том, что вавилонские законы
основывались на более гуманных принципах, чем, например, ассирийские,
правовые нормы которых (так же, как и способы, которые ассирийцы
использовали при ведении военных действий) во все времена отличались
крайней жестокостью.

Вместе с тем даже вавилонское законодательство (Хаммурапи) было связано
с примитивной местью, принцип которой с исключительной
последовательностью закреплен в ряде его знаменитых предписаний.
Наиболее часто цитируемыми являются положения о работающих на
строительстве подрядчиках, которые настолько небрежно исполняли
возложенные на них обязанности, что плохо построенные ими дома
обрушивались, погребая под собой домовладельцев. В этих случаях
провинившихся прорабов убивали. Предположим далее, что при обрушивании
дома под его развалинами погибал сын домовладельца. В этом случае в
качестве наказания следовало умерщвление сына прораба, построившего дом.
Осуществлявшаяся таким способом примитивно понимаемая идея о наказании
возмездием по своим последствиям (совершенно нелепым в нашем понимании)
доходила до крайней степени выражения. Одним из примеров косвенного
возмез-

29

дия является правило из того же законодательства, гласившее о том, что в
случае, если некто во время выполнения работы по тушению пожара в
горящем доме совершит кражу, то он в этом случае сам должен броситься в
огонь. Положение этого правила представляет собой один из древнейших
примеров назначения такого наказания, которое по силе своего воздействия
было бы равным совершенному преступлению – так называемого “зеркально
отраженного наказания” (speglande straff).

Что касается общего уровня юридической техники вавилонского
законодательства, то здесь следует отметить, что его правовые нормы
носят явно выраженный казуистический характер, но, тем не менее, система
правовых норм первого Вавилонского государства по сравнению с более
древним египетским правом уже смогла подняться до более высокого уровня
по сравнению с типичным для родового общества объективизмом его правовых
форм. Этот объективизм, как следует из раздела о юридической технике
родового общества, зависел от того обстоятельства, что любой процесс
всегда привязывался к легко наблюдаемым и для конфликтных ситуаций
типичным и конкретным естественным событиям, фактам с юридическим
оттенком в будущем. Эти события должны были формулироваться в виде
простых утверждений или опровержений, которым позже можно было придать
силу доказательств, подкрепляемых клятвой или доказываемых божественным
судом. Вавилонская система правовых норм, так же как и аналогичная ей
египетская система, реализовалась на базе судебных процессов,
проводившихся государственными чиновниками, в ходе ведения которых можно
было проводить основательное исследование и уточнение фактов, имевших
место в конкретной конфликтной ситуации. Рассмотрение доказательств по
этим фактам, по всей вероятности, постепенно стало довольно заметно
отклоняться от согласующихся с законом правил оценки различных
свидетельских показаний.

Что касается обсуждения здесь остальных ближневосточных правовых
источников, относящихся к рассматриваемому периоду, то на существующем в
настоящее время уровне научных исследований проведение такого
обсуждения, ограничиваемого рамками обзора, едва ли возможно. Тем не
менее у нас есть повод в заключение несколько коснуться вопроса о
нововавилонском и Моисеевом праве. Источники вавилонского права более
поздней эпохи (700-300 гг. до н. э.), т. е. права, которое применялось и
во времена персидского владычества, во многих отношениях убедительно
свидетельствуют- о значительном повышении его уровня развития. Особого
интереса заслуживает тот факт, что к этому периоду вавилонянам удалось
добиться превращения важнейших институтов в области гражданского права в
учреждения с более тщательно осуществлявшимся регулированием правовых

30

норм. Не в меньшей степени это касалось договоров аренды, которые, вне
всякого сомнения, играли первостепенную роль в обществе, где
принадлежавшие королевской династии и храмам земельные угодья, а равным
образом и земли, часто принадлежавшие феодалам, сдавались в аренду за
определенную часть урожая. Аналогичное развитие египетского института
арендного права прослеживается и в новом Египетском государстве, а позже
и при правлении преемников Александра Великого. Принцип взвешенности в
соблюдении тандема: землевладельцы-арендаторы, по всей вероятности,
представляли собой одну из труднейших и важнейших юридических задач в
этих, довольно рано достигших высокого уровня социального и
экономического развития аграрных странах. Таким образом, социальные
конфликты, разгоравшиеся вокруг вопроса о праве на землевладение,
которые находили свое выражение в различных юридических правилах на
протяжении всей истории европейского права и которые по-прежнему
продолжают играть огромную роль в политических, экономических и
юридических ситуациях во многих развивающихся странах, имеют очень
глубокие исторические корни.

Что касается Моисеева права в том виде, в каком оно дошло до нас в
Ветхом завете, то здесь следует особо отметить, что оно имело множество
черт, общих с древним вавилонским правом, особенно в той его части,
которая касалась казуистики и принципа мести.

Моисеева система правовых норм затем была обнаружена вновь, но уже в
книгах Моисея: во второй (Exodus), третьей (Leviticus) и пятой
(Deuteronomion) . Представленные в ней правовые нормы расположены в
книгах не систематизиро-ванно, а вразброс, в виде совокупности большого
количества различных правил, фигурирующих в форме предписаний,
относящихся к религиозным церемониям и обрядам, к собственно правовым
нормам и правилам поведения. Религия и право представляли собой две
стороны одного и того же явления одновременно: правила почитания бога и
порядок, обеспечивавший мирное сосуществование членов общества. Эти
правила были составлены духовенством со ссылкой на договор с Яхве
(Jahve) и фигурировали как выражение его воли. До тех пор, пока народ
соблюдал эти правила, Яхве стоял на страже его благополучия. Если же
кто-либо осмеливался нарушить эти правила, то он подлежал наказанию, а
если народ нарушал договор, то тогда гнев Яхве перерастал в месть и
наказанию уже подлежали все.

Этот основной теократический взгляд на право наказания (теократическая
доктрина о наказаниях) приобрел большое влияние уже в период
Средневековья, распространя-

Греческие названия второй, третьей и пятой книг Пятикнижия (прим. пер.).
Яхве, или Ягве, Иегова, Саваоф – бог в иудаизме (прим. пер.).

😕 ЛЯЩи: . 31

ясь через католическую церковь и особенно усилившись после реформации в
протестантских странах. Право соответствующего наказания, фигурировавшее
в виде примитивных представлений, сформированных евреями еще несколько
тысячелетий назад, прогосподствовало в этих странах вплоть до середины
XVIII в. В течение столетий люди в таком почтительном ужасе преклонялись
перед желаниями Бога, как будто он получил от них письменные признания
своего абсолютного авторитета. Против этого божественного желания, в
принципе, не существовало никаких апелляций и, соответственно, милостей.

В период существования Моисеева права наказаниям подверглось
бесчисленное множество людей. Наказания производились в соответствии со
следующими, приведенными ниже основными типами мотивировок, которые суды
часто (так же, как и в Швеции) проводили в качестве доказательств, а
именно: Leviticus 24:17-20 *

17. Кто убьет какого-либо человека, тот предан будет смерти.

18. Кто убьет скотину, должен будет заплатить за нее по

принципу: жизнь за жизнь.

19. Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому

должно сделать то же, что он сделал.

20. Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб: как он сделал

повреждение на теле человека, так и ему должно

сделать.

Эти древние правила, в которых направленность воли преступника во
внимание не принималась, должны рассматриваться в связи с правилами,
применяемыми к неумышленному убийству и привеленными в четвертой книге
Моисея (Numeri), в которой представлена более совершенная юридическая
техника, хотя и по-прежнему носящая типично выраженный казуистический
характер: Numeri 35: 22-24

22. Если же он толкнет его нечаянно, без вражды или бросит

на него что-нибудь без умысла,

23. Или какой-нибудь камень, от которого можно умереть, не

видя уронит на него, так что тот умрет, но он не был врагом его и не
желал ему зла,

24. То общество должно рассудить между убийцею и

мстителем за кровь по сим постановлениям,

25. И должно общество спасти убийцу от руки мстителя за

кровь, и должно возвратить его в город убежища его, куда он убежал,
чтобы он жил там до смерти великого священника, который помазан
священным елеем. Эти положения исходят из предписаний о шести городах –
убежищах для тех, кто совершал неумышленное

Третья книга Моисея, “Левит” (прим. пер.). Выдержки из книг приведены
здесь по первоисточнику с сохранением стиля изложения (см.: Библия,
Ветхий завет) {прим. пер.).

32

убийство. Смысл в данном случае заключался в том, что кровная месть
допускалась при преднамеренном убийстве. Если преступник утверждал, что
убийство было совершено неумышленно, то в этом случае общество имело
возможность рассудить отношения между преступником и мстителем.

Нам представляется, что даже Моисеево право было пронизано идеей древней
кровной мести.

Большое значение имело также то обстоятельство, что Моисеево право
устанавливало суровую в своей основе систему преступлений против
нравственности, связанных с кровосмешением, и распространявшихся даже на
родственников. Как религиозные, так и политические правовые мотивы
привели функционировавшую во времена Средневековья католическую церковь
к необходимости приспособения норм Моисеева права к рассмотрению
преступлений против нравственности. В результате реформации авторитет
Библии явился основным мотивом для принятия этого примитивного по своей
природе права наказания за уголовные преступления, которое лаже в начале
XX в. продолжало накладывать свой отпечаток на отношение к преступлениям
против нравственности во многих европейских странах.

В Моисеевом праве впервые за всю историю существования античного права
была предпринята попытка формирования абстрактных заповедей закона.
Десять заповедей Иисуса, или “dekalog” (от греч. deka – десять и logos
-слово = десятисловие), сформулированы не на основе примитивной
казуистической техники, как то: “Если ты сделаешь то-то или то-то…”, а
на принципе общих правил человеческих отношений: “Ты не должен…” и т.
д.

С точки зрения юридической техники это явилось большим успехом. В
упомянутых десяти заповедях Иисуса система штрафных санкций
отсутствовала, что могло зависеть от того обстоятельства, что заповеди
“декалога” считались исходящими от Яхве основными этическими правилами
для нового еврейского общества и что поэтому они, как само собой
разумеющееся, должны были толковаться так, как будто бы наказание должно
было исходить от Яхве и им же, Яхве, определяться.

ГРЕЧЕСКОЕ ПРАВО

Формирование права греческих городов-государств

Около 1500 г. до н. э. народы, населявшие районы вокруг Средиземного
моря, посвятили себя изучению вопроса: каким образом для орошения земель
можно было бы в целях более интенсивного ведения сельского хозяйства, а

2 Э. Аннерс 33

также самих работ по возделыванию земель использовать выпадаемые в
зимнее время дожди, с тем чтобы обеспечить естественный круглогодичный
сбор урожаев. Благодаря такому подходу возникли предпосылки, которые
давали возможность обеспечить продуктами гораздо большее количество
населения в до этого малонаселенных или даже совсем незаселенных
районах.

В эпоху Великого переселения народов на полуострова и островные зоны
Средиземного моря с севера и востока пришла масса переселенцев, что
привело к интенсивному развитию культуры в этих районах, ранее лишь в
незначительном количестве заселенных племенами охотников и рыболовов с
примитивно развитым сельским хозяйством. Последним звеном в цепи этой
колонизации стал приход греческой культуры, которая совместно с римской
сыграла самую значительную роль в истории западных стран.

Культурный мир древних греков отличался необычным сочетанием единства и
многообразия. Центром этой культуры было Эгейское море, корабли и гавани
которого объединяли греческие племена в одно культурное и экономическое
сообщество со своими естественными границами: на востоке – вдоль
прибрежных гор ближневосточного высокогорного плато, на юге и западе –
по открытому морю, на севере – вдоль горных цепей Балкан. Одновременно с
этим греческие племена разбивались на бесчисленное множество меньших или
больших самостоятельных политических единиц в зависимости от
географических условий того или иного района. Мысы и морские бухты,
полуострова и острова были разделены горами, и даже плодородные долины,
раскинувшиеся на греческих полуостровах, и те были разделены горными
цепями. Такой же была картина и в тех западных районах Средиземноморья
(южная Италия и Сицилия), к которым греческая экспансия подобралась
вплотную. Таким образом, получалось, что в данном случае имелось некое
ограниченное пространство, как бы самой природой предназначенное для
заселения его любой группой переселенцев с тем, чтобы они могли
развиваться дальше, увеличиваясь количественно и, соответственно,
наращивая свою военную и политическую мощь. Господство над большими
территориями могло быть выиграно исключтельно с помощью морской мощи,
однако такое превосходство редко когда могло обеспечить создание и
сохранение постоянно функционирующих политических единиц (структур).
Здесь требовался иной подход – обеспечение продолжительного во времени
господства путем постоянной оккупации самой страны с помощью более
совершенной военной системы. Впервые такая система была создана в
северной Греции македонцами под предводительством Филиппа и его сына
Александра Великого (356-323 гг. до н. э.), явившихся создателями новой,
более современной’

34

стратегии ведения войны на суше, которая и сделала Грецию такой сильной
политической единицей.

В эпоху существования мелких греческих городов-государств вплоть до
вторжения в Грецию в 300-х годах до н. э. македонцев, представлявших в
ту эпоху господствующую структуру, в Греции процветала высокоразвитая
научная и общественная культура, характеризовавшаяся богатым сочетанием
многообразия и единства. Особенно большое значение для будущего развития
культуры западных стран имели крупные успехи как в гуманитарных, так и в
общественных и естественных науках. С историко-правовой точки зрения,
значение полицейских, политических и социально-организационных структур
греческих городов-государств заключается в том, что они заложили основу
для открытия дебатов и формирования понятий, относящихся к науке о
государстве и праве, которые до сих пор по-прежнему продолжают служить
для нас основой для размышлений в этой области знаний.

Уже в самой природе противоречий между греческими городами-государствами
была заложена возможность возникновения и развития большого количества
самых разнообразных государственных и конституционных форм. Различного
рода обстоятельства локального характера приводили к разным методам
решения тех или иных вопросов. В эту эпоху в Греции вообще не было
никакой необходимости в применении жестких мер в целях абсолютного
подчинения своих граждан самодержавному господству власти, как это имело
место в Египте и Вавилоне. Из существовавших тогда в Греции основных
принципов социальных отношений между ее гражданами и соответствовавшими
им государственными правовыми нормами могли развиться и развивались
самые различные системы.

Когда эти греческие племена (самое позднее во время вторжения дорийских
переселенцев в южные районы Греции в XIII в. до н. э.) начали основывать
свои государства, они в качестве исходного пункта использовали три
древнейших института государственного права, по всей вероятности,
имевших общее индоевропейское происхождение, а именно: царь, совет
старейшин и народное собрание. Такого рода институты, как об этом уже
упоминалось, были типичны для родового общества, и в этом смысле они
отражали потребность племенного общества в наличии общественной
организации, которая могла бы функционировать в качестве основы для
принятия соответствующих политических и военных решений, имевших
непосредственное отношение к коллективу в целом. Царь в таком обществе
олицетворял собой высшую военную власть и выступал в качестве
полководца; совет старейшин состоял из вождей родовых обществ, а
народное собрание формировалось из мужчин, способных Держать в руках
оружие, и в этом смысле оно, следовательно,

35

отождествлялось с войском племени. По мере дальнейшего роста этих
институтов, усиления их мощи за счет древних традиций и упрочения
правовых норм они постепенно становились доминирующей силой в
политической жизни общества периода родового строя. И даже в тот период,
когда родовое общество начало играть в жизни племени менее важную роль и
вместо принадлежности ко всему племени (“народу”) или городу вынуждено
было оставить за собой лишь статус первичной, низшей структуры племени,
эти институты власти начали создавать базу для политических и,
следовательно, государственно-правовых и конституционно-правовых систем.
Теперь уже выборы членов совета старейшин начали производиться не в
привязке к входящим в племя родам, а совершенно по иному принципу. Кроме
того, все упомянутые выше институты власти, а вместе с ними и постоянно
существовавшая между ними натянутость отношений, связанная с
политической ответственностью каждой из трех властных структур, как мы
это увидим ниже, будут характерны и для европейского государственного
права вплоть до возникновения парламентской демократии, которая
наконец-то устранит королевскую власть как самостоятельный фактор в
государственной жизни.

Общество города-государства периода родового строя с его тесными
взаимоотношениями между людьми и надежно закрепленными условиями труда
со временем избавило себя от той подчиненной роли, которая служила
основой социальной структуры. Вместо этого в роли первичной социальной
группы стала выступать большая семья. Те же самые факторы стали
предпосылкой возникновения государственно-правовой системы, которая
поставила себя нал принадлежностью к племени, т. е. над его членами.
Таким образом, в большей или меньшей степени дарованная гражданам
щедрость стала для греческих городов-государств отправной точкой для
развития правовой системы греческого общества.

Для того чтобы обеспечить городу-государству возможность эффективного
функционирования в качестве самостоятельной политической, военной и
правовой единицы, необходимо было создать достаточно сильную во всех
отношениях структуру, которая могла формироваться на базе любого из трех
упомянутых ранее основных государственно-правовых институтов, т. е.
института королевской власти, совета старейшин и народного собрания.
Греки проявили в этом отношении весьма большую изобретательность как в
области теоретических философских размышлений о наилучших формах
государственного правления, так и в практических экспериментах. Так,
известный древнегреческий философ Аристотель (384-322 гг. до н. э.),
создавший учение о детерминированном и эволюционном путях развития
правового государства, утверждал в нем, что каждое государство в своем

36

развитии непременно должно пройти соответствующие стадии: монархию,
аристократию (господство родовой знати), олигархию (господство узкой
группы богатых лиц), тиранию и, таким образом, дойти, наконец, до
демократии.

Так же, как и Платон, Аристотель оказал огромнейшее влияние на мышление
западных цивилизаций. Он придерживался идеалистических взглядов на
государств0 и его законы. По его представлениям государство являло собой
некое доброе начало, исключительной целью которого было достижение
нравственных жизненных устоев, опиравшихся на добродетели. По мнению
Аристотеля, наилучшей с теоретической точки зрения формой
государственного устройства, которую можно бы было создать за счет
добродетели, является монархия, при которой никакая сила не смогл-а бы
одолеть мудро и благочестиво управляющего своим государством монарха.
Демократические формы правления он, наоборот, отрицал. Такие
государства, считал Аристотель, управляются демагогами, которые вместо
того, чтобы стоять на страже старых добрых законов, создают новое пра^°>
формируя его на базе всевозможного рода временных и сОвеРшенн°
произвольных законодательств, что ведет к беззаконию и деспотизму.
Аристотель различал случайные (ме^лу законом и декретом) путем
голосования принятые реш^ния- Размышляя, он пришел к выводу о том, что
максимально реальной формой государственного устройства должна (?ыть
смешанная конституция, представляющая собой симбэиоз олигархии с
демократией и обеспечивающая сохранение основных принципов обеих, т. е.,
с одной стороны, качества, а с другой – количества. Такая форма
предложенного ил* государственного строя, которую Аристотель называл
“г”юлитией” (politeia – умеренная демократия), по его мнению, поняла бы
на благо всего общества.

Таким образом, в соответствии с утверждениям^ Аристотеля,
предпочтительными формами государственного устройства являются монархия,
аристократия и у меренная демократия (полития), нежелательными –
тирания, олигархия и демократия. Объяснением его негативного о^ношения к
демократии, по всей вероятности, следует считать то обстоятельство, что
ему лично пришлось пережить» падение афинской демократии.

Аристотель прежде всего благодаря Томасу Акви НУ и Гуго Гроцию сыграл
значительную роль в развитии естественно-правовой идеологии в эпоху
Средневековья и Нового времени. Во многих своих произведениях Аристотель
г^однимал вопрос о “естественном праве”, а в одном из них и о тгак
называемой “Никомайской этике” (Nikomaiska etiken), где °н лает
следующее определение естественного права: “Естес твенным правом
является любое право, которое действует повсеместно и не зависит от
того, считают ли его люди действующим или нет”. Утвердительное (=
действующее) пра*30 в лан-

37

ном случае воспринимается людьми в качестве составного феномена
естественного права, с одной стороны, и права, устанавливаемого
человеком, – с другой. Таким образом, Аристотель рассматривал
естественное право не только как идеал, но и как фактически действующее
право. К естественному праву Аристотель приравнивал “Учение о
справедливости” (“Laran от billigheten”), поскольку справедливость как
таковая являлась для него вечной и поэтому неизменной истиной.

Аристотель был одновременно и общественным мыслителем и
ученым-природоведом. Древнегреческий философ Платон (427-347 гг. до н.
э.) и другие ведущие философы Афин, наоборот, занимались проблемами, в
первую очередь касавшимися государственной жизни. Так, например, Платон
развивает свои взгляды на проблемы государства и права в трех известных
диалогах, а именно: “Государство” (“Politeia”), “Политики” (“Politikos”)
и “Законы” (“Hoi Nomoi”). Разочаровавшись в афинской демократии, Платон
в своем диалоге “Государство” дает наброски о некоем идеальном обществе,
в котором справедливость, по его мнению, должна находиться под защитой
государства, обеспечивающего четкое распределение прав и обязанностей
между различными классовыми структурами общества. Эти права и
обязанности, согласно учению Платона, должны возлагаться на граждан не
как на отдельных индивидуумов, а в зависимости от тех функций, которые
они выполняют в государстве.

Аля надзора за соблюдением справедливости необходим специальный штат
надзирателей, или “сторожей” (fylakes), которые, в первую очередь,
назначались из самих правителей (archontes). Эти люди, которые
одновременно являлись философами, и должны были, по мнению Платона,
управлять своими гражданами и наблюдать за соблюдением принципа
справедливости. Никаких письменных законов в этом случае не требовалось.
Платон утверждал буквально следующее: “Таким, записанным на бумаге
законам не будут ни подчиняться, ни охранять их”. Закон – это то же
самое, что личные желания правителя-философа, которые всегда должны
определяться согласно его, правителя-философа, разуму и интеллекту. Тот
факт, что соблюдение норм справедливости требует использования
наблюдателей, или “сторожей”, признавали также и римляне, которые эту
необходимость выражали вопросом: “Ouos custodet ipsos custodes?” (А кому
сторожить сторожей?). Проблема вечная и до сих пор не разрешенная.

В диалоге “Политики”, представляющем собой связующий мостик между
“Государством” и ‘Законами”, Платон развивает мысль о том, что наилучшая
ситуация не та, в которой законы характеризуются абсолютным господством,
а та, где государством управляет мудрая и сильная личность. Что же
касается изложенных в письменной форме

38

правовых норм, то они должны рассматриваться в виде второстепенной
альтернативы. Кроме того, любой письменный закон не является совершенным
инструментом, так как сама форма их выражения всегда имеет лишь общий
характер и поэтому письменные законы не в состоянии охватить всю массу
возможных изменений и нюансов общественной жизни.

Платон был одним из тех немногих философов, которому представилась
возможность приложить свои теоретические выкладки непосредственно к
практической политике. Так, например, он в качестве консультанта был
приглашен на Сицилию ко двору греческого правителя Диониса с поручением
провести там государственные реформы. Однако реформаторские попытки
Платона закончились неудачей. Его реформы оказались слишком
непрактичными, и он в глубоком разочаровании отказался от поручения.

Потерпев неудачу в намерениях создать идеальное государство на основе
своих принципов, Платон в диалоге ‘Законы” вновь дает картину создания,
по его мнению, на этот раз лучшей формы государственного устройства. В
этом диалоге он изменил прежние утверждения, заменив их новыми, в
частности, идеей о том, что повиновение закону является лучшим средством
для достижения единства и социальной гармонии в обществе. В этом диалоге
он говорит букьально следующее: “Закон – это то же самое, что здравый
смысл, тот самый здравый смысл, который исходит от Бога и,
следовательно, сам закон тоже исходит от Бога”. Отсюда следует, что,
если за основу происхождения считать только что упомянутый выше
источник, то в этом случае любой закон приобретает абсолютный авторитет.

Согласно Платону, каждый закон должен предваряться соответствующим
вступлением, в котором должна даваться оговорка о том, что данный закон
находится в полном соответствии с основополагающим принципом, на котором
покоятся устои общества. Задача такого вступления заключается в том,
чтобы убедить граждан как в справедливости, так и в здравости смысла
предъявляемых законом предписаний.

Однако признание большой значимости заслуг Платона общественной мыслью
западных стран впервые пришло к нему гораздо позже, во времена
Средневековья.

Принципы афинской демократии, развитие которой происходило на глазах у
Аристотеля как раз в тот период, когда он создавал свои теории о
государственном устройстве, оказывали на будущие поколения западных
стран в течение всего последующего периода настолько важное влияние в
качестве источника вдохновения для формирования государственной жизни, а
с точки зрения юридической техники эти принципы оказались настолько
интересными, что нам придется несколько ближе познакомиться с этой
темой.

39

;’~№tO*in*riljjif I If “ЩИТ’.””;

Первейшей отличительной особенностью афинской демократии было то, что
определялось понятием “isonomia” (isos -одинаковый, равный, nomos –
закон). Это выражение, по всей вероятности, имеет несколько смысловых
оттенков, но основное его содержание, видимо, означало понятие “равные
права перед законом”. Демократические мыслители той эпохи часто
подчеркивали именно этот смысл. Например, Демосфен (384-322 гг. до н.
э.), в частности, утверждал, что “каждый гражданин при демократии должен
быть наделен личной долей справедливости и в равной мере правами перед
законом”. Это утверждение совершенно точно отражает идею
гражданственности, которой придерживаются народы западных стран.

Одним из политиков, который ранее других оказался связанным с великой
эпохой афинской демократии, был Перикл (500-429 гг. до н. э.). В одной
из знаменитых речей, которую он произнес над могилой павших афинских
воинов, Перикл изложил свою точку зрения на основные принципы
демократической формы государственного управления. Он, в частности,
сказал, что в Афинах влияние на ход государственных дел не является
уделом лишь ограниченного круга лиц, а распространяется на всех без
исключения граждан. В личной жизни каждый гражданин в соответствии с
законом имеет одинаковые права. Несмотря на столь широкую свободу в
области общественной жизни, граждане Афин продолжали оставаться
законопослушными членами общества, что объяснялось тем чувством уважения
и почитания, которые каждый афинянин испытывал перед законом.

Повиновение законам занимало у граждан Афин в их представлении о
государстве и праве центральное место. Законы, по их мнению, должны
учреждаться и толковаться народом. Отсюда как раз и вытекало понятие о
демократии (demos – народ и гай – власть). Идеалы афинской демократии
оказали вдохновляющее влияние на государственную жизнь всей Европы,
прежде всего начиная с XVIII в. Республика времен Французской революции
со многих важнейших точек зрения была создана на базе воззрений,
почерпнутых из истории Афин. В свою очередь, и влияние, исходившее позже
от Французской революции в XIX и XX вв., также оказало большое
воздействие на демократическую идеологию этого периода во многих
западных странах, так или иначе характеризовавшихся чертами западной
правовой культуры или подвергавшихся ее влиянию. Таким образом, влияние
афинской демократической идеологии распространяется и на наше время.
Однако следует помнить о том, что афинская демократия с точки зрения
сегодняшнего дня не является столь уж гуманной: в экономическом
отношении эта демократия была построена на рабстве, а женщина в этот
период подвергалась дискриминации как в правовом, так и в социальном
отношениях.

«, 4 0

Когда демократическая форма государственного устройства Афин достигла в
400-х годах до н. э. своего полного расцвета, она приобрела черты
доведенного до своего логического конца и исключительно четко
выраженного принципа, в соответствии с которым государство ради
всеобщего блага должно основываться как на активности всех своих
граждан, так и на идее о равном праве каждого гражданина иметь
возможность принимать участие в управлении государством и, вообще
говоря, выполнять общественные функции. Этот принцип в результате привел
к тому, что политические доверенные лица и государственные чиновники
(две частично слившиеся одна с другой категории государственных
функционеров) стали назначаться на должности не методом голосования, а
простой жеребьевкой. То же самое относилось и к членам большого
количества коллегиальных судов (в рассмотрении частных дел было занято
от 201 до 401 судей; в рассмотрении публичных дел – от 501 до. 1501),
судьи которых назначались на должность решением боль- > шинства.
Поскольку срок пребывания в должности судьи определялся одним годом, а
переизбрание судей не допуска- • лось вообще, то в результате этого
подлежавшие рассмот- . рению публичные дела скапливались в огромных
количествах, что весьма затрудняло их своевременное рассмотрение. Риску
возможных упущений в результате неопыт-, понятным
причинам из этой системы исключались.

Описание всех преимуществ и недостатков подобной системы, которую
афиняне испытали на собственном опыте, заняло бы очень много времени.
Нам кажется, что вполне достаточно будет ограничиться здесь лишь
напоминанием о крупном поражении афинского государства сначала в
Пелопонесской войне (43HG4 гг. до н. э.) против Спарты, которая весьма
сильно подорвала мощь афинского государства, а затем и о его
окончательной катастрофе после столкновения с новой мощной державой того
времени в лице Македонского царства.

К общей историко-правовой картине можно отнести и тот факт, что такая
громоздкая, укоренившаяся в афинском государстве правовая система была
просто не в состоянии ни создать более совершенную по уровню
кодифицированную систему законов, ни тем более привести к эффективно
функционирующей судебной практике. Одной из особенностей этой эпохи было
то, что единственно крупная работа в области законотворчества, созданная
в афинском городе-государстве, появилась еще на ранней стадии развития
Афин в 500-х годах до н. э. Автором этого труда был Солон, некоторое
вре-

41

мя занимавший высшую должность в Афинах . С полной долей уверенности
можно утверждать, что Солон в этот период (594-593 годы до н. э.) был
избран в архонты, т. е. на высшую должность в афинском государстве. Он
был назначен арбитром, задача которого заключалась в устранении той
критической ситуации, в которой оказалось афинское государство в
результате катастрофического положения своей кредитной системы. Солон
поправил положение освобождением граждан от долговых обязательств путем
“свержения бремени” – списанием с них долгов. Кроме того, он ввел в
стране запрет на казни.

Более подробное описание политической и законотворческой реформаторской
деятельности Солона не представляется возможным, так как о его делах и о
нем самом ходило множество легенд. Однако с большой долей вероятности
можно утверждать, что Солон был инициатором проведения всеобъемлющей
кодификации афинского права. По крайней мере, два важных для афинской
демократии момента можно вполне приписать Солону: равенство перед
законом (isonomia) и народный суд (heliaia), свидетельствующих о том,
что судебная власть наконец-то пошла навстречу своему независимому
народу.

Законы Солона с точки зрения истории права представляют для нас особый
интерес, ибо их появление есть одно из древнейших известных нам более
или менее подробно изложенных примеров того, как правовая система,
развитие которой во времени не совпадало с происходившими в ту эпоху
процессами глубоких социально-экономических изменений, могла привести к
социальным катастрофам в обществе. Еще в период до диктаторского
правления Солона Афины успели превратиться из города, жизнь которого
развивалась прежде всего на основе сельскохозяйственного производства, в
один из процветающих в Восточном Средиземноморье торговых портов. Этот
период характеризовался для Афин переходом к денежному хозяйству и
появлению купеческого класса, обладавшего надежным капиталом.
Одновременно с этим произошло ослабление экономического положения
крестьян, в результате которого огромные их массы очутились в долговой
зависимости от нового богатого и зажиточного класса купцов. В таком
обществе, как афинское, которое находилось в переходном периоде от
родового общества к обществу, построенному на идее государственности,
возможности передачи земли в залог оказались ограниченными. Земля
рассматривалась скорее как собственность рода или семьи, нежели отдельно
взятого индивидуума. Поскольку, с другой стороны, коллективная
ответственность всего рода за долги отдельных его членов в этот период
ослабла, то в такого

Афинский законодатель, один из “семи мудрецов”, автор элегий, родился
ок. 638 г., умер в 599 г. до н. э. {прим. пер.).

42

типа сельскохозяйственных родовых общинах у лиц, предоставлявших
кредиты, естественно, возникала необходимость в получении реальных
гарантий в надежности возврата предоставляемых кредитов, т. е. гарантий
в платежеспособности обратившегося к кредитору конкретного лица, иначе
говоря, будущего должника. Как правило, такие отношения привели к
появлению исключительно жестких правил о применении персональных
наказаний в таком обществе. Основное из этих правил (так же, как и в
греческом и римском праве), в частности, гласило о том, что если должник
не может выплатить данного ему долга, то в этом случае он становится
рабом кредитора. В другом правиле речь идет о более мягком наказании
(именно такого рода наказание применялось в древнем египетском праве) –
принудительной отработке долга в неволе у своего кредитора. Не менее
тяжелым по последствиям фактором была высокая арендная плата. В ранних
высокоразвитых античных культурах преимущественно с аграрным хозяйством
размер ренты мог доходить до 100% и даже более, как это было, например,
в Египте и Вавилоне. Даже если размер ренты в основанной на движении
оборотного капитала экономике (в которой первостепенную роль играли
торговля и мореплавание) иногда и снижался, то все равно с точки зрения
стабильности в успехе над Афинами постоянно висела угроза возникновения
войны, морского разбоя (пиратства) и трагических последствий
несовершенства техники судовождения. Эта угроза была настолько велика и
ощутима, что размеры ренты, которую крестьяне должны были выплачивать
своим кредиторам, стала просто разорительной. Последствия такой ситуации
проявлялись в том, что огромное число афинских крестьян попадало в
рабство к своим кредиторам или даже продавалось кредиторами в рабство в
другие страны. Вот в этот-то период Солон и был приглашен и приближен ко
двору с тем, чтобы спасти общество и вызволить его из той
катастрофической ситуации, в которой оно оказалось в результате
исключительного несовершенства экзекуционного права. Вступив в
предложенную ему должность, Солон, как об этом уже упоминалось,
благодаря списанию с граждан всех долгов путем “свержения бремени” и
отмены персональных экзекуций отвел от общества нависшую над ним беду. С
социальной и юридической точек зрения его реформаторская деятельность
имела большое значение также и в других областях общественной жизни.

В более поздний период эпохи развития афинских городов-государств
афинянам все же так и не удалось полностью освободиться от тех правовых
представлений, которые они унаследовали от более ранней эпохи
существования общества периода родового строя. В принципе они безусловно
распознавали разницу, существовавшую между частноправовыми и
частно-государственными судебными разбирательствами, од-

43

нако граница, которая проводилась ими между этими двумя понятиями,
отражала мышление, характерное для членов общества периода родового
строя. К государственно-правовым судебным делам уголовного характера, в
ходе разбирательства которых каждому гражданину гарантировалось право
выступления с соответствующим ходатайством, относились не только,
например, дела, связанные с государственными и служебными преступлениями
(например, измена), но также и дела, относившиеся к довольно широко
представленной в обществе сфере защиты личных интересов отдельных
граждан, а именно дела о нарушении супружеской верности, о недостойном
поведении, об особо серьезных случаях кражи имущества. Наоборот, дела,
сопряженные с непреднамеренным или преднамеренным убийством, относились
к частноправовой норме (правом выступления в суде обладали только
близкие).

Государство как таковое воспринималось афинянами не как некое
необходимое зло, которое приходилось терпеть ради поддержания порядка и
сохранения безопасности. Наоборот, граждане Афин были весьма
доброжелательно расположены к своему государству, его целям и
стремлениям. Здесь можно, например, рассказать об одном греческом
городе-государстве, выступавшем в качестве некоего политического
дискуссионного клуба, наделенного полномочиями законодательной и
исполнительной властей. Основные условия, которые этот клуб ставил перед
своими членами, заключались в их активном участии во всех его
начинаниях. Государство должно не только обеспечивать условия мирного
сосуществования своих граждан друг с другом, но одновременно с этим
создавать предпосылки, обеспечивающие сносное существование своих
граждан, или, как говорил Аристотель: “Государство существует не только
для того, чтобы охранять жизнь, но также и для того, чтобы и жилось
хорошо”. Точка зрения афинян располагалась где-то недалеко от такого
идеализированного понятия о государстве. Право как таковое не должно
представлять собой трудную для соблюдения и сложную в техническом
отношении категорию, присущую только профессиональным юристам, а
наоборот, оно должно применяться в соответствии с теми требованиями в
соблюдении морали и здорового благоразумия, которые господствуют в
данном конкретном обществе. Кстати, небезынтересно отметить, что в
греческом языке отсутствует соответствующий эквивалент для латинского
слова “jus” (право), которое не может быть переведено греческим словом
“nSmos”, соответствующее латинскому слову “lex” (закон). Здесь даже
невозможно употребить термин “to dikaion”, означающий “справедливость”.
Право как таковое представляет собой комплекс этических правил,
воплощенных в понятии tcf dikaion (справедливость). Правосудие в Афинах
характеризовалось представлениями о справедливости и законности,
зиждившихся на

44

принципе эквивалентности. Обвинение и контробвинение должны фигурировать
в суде в качестве равноправных, равноценных категорий. Аристотель
выразил эту мысль в своем трактате об этике (“Этика”); при этом он
попеременно употреблял термины “ison” (такой же, одинаковый) и
“epieikeia” (законность, справедливость). Результатом правосудия всегда
должна быть справедливость.

Несмотря на то, что процесс формирования права в афинских
городах-госудгрствах, уже тогда отличавшийся исключительно высоким
уровнем совершенства (о чем мы хорошо знаем по греческим
первоисточникам), хотя еще и не успел уйти далеко вперед с точки зрения
развития юридической техники, все же благодаря философскому подходу к
проблеме афинянам удалось внести весьма значительный вклад в самую
основу взглядов на систему правовых норм. Кстати, такая же картина
наблюдалась и в области литературы.

В Египте и высокоразвитых в культурном отношении странах Ближнего
Востока правовые нормы считались священными и неприкосновенными, потому
что их источниками были или божественное волеизъявление, как, например,
в Египте, .или божественная власть, например, в Вавилоне. Великий
греческий драматург античного мира Эсхил (524-456 гг. до н. э.) в своих
произведениях развивал мысль о том, что правовая система по своей
природе носила божественный характер, потому что она являлась творцом
миролюбия и примирения между людьми, чем весьма досаждала злым силам.
Такое восприятие темы нашло свое величественное выражение в его
знаменитой трилогии “Орестея”, трагедии, повествующей о коварном
убийстве Агамемнона его женой Клитемнестрой, мести его сына мужеубийце
Клитемнестре, единственной жене Агамемнона и матери Ореста, а также о
суде над Орестом в Высшем суде Афин на Ареопаге (Судилище) в присутствии
среди судей богини Афины Паллады -покровительницы Афин. Трагедия
отражает уже начавшийся в греческом обществе процесс ломки старой
устоявшейся в нем традиции, требовавшей характерной для родового
общества неотвратимости наказания в форме кровной мести, с одной
стороны, и зарождения нового, более гуманного подхода к проблемам
решения человеческих конфликтов – с другой. Продолжая свое
повествование, Эсхил ставит Ореста в невыносимую ситуацию, в которой
устами бога Аполлона -покровителя Ореста – повелевает Оресту отомстить
матери за убийство своего отца. Но в этой ситуации Оресту тоже надо
совершить убийство: убить свою мать. Он исполняет волю Аполлона и за это
подвергается кошмарному преследованию со стороны эриний – богинь мести
за совершаемые людьми злодеяния. Однако Оресту удается спастись от
преследования эриний в храме богини Афины в Акрополе, в котором он
обращается к ней с мольбой о помощи. Афина сообщает ему о том, что его
будут судить судьи Ареопага,

45

находящегося в городе, которому она покровительствует – в Афинах, и что
если количество голосов “за” и “против” окажется одинаковым, то в этом
случае она подаст свой голос в пользу его оправдания. В этот момент
поджидавшие у ворот храма свою жертву эринии перевоплощаются в
вызывающее почтение женское существо, которое отныне навсегда остается в
Афинах и внимательно следит за сохранением мира и покоя среди афинских
граждан.

У другого великого драматурга-трагика древней Греции Софокла (родился
около 496 г. до н. э.) имеются начальные наброски развитого им в будущем
учения о естественном праве. В знаменитой трагедии “Антигона”, созданной
автором около 440 г. до н. э., находит свое четкое выражение мысль о
том, что граждане Греции очень рано начали с почтительностью относиться
к мнению о том, что высшими, по сравнению с законами, вырабатываемыми
людьми, являются законы, создаваемые богами: они вечны и вездесущи.
Действие трагедии коротко сводится к следующему.

Фиванский царь Эдип проклинает своих сыновей Этиокла и Полиника за то,
что они не выполнили своего долга перед родителями, т. е. выказали
непочтительное к ним отношение. Полиник обращается к своей сестре
Антигоне и просит ее о том, чтобы она в случае, если проклятье отца
сбудется, исполнила ритуальный обряд погребения. У древних греков
существовало поверье, что душа умершего не сможет обрести покоя до тех
пор, пока не будет погребено его тело.

Проклятие Эдипа сбывается: оба брата пали в поединке, убив друг друга.
Этиокл был погребен со всеми почестями. Полиник, наоборот, был оставлен
непогребенным, а царь Кре-онт издает специальный указ, запрещающий кому
бы то ни было совершение над умершим ритуала погребения, так как он был
врагом государства. Антигона противостоит запрету царя и совершает
ритуал погребения умершего, как того требовал культ уважения к ушедшим
из жизни. Когда Антигона предстала за свое преступление перед Креонтом,
она приводит ему в свою защиту следующие слова высшего неписан-ного
закона:

Да, ибо то не Зевсом мне поведено,

Не преисподним со престольной Дикою,

Такой был установлен для людей закон.

Не полагала, что твои всесильны так

Веленья, чтоб законы божьи устные –

Незыблемые все же – смертный мог попрать.

Ведь не отныне и не со вчера живут,

Когда ж явились – никому не ведомо.

Родился около 497 г. до н. э., умер в 406 г. до н. э. (прим. пер.).
Текст отрывка приведен по русскому оригиналу перевода с латинского В.О.
Нилендера и С.В. Шервинского (см.: Хрестоматия по античной литературе/
Цератини Н.Ф., Тимофеева НА. Т.1. Стр. 236. стих 45. М., 1985.) (прим.
пер.).

46

Это учение о естественном праве, следовательно, утверждало мысль о том,
что уже по самой природе вещей в праве изначально должны быть заложены
божественные принципы и что те, кто чтит законы, никогда не впадут в
противоречие с ними. Гнев богов обрушится на осмелившихся выступить
против неписанных законов. Царь Креонт нарушил святое правило и
впоследствии был наказан.

Интересно отметить, что соответствие трагедии “Антигона” взглядам
афинских граждан на естественную природу права было в свое время
подтверждено Аристотелем, когда он в своем сочинении “Риторика”,
обсуждая идею о естественном праве, приводит в доказательство именно
этот, только что воспроизведенный выше отрывок из “Антигоны” Софокла.

Так же, как и в Египте и в более ранних высокоразвитых культурах
Ближнего Востока, точка зрения греческих граждан на право
характеризовалась такими же представлениями о справедливости,
опиравшимися на принцип эквивалентности. Этот принцип воспринимался
греками как некая несущая колонна в естественной, данной богами системе
правовых норм.

Наряду с этой этической нормой у Эсхила выделялась вторая идея, а
именно: мысль о том, что за миротворческой деятельностью людей стоят
божественные силы, а само правосудие как таковое, используемое в
качестве средства для примирения людей, являет собой лишь второстепенную
силу, подчиненную божественной. Обсуждение же вопроса о том, в какой
именно мере Эсхилу удалось или не удалось выразить в своей трагедии
“Орестея” идеи, широко распространившиеся в его эпоху в Афинах или,
вообще говоря, в Греции, в данном случае не представляется возможным.
Весьма вероятно, однако, что эти идеи Эсхил скорее всего толковал с
точки зрения взглядов граждан Афин своего времени, стараясь защищать и
отстаивать эти взгляды своими, типичными для всякого художника
выразительными художественными средствами, среди которых проблемы
миротворческого характера занимали у него первейшее место. Такого рода
идеализирование миротворческой деятельности через призму правовой
системы настолько возбуждало мысль греков и в не меньшей степени афинян,
что они, несмотря на отчетливо выраженные как в их научных, так и
художественных творениях, черты гуманных идеалов, тем не менее
отличались крайней жестокостью во время войн и взаимной вражды, в
которых они часто проявляли исключительную непримиримость, беспощадность
и жажду крови, что очень резко контрастировало с декларировавшимися ими
идеями гуманизма.

Однако идеалам пришлось пережить и испытать на себе воздействие недобрых
деяний. В восточных районах Средиземноморья, охватывавших греческий
полуостров, Ближний

47

Восток и Египет, возникло три крупных государства, созданных боевыми
подвигами Александра Великого и его последователей. В этих новых
государствах, которые в большинстве своем просуществовали вплоть до
эпохи правления римского цезаря Августа (с 31 г. до н. э. до 14 г. после
н. э.), произошло слияние греческих и восточных традиций в одну общую
культуру, которую мы на основании более сильного влияния греческого
начала называем эллинистической культурой. Наиболее существенное и
действенное влияние этой культуры проявилось в основном в области науки
и искусства. Что касается вопросов, связанных с развитием социальных и
правовых аспектов эллинистической культуры, то в этом отношении никаких
крупных успехов не отмечено. Но тем не менее все же важно запомнить
следующее, а именно: позднеантичная культура в области науки и искусства
несла в себе черты эллинского, а не римского происхождения, и поэтому
позднеантичное римское право следует рассматривать как продукт
эллинистической культуры, ибо ее теоретические основы и научные методы в
гораздо большей степени создавались на базе греческой философии.

Формирование эллинистических военных монархий

Когда македонцы под предводительством своих вождей, обеспечивших
объединение Греции, завоевали Ближний Восток и Египет, они прочно
обосновались в этих странах в качестве незначительного по численности
господствующего класса. Однако эта утвердившаяся в качестве
господствующей классовая прослойка была в тот период еще настолько
тонка, что о каком-либо более или менее значительном влиянии ее на
государственное и общественное устройство многочисленных народов
завоеванных стран просто не могло быть и речи. Каждому из этих
покоренных народов была предоставлена возможность сохранения своей
правовой культуры, каждый гражданин был волен подчиняться законам той
страны, в которой он родился или обрел ее гражданство (основное право
личности). Заслуживающим внимания являлся тот факт, что эллинские
властители с большим уважением относились к вавилонскому праву, которое
в ту эпоху отвечало их собственным требованиям.

Другим, также заслуживающим внимания обстоятельством, видимо, было то,
что ни один из крупных эллинских государственных деятелей не принуждал
эти народы к созданию некой общей для всех единой правовой системы, как
это позже сделали римляне. Эти лица длительное время были самыми
активными выразителями интересов военных монархий, постоянно
участвовавших в завоевательных или оборонительных войнах. Поэтому само
ядро государственной власти не могло надолго задерживаться в каком-то
одном

48

определенном городе, а должно было постоянно находиться непосредственно
при армии, т. е. в войсках, совершавших военные марши, сопровождая их во
всех боевых походах, в которых, разумеется, не обходилось без женщин,
детей и рабов, а также купцов и ремесленников, в результате чего общая
численность таких армий иногда могла превышать 100 тыс. человек.
Управление таким огромным государством по мере возможностей
обеспечивалось в основном военными способностями его правителя. В этих
условиях возможности для формирования единой для всего государства
системы правовых норм в целях создания прочных государственных традиций
реализовались с большим трудом, поскольку эти возможности, так же как и
возможности упомянутой ранее . немногочисленной господствующей
прослойки, состоящей из , администраторов и судей, носили ограниченный
характер. Определенная степень стабильности государственной власти
обеспечивалась в основном за счет создания правящих династий. Постольку,
поскольку такая династия создавалась на предмет религиозного преклонения
подданных перед ее авторитетом, так же как и перед авторитетом
правителя, то совершенно естественно, что такая государственная власть
должна была иметь прочные корни в самом народе. Благодаря этому были
созданы предпосылки для формирования такого законодательства, которое
могло бы рассматриватья подданными в качестве божественной воли
правителя. Но возможности правителя в осуществлении политического и
общественного контроля за исполнением его божественной воли были слишком
несовершенны для того, чтобы их можно было использовать для
практического применения таких предпосылок, разве что только в порядке
исключения. Далее здесь, по всей вероятности, немаловажное значение
имело и то обстоятельство, что в более раннюю эпоху сформированное
греческое право в части, касавшейся юридической техники, по своему
уровню вряд ли превосходило уровень права, созданного египтянами и
вавилонянами. Поэтому путь, по которому шло формирование права в
эллинистическом государстве, проходил, главным образом, через локальные
законодательства, практический опыт, обычаи и традиции, в силу чего
эллинистическое право в весьма значительной степени отличалось своей
пестротой. С другой стороны, отдельные правовые источники и отдельные
институты права, например, право аренды, а также нормы права в области
торговли и мореходства, смогли развиться до исключительно высокого
уровня. Потребность в усовершенствовании юридической техники оказалась
настолько важной, что она, в свою очередь, привела к применению новых
правовых норм независимо от того, носили ли они локальный характер или,
наоборот, представляли собой нормы, широко применявшиеся в основных
традиционных правовых системах, например, в области торговли и
мореплавания.

49

К тому времени, когда римляне завоевали восточные районы
Средиземноморья, то они, естественно, не нашли там ни одной
сколько-нибудь авторитетной и общей для всего эллинистического
государства кодификации права, которая могла бы конкурировать с римским
правом. Однако даже римлянам не удалось проигнорировать часто
высокоразвитые правовые системы побежденных ими народов, и поэтому они
были вынуждены впредь, как правило, относиться с уважением к
эллинистическому праву и, подобно правителям эллинистического
государства, признать принцип основного права личности. К тому же сами
формы, в рамках которых происходило развитие римского права, были
таковы, что они, по-видимому, были предназначены для выборочного
использования применительно к существовавшим в Риме институтам частного
права или применительно к специальным нормам права. Многое из того, что
в эпоху эллинистической культуры в период от Александра до Августа было
.создано благодаря новым правовым структурам, или что представляло собой
непреходящую ценность как способ решения правовых проблем, не пропало
втуне, а сохранилось в римском праве и через него вошло в традиции
европейского права.

Внутри самих различного рода культурных течений эллинистической
общественной жизни особенно выделялось одно философское направление,
которое сыграло большую роль в представлении о правовой культуре эллинов
более позднего периода и которое в философском понимании известно нам
под названием “школа стоиков” (от “stda” – портик, колло-нада). Свое
название это философское направление получило от места, где философы
занимались преподаванием различных наук. В сущности стоики явились
основателями доктрины о естественном праве. До них никому прежде, даже
Аристотелю, так и не удалось изложить более или менее четко выраженные
взгляды на сами истоки права с точки зрения прежде всего их
естественного, самой природой заложенного порядка, за исключением разве
что отдельных высказываний самого общего характера. В этом смысле стоики
развили свои взгляды в отдельную систему. Так, например, один из
учеников и приверженцев основателя стоицизма Зенона древнегреческий
философ Хрисипп , заложивший прочный фундамент под основы античной
философии естественного права, © одном из своих высказываний приводит
следующее суждение, а именно: “Невозможно отыскать какой-либо иной
принцип или какой-либо иной источник справедливости, кроме как данного
нам самим Зевсом и Природой. Когда мы хотим что-либо сказать о добре или
зле, то в качестве исходных точек любого нашего рассуждения всякий раз
должны служить Бог и Природа”. Таким образом, по утверждению Хрисиппа,
Зевс и Природа – суть выражение тех божествен-

Родился около 280 г. до н. э., умер около 20S-205 г. до н. э. {прим.
пер.).

50

ных законов, которые царят в Космосе (в отличие от хаоса -в идеально
организованном мире).

Проповедовавшиеся стоиками основы познания и объяснения мира имели
детерминированный характер. Все, что ни происходит в мире, все заранее
предопределено и потому совершенно не подвержено воздействию со стороны
людей. Таково основное кредо представителей этого философского
направления. Законы Вселенной (“nomos”), представляющие собой единство
божественного разума и естественного порядка, обладают неограниченным
господством над всем сущим. Один из известных древнегреческих историков
этой эпохи Полибий , опираясь на детерминированные начала учения
стоиков, пошел еще дальше, применив его в своих рассуждениях об
историческом развитии. Согласно этим рассуждениям, каждое государство в
процессе своего развития проходит четыре стадии: зарождение,
процветание, упадок и, наконец, гибель. В период подъема государства им
управляет монарх; период расцвета совпадает со становлением королевского
права наследования; в последующем наступают различные стадии упадка, во
время которых конституция государства последовательно обретает характер
олигархии, демократии или тирании.

Доктрина школы стоиков в качестве своей наивысшей цели ставила задачу:
указать людям правильный путь к обретению истинного счастья в соблюдении
добродетели и жития в единении с природой. По мнению стоиков, изначально
заложенные в каждом человеческом существе нравственные начала не должны
омрачаться нуждой и страданиями, и человек должен интересоваться только
достижением собственного морального совершенства и в полной мере быть
абсолютно независимым от внешней суеты. По отношению к другим людям,
независимо от их расовой или национальной принадлежности и положения в
обществе, учили стоики, человек должен ощущать себя так, как ‘если бы он
был их братом и, следовательно, относиться к ним как к братьям.

Стоицизм как таковой пользовался в Риме в период расцвета
эллинистической культуры исключительно большой популярностью. Среди
наиболее известных в эту эпоху римских стоиков можно назвать, например,
римского политика и философа Сенеку (3-65 гг.), римского философа-стоика
Эпик-тета (50-130 гг.), а также римского императора Марка Аврелия
(121-180 гг.). Большое значение философии стоиков, по-прежнему
оказывающей значительное идеологическое влияние на общество, объясняется
прежде всего тем фактом, что заложенная в этой философии идея всемирного
братства была воспринята христианством. Лаже по отношению к
естественному праву, которое легло в основу правовой философии
католической церкви времен Средневековья, философия сто-

Родился около 201 г. до н. э, умер в 120 г. до н. э. (прим. пер.).

51

иков явилась отправной точкой для будущего развития католической церкви
и источником ее вдохновения.

3. РИМСКОЕ ПРАВО

ИСТОРИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РИМСКОГО ГОСУДАРСТВА: НЕКОТОРЫЕ ДАННЫЕ

Согласно принятой традиции, Рим был основан в 753 г. до н. э. (“eburbe
conditia” – считая со дня закладки города). Но как город в собственном
понимании значения этого слова Рим не мог возникнуть ранее 575 г. до н.
э. В течение многих столетий, считая от этого периода, Рим представлял
собой всего лишь один из великого множества городов-государств,
боровшихся за свое господство в центральной части Италии. И только в 275
г. до н. э., когда римлянам – за счет захвата основанных в южной части
Италии греческими колонистами городов – удалось установить в них свое
господство, Рим из доминирующего в центральной части Италии
города-государства превратился, наконец, в грозную военную силу,
начавшую играть большую роль во всем районе Средиземноморья. Развязав
затем военные действия против своего соперника Карфагена, Рим в
результате двух Пунических войн (1-я в 264-241 гг. и 2-я в 218-202 гг.
до н. э.) захватил все побережье и островную зону центральной и западной
акватории Средиземного моря, установив там свое владычество. Таких же
крупных успехов римляне добились и после того, как они устремили свои
взоры на запад. Уже в 130 г. до н. э. государственные границы этого
воинственного народа охватывали огромное пространство от Испании на
западе до Малой Азии на востоке. Благодаря военному и административному
таланту таких крупных полководцев и политиков, как Помпеи, Юлий Цезарь и
Октавиан (позднее получивший титул Август – “достойный почитания”),
теперь уже не просто государство, а Римская империя незадолго до нового
летоисчисления стала владычицей всего Ближнего Востока, державшей в
своих руках огромную территорию от верхнего течения Евфрата до
Аравийской пустыни, Северную Африку и всю современную Европу к западу от
Ауная и Рейна. Под владычеством Рима оказалась также и Англия,
завоеванная Римом в период царствования императоров Клавдия (41-54 гг.
н. э.) и Веспасиана (69-79 гг. н. э.). Владычество Рима в Англии
распространилось до современных границ Шотландии.

Октавиан Август (31 г. до н. э. – 14 г. н. э.), преследовавший далеко
идущие цели, пытался вынести границы госу-

Помпей Великий (106-48 гг. до н. э.), Гай Юлий Цезарь (102/100-44 гг. до
н. э.), Октавиан Август (63г. до н. э. – 14 г. н. э.) (прим. пер.).

52

дарства вплоть до берегов Эльбы. Если бы эта затея ему удалась, то в
этом случае чисто с военной точки зрения у римлян в северо-восточной
части оказались бы слабо защищенные границы. Граница по линии Рейн-Дунай
как раз и была исключительно невыгодной по стратегическим соображениям,
поскольку требовала значительных военных ресурсов для сохранения своей
безопасности как вдоль Рейна, так и Дуная, да и само взаимодействие по
распределению этих ресурсов по Рейну и Дунаю могло бы вызвать
дополнительные затруднения. Таким образом, попытка императора Августа в
решении этого вопроса не удалась, и римляне должны были
удовольствоваться прокладкой военной границы в виде вала, проходившего
вдоль Майна и затем в направлении к Дунаю западнее нынешнего города
Регенсбург. Эта военная граница играла для римлян ту же роль, что и в
свое время Великая китайская стена, т. е., другими словами, она служила
для защиты пограничных областей от внезапных разбойничьих нападений
варваров, для чего по всей линии границы была проложена дорога с
построенными на ней сторожевыми башнями и врытыми в землю пограничными
столбами, что обеспечивало большую надежность границы. Когда военная
мощь Рима в III в. н. э. начала ослабевать, то вслед за этим сразу же
четко обнаружилась реальная угроза, нависшая над хрупкими и
слабозащищенными границами Рима, проходившими в северо-восточном
направлении. Рим, добившийся своего наивысшего могущества как военная
держава, в этот период начал испытывать проявление первых признаков
развивавшихся в нем процессов внутреннего разложения, которые проявили
себя прежде всего в явной невозможности обеспечить надежную военную
защиту своих границ, проходивших по рекам Рейн и Дунай. Правда, Риму
все-таки удалось еще раз насладиться взлетом своего былого могущества.
Это произошло в период царствования императора Диоклетиана (243-313/316
гг. н. э.), проведшего в 284-305 гг. н. э. серию реформ, позволивших
сконцентрировать внутренние и внешние военные силы империи и несколько
стабилизировать ее положение, однако этот период был слишком
непродолжительным. Нападения извне, а также разразившаяся в империи
борьба за обладание властью в конечном итоге привели к утрате
значительных территорий империи. В 476 г. н. э. произошло крушение
западной половины империи, Западного Рима, который был образован при
разделе империи в 395 г. н. э. Восточный Рим, наоборот, хотя и начал
сдавать свои позиции, постепенно утрачивая одну область за другой, тем
не менее, все же выстоял это лихолетье и продержался вплоть до
завоевания турками Константинополя в 1453 г.

Возникновение, упадок и гибель Римской империи представляют собой лишь
одну из целой серии крупных комплексных проблем, связанных с историей
Древнего мира. В

53

обзорной работе такого характера, как эта, более или менее подробное
рассмотрение всех проблем просто не представляется возможным. Однако при
исследовании их с иторико-правовой точки зрения, как нам кажется, один
фактор все же заслуживает того, чтобы обратить на него особое внимание.
Речь идет, в частности, о факторе, который облегчил римлянам проведение
своей завоевательной политики, несколько позже явился мошной движущей
силой в процессе формирования римского права и нашел свое воплощение в
страстном стремлении римского народа к миру. Еще до появления римлян на
исторической арене в большинстве плотно заселенных районов
Средиземноморья в течение многих столетий, если не сказать тысячелетий,
прямо-таки царила ситуация, которую лучше всего можно было бы
охарактеризовать словами: война всех против всех; войны велись между
городами, племенами и целыми народами. Все то, что создавалось в этих
ранних, но уже высокоразвитых культурах из поколения в поколение на
протяжении многих веков бесконечным трудом, все это разрушалось в
беспрерывно разгоравшихся войнах, полыхавших на огромных пространствах,
войнах, часто отличавшихся исключительной жестокостью и полнейшей
бессмысленностью. Римская завоевательная политика, реализовавшаяся в
войнах именно такого характера поэтому и была в большинстве случаев
успешной, а результаты этой политики всецело признавались римским
народом, но ровно до тех пор, пока Рим мог гарантировать ему полную
защиту от нападений извне. Так называемый “Римский мир” (Pax Romana),
длившийся со времен правления императора Августа вплоть до императора
Септимия Севера (193-211 гг. н. э.), был для народов Средиземноморья
поистине золотым веком, принесшим им духовное обогащение и материальное
благополучие. Особенно большое значение для единства римской и
эллинистической культур, которое, в основном было отличительной чертой
этого периода, имело то обстоятельство, что римляне с огромной пользой
для себя восприняли интеллектуальные и эстетические идеалы
эллинистической культуры. Влияние этой культуры на культурную жизнь
римлян так или иначе проявлялось и раньше, а после завоевания Южной
Италии и Сицилии римляне оказались в непосредственном контакте с самими
носителями этой культуры и сразу же были покорены их творениями.
Известнейший римский поэт Гораций в одном из своих писем к императору
Августу выразил это следующими словами, ставшими классическими: “Graecia
capta ferum victorem cepit et artes/intulit agresti Latio” (Греция
одержала победу над серой властью победителей и ввела свою культуру в
крестьянские дома Латии). Как мы увидим позже, этот исторический процесс
спустя 500 лет найдет свое адекватное проявление в другой ситуации,
когда более высокоразвитая римская культура – в особенности правовая –
окажет аналогичное

54

влияние на германцев, в свое время завладевших прежними провинциями
Западного Рима.

^История римского права античного периода исчисляется приблизительно
одним тысячелетием, а если говорить точнее, то периодом между
проявлениями еще на относительно ранней стадии существования Римской
республики так называемых Законов двенадцати таблиц (451-450 гг. до н.
э.) и кодификацией в 533-560 гг. до н. э. действовавших во времена
императорского господства положений законов и основных положений,
сформулированных видными правоведами, выполненной восточноримским
императором Юстинианом (482 или 483-565 гг. до н. э.). Проведенная им
кодификация коснулась всех правовых норм Римской империи, действовавших
в ее пределах в течение всего этого продолжительного отрезка времени .
Закон двенадцати таблиц дает нам четкое представление о том, каким
именно образом в сущности небольшая крестьянская община, члены которой
жили как в самом Риме, так и в его окрестностях, сумела превратиться в
одну из сильнейших держав Древнего мира с хорошо развитыми торговлей,
мореплаванием и мануфактурами, которые наряду с сельским хозяйством
имели огромное значение во всех отраслях экономической жизни страны.
Достаточно сказать, что уже в самом начале нашего летоисчисления Рим по
числу жителей стал миллионным городом!

Высокий уровень развития правовой культуры Древнего Рима был достигнут
им одновременно с обретением самой империей наивысшего военного и
политического могущества. Мы не можем в связи с этим не сказать здесь о
наиболее характерных для Римской империи этапах ее развития, состоявших
из трех основных периодов: 1 – предклассический период, охватывавший
время до 150 г. до н. э., 2 – классический, имевший место в отрезке
времени с 150 г. до н. э. до 250 г. н. э. и, наконец, 3 –
постклассический, начавший свое шествие с 250 г. н. э. Такая
хронологическая классификация, разумеется, дает нам лишь приблизительное
представление о фактически существовавших временных границах или,
скорее, о переходных периодах между различными эпохами с разными
уровнями юридической техники.

Что касается римской государственной религии, то в своей основе она
несла черты эллинистической и как таковая была тесно связана с
мифологией Древней Греции хотя бы уже потому, что всему сонму имен
греческих богов, перешедших в лоно римской мифологии, были присвоены
имена чисто римского происхождения. Так, например, греческий бог Зевс у
римлян превратился в Юпитера, греческая богиня Гера – в Юнону, Афродита
стала Венерой и т. д. Что касается области политики, проводившейся
римлянами по отношению

Официальное название Кодификации Юстиниана – Свод римского гражданского
права (прим. ред.).

д55

к покоренным ими народам, то здесь следует отметить, что они (римляне) в
большинстве случаев проявляли к побежденным религиозную терпимость и не
притесняли их какими-либо запретами в отправлении религиозных культов,
позволяя им свободно преклоняться перед своими богами, однако с
определенной долей ограничения. Дело в том, что в восточных районах
империи, где вопросы религии имели весьма важное политическое значение,
все без исключения побежденные народы, начиная с периода правления Юлия
Цезаря, должны были безоговорочно преклоняться перед императором Римской
империи как перед богом. Это преклонение было возведено в статус
государственной религии, начиная с конца III в. н. э. Однако следует все
же отметить, что одновременно с этим римляне признавали множество других
религиозных течений. Все изложенное выше имело свои последствия, которые
вплоть до настоящего времени продолжают оказывать на людей свое влияние
во многих районах Средиземноморья.

Теперь о евреях. Евреи не могли, да и не хотели подчиняться влиянию
римской государственной политики, которую римляне проводили по отношению
к ним в области рели-, гии, хотя вопрос в данном случае и носил характер
чисто формального подчинения такому влиянию. Евреи видели и помнили, как
был разрушен и опустошен их Иерусалим, а сами они были подвергнуты
преследованиям в собственной диаспоре.

Тем не менее христианство все же имело возможность насаждать свой культ
без слишком серьезных преследований вплоть до IV в. н. э., когда оно
обрело статус государственной религии. После этого христианская церковь
стала придерживаться строгой, “железной” твердости в последовательном
соблюдении своих религиозных догм. Особенно большое влияние в этом
отношении сыграл Церковный Собор, состоявшийся в Ницце в 325 г., на
котором было провозглашено абсолютное признание афинско-азиатского
учения и сурово осуждено арианское. Любое стремление к сохранению
арианс-ких догм и даже хранение в доме арианских книг каралось смертной
казнью.

РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО И ФОРМЫ РИМСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

В языковом отношении римляне принадлежали к латинянам, язык которых,
входивший в группу индоевропейских языков, следовательно, был
родственным греческому, кельтскому и германскому языкам. В древнейшие
времена многие племена пришли на итальянский полуостров из северных
районов – это, вероятнее всего, произошло в последний пери-

56

од второго тысячелетия до н. э. Так же, как и в Греции, народы, жившие
на итальянском полуострове к моменту вторжения на их территорию
переселенцев с севера, видимо, уже имели свои города-государства с
политической формой организации своих общественных структур. Этому
способствовали и сами географические условия, которые во многом были
схожими с географическими условиями Греции. В древнейший период
население Рима, по-видимому, составляло максимум 10-12 тыс. человек. Еще
в начале V в. до н. э., когда Рим уже начал играть значительную роль в
политической жизни центральной Италии, его территория, по
приблизительным подчетам, составляла не более 1,5 тыс. км*.

В более поздний период социальное, правовое и культурное развитие
римских городов и самого Рима испытало на себе значительное влияние двух
культур: этрусской и греческой. По всей видимости, царствовавшая в
Италии в период с VII по VI вв. до н. э. династия (речь в данном случае
идет об этруссках), сыграла важнейшую роль как в качестве примера для
подражания, так и в качестве промежуточного звена в области влияния
греческой культуры вообще, а в такой области, как религиозная политика
(а возможно, даже и в области права) в особенности. О последнем мы, к
сожалению, мало что знаем, так как этрусские источники нам почти
совершенно неизвестны. Решающее влияние этрусской культуры на римскую
государственность впервые проявилось лишь после того, как римляне
завоевали весь восточный район Средиземного моря и полностью подчинили
себе все эллинистические государства. В последующие периоды римляне
подпали под такое мощное влияние эллинов, их идеологии, высокоразвитой
культуры и институтов, что Римская империя более позднего периода по
своему характеру стала являть собой совершеннейший образец
универсального эллинистического государства, а в еще более поздний
период существования Римской республики все образованные слои общества в
подавляющем большинстве своем стали говорить не иначе как на греческом
языке. Когда знаменитый римский полководец и будущий император Гай Юлий
Цезарь перешел речху Рубикон с тем, чтобы силой взять власть в Риме в
свои руки, он сказал: “Jacta alea est!” (“Жребий брошен!”), и он сказал
это по-гречески.

Первоначально город-государство Рим на протяжении нескольких столетий
продолжал, однако, оставаться городом, жители которого в основном
представляли собой крестьянскую общину. В ней целиком и полностью
распоряжалась относительно небольшая кучка богатых и преуспевающих
семейных кланов землевладельцев (патрициев), имевших в собственности
огромные земельные угодья и считавшихся основной ударной силой римской
армии, а в военное время служивших в императорской дворянской кавалерии,
тогда как огромные массы римского народа – плебеи – были отделены

8*57

от богатых патрициев глубочайшей социальной пропастью. На протяжении
долгих и долгих лет браки между патрициями и плебеями были строжайше
запрещены. Плебеи не имели права находиться на государственной службе.
Плебеи, наконец, не могли стать священниками.

Дворянская кавалерия с военной точки зрения являла собой малоэффективный
род войск. Стремян в ту далекую эпоху еще не изобрели, а сама кавалерия
в силу того, что она тогда была еще очень далека от совершенства, как
правило, не могла одерживать победы над хорошо обученной для веления
боевых действий пехотой с ее хорошо организованной военной структурой.
Однако уже к концу VI в. до н. э. римляне успели перенять основные
тактические приемы ведения боевых действий в конном строю, которые
успешно применяли кавалеристы греческих городов-государств, а именно:
методы проведения кавалерийских атак небольшими фалангами – плотными
сомкнутыми порядками. Римляне, кроме того, переняли у греков также и
предметы боевого снаряжения всадников, как-то: щиты, короткие копья,
дротики, укороченные мечи. Таким образом, проведя соответствующую
реорганизацию внутри своей армии, римляне создали весьма надежную
тактику ведения боя в конном строю, которая успешно и неоднократно
выдерживала все боевые испытания и в этот период представляла собой
высшую ступень военного искусства римлян, просуществовавшего вплоть до
вторжения на их земли македонских фаланг, всадники которых были
вооружены длинными копьями. Плебеи в ту эпоху непрерывных войн были
просто необходимы римскому государству. Если не принимать в расчет
участие плебеев в кавалерии патрициев в качестве солдат обоза, то в
пехоте они составляли основную боевую силу римской армии, которая с
годами постепенно накапливала такие характерные для простолюдинов и
необходимые в военной обстановке черты, как хитрость, находчивость,
смекалку, проявлявшиеся в самых невероятных и хитроумных тактических
маневрах, строительстве фортификационных сооружений и т. д. на
протяжении многих столетий, что в конечном счете и сделало римские
легионы почти непобедимыми в любом бою. Кроме того, само социальное и
правовое положение плебеев со временем улучшилось, в результате чего
определенная часть плебейских семей становилась более зажиточной и даже
могла приобрести, пусть и небольшой, но собственный земельйыи надел,
становясь землевладельцами (equites -всадниками). Кроме того, плебеи
начали обретать и некоторую долю политической власти наряду с
представителями древних дворянских сословий. Однако те правовые реформы,
которые обеспечили некоторое улучшение социального и правового положения
плебеев, затронули лишь тонкий, поверхностный слой уже успевших глубоко
внедриться в римское общество внутренних социальных противоречий. В
основе же

58

своей Рим по-прежнему оставался под властью аристократической
господствующей верхушки.

Правовая организация римлян, равно как и правовая организация греческих
племен, основывалась на базе трех важнейших институтов родового
общества: королевской власти, совете старейшин (в Риме он назывался
Сенатом) и народном собрании. На ранней стадии развития
города-государства эти три института были преобразованы в
республиканскую конституцию, выраженную в виде формулы “Senatus
Populusque Romanus” (S.P.Q.R. – Сенат и римский народ). Королевство как
таковое в соответствии с римскими традициями было в 510 г. до н. э.
упразднено. Вместо него римляне ввели две государственные должности.
Лица, назначавшиеся на эти должности, избирались сроком на один год.
Управление делами осуществлялось в соответствии с принципом
коллегиальности, т. е., другими словами, люди, занимавшие эти должности,
могли взаимно блокировать принимаемые друг другом решения путем
наложения вето: “я запрещаю”, в результате чего то или иное решение
утрачивало свою законную силу. Первоначально им присваивался титул
претора (praetor – от лат. “рте ire”, что означает: находящийся
впереди), а спустя некоторое время их стали называть консулами.
Должность претора (minor collega consulum – младший коллега консула) в
тот период выступала в качестве судебной власти, т. е. претор выполнял
функции государственного судьи, однако довольно часто ей придавались и
военно-командные функции, и претор в этом случае должен был исполнять
обязанности военачальника.

В рассматриваемый нами период в Риме существовала масса различных
государственных должностей, “зарабатывавшихся” чиновниками на выборах.
Занятию этих должностей предшествовала острая конкурентная борьба между
жаждущими власти политическими соперниками в ходе проведения
предвыборных кампаний, очень часто сопровождавшихся ожесточенными
схватками между конкурентами. Те, кто стремился сделать себе
политическую карьеру, а это был единственный способ добиться выших
постов в государственной иерархии, как правило, начинали с того, что
выставляли свои кандидатуры сначала на невысокие должности. Мероприятия
по организации таких предвыборных кампаний часто обходились политикам в
копеечку. Политики того времени из чисто конкурентных соображений обычно
подкрепч* ляли такие мероприятия тем, что соблазняли народ специально на
его потеху устраиваемыми увеселительными празд-; § ?нествами,
проводившимися в те далекие времена под люби-i i мым всем народом
девизом “хлеба и зрелищ!” В результате t этих празднеств их устроители
оказывались перед риском i

залезть в довольно крупные долги, что случалось довольно часто, но…

59

По мере дальнейшего расширения границ империи в ходи г следующих
завоеваний чужих территорий крупные должностные лица, назначавшиеся на
ответственные посты во вновь завоеванных провинциях, т. е. всякого рода
местные правители, проконсулы или пропреторы, в этом случае получали
возможность в нужный момент оплатить крупные долги, сделанные в ходе
предвыборных кампаний наиболее перспективными, с их точки зрения,
политиками, благодаря чему за счет такой своеобразной благодарности, а
выражаясь более конкретно, за счет элементарного подкупа высших
должностных лиц, они сами получали неограниченные возможности для своего
личного обогащения. Так начала развиваться коррупция в Римской империи.
В эпоху античности к такого рода злоупотреблениям должностных лиц
относились с весьма завидным терпением – коррупция в тот период истории
гРима была самым заурядным, повседневно встречавшимся явлением. Но
случилось гак, что римские проконсулы, столь долго занимавшиеся самым
беззастенчивым злоупотреблением властью почти в открытую, наконец-то
вызвали справедливое возмущение общественности и как следствие прямое
сопротивление на местах.

Когда государство оказывается в крайней опасности, то это, в первую
очередь, должно означать, что ему нужен диктатор, обладающий ничем
неограниченной самодержавной властью, способный вызволить страну из
опасной ситуации. И такой диктатор вскоре был найден… Максимальный
срок полномочий был установлен ему в пределах шести месяцев.

Однако при этом было желательно, чтобы диктатор, по возможности был в
состоянии выполнить возложенные на него обязанности в самый кратчайший
срок. Среди массы легенд, с той или иной степенью достоверности
изложенных в них фактов, сыгравших в свое время немаловажную роль в
идеологии Римской республики, лишь одна непосредственно относилась
именно к такому диктатору. Его звали Цинцин-нат , и по легенде именно он
в момент, когда его пригласили в Рим, с тем чтобы он занял там
диктаторское кресло, как раз находился в поле и на своих быках вспахивал
землю. Но страна его отцов попала в беду. Вопросов у него не было.
Успешно справившись с возложенными на него необычными обязанностями,
пахарь-диктатор снова вернулся на свое поле к своим быкам, и
единственной наградой ему была благодарность его народа – большего ему
не требовалось .

Легенда о Цинциннате сыграла значительную роль в истории развития
западных стран более позднего периода, примером чему может служить
следующий, исторически абсолютно достоверный факт: когда первый
президент США Джордж Вашингтон (1732-1799 гг.) вместе со своими офице-

458—439 гг. до н. э. – диктатор; даты жизни неизвестны (прим. пер.).

По преданиям, Цинциннат был образцом скромности, доблести и верности

гражданскому долгу (прим. пер.).

60

рами после окончания Войны за независимость в Северной Америке
(1775-1783 гг.) учредил орден Цинцинната, то этим он подчеркивал, что
после спасения отечества все награжденные снова возвращаются к мирному
труду.

Римский Сенат состоял преимущественно из бывших высокопоставленных
государственных чиновников, которые и представляли собой основное ядро
Сената или, другими словами, постоянно действующий орган государственной
власти, игравший важнейшую роль в общественной жизни Римской республики
и одновременно обеспечивавший гибкое сочетание богатого практического
опыта с документирование подкреплявшей его высокой компетентностью в
области военной, политической, административной и юридической практики.
В административно-чиновничий корпус республиканского Рима входило также
некоторое количество государственных чиновников более низкого ранга. Они
играли гораздо менее значительную роль в государственной и общественной
жизни Рима и в данном случае ими можно прене-: бречь и вместо этого
коснуться введенной в Сенат в середине V в. до н. э. должности цензора
со сроком действия полномочий в течение 18 месяцев. Первейшей
обязанностью этого цензора был присмотр за формальным исполнением
бывшими государственными чиновниками своих функций в Сенате. Благодаря
этому цензоры могли осуществлять своего рода моральный контроль за
процессом “рекрутирования” государственных чиновников в структуры
Сената, и именно поэтому должность цензора пользовалась большим
уважением и авторитетом. Начиная с середины III в. до н. э. появилась
практика назначения на должность цензоров бывших консулов, которая со
временем стала обычным явлением.

Римская аристократия, занявшая после крушения королевской власти
господствующие высоты в государственном управлении Рима, предприняла
попытку (за счет использования только что описанной нами выше системы
распределения и балансирования государственной власти) одним приемом
добиться установления хорошо функционирующего государственного
механизма, с одной стороны, и обеспечения гарантии против возможного
возрождения королевской власти – с другой. Этим устремлениям правящей
аристократической верхушки Рима длительное время сопутствовал явный
успех. Однако знатные римские дворяне старой закваски, клан которых
постепенно пополнялся и разрастался за счет притока в его ряды
разбогатевших представителей плебейского сословия, пока еще по-прежнему
продолжали удерживать политическую власть в Риме: Так продолжалось
вплоть до появления в Риме новой, еще более могущественной власти в лице
Юлия Цезаря. Все их попытки улучшить положение римского крестьянства
(особенно после того, как экономика оказалась похороненной из-за
колоссального притока дешевой рабочей силы в виде рабов, доставлявшихся
в

61

Рим из завоеванных им стран) были безжалостно сломлены силой новой
власти.

Система в целом могла функционировать лишь до тех пор, пока солдаты
сохраняли верность Римскому государству и
аристократическо-республиканской конституции, но стоило только этой
солдатской верности по каким-либо причинам перейти на сторону их
военачальников, как тут же открывалась широкая дорога к военной
диктатуре.

Если теперь подойти к проблеме с формальной точки зрения, то
законодательная власть в Древнем Риме, без всякого сомнения, находилась
в руках народа. И действительно, народные собрания, как одна из форм
существования демократических государственных структур, впервые возникли
в Риме еще на заре его истории, но уже тогда Рим мог похвастаться тремя
видами таких народных представительств, из которых важнейшая роль
отводилась так называемым цен-туриатным комициям (cotnitia centuriata),
т. е. собраниям по центуриям, или сотням, которые, собственно говоря,
уже с самого начала представляли собой структуры, отражавшие
политическое волеизъявление всего общества. Такие структуры
формировались из воинов и, следовательно, отождествлялись с частью всего
войска. Такие центуриатные комиции периодически созывали собрания, на
которых они избирали должностных лиц, принимали законы (leges), а также
решали вопросы войны и мира. Однако небезынтересно отметить, что сама
система голосования была организована настолько хитроумным способом, что
реальная власть в конечном счете все равно оставалась в руках
представителей правящей аристократии. Отличительной особенность этого
правового института власти было то, что законы, принимавшиеся на таких
народных собраниях, исходили как раз от того чиновника или тех
чиновников, которые сами вырабатывали проекты законов. Однако в любом
случае при принятии того или иного закона решающее слово оставалось за
Сенатом, т. е. за актами Сената (senatus consultum). К сказанному нам
остается лишь добавить, что важнейшие правовые реформы в период Римской
республики, как правило, проводились не на основе законов, принимавшихся
народными собраниями (центуриатными комициями), а на базе выверенной
временем судебной практики, которая находилась под полным контролем
правящей аристократической верхушки тогдашнего римского общества,
осуществлявшимся за счет верховенства ее власти над судебной.

Несмотря на то, что в эпоху ожесточенной классовой борьбы плебеям все же
удалось добиться введения в 494 г. до н. э. особой должности народного
трибуна (tribunus plebis) для охраны их прав от посягательств со стороны
патрициев, и фактического признания народного собрания (concilium
plebis), решения которого квалифицировались как “постановления народа”
(plebiscita) (здесь интересно сравнить значение этого

62

слова с его же значением в английском и французском языках, в которых
оно переводится как “народное голосование”), как формы особого рода
правового института, представлявшего интересы плебейского сословия и
выступавшего в качестве законодательного органа, господство
аристократической верхушки в древнем римском обществе по-прежнему
оставалось незыблемым. Народным трибунам удалось добиться права
наложения вето на решения отдельных чиновников и присутствия в Сенате; с
течением времени они получат возможность прямого участия в его
заседаниях и даже возможность созыва сенатских заседаний, включая и
право веления переговоров, но это потом… А пока, ближе к концу второго
столетия до н. э., Сенат использовал народных трибунов и их право вето
скорее всего как средство для отзыва из Сената слишком уж
самостоятельных и слишком преисполненных чувством собственной значимости
чиновников. Когда (приблизительно в это же время) народные трибуны
выступили в качестве оппозиционеров против властолюбия Сената и
попытались демагогическими методами провести революционные
преобразования в римском обществе, единство и баланс властных структур в
республиканской системе распределения власти оказались взорванными, что
в конечном счете вызвало гражданскую войну, в свою очередь, приведшую к
гибели Римской республики.

Такие крупные политические вожди, как, например, Марий (около 157-86 гг.
ло н. э.), Сулла (138-78 гг. до н. э.) и Цезарь (102/100-44 гг. до н.
э.), которые как раз оказались современниками периода самодержавного
расцвета Римской республики и которые благодаря своим полководческим
дарованиям взмыли к самым вершинам политического Олимпа, по всей
вероятности, прекрасно понимали, что гибель республики совершенно
неизбежна и дни ее уже сочтены. На их глазах Рим превратился в
могущественную империю, державшую под своим каблуком большую часть
Средиземноморья. Существовавшая в тот период республиканская конституция
вместе с выпестованной ею системой государственных чиновничьих структур,
при сопоставлении ее с теми целями и задачами, которые выдвигались
тогдашней государственной властью, должна была выглядеть слишком
громоздкой и неэффективной с точки зрения возлагавшихся на нее функций.
Но тем не менее мир идей, заложенных в республиканской конституции, все
же не пал в забытье. Юлий Цезарь был убит республиканскими заговорщиками
в знак доказательства того факта, что попирать закон об упразднении
самодержавной королевской власти не дозволено никому, кем бы он ни был,
а Цезарь как раз это и сделал, добившись пожизненных диктаторских
полномочий, и по сути статуса монарха тем самым преступил этот закон,
возлагавший на каждого гражданина Рима священный долг: убивать любого,
осмелившегося сделать хоть малейшую попытку к восстановлению

:* ‘ ? ? ? * 63

монархии. Его приемному сыну Августу, пришедшему к власти в 31 г. до н.
э., однако, удалось сделать более плавный и мягкий переход к достижению
желанного единовластия. Первое, что он сделал – это сохранил все
республиканские институты власти, а затем, “позволив” пожизненно избрать
себя только на важнейшие государственные должности, а в Риме таковых
было две, гражданская и военная, он тем самым сосредоточил в своих руках
практически всю государтвенную власть. Далее он категорически отказался
от предложенной ему законодательной власти. В действительности же его
выступления (pratio principis) как первого лица в Сенате (princeps
senatus) фактически имели решающее значение. Ослабление влияния народных
собраний и их значимости в государственной и общественной жизни римских
граждан нашло свое конкретное выражение, в частности, в том, что любой
закон, как правило, появлялся на свет в виде постановления Сената
(senatus consultum), следовательно, от его имени, хотя формально Сенат
как минимум мог только лишь высказывать народному собранию свое мнение о
том или ином законе. В некоторых случаях Август и его преемники л давали
народному собранию разрешение на принятие особо л важных законов, однако
такие шаги, вне всякого сомнения, ц носили чисто формальный характер.

ь Таким образом, Август, сосредоточив в своих руках огром-ж ную власть,
став принцепсем (первым лицом в списке римс-с ких сенаторов), создал
форму рабовладельческой монархии, » но при этом все же сохранил
традиционные республиканские t учреждения, которые какое-то время
продолжали еще сохра-1 нять черты прежних республиканских институтов,
пока не утратили их вовсе. Решения Сената, принимавшиеся им в области
законодательства, в конце концов превратились в пустую формальность.
Отныне любой закон принимался или отклонялся не голосованием, а
аккламацией (acclamatio), т. е. на основе одобрительных и угодливых
высказываний типа: “каково бы ни было решение императора, все равно оно
пойдет на благо государства.” Центром государственной власти во всех
отношениях стал сам император. В части, касавшейся формирования
юридических норм, это означало, что любое решение, принимавшееся
императором по административным делам, равно как и любое его решение в
области права, все больше и больше стало использоваться в качестве
основного источника права, т. е., если говорить по существу, то на
равных с самим законодательством.

Римское государство как империя, созданная на базе города-государства
Рим и на этой основе развивавшаяся в государственную систему с основным
центром тяжести в области политики и экономики, население которой в
подавляющем большинстве состояло из римских граждан, в период принципата
превратилась в военную монархию эллинского типа. i После того как все
без исключения жители Римской империи

64

в период правления императора Антониниана Каракалла (186-217 гг. н. э.)
в соответствии с изданным в 212 г. “эдиктом Антониниана” получили
римское гражданство, использовавшееся ранее название “город-государство”
было упразднено, и этот статус утратил силу. Римское гражданство стало
привилегией, и с точки зрения правового статуса оно имело большое
значение. Обладавший статусом “гражданин Рима” (“Civis romanus sum”)
невольно вызывал к себе уважение и всегда мог рассчитывать на поддержку
со стороны местных властей. Классической иллюстрацией того, какое
значение имел этот правовой статус, может служить решение одного из
судов в отношении двух преступников – Павла и Петра, приговоренных к
смертной казни. Павел был римским гражданином и согласно законам Рима
был убит мечом, а Петр, не обладавший этим статусом, был распят на
кресте.

Одним из важнейших правовых различий между римскими гражданами и другими
гражданами Римской империи, не обладавшими статусом “гражданин Рима”,
было то, что гражданское право (jus civile) распространялось
исключительно только на римских граждан. Международное право (jus
gentium) распространялось абсолютно на всех граждан империи, независимо
от их статуса, т. е. фактически было общей для всех правовой нормой. Так
же обстояло дело и с естественным правом (jus naturale), которое было
создано на базе естественных проявлений личности. Гражданское право (jus
civile) содержало особый закон, так называемый закон чести (jus
honorarium), созданный эдиктами магистратов – крупными государственными
сановниками Рима, в первую очередь, преторами.

В III в. на Римское государство обрушились большие несчастья как
внутреннего, так и внешнего характера. Извне на его территорию вторглись
соседние народы, разорившие и опустошившие огромные пространства. На
империю обрушились и другие, более тяжелые по последствиям беды. Ее
экономические ресурсы оказались подорванными и сильно ослабленными. По
всей вероятности, это было результатом отрицательного влияния таких
факторов, как, с одной стороны, разрушение окружающей среды, а с другой
– недальновидная политика государственных и политических структур
правящей элиты. Вследствие этого особенно трагично сказавшаяся на
среднем классе римского общества до предела обременительная
государственная налоговая политика и абсолютная бепомощность этой
категории граждан хоть как-нибудь противостоять пагубному воздействию
инфляции, в конце концов, и привели к полному разорению и опустошению
нации в целом. К этому следует добавить еще и то немаловажное
обстоятельство, также сыгравшее свою негативную роль в жизни нации, что
в середине III в. римская армия, состоявшая из множества представителей
самых различных этнических групп населения, в культурном отно-

3 Э. Аннерс 65

шении имевших довольно низкий уровень, вдруг заняла господствующее
положение в государстве, удовлетворив этим свои притязания на роль
владычицы империи. Армия стала назначать или, наоборот, смещать своих
императоров по своему усмотрению. Беспрестанные, то в одном, то в другом
месте вспыхивавшие военные бунты, расползаясь вглубь и вширь, захватывая
все новые и новые провинции, поглотили в своем чреве почти все
необъятное пространство империи и привели, наконец, к падению
государственных административных и правовых структур власти, тем самым
расчистив путь новой форме государтвенного устройства: господству
неограниченной монархии – доминату.

Переход к доминату в конце III в. характеризовался радикальным
изменением государственного права. Так, если в период принципата
император соблюдая предписанный ему его положением правовой статус
государственной власти и в духе уважения относился к традициям
Республики (ситуация, которая характеризовалась соблюдением конституции
страны, прежде всего, высокопоставленными должностными лицами и,
несомненно, первыми лицами в государстве, которые согласно конституции
должны были относиться к законам своей страны с тем же уважением, с
каким к ним относились и рядовые граждане), то в период домината
император стал уже самодержцем, не связанным никакими законами (princeps
legbus solutus est); его желание стало законом (quod principi placuit).

Для того, чтобы можно было раскрыть сущность развития возникшего в
Римской империи процесса в части, касающейся римского законодательства в
его государственно-правовом идеологическом аспекте, нам необходимо
прежде всего несколько задержаться на самих идеологических предпосылках
этого процесса, которые и подготовили дорогу для прихода домината. Эта
государственная форма правления была прямым следствием того
идеологического влияния, которое оказывалось на Рим Востоком. Влияние
эллинистической культуры на Рим продолжалось в течение длительного
периода времени. Особенно большое влияние на Рим в период заката
принципата оказало новое персидское государство сасанидов.
Государственная власть и государственное право в странах Ближнего
Востока с незапамятных времен сохраняли религиозные представления о
власти и праве, в частности, о божественном происхождении самодержавной
власти. Повелитель в их представлениях был одновременно и богом и
мирским господином над своими подданными. Почти сразу, как только
восточные провинции Рима были завоеваны пришельцами с Востока, римские
политические и военные деятели тут же соприкоснулись с их взглядами на
право и власть, что, безусловно, оказало большое политическое влияние в
этих районах. Одним из наглядных примеров того, как сами римляне
нуждались в насаждении у себя

66

подобных религиозных представлений о власти, может служить ожесточенная
борьба за власть, вспыхнувшая между римским императором Октавианом
Августом и римским полководцем Антонием (83-30 гг. до н. э.). Октавиан в
своих многочисленных выступлениях неоднократно и усердно акцентировал
внимание своих слушателей на том, что его пост уготован ему как сыну
богоподобного Цезаря, на что Антоний, в свою очередь, парировал ему тем,
что он, т. е. Антоний, введет ритуал возвеличивания бога Диониса. Люди,
которые в странах Востока заявляли о своих притязаниях на трон
властелина мира, должны быть или самими богами, или как минимум сынами
богов. Но Август, а в дальнейшем почти все его преемники, в эпоху
существования принципата или отказывались или даже вовсе избегали своего
возвеличивания до уровня богов, по крайней мере в самом Риме, и никому
не разрешали преклоняться перед ними. При существовавших у римлян той
эпохи убеждениях такое преклонение рассматривалось бы ими как кощунство
по отношению к богам. Но зато в отдаленных провинциях (само собой
разумеется, что речь идет о провинциях, расположенных в восточных
районах империи) претенденты на свое божественное происхождение, конечно
же, позволяли своим подданным преклоняться перед ними как избранниками
бога. По представлениям той далекой эпохи такие избранники бога после
своей смерти попадали в общество богов, предварител- .но пройдя обряд
обожествления (consecratio), если, конечно, боги давали знак о таком
своем желании. И только лишь римские императоры Калигула (12 г. до н. э.
– ? г. н. э.) и Домициан (51-96 гг. н. э.) рискнули принять типичный для
восточных представлений императорский титул царя и бога (dominus et
deus).

Особенно сильное влияние Востока на эпоху принципата происходило в
последний период существования этого строя. Основной центр тяжести
Римского государства – экономический, политический, военный –
переместился к Востоку. Рим, до этого игравший ведущую роль среди
остальных городов Римской империи, в этот период опустился до уровня
провинциального города, а столь ценившиеся ранее взгляды и суждения
граждан Рима и римские институты утратили былой авторитет и прежнее
значение. Императоры и крупные политические и государственные деятели,
теперь уже все в большей степени начавшие представлять различные
провинции, попали под сильное влияние восточной государственно-правовой
конституционной системы.

Переход к неограниченной монархии, доминату, формально был ознаменован
тем, что римский император Аврелиан (214/215-275 гг. н. э.) принял титул
“царя и бога” и диадему – восточный символ царского достоинства. Во
время правления иператора Диоклетиана римская государственная система
постепенно, но последовательно осваивала новый вид судебной власти –
самодержавный суд, который и был со

з* i 67

временем узаконен еще при Диоклетиане. С этого момента император уже
перестал быть первым гражданином своего государства, отныне он – бог,
раз и навсегда, владыка, обладающий абсолютной властью нал своими
подданными, ставшими отныне всего-навсего лишь объектами для приложения
его властолюбивых устремлений, божественного гнева и, конечно же, забот.
Этот феномен безусловно сыграл большую роль в тех границах, в пределах
которых император мог оказывать свое влияние на римское
законодательство. Он обеспечил устаревшим и уже ослабевшим в
традиционном духе Республики выдержанным правовым структурам или,
другими словами, законодательству, возможность ухода со сцены
естественным путем, сохранив лишь некоторые отдельные термины.
Ораторские приемы, которыми пользовался Диоклетиан в своих выступлениях,
так называемых “речах императора” (oratio principis), перевоплощавшихся
потом в решения самого Сената, стали позже рассматриваться в качестве
публичных актов. Император милостиво разрешал кому-либо из своих
сановных чиновников зачитать в Сенате составленный им текст закона,
который после этого должен был восприниматься гражданами как выражение
его императорской, личной воли, обязывавшей подданных к беспрекословному
ее подчинению. Сенат принимал свое решение без всякого соблюдения
необходимых для этого формальностей, а руководствуясь – как об этом уже
упоминалось ранее -принципом аккламации, т. е. без голосования при
выраженном одобрении, основываясь на одном лишь императорском желании и
раболепных оценках сенаторов о необходимости принятия такого закона как
ахта, способствующего всеобщему благу Империи. Подмена открытого
голосования в Сенате покорностью в форме аккламации дает нам ясное
представление о том, каким именно образом могущественный ранее Сенат
утратил свое былое значение как в качестве основного носителя
государственной и политической власти, так и в качестве законодательного
органа страны. Все обнародованные Сенатом законы получили название
“leges edictales” (эдикт законов) – последний оставшийся “в живых”
терминологический рудимент “ius edicendi” (предписание) республиканских
магистратов.

Процесс преобразования императорской законодательной власти,
происходивший путем перехода к доминату, можно наглядно
проиллюстрировать на примере двух переработанных фрагментов книги
законов императора Восточной Римской империи Юстиниана (482/483-565 гг.
н. э.), известной как Corpus Juris Civilis (Кодификация Юстиниана) от
529-534 гг. н. э. В первом фрагменте юридических сборников (Дигесты
1.3.31) римский правовед Домиций Ульпиан (170-228 гг. н. э.), в
частности, говорит: “Princeps legibus solutus est” – “Господин свободен
от законов”. Из заголовка этого фрагмента, равно как и из его
содержания, следует, что Ульпиан на самом деле

68

высказывался об уклонении господина только от одного определенного
закона (lex Papia), уклонении, которое предоставлялось императору самим
Сенатом. Как и любой гражданин, император был обязан подчиняться законам
своей страны и мог освобождаться от этой обязанности только лишь на
основании соответствующей правовой нормы, устанавливаемой Сенатом (lege
aliquem solvere). Ульпиан в своей 13-й книге adlegem Juiam et Papiam
писал буквально следующее: “Princeps lege (sc. Papia) solutus est”, а
именно: император мог освобождаться от тех ограничений в праве
наследования, которые были введены императором Августом для неженатых и
бездетных граждан. Компиляторы путем использования выдержек из других
правовых источников придали этому замечанию (об определенном
исключительном положении императора в области права наследования)
характер правовой основы весьма простым, но искусным способом, всего
лишь заменив слово “lege” на слово “legibus”, т. е. “закон” на
“законодательство”.

Еще более интересной оказалась проведенная в постклассический период
переработка второго фрагмента, которая позволила Ульпиану высказаться в
Дигесте 1.4.1 в следующем духе: “То, что сказал император, имеет силу
закона, в то время как народ через императорский закон, данный ему,
народу, по отношению к его власти, передает всю эту власть и господство
над собой императору и для императора. Таким образом, с этого момента
все распоряжения и постановления императора или изданные им эдикты,
безукоснительно должны рассматриваться в качестве его законов: это и
есть то, что мы обычно называем конституциями”. Современные
исследования, произведенные путем интерполяции, позволили
реконструировать приведенный только что классический текст в следующую
формулу: “То, что сказал император, имеет силу закона, в то время как
народ – через закон, данный ему в отношении его власти, передает эту
власть императору”. Уль