.

Васьковский Е.В. 1913 – Руководство к толкованию и применению законов (книга)

Язык: русский
Формат: книжка
Тип документа: Word Doc
0 14898
Скачать документ

Васьковский Е.В. 1913 – Руководство к толкованию и применению законов

Предисловие

Введение

§ 1. Процесс применения законов

§ 2. Теория толкования закона и его значение

Глава I. Критика подлинности норм

§ 1. Задачи и приемы критики

§ 2. Границы критики

§ 3. Критика подлинности источников действующего права

Глава II. Задачи и виды толкования

Глава III. Легальное толкование

Глава IV. Словесное толкование

§ 1. Задачи и средства словесного толкования

§ 2. Правила словесного толкования

§ 3. Результат словесного толкования

Глава V. Реальное толкование

§ 1. Задачи и средства реального толкования

§ 2. Внутренние и внешние источники

§ 3. Правила реального толкования

§ 4. Результаты реального толкования

Глава VI. Устранение неясности

Глава VII. Восполнение пробелов

§ 1. Способы восполнения

§ 2. Основные приемы логического развития

§ 3. Заключения по аналогии и по противоположности

§ 3. Правила логического развития

Предисловие

Первое, что должен усвоить каждый, кто хочет сделаться юристом
практиком, это-умение обращаться, с законами и вообще с источниками
права. Без такого умения он будет не в силах ступить самостоятельно ни
шагу: юрист, не знающий как находить, толковать и применять законы,
столь же беспомощен как врач, не приобретший навыка в исследовании
больных и назначении лекарств.

Настоящее сочинение имеет целью служить пособием для молодых юристов,
желающих овладеть искусством применения источников действующего права на
практике. Этому искусству автор посвятил специальное теоретическое
исследование. 7) “Учение о толковании и применении Гражданских законов”,
1901. Все экземпляры этого сочинения уже распроданы; но так как оно было
помещено также в “Ученых записках Новороссийского университета” (т.84,
1901 г.), то интересующиеся могут найти его там.” Здесь сделано
извлечение из указанного исследования с некоторыми поправками и
дополнениями соответственно поставленной себе автором задачи, именно:
исключен весь так называемый ученый аппарата, а взамен того добавлены
параграфы о сущности процесса применения юридических норм на практике и
о критике подлинности источников нашего действующего права. Кроме того,
при изложении приемов критики, толкования и применения норм приведены
попутно мнения по этим вопросам Сената и примеры из его практики.

Введение

§1. Процесс применения законов

Применение на практике законов, как и других юридических, заключается в
подведении частных случаев жизни под предусматривающие их в общей форме
постановления. Это подведение имеет вид силлогизма, в котором большой
посылкой служит законодательная норма или ряд норм, а малой –
фактические обстоятельства данного конкретного случая, а вытекающее из
них с логической необходимостью заключение дает ответ на возникший и
подлежащий разрешению юридический вопрос.

Положим, для примера, что Иванов, подравшись с Петровым, разорвал ему
платье. Адвокат, к которому обратится Петров за советом, или судья, у
которого он предъявит иск к Иванову о вознаграждении за убытки, должны
будут справиться с гражданскими законами и подыскать в них статью, на
основании которой можно было бы разрешить это дело.

Поступив таким образом, они получат следующий силлогизм.

Малая посылка. Иванов причинил своими действиями убыток Петрову в
размере 25 рублей.

Большая посылка. По статьи 684 т.Х, ч.I Свода законов “всякий обязан
вознаградить за вред и убытки, причиненные его деянием или упущением”.

Заключение. Иванов обязан уплатить Петрову 25 рублей.

Как видно из этого примера, для того, чтобы построить силлогизм, нужно
иметь две посылки. Но они в очень редких случаях даны вполне готовыми.
Обыкновенно их приходится добывать: малую посылку посредством
юридического анализа фактических обстоятельств данного конкретного
случая, большую – посредством толкования и логического развития
юридических норм.

Посмотрим сначала, как добывается малая посылка.

Всякий конкретный случай, возникающий в жизни и требующий подведения под
юридические нормы, слагается из большего или меньшего числа элементов.
Некоторые из этих элементов имеют юридическое значение, так как закон
связывает с ними те или иные последствия; другие же элементы такого
значения не имеют, являясь юридически безразличными. Поэтому, прежде
всего, необходимо разложить подлежащий разъяснению случай на его
составные элементы и выделить из них те, которые имеют юридическое
значение. В этом и состоит юридический анализ фактических обстоятельств.

Положим, например, что Петров, обращаясь за советом к адвокату,
рассказывает следующее: “Вчера в 12 часов ночи, выйдя с Ивановым из
иллюзиона и направляясь в ресторан, чтобы поужинать, мы заспорили с ним
о причинах неудачной войны с Японией и дошли до такой степени
раздражения, что пустили в ход кулаки, причем Иванов, левой рукой
разорвал мне пиджак, за который я на днях заплатил портному Миллеру 15
рублей. Могу ли я взыскать с Иванова эту сумму”.

Чтобы ответить на вопрос Петрова, адвокат должен прежде всего отделить в
его рассказе юридические элементы от бытовых, но имеющих юридическое
значение. Для этого ему нужно оценить с юридической точки зрения каждое
из обстоятельств, указанных Петровым. Так, рассказанный им случай
произошел ночью. Представляет ли это обстоятельство какую-либо важность
в юридическом отношении? Если бы речь шла о краже, то представляло бы,
потому что ночная кража наказывается строже (ст.170 . Устава о
наказаниях). Но для вопроса о вознаграждении за убытки время причинения
их безразлично. Далее, Петров говорит, что он шел из иллюзиона. Это тоже
неважно: если бы он шел из театра или из дому, от этого юридическое
существо дела ничуть не изменилось бы. Равным образом не имеют никакого
юридического значения причина ссоры, причинение убытка левой, а не
правой рукой, покупка пиджака у портного Миллера, а не где-либо в ином
месте и пр. Устранив все эти чисто бытовые, юридически безразличные
обстоятельства, адвокат остановился бы только на том факте, что Иванов
причинил убыток Петрову, разорвав ему платье. Вот юридическое зерно,
заключающееся в рассказе Петрова; все остальное бытовая шелуха, не
имеющая никакой цены в глазах юриста.

Нетрудно заметить, что юридический анализ схож с медицинским диагнозом.
Подобно тому как врач выбирает из целой массы болезненных симптомов, на
которые жалуется пациент, только несколько существенных и по ним
распознает болезнь, так и юрист отделяет от бытовых элементов
конкретного случая юридические и из них строит юридический казус.

После того, как конкретный случай, подлежащий разрешению, подвергнут
анализу, и таким образом получена малая посылка силлогизма, юристу нужно
заняться отысканием соответствующей ей большой посылки. Ареной для
поисков должно служить то положительное законодательство, постановления
которого необходимо применить к данному случаю. Эти поиски могут
привести к одному из двух результатов. Иногда большая посылка прямо
выражена в одном или нескольких постановлениях закона. Так было в
приведенном выше примере; где вопрос о вознаграждении за убытки,
причиняемые одним лицом другому, прямо разрешен 684 ст. Гражданских
законов. В таких случаях остается только истолковать найденную норму,
т.е. выяснить ее действительный и точный смысл. Но нередко бывает, что
самые тщательные поиски остаются безуспешными, и что в законодательстве
нет постановлений, которые могли бы послужить готовой посылкой. В таких
случаях большая посылка должна быть логически выведена из наличных норм.
Этот прием добывания большой посылки можно назвать логическим развитием
норм.

Но как толкованию, так и логическому развитию норм должна предшествовать
еще одна операция предварительного характера. Прежде чем применять
найденную норму, необходимо убедиться, что она подлинно норма, т.е.
имеет юридическую силу, и установить ее точный текст. В этом состоит
критика подлинности норм.

Итак, применение законов на практике обнимает четыре операции: 1)
юридический анализ конкретных случаев, подлежащих разрешению; 2) критику
подлинности норм; 3) толкование норм и 4) логическое развитие их.

Первая из этих операций не нуждается в специальном исследовании. Чтобы
уметь отделять юридически существенные обстоятельства от чисто бытовых,
нужно только быть знакомым с юридическими понятиями, а это знакомство
приобретается изучением правоведения, т.е., юридическим образованием.
Никаких особых правил, которыми следовало бы руководствоваться при
юридическом анализе, нет. Существует только одно общее правило: нужно
отбросить все обстоятельства, которые, с точки зрения действующего
права, не имеют значения.

Совершенно иное следует сказать относительно критики, толкования и
логического развития норм. Эти операции несравненно сложнее; они должны
быть производимы по специальным правилам, а установить эти правила можно
только посредством подробного исследования сущности и отличительных
свойств каждой из названных операций. Особого внимания по своей важности
и трудности заслуживают приемы толкования, и так как в литературе
существует мнение о невозможности и даже ненужности выработки для них
каких-либо точных правил, то необходимо выяснить значение рациональной
теории толкования и указать материал, из которого она может быть
построена.

§ 2. Теория толкования закона и его значение

“Немного глав, – справедливо замечает Рогельсбергер, – найдется в учении
о праве, где теория так далеко отставала бы от практики, знание – от
умения, как бы учении о толкование. В этом случае толкование разделяет
судьбу человеческой речи: многие люди говорят правильно, не имея
сознания о законах языка. Трудности теории лежат здесь в материале, в
безграничности вспомогательных средств, в разнообразии применения. И в
прежнее и в новейшее время не было недостатка в попытках придать
руководящим тут точкам зрения характер научных положений. Из них
составилась даже особая отрасль учения о праве: юридическая
герменевтика. Теперь она “потеряла кредита” не без вины со своей
стороны. Сравнительно немного страдала она от неопределенности своих
границ, в пределы которых попадала обыкновенно критика законов, иногда
даже и толкование юридических сделок, причем одни ограничивались
толкованием законодательства Юстиниана, другие ставили свою задачу тире.
Гораздо более вреда юридической герменевтике сделал безжизненный,
шаблонный способ ее отношения к материалу”. 7) Регельсбергер. Общее
учение о праве, 1897, c.137-138, прим.” Именно, громадное большинство
авторов, занимавшихся этим учением, ограничивалось повторением и
комментированием правил толкования, формулированных римскими юристами и
сохранившихся в Юстиниановых сводах, 7)”Преимущественно в следующих
местах: D. de leg.(1, 3), de reg. juris (50, 17)” изредка делая
кое-какие поправки и дополнения. Весьма немногие пытались самостоятельно
исследовать процесс толкования, да и то не целиком, а лишь в некоторых
частях. Неудивительно поэтому, что юридическая герменевтика, не сумевшая
создать рациональной теории толкования, потеряла всякий кредит. Понятно
также, что, видя бесплодность ее многовековых усилий, некоторые ученые
пришли к мысли, будто в таком же положении суждено оставаться учению о
толковании законов и впредь. Этого мнения держались, например, два
корифея цивилистики ХIХ века: Савиньи и Пухта. “Толкование,- говорит
первый из них,- представляет собой искусство, овладеть которым
способствуют имеющиеся в изобилии прекрасные образцы древнего и нового
времени. Несравненно слабее то, что выработано до сих пор в качестве
теории толкования. Эта недостаточность современной теории случайна; но
не следует обманываться насчет значения подобной теории вообще, даже
наилучшей, ибо это искусство столь же мало, как и всякое иное, может
быть сообщаемо или приобретаемо посредством правил. Но мы можем путем
изучения отличных образцов узнать, в чем заключается их превосходство;
тем самым мы выработаем в себе чутье к тому, что имеет значение при
всяком толковании, и научимся направлять наши усилия в надлежащую
сторону. К этому, а также к изображению некоторых ложных путей, сводится
все, что мы можем надеяться приобрести при помощи теории в этом
искусстве, как и в каждом другом”. 7)”Savigny. Systim des heut rom.
Rechts, 1840. Т.1. С.211.” Еще решительнее и резче выражается Пухта: ”
Из правил критики и толкования образовалась особая наука, юридическая
герменевтика, обыкновенно весьма поверхностная, бесплодная, не
проникающая в суть дела, сухая дисциплина. Но, помимо здравого смысла,
вся юриспруденция должна быть герменевтикой…От крайностей должны
охранять юриста здравый юридический такт и разум; внешние же правила
полезны только слабым головам, избавляя их от самостоятельного мышления,
но таким лицам лучше вовсе не браться за толкование.7)”Puchta.
Vorlesungen uber das heutige romische Recht, 1873. С.15.”

С этим мнением невозможно согласиться. Конечно, правила толкования не
могут заменить ни здравого смысла, ни юридического образования. Точно
также несомненно, что юрист, благодаря долгому упражнению, приобретает
навык обращаться с законами, известный такт, который позволяет ему
быстро ориентироваться в законодательстве и извлекать из него данные для
разрешения конкретных случаев, выдвигаемых жизнью. Но не следует
забывать, что такту нельзя доверяться слепо. Ведь он приобретается путем
упражнения в толковании законов, так что если толкование производится
неправильно, то и такт вырабатывается ложный и вредный. С другой
стороны, такт имеет цену только тогда, когда ведет к правильному
толкование, а судить о правильности какого-либо процесса можно не иначе,
как зная правила, которым он должен подчиняться. Таким образом, и для
выработки надлежащего такта, и для проверки его правильности в каждом
частном случае необходимо обладать знанием правил толкования законов.

Вообще теория толкования законов имеет такое же значение, как и логика
или грамматика. Можно правильно мыслить, не имея понятия о логике; можно
отлично говорить на любом языке, не зная его грамматики, но логика и
грамматика научают мыслить и говорить сознательно и находить ошибки в
мысли и речи у себя и у других. “Если есть правила, – говорит Милль, –
которым, сознательно или бессознательно, подчиняется каждый ум в каждом
случае, когда он заключает верно, то едва ли не бесполезно доказывать,
что человек скорее соблюдет эти правила, зная их, чем не будучи с ними
знаком… Люди обсуждали доказательства и часто правильно, когда логика
еще не была наукой, иначе она не могла бы и сделаться ею. Точно также
они исполняли и большие механические работы, не понимая еще законов
механики. Но есть пределы как тому, что может сделать механик, не зная
начал механики, так и тому, что может исполнить мыслитель, не зная начал
логики. Немногие лица, при помощи или необычайного гения, или случайно
усвоившие хорошие умственные приемы, могут, не зная начал, действовать
таким же или почти таким же образом, как они действовали бы, усвоив эти
начала. Но большинству людей необходимо или понимать теорию того, что
они делают, или следовать правилам, составленным для них людьми,
понимавшими теорию”. 7)” Милль. Система логики, 1865. Т.I. С.12-13″.

Теория толкования законов представляет важность еще и в другом
отношении. Основным принципом правового строя современных культурных
государств является принцип закономерности управления, выраженный в 84
ст. наших Основных законов (изд. 1906 г.): “Империя Российская
управляется на твердых основаниях законов, изданных в установленном
порядке”. Но законы представляют собой мертвые словесные формулы,
существующие только на бумаге и получающие применение в жизни при
посредстве органов судебной и административной властей. Для того, чтобы
законы применялись именно в том смысле, какой имел в виду законодатель,
и для обеспечения равенства всех граждан пред лицом закона (ст.85
Основных законов), необходимо, чтобы судьи и органы администрации
понимали законы правильно и, притом, одинаково. То и другое может быть
достигнуто соблюдением правил, выработанных теорией толкования законов.
Кто усвоил эти правила, тот в значительной степени оградил себя от
невольных промахов и ошибок при применении законов. С другой стороны,
соблюдение всеми органами власти одинаковых правил толкования законов
обеспечивает единообразное и согласное с истинным смыслом законов
разрешения дел. Отсюда видно, что теория толкования законов представляет
собой не что иное, как методическое руководство к осуществлению принципа
закономерности управления. 7)” На это было справедливо указано во
вступительной редакционной статье “Вестника права”, 1899. кн.1. С.
XXV).”

Из какого же материала и каким образом можно и следует строить
рациональную теорию толкования законов?

Целью толкования законов является раскрытие истинного смысла
законодательных норм. Каждая такая норма представляет собой выраженную в
словах мысль законодателя. Следовательно, искусство толкования законов
сводится к умению понимать человеческую речь. Но обладать этим умением
нужно вообще всякому, кто имеет дело с произведениями человеческого ума,
облеченными в форму слова. Отсюда следует, что при толковании законов
должны быть соблюдаемы правила, необходимые для понимания всякого иного
литературного произведения. Эти правила вырабатываются особой отраслью
филологии, называемой герменевтикой и занимающейся построением теории
искусства понимать устную или письменную речь. Учение о толковании
законов является, как легко усмотреть из сказанного, специальной ветвью
этой герменевтики и потому часто называется юридической герменевтикой.

Итак, материал для выработки приемов и правил толкования законов следует
искать прежде всего в данных филологической герменевтики. А так как
последняя опирается в своих выводах на целый ряд наук, имеющих предметом
духовную деятельность человека и в особенности его литературное
творчество, каковы психология, логика, грамматика, стилистика, история
языка, и пр., то и юрист, не находя иной раз необходимых для себя данных
в филологической герменевтике, должен обращаться за помощью к указанным
наукам.

Далее, действующие законы отличаются от прочих литературных произведений
некоторыми особенностями. Так, например, они предназначены к применению
на практике, составляют в своей совокупности одно связное целое,
издаются ввиду какой-либо практической цели, достижение которой
желательно законодателю, основываются на тех или иных соображениях
справедливости или целесообразности. Эти и другие особенности законов
должны быть приняты в расчет и послужить материалом для видоизменения
общих герменевтических правил и выработки новых.

Наконец, сам законодатель, заботясь о том, чтобы его веления понимались
правильно, зачастую устанавливает правила их толкования, которые
обязательны для судов и для граждан, потому что являются такими же
нормами, как и всякие иные.

Из сказанного видно, что материал для построения правил толкования
законов должен быть заимствуем: 1) из филологической герменевтики и
наук, на которых она основана, 2) из анализа свойств законодательных
норм и 3) из предписаний самого законодателя.

Глава I. Критика подлинности норм

§ 1. Задачи и приемы критики

Критика подлинности норм имеет целью удостоверения в том, что правило,
которое подлежит применению в данном случае, действительно является
юридической нормой, т.е., во-первых, что оно снабжено обязательной
силой, и во- вторых, что текст его именно таков, каким был
санкционирован. Деятельность критики, поэтому, слагается из двух
процессов: из проверки юридической обязательности нормы и из
установления ее подлинного текста. Первый процесс именуется высшей
критикой, а второй – низшей.

1. Высшая критика проверяет юридическую обязательность норм. Так как
только те нормы обладают обязательной силой, которые исходят от
уполномоченной к изданию их власти и составлены ею согласно
определенному законом порядку, то задача высшей критики состоит в том,
чтобы удостовериться, что лицу пли группе лиц, от которых исходит данная
норма, действительно принадлежало право издавать такого рода нормы; и
что она издана с соблюдением необходимого порядка. При отсутствии обоих
этих условий или даже одного из них; никакая норма не может быть
признана обязательной. Если, напр., административная власть издает
распоряжение, выходящее за пределы ее компетенции. или если законодатель
высказывает свое юридическое мнение частным образом, вне порядка,
установленного для издания законов, то такие акты не имеют обязательной
силы для граждан.

Но юридические нормы не вечны; с течением времени, с изменением
обстоятельств, ввиду которых они изданы, они отменяются или заменяются
другими. Поэтому удостоверившись, что данная норма издана с соблюдением
установленного законом порядка, необходимо еще справиться, не была ли
она затем отменена позднейшей нормой.

Деятельность высшей критики, следовательно, сводится к применению
соответствующих постановлений публичного права относительно порядка
составления, издания и отмены законов и вообще юридических норм.

От этих постановлений зависит и сам объем применимости высшей критики к
различным категориям норм. Так, например, в большинстве государств
законы признаются обязательными, раз они опубликованы в установленном
порядке, и никакая иная проверка их обязательности подчиненными органами
не допускается; напротив, в других государствах правом проверки
пользуются суды.

2. Когда высшая критика окончена, когда подлинность и юридическая
обязательность нормы доказана, тогда наступает очередь низшей критики,
которая должна проверить правильность текста нормы во всех его частях.

Подлинный текст нормы, т.е. тот акт, на котором имеется подпись ее
автора, редко бывает в обращении, по большей части граждане знакомятся с
содержанием норм по печатным и писаным копиям. Так как в этих копиях
могут встречаться всякого рода ошибки, искажения, описки, опечатки,
пропуски, перестановки слов, неверные знаки препинания и т.д., то, чтобы
установить правильный текст, необходимо сверить данную копию с
оригиналом. Так, например, если официальная копия какого-нибудь
циркуляра административной власти оказывается несходной с подлинной
рукописью, то лица, чьих прав касается циркуляр, могут указать органу
власти, исполняющему его, на ошибку в копии и потребовать применения
подлинного текста.

В другом положении находятся нормы, подлинники которых не поступают в
обращение, и которые объявляются гражданам путем напечатания в
официальных изданиях. В этом случае официальная копия вполне заменяет
подлинный текст, так что проверять и исправлять ее по тексту имеет право
только тот орган власти, которому поручено обнародование норм, если,
разумеется, конституционные законы данного государства не предоставляют
этого права еще и другим органам.

Итак, критика подлинности норм состоит в сличении копий с оригиналом
(низшая критика) и в применении постановлений публичного права,
касающихся порядка издания норм (высшая критика).

§ 2. Границы критики

Как только подлинность и обязательная сила нормы установлены, а
правильность ее текста во всех частях проверена, роль критики
оканчивается: она выполнила все, что требуется от нее, как от
предшествующей толкованию деятельности.

Существует, однако, в литературе мнение, что к области критики относится
еще и проверка правильности самого подлинного текста. Дело в том, что и
в оригинале, т.е. в первоначальном тексте, встречаются ошибки всякого
рода, начиная от простых описок и кончая погрешностями в способе
выражения мысли, носящими обыкновенно общее название редакционных
промахов. Все эти ошибки, по мнению некоторых авторов, могут и должны
быть исправляемы посредством критики текста.

Это мнение нельзя признать правильным.

Никто, кроме уполномоченной к тому власти, не вправе вносить какие бы то
ни было изменения в подлинный текст норм. Раз этот текст установлен или
официально удостоверен, он подлежит лишь толкованию, но не исправлению.

Притом исправление подлинного текста, по самому существу своему, не
может быть делом критики, предыдущего толкования процесса. Чтобы
исправить копию закона; не нужно понимать смысла его, а достаточно
сличить внешнее начертание слов. Даже лицо, совершенно не знающее языка,
на котором написан закон, в состоянии произвести подобное сличение и
установить подлинный текст. Иначе говоря, низшая критика является
механической деятельностью и не зависит от понимания смысла закона.
Напротив, заметить какую-либо неправильность в подлинном тексте, хотя бы
даже самую грубую и явную, решительно нельзя, если не сделать попытки
понять закон, т.е., не истолковать его. Положим, например, что в
подлинном законе имеется такая опечатка: вместо “муж и жена” сказано
“муж или жена”. Чтобы заметить опечатку в оригинале, нужно раньше
истолковать закон. Только тогда, когда толкование откроет какую-либо
погрешность в тексте закона и тем установит несоответствие между мыслью
законодателя и формой ее словесного выражения, тогда возникнет вопрос,
как выйти из затруднения и чему отдать преимущество: мысли или словам,
духу закона или его букве? А это – один из основных вопросов учения о
толковании законов.

Отсюда видно, что как обнаружить какую-либо погрешность в подлинной
норме, так и показать, в чем именно она состоит, а равным образом и
устранить вызванное ей затруднение, можно только путем толкования.
Поэтому вопрос о всякого рода промахах в подлинном тексте законов
выходит за пределы низшей критики и относится к области толкования,
представляя собой один из случаев несоответствия между содержанием и
формой законов.

Не нужно думать, что по существу совершенно безразлично, называть ли
рассматриваемую деятельность критикой или толкованием. Критика
отличается от толкования не только по имени, являясь деятельностью
совершенно иного рода. С одной стороны, она приводит в окончательном
результате к изменению текста. Сверив копию закона с подлинником и найдя
в ней ошибку, мы исправляем текст копии. Точно так же следовало бы
поступать и с подлинником, если бы признать его подлежащим критике.
Между тем подлинный текст норм неприкосновенен. С другой стороны, на
критику не распространяются правила, имеющие силу для толкования.
Вследствие этого назвать устранение несоответствия между мыслью и
словами законодателя критикой, значит, иными словами, объявить эту
деятельность свободной от правил толкования, иной раз стеснительных.

Противоположный взгляд, допускающий исправления опечаток и редакционных
промахов в подлинном тексте, мотивируется следующим образом: судья
обязан руководствоваться не буквой закона, а действительной мыслью
законодателя, но так как несоответствие между буквой и мыслью не всегда
может быть устранено посредством толкования, то следует допустить
исправление текста закона путем критики.

Несомненно, что судья, да и каждый гражданин обязан руководствоваться не
буквой закона, а мыслью законодателя. Но какою мыслью? Не той, которой
законодатель таил про себя, но совершенно не выразил в законе, а той,
которая так или иначе выражена им в утвержденном и опубликованном тексте
закона, ибо обязательную силу имеет для судей и для граждан не всякая
мысль законодателя, а только облеченная в форму закона. Раскрытие этой
именно мысли законодателя составляет задачу толкования закона.
Следовательно, если буква закона, вследствие ли редакционного промаха,
или по какой бы то ни было другой причине, не соответствует
действительной мысли законодателя, скрытой в законе, то это
несоответствие должно быть устранено посредством толкования. Для критики
же не остается в данном случае места: исправлять промахи в подлинном
тексте согласно мысли законодателя, действительно заключающейся в нем,
нет надобности, раз толкование уже раскрыло эту мысль; изменять же текст
согласно той мысли, которой законодатель абсолютно не выразил, а только
хотел выразить, нельзя, ибо это значило бы самовольно возводить в законе
то, что не имеет его силы.

Ошибки в самом оригинале могут быть исправляемы одним лишь автором его,
т.е. законодателем, а никак не подчиненными органами или частными
лицами, для которых оригинал закона – неприкосновенная святыня,
подлежащая только толкованию.

§3. Критика подлинности источников действующего права

В предшествующих двух параграфах изложены общие правила, которыми
следует руководствоваться при установлении подлинности юридических норм.
Теперь необходимо показать, каким образом должны быть применяемы эти
правила к источникам нашего действующего права.

Законы и вообще нормы писаного права издаются у нас различным образом.
Одни нормы печатаются, другие остаются в рукописях; некоторые из
печатаемых публикуются во всеобщее сведение в официальных сборниках,
другие сообщаются только тем правительственным учреждениям, которыми
должны быть приводимы в действие; официальные сборники законов и
распоряжений тоже разнообразны и имеют неодинаковое юридическое
значение. Существуют, наконец, и частные сборники.

Для того чтобы выяснить сравнительное юридическое значение всех этих
изданий, необходимо обратиться к рассмотрению действующих правил
относительно составления и опубликования законов, а также и других
юридических норм.

1. Остановимся прежде на порядке издания законов. Хранителем законов
является Сенат (Основные законы, ст.90; Учреждения сенатские, ст.2). Как
законы, составленные при участии органов народного представительства,
так и Высочайшие указы и повеления, издаваемые непосредственно
Государем, согласно Основным законам, вносятся в Сенат в подлинниках или
засвидетельствованных копиях. Сенат проверяет, был ли соблюден при
составлении их предписанный Основными законами порядок, и если убедится,
что был соблюден, то обнародывает их; если же, напротив, усмотрит, что
порядок составления какой-либо нормы не соответствовал правилам Основных
законов, то возвращает ее “по принадлежности с указанием, что она может
быть издана только в законодательном порядке, установленном Основными
законами” (Основные законы, ст.90, 92; Учреждения сенатские, ст.21’3).
Обнародование законов производится посредством отпечатания их текста в
Собрании узаконений и распоряжений правительства (прил. к 318 ст. учр.
пр. сен., п.7 и 21). За верностью публикуемого текста следит Сенат (там
же, п.2). По обнародовании закон приобретает обязательную силу со дня
получения на месте того номера “Собрания узаконений и распоряжений”, где
он напечатан, если в самом законе не назначено какого-либо иного срока
(Основные законы, ст.91, 93). Вступив в силу, закон сохраняет ее до тех
пор, пока не будет отменен другим законом (Основные Законы, ст.94).
Опубликованные законы вносятся в Полное собрание законов, в Своде
законов и в Продолжение Свода. Все эти три издания составляются по
распоряжению государственного секретаря (Учреждения Государственного
Совета, ст.119). Если при изготовлении нового издания Свода законов или
при внесении в него новых узаконений обнаружится необходимым разъяснить,
изменить, или дополнить какие-либо статьи Свода, то государственный
секретарь или министр, чьего ведомства касается возникшего вопроса,
входит с соответствующим представлением в установленном законом порядке
(там же, ст.121). Новые издания Свода и Продолжений к нему вносятся в
Сенат и обнародываются общим порядком на основании Высочайших повелений,
объявляемых государственным секретарем (там же, ст.123, 124). Пока закон
не помешен в Своде или в Продолжении, правительственные учреждения и
частные лица, обращающаяся к этим учреждениям, должны приводить и
указывать их по Собранию узаконений и распоряжений. Но как только закон
внесен в Свод или в Продолжение, ссылки на него должны быть сделаны по
последнему изданию Свода или Продолжений (учр. сен., прил. к 66 ст.,
прим. к 1 п., 4, 5, и 7 пункты). ( Учреждения сенатские, прил. к 66 ст.
(изд. 1892 г.).

Прим. к 1 пункту. По тем частям Свода законов, по коим с 1857 г.,
последовали новые издания, ссылки делаются на статьи новых изданий…

4. Каждый раз, когда приводится или указывается статья действующего
Свода, нужно удостоверить, не изменилась ли она узаконениями,
состоявшимися после издания Свода. Изменения сии должны быть приисканы в
Продолжениях действующего Свода, но находящимся там указаниям, под теми
же самыми номерами, под коими сами статьи в Своде означены. Когда
найдено, будет изменение, то следует приводить статьи Свода, пункты или
примечания в том смысле и теми словами, как они означены в Продолжении.

5. В изъятие из общего правила о приведении статей действующего Свода,
приводятся непосредственно: 1) указы и постановления, вновь издаваемые,
доколи они не помещены в Продолжении сего же Свода; 2) постановления об
ученых и учебных заведениях, за исключением тех, кои введены в состав
части 1 тома XI Свода законов; 3) те местные узаконения Прибалтийского
края, которые не внесены ни в общий Свод законов, ни в особый, в 1846 и
1864 годах для сего края изданный, и в его Продолжении; 4) узаконения,
принадлежащие к управление духовных дел православного исследования и 5)
узаконения, принадлежащие к управлению некоторых частей ведомства
придворного, а также и благотворительных заведений, состоящих под особым
ведением Его Императорского Величества или членов Императорского Дома.

7. Не только присутственные места, но и частные лица, по делам их, в
правительственных и судебных местах производящимся, обязаны следовать
общему правилу о приведении законов по действующему Своду. Из сего
общего правила для частных лиц допускается то только изъятие, что если
бы в прошениях их оказались вместо статей сего Свода ссылки на указы или
на статьи Свода прежних изданий или Продолжений его, то таковые
прошения, по сей единственной причине, с надписью не возвращаются, но,
принимая их к делу, следует чинить по оным законное производство,
основывая, впрочем, решения суда и всякой власти на статьях действующего
Свода.”

Таков существующий в настоящее время порядок составления и издания
законов. До введения у нас народного представительства он не был
определен столь точно и подробно, но с внешней стороны, которая нас в
данном случае только интересует, был точно таким же. Сенат и прежде
считался “хранителем законов”; все законы вносились в Сенат и
обнародывались им в Собрании узаконений и распоряжений, после чего
получали общеобязательную силу, которая могла быть прекращена только
изданием новых законов. Из Собрания узаконений и распоряжений законы
перепечатывались в Полное собрание законов и размещались в Своде законов
и Продолжениях к нему кодификационным учреждением, которым являлось
сначала второе отделение собственной Его Величества канцелярии, с 1881
по 1893 г. кодификационный отдел при Государственном Совете, а с 1893
сделалось отделением Свода законов государственной канцелярии. 7)”Общий
обзор деятельности этих учреждений сделан в ст. Лозино-Лозинского
(Журнал Министерства юстиции, 1897, N 4).”(Основные законы, изд. 1857 и
1892 г., ст.56, 57, 59, 72; учр. гос. сов., изд. 1892 г., ст.132 и ел.;
учр. сен., изд. 1857 г., ст.2, прил. к 102 ст., изд. 1892 г., ст.2,
прил. к 318 ст.).

Если таким образом подлинники законов хранятся в Сенате, если они
публикуются в Собрании узаконений и распоряжений по предварительной
провари Сенатом правильности порядка их составления, и если за точность
воспроизведения текста ответственность лежит на Сенате, то отсюда
вытекает, что право критики подлинности законодательных норм принадлежит
только Сенату, и что законы, опубликованные в Собрании узаконений и
распоряжений, имеют обязательную силу и должны быть применяемы согласно
напечатанному там тексту. Что касается Полного Собрания законов, Свода и
Продолжения к Своду, то они составляются без участия законодательной
власти и, следовательно, могут содержать в себе только те законы,
которые опубликованы в Собрании узаконений и распоряжений, и в том виде,
как они опубликованы. Предписывая приводить их по Своду законов и по
Продолжениям к нему, 4 пункт приложения к 66 ст. учр. сен., очевидно,
вовсе не имеет в виду предоставить кодификационному учреждению
законодательную власть.

Оказывается в итоге, что по отношению к законам как высшая, так и низшая
критика сводятся просто к проверке их по Собранию узаконений и
распоряжений. Ввиду этого, если бы все; действующие законы были
первоначально обнародованы в Собрании узаконений и распоряжений, то
критика их подлинности была бы очень легка. Но дело в том, что Собрание
узаконений и распоряжений стало издаваться только в 1863 г. Возникает,
следовательно, вопрос, как проверять подлинность законов, не
напечатанных в Собрании узаконений и распоряжений. Нужно ли обращаться к
Своду законов прежних, изданий или к Полному Собранию законов, или к
каким-либо иным официальным изданиям.

Составление Свода законов имело задачей приведение в известность и
систематизацию действующих законов. Свод должен был быть не новым
законом, а новой формой старого закона. Однако, когда в 1832 г. было
изготовлено Полное Собрание законов в 46 томах и Свод законов в 15
томах, и когда в Государственном совете был возбужден вопрос о том,
какую силу придать Своду, и в какое отношение поставить его к Полному
Собранию, то Государственный совет решил придать Своду значение нового
закона. Из подлинных журналов Общего собрания Государственного совета:
видно, что “Государственный совет единогласно признал, что во всех
отношениях полезно и достоинству правительства соответственно издать
Свод в виде законов, коими в решениях исключительно руководствоваться
должно”. Вместе с тем было решено, что Свод должен быть введен в
действие с 1 января 1835 г. Хотя при подписании журнала произошло между
членами Государственного Совета разногласие, но, как выяснено в
настоящее время, это разногласие касалось только вопроса, следует ли
указать присутственным местам, как им поступать со Сводом в промежуток с
1832 г. по 1 января 1835 г., а вовсе не принципиального вопроса о силе
Свода: относительно того, что с 1 января 1835 г. Свод должен сделаться
единственным источником права, никакого разногласия не было. 7)
“Блосфельдт. Свод законов – положительный закон (Журнал Министерства
юстиции, 1910, N2, с.133, 140.” Возникшее разногласие было разрешено
императором Николаем I, сделавшим на журнале заседания следующую
собственноручную надпись: “Журнал составлен совершенно правильно
согласно моим намерениям, в Совете изложенным. Свод рассылается ныне же,
как положительный закон, которого исключительное действие начнется с 1
января 1835 года. Руководствоваться оным ныне же дозволяется только в
том смысле, что под каждой статьей означены все законы, которые до
каждого предмета касаются и которые по внешней форме судопроизводства
все в приговоре или определении прописаны быть должны. Но, отнюдь не
выписывая собственной статьи Свода, которого законная сила начнется с
1835 г.” Согласно с этим, в Манифесте 31 января 1833 г. было сказано,
что “Свод имеет воспринять с 1 января 1835 г. “законную силу”,
заключающуюся в “приложении и приведении статей его в делах
правительственных”. Вслед затем и Высочайше утвержденным 30 января 1836
г. мнением Государственного совета вновь было признано, что суды обязаны
основывать свои решения на Своде законов и не в праве обращаться к
прежним законам в тех случаях, когда в Своде имеются пробелы. 7) “Этот
закон не был обнародован. Тем не менее, он служит подтверждением, что
Государственный Совет считал Свод новым законом, отменившим действие
прежних. Лозина-Лозинский в Журнале Министерства юстиции, 1897, N 5,
с.117-118.”

Ввиду всех этих данных следует признать, что Свод 1832 г. должен быть
рассматриваем с формальной стороны как новый закон, отменивший все
предшествовавшее ему законодательство, из материала которого он сам был
составлен. В дополнение к нему было издано Продолжение, куда вошли новые
Узаконения, последовавшие в 1832 и 1833 гг., а также исправления ошибок,
замеченных в Своде 1832 г. Это Продолжение сопровождалось Высочайшим
Именным Указом от 30 августа 1834 г., коим повелевалось применять
Продолжение вместе со Сводом, дополняя и изменения им статьи Свода. 7)
“Вопрос о юридической силе Свода законов и отношение Свода к Полному
Собранию возбудил много споров в нашей литературе. Обзор разных мнений
сделан в след. соч.: Лозина-Лозинский Кодификация законов по русскому
государственному праву (Журнал Министерства юстиции, 1897 N 4-5);
Шершеневич. История кодификации государственного права в России,1898, 83
и след.; Каминка. Сила Свода законов (Право,1908, 1); Блосфельдт. Указ
ст.”

Свод законов переиздавался целиком еще два раза (в 1842 и 1857 гг.),
причем новые издания дополнялись вышедшими в промежутке законами. Оба
эти издания сопровождались именными Высочайшими указами; по содержанию
аналогичными Манифесту 1833 г. о первом издании Свода. Этими указами
Своду придавалась законная сила, предписывалось ссылаться в делах на
статьи нового издания Свода. 7) “Именной указ 12 мая 1858 г. (Полное
Собрание законов N 33140).Мы повелели препроводить в Правительствующий
Сенат книги нового, третьего, издания Общего Свода Законов Империи для
надлежащего обнародования их установленным, порядком. С сим вместе, Мы
признали за благо подтвердить через Правительствующий Сенат всем местам
управления и суда, при введении в действие и дальнейшее употребления
Свода Законов по новому, третьему, изданию, соображаться в точности с
правилами, предписанными указом 4 марта 1843 года (16584), наблюдая на
основании оных:

Чтобы отныне и впредь, т.е. со времени обнародования сего указа Нашего и
получения книг третьего издания Общего Свода законов Империи, в каждом
по принадлежности присутственном месте и управлении, все в делах ссылки
и указания на законы, вместо статей Свода издания 1842 года и.
Продолжении оного, были делаемы на статьи Свода издания 1857 года.

2. Чтобы во всех местах, как первой, так и средней и высшей степени суда
и управления, по делам прежде получения сего указа Нашего и книг
третьего Издания Общего Свода Законов Империи, уже приготовленным, к
решению, или слушанию, были оставляемы указания на статьи Свода издания
1842 года и Продолжений оного и на особые не вошедшие в них
постановления по делам же, хотя начатым производством, но к слушанию или
решению еще не готовым, были приводимы уже статьи издания 1857 года.
Делами, приготовленными к решению, должны быть признаваемы лишь те в
коих по составлении записки приступили уже к рукоприкладству; все
прочие, в коих к рукоприкладству еще не приступили, или же в коих
рукоприкладство законами о судопроизводства не допускается, почитать
неприготовленными к решению, хотя бы по оным и были уже составлены
записки, который в сих случаях надлежит дополнить указаниями на статьи
Свода издания 1857 года

3.Чтобы в делах и случаях, которые, относясь к прошедшему времени,
должны быть судимы и разрешаемы не по настоящим, а по действовавшим в то
время законам, были приводимы приличествующие к тем случаям и делам
статьи Свода законов изданий 1832 или 1842 года и Продолжений их, или же
особые не вошедшие в них постановления, по принадлежности…”

Отсюда видно, что Свод законов издания 1842 г. отменил и заменил Свод
1832 г. но, в свою очередь, уступил место Своду 1857 г.

После 1857 г. полных изданий Свода уже не было, а выпускались официально
только отдельные темы Свода и Продолжения к нему, которые составлялись в
кодификационном порядке, без участия законодательной власти и не
сопровождались именными Высочайшими указами. Так как при этом
кодификационное учреждение было не вправе делать в законах никаких
изменений, а в случае необходимости какого-либо разъяснения, изменения
или дополнения законов обязано было возбуждать вопрос в законодательном
порядке (учр. гос. сов., ст.121 по изд. 1906 г., ст.134 по изд. 1892
г.), то силу действующего закона сохранял Свод 1857 г., поскольку,
конечно, его постановления не подвергались отмене или изменениям
последующими законами.

Вследствие этого издание Свода законов 1857 г. существенным образом
отличается от последующих частичных изданий Свода и от Продолжений к
Своду. Хотя и при издании Свода в 1857 г. имелось в виду только свести в
одно целое и упорядочить действующие Узаконения, не изменяя их по
существу, но юридическая сила Свода 1857 г. основывается еще и на
именном Высочайшем Указе 12 мая 1858 г., который дал ему специальную
санкцию, так что с внешней, формальной стороны он является новым
законом. Между тем последующие издания Свода и Продолжений специальной
санкции Верховной Власти не получили, а потому их юридическая сила
обусловливается только силой этих узаконений, из которых составлены их
статьи.

Итак, подлинными законами нужно считать те, которые помещаются в Свод
законов 1857 г. и в Собрание узаконений и распоряжений правительства.

Но существуют законы, не внесенные ни в свод 1857 г., ни в Собрание
узаконений и распоряжений. Таковы, прежде всего, узаконения, появившиеся
в промежуток между 1857 г. и 1863 г. Их подлинность должна быть
проверяема по первоначальному официальному изданию, а если его уже нет в
обращении, то по Полному Собранию законов, где перепечатываются все
законы в хронологическом порядке.

Кроме того, ни в Своде законов, ни в Собрании узаконений и распоряжений
нет многих законов специального характера, именно относящихся к
некоторым ведомствам: духовному (Устав духовных консисторий), военному
(Свод военных постановлений), морскому (Свод военно-морских
постановлений), а также местных законов (Прибалтайских губ., Царства
Польского и др.).

Поверка их подлинности должна быть производима специальным правилом,
установленным для издания и введения в действие отдельных категорий этих
законов. Так, порядок издания постановлений по военно-судебной и
военно-морской судебной части установлен в Сводах военных и
военно-морских постановлений (Основные законы, ст.97). О порядке издания
некоторых других постановлений по военному и военно-морскому ведомствам
говорится в 96 ст. Основных законов. Относительно Свода местных
постановлений узаконений Остзейских губерний, обнародованного на русском
и немецком языках, предписано в случае несовпадения двух текстов
“принимать к руководству текст русский” (Учреждения сенатские, прил. к
ст.66, п.5, прим.) и т.д.

II. Обратимся к другим нормам писаного права. Они распадаются на три
категории. В одну входят те, которые вносятся в Сенат и печатаются
наравне с законами в Собрании узаконений и распоряжений правительства.
Таковы “Высочайшие указы и повеления, в порядке верховного управления
или непосредственно Государем Императором издаваемые, указы Сената,
международные акты и те распоряжения центрального правительства, коим
придается общеобязательное значение” (Учреждения сенатские, прил. к 318
ст., п.7, по прод. 1906 г.). Все эти нормы должны быть считаемы
подлинными и дальнейшая критика их обязательности или точности их текста
недопустима.

Вторую группу составляют те нормы, которые напечатаны не в Собрании
узаконений, а в каких-либо других официальных изданиях, выпускаемых
министерствами или органами местной власти. Так как законность их не
проверена предварительно Сенатом, то они подлежат высшей критике, как
суды, так и административные органы, а равным образом и частные лица
имеют право удостоверяться, изданы ли они с соблюдением установленных
законом пределов компетенции и порядка издания. Но когда высшая критика
закончилась признанием обязательной силы этих норм, то низшая критика не
допускается: опубликованный в официальном издании текст, считается
подлинным, ибо за верность его “ответствуют те учреждения и лица, по
распоряжению или под надзором которых производилось печатание”
(Учреждения сенатские, прил. к 318 ст., п.2 и 21).

Наконец, третью группу образуют нормы, не обнародованный во всеобщее
сведение, а изданные в одном или нескольких писанных или печатных
экземплярах. По отношению к ним как высшая, так и низшая критика
применимы в полном объеме. Прежде чем принимать подобные нормы к
руководству, необходимо удостовериться, изданы ли они компетентной
властью в установленном законами порядке, и совпадает ли предъявленный
текст с тем, который был санкционирован.

III. Все сказанное относительно критики подлинности источников нашего
действующего права может быть резюмировано в следующих положениях,
признаваемых и проводимых на практике Сенатом.

1. Законы, помещенные в сборниках, изданных частными лицами, должны быть
проверяемы по официальным изданиям.

“Частные сборники и сочинения для суда необязательны” (реш. Гражданского
департамента Сената 77 N 56).

“Губернское правление… основало свое представление не на Судебных
уставах 1864 г., обнародованных правительством, а на частном издании сих
уставов книгопродавца Анисимова, в котором, согласно цели издания,
сделаны некоторые присовокупления и объяснения” (реш. Общего собрания 72
N 20).

2. Подлинными законами являются, во-первых, внесенные в Свод законов
1857 г. или в Собрание узаконений и распоряжений правительства (если,
разумеется, они не отменены в законодательном порядке), во-вторых,
заключающиеся в других официальных изданиях, если они составлены и
опубликованы с соблюдением установленных правил.

“Силу действующих законов имеют, прежде всего, те законоположения,
которые содержатся в Своде законов общих и в официальных изданиях
законов местных, а также в Собрании узаконений и распоряжений
правительства” (гражд. 1904 N 60).

3. Хотя действующие законы должны быть приводимы по последним изданиям
соответствующих частей Свода законов и Продолжений к нему, но текст
законов, изданных до 1857 г., должен быть повторяем по тексту Свода 1857
г., текст законов, вышедших после 1862 г., по Собранию узаконений и
распоряжений правительства, а текст прочих действующих законов – по
первому официальному изданию их, а при невозможности справиться с ним по
Полному собранию законов.

“Именным Высочайшим Указом от 12 мая 1858 г. предписано все ссылки и
указания на законы делать на статьи Свода 1857 г.” (гражд. 78 N 85).

“Законы должны быть исполняемы так, как они изображены в действующем
Свод законов, а не по тексту недействующих ныне уставов, из которых
законы заимствованы” (гражд. 89 N15).

“Отмена или изменение закона могут последовать только путем
законодательным, а не кодификационных, и потому смысл и значение закона
не могут измениться исключительно от способа его кодификации” (Общее
собрание 90 N 7).

“Хотя 1606 ст. Х т. ч.2 и 130 ст. 11т. ч.2 Свода законов изд. 1657 г.
ныне в Своде законов уже не имеются, но статьи исключены из Свода лишь
кодификационным порядком, самые же законоположения, изложенные в этих
статьях, никаким новым законом не отменены”. (Гражд. 1902 N 9, ср. 1900
N 72). В таком же смысле реш. гражд. деп. 72 N 197; 79 N 359; 80 N 142,
200, 252; 81 N 40, 98; 82 N 12; 1909 N 64; угол. 1909 N 31. Таким же
образом разрушали вопрос о значении кодификационных изданий
административные департаменты Сената. 7)” Лозина-Лозинский. Указ. соч.
(Журнал Министерства юстиции, 1897 N 5, с. 143 и след.)”.

“Объяснение, что ст.1560 Х т. 1 ч, позаимствована из Банкротского устава
1800 г., не может быть принято в основание к истолкованию 1560 ст. не по
настоящему ее буквальному смыслу, а на основании не действующего ныне;
Банкротского устава 1800 г. В редакции 1560 ст. в том виде, как она
изложена в Своде законов, слова “на должника” выпущены, и присоединять
их к тексту Свода законов было бы действием произвольным и несогласным
ст.65 Основных законов, в силу коей законы должны быть исполняемы по
точному и буквальному смыслу оных, без всякого изменения и
распространения” (гражд. 70 N 16).

“Правительствующим Сенатом неоднократно признано (решение 67 N 417, 68 N
208 и 407, 69 N 271, 289 и др.), что Уставом гражданского
судопроизводства отменены лишь те постановления 2 ч. Х т. Свода законов,
которые касались права процессуального, и что, напротив, те
постановления 2 ч. Х т., которыми установляется материальное право,
сохраняют свою силу и после издания Судебных уставов 1864 г.” (гражд. 79
N 64. Ср. 71 N 994, 72 N 1139,73 N 22, 75 N 243).

4. Юридические нормы, изданные не в законодательном порядке, но
опубликованные в Собрании узаконений и распоряжений, должны быть
признаваемы обязательными, а текст их должен быть проверяем по Собранию
узаконений. Если же они не были помещены в Собрании узаконений, то имеют
силу только в том случае, когда изданы компетентной властью с
соблюдением установленных законом правил; текст же их подлежит проверке
по официальному изданию, в котором они впервые опубликованы.

“Так как опубликование распоряжений правительства происходит по проверке
их законности Первым департаментом Сената, то последующая проверка их
другими должностными и частными лицами недопустима” (гражд. 79 N 300, 82
N 156,157).

“Утвержденные министром, согласно предоставленной ему власти, правила,
тарифы и т.п., а равно распоряжения министра, распубликованные во
всеобщее сведение посредством пропечатания в Собрании узаконений и
распоряжений правительства (1879 г. N 800), имеют силу закона для всех
лиц и административных и судебных установлений, которые уже не имеют
права входить в обсуждение законности такого распоряжения; вне же этих
условий вышеозначенные распоряжения не имеют обязательной силы” (Общее
собрание, 1909 N 24; гражд. 1911 ,N 15).

“Все судебные установления обязаны решать как уголовные, так и
гражданские дела по точному разуму существующих законов. Поэтому, когда
какая-либо общественная, полицейская или иная административная власть
предъявляет суду какое-либо требование, основывая его на положительном
законе, то на всяком суде, как уголовном, так и гражданском, лежит
прежде всего обязанность удостовериться в действии закона, служащего
основанием означенного требования; в тех же случаях, когда требование
основывается на постановлении самой власти, считающей себя
уполномоченной законом к его изданию, на обязанности суда лежит
удостовериться, не выходить ли означенное постановление из круга
ведомства, предоставленного этой власти” (Общее собрание, 1909 N 24,
гражд. 1911 N 15). Ср. реш. Гражданского департамента 69 N 305, 77 .N
356, 78 N 94, 131.132,247, 79 N 70, 83, 386, 80 N 15, 211, 83 N 6, 1902
N 17, 1903 N 128, 1904 N 60, 1907 N 22; Уголовного департамента 69 N
606, 70 N 1635, 71 N 913, 72 X” 1365, 81 .N 2, 87 N 29, 93 N 36, 96 N
14, 98 N 17, 18.

Примеры. Главнокомандующему было предоставлено право утверждать
инструкцию о перевозке товаров, но не дано право устанавливать изъятие
из общих правил об ответственности за причиненный при перевозке вред
(гр. 83 N 5).

“Утвержденная прибалтийским генерал-губернатором инструкция может иметь
применение лишь постольку, поскольку она не противоречит предписаниям
закона” (гр. 1902 N 17).

“По силе ст.10 Устава о гербовом сборе министру финансов, по соглашению
с подлежащими ведомствами, предоставлено составлять перечень бумаг и
проч., подлежащих сбору или изъятых от него на основании сего устава, а,
следовательно, этот перечень не может заключать в себе указаний,
несогласных с означенным Высочайше утвержденным уставом” (Общее
собрание, 1904 N 4).

“Поверенный истца, ссылаясь на то, что в уставе первого Российского
страхового общества 1827 г. слова “воинскою силою” не отделены от слов
“неприятельское нападение” запятою, доказывал, что слова “воинскою
силою” составляют вместе со словами “неприятельское нападение” один
случай, самостоятельного же значения не имеют. Неосновательность этого
довода доказана вполне соображениями палаты. Действующий ныне устав I
Росс. общ. не оправдывает мнения просителя, потому что хотя в
соответствующем § 58 этого устава означенные выше слова и не разделены
запятой, но в первоначальном издании его в § 75 есть запятая” (гражд.
1909 N 102).

5. Юридические нормы, не обнародованные во всеобщее сведение
установленным порядком, не имеют общеобязательной силы, но должны быть
исполняемы теми лицами и учреждениями, которым стали известны, по
предварительной проверке их обязательности и верности их текста.

“По общему правилу, закон не может быть приведен в исполнение до
обнародования его во всеобщее сведение в установленном порядке… Под
обнародованием закона в установленном порядке, разумеется,
распубликование его по определению Сената в Собрании узаконений и
распоряжений правительства” (Общее собрание, 1910 N 37).

“Коль скоро подлежащими министрами, в силу предоставленных им законом
полномочий, издаются правила, долженствующие иметь общеобязательное
значение, то таковые могут получить обязательную силу не иначе, как по
представлении их в Сенат для обнародования, и воспринять свое действие
только со дня их обнародования” (Общее собрание, 1900 N 13, 1901 N 15;
гражд. 1911 N 18, 1898 N 11).

“Главные основания долгосрочных договоров на поставку каменного угля для
железных дорог”, начертанные Высочайше учрежденным 5 мая 1900 г. Особым
совещанием и министром путей сообщения, доведенные до сведения Государя
Императора, а засим распубликованные во всеобщее сведение и циркулярно
разосланные по железным дорогам… могли бы воспринять силу общего
закона, обязательного для всех и каждого (ст.63 Основных законов, изд.
1892 г.) лишь при условии обнародования их во всеобщее известие
порядком, установленным ст.57 тех же законов, причем, порядок этот
подлежит соблюдению и в отношении правил, издаваемых министрами в силу
полномочий, предоставленных им законом или по особому Высочайшему
повелению, если правила эти должны получить общеобязательное значение
(решение Общего собрания, 1900 г. ,N 13). Ввиду чего и так как “Главные
основания” не были обнародованы вышеуказанном порядком, то на вопрос об
обязательной силе их надлежит ответить отрицательно” (гражд. 1911 N 18).

“Словесное Высочайшее соизволение, последовавшее по докладу министра
путей сообщения, не опубликованное, не имеет силы закона и не может
отменить действия Общего устава российских железных дорог” (гражд. 1908
N 20).

“Указ Сената по частному делу, не распубликованный во всеобщее сведение
надлежащим порядком, не может служить руководством для судебных
установлений” (гражд. 1908 N 46).

“Согласно 769 ст. II т. Общих губернских учреждений, официальные статьи
“Губернских ведомостей” имеют для всех присутственных мест и должностных
лиц своей губернии равную силу с указами и сообщениями губернского
правления, и посему никакое из сих мест и лиц не может отговариваться
неведением того, что объявлено было официально через “Губернские
ведомости” (гражд. 80 N 116).

“Если не обнародованный во всеобщее сведение закон не может быть признан
общеизвестным, то не подлежит никакому сомнению, что он известен
всякому, сознательно основывающему на нем свои гражданские сделки. Тот,
кто пользуется предоставляемыми им льготами, не может отговариваться
неведением невыгодных последствий, сим же законодательным актом
устанавливаемых (89 N 86. Ср. 69 N 489).

6. Тяжущийся, ссылающийся на не обнародованную в установленном порядке
юридическую норму, обязан доказать ее существование.

“Что касается законоположений, также имеющих силу закона, но во всеобщее
сведение не обнародованных, то судебные установления обязаны ими
руководствоваться, как это разъяснено уже Сенатом, лишь при следующих
условиях: если законоположения эти помещены в Полном Собрании законов,
то стороны, на них ссылающиеся, обязаны указать, где они там напечатаны
(реш. 1877 г. N 56), а если они и в это собрание не вошли,-представить
точный их список (реш. 1875 N 68, 1889 N 7). (Гражд. 1904 N 60). Ср. 91
N 79.

“Приведенное поверенным железной дороги 6 примечание представлено к делу
в виде выписки из списка дополнительных сборов, опубликованного в
Собрании узаконений и распоряжений правительства за 1891 г. N 63,
ст.672, между тем, как в § IV имеются только три примечания, и в них не
содержится правила в том виде, как оно приведено в списке, а затем ничем
со стороны дороги не удостоверено, что это правило было издано и
опубликовано впоследствии уполномоченной на то властью” (гражд. 1903 N
128).

“В случае не представления к делам тяжущимися подлинного сборника
тарифов, в котором требуемое постановление опубликовано, он обязаны
представить судебному месту как копии отдельных постановлений тарифа,
так равно и правил применения этого тарифа, причем копии эти должны быть
надлежащим порядком засвидетельствованы. Установленным порядком
засвидетельствованными копиями будут те, верность коих удостоверена
лицами, в закон для этого указанными: нотариусами (1 п. 128 и 278 ст.
пол. о нот. части), а в случаях, предусмотренных во 2 статье сего
положения, мировыми и городскими судьями, уездными членами окружного
суда, а в Царстве Польском также и членами гминных судов (ст.223 того же
положения), в Сибири же и чинами полиции (Собрание узаконений, 1896 ,N
61, ст.732). Если же копия тарифа или выписки подлежащей части его
получается из судебного или иного правительственного учреждения, то
засвидетельствование верности этим учреждением имеет, конечно, также
силу засвидетельствования установленным порядком. Наконец, ввиду
распоряжения министра путей сообщения… выше означенные копии могут
быть представляемы в суд и по засвидетельствовании их станционным
начальством” (Град., 1904, N 60; ср. 1904, N61).

Глава II. Задачи и виды толкования

Толкователь (Auslegung, Deutung), или интерпретацией называется
совокупность приемов, применяемых к произведениям человеческого духа с
целью принять их.

Сущность процесса понимания заключается с психологической точки зрения в
том, что условные знаки, служащие средством духовного общения людей
между собой (т.е. слова, письмена, образы и т.д.), возбуждают в
воспринимающем их те же представления, понятия и чувствования, какие
связывались с этими знаками в душе употребившего их лица. “Понимать,
говорит Бласс, – значит сознавать и чувствовать то, что сознавал и
чувствовал пишущий (мы говорим теперь только о герменевтике литературных
памятников), или, другими словами, уподобить свое душевное состояние
состоянию пишущего и, так сказать, отождествить себя с автором”.

Согласно с этим, задача толкования норм может быть определена наиболее
точным образом так: толкование должно воспроизвести те представления и
понятия, которые связывал с данной нормой ее создатель. Эти
представления и понятия составляют смысл или содержание нормы и в то же
время выражают мысль и волю автора. Поэтому задачу толкования можно еще
формулировать, как “раскрытие содержания нормы”, или “развитие ее
смысла”, или “выяснение мысли и воли законодателем. Можно даже,
олицетворяя норму, говорить о “выяснения мысли или воли самой нормы”, но
не следует забывать, что это не более, как фигуральное выражение. Норма
сама по себе не имеет ни воли, ни мысли: она представляет собой
совокупность слов, т.е., известных условных знаков, посредством которых
ее создатель сообщает гражданам то, что он думает и чего желает.

Прежде чем приступить к толкованию нормы, которая подлежит применению в
данном случае, юрист должен удостовериться, не получила ли она уже
обязательного разъяснения. Если окажется, что такое разъяснение
существует, то задача юриста упрощается: ему незачем утруждать себя
разысканием действительного смысла нормы, а остается только принять к
руководству готовое разъяснение. Так как безусловная юридическая
обязательность присуща только законам, то и разъяснения норм могут быть
обязательными только тогда, когда заключаются в тексте самого
законодательства, или когда такая обязательность придана им
постановлением закона. Поэтому обязательные разъяснения называются
законным, или легальным, толкованием.

При отсутствии обязательного разъяснения, юристу приходится
самостоятельно заняться исследованием смысла нормы, подвергнув ее
толкование, которое в отличие от легального, именуется научным
(доктринальным) или судебным, потому что его применяют юристы-теоретики
при изучении права и судебные учреждения при разрешении дел.

Толкование распадается на две стадии, сообразно с теми средствами,
которые ведут к познанию смысла норм. Именно: смысл каждой нормы можно
определить прежде всего на основании значения слов, из которых она
состоит. В таком случае толкование является чисто словесным, так как
имеет дело только со словесной оболочкой нормы и ведет к раскрытию
словесного, или буквального, ее смысла.

Но слова редко являются полным воплощением мысли. Поэтому буквальный
смысл закона далеко не всегда соответствует его действительному,
внутреннему смыслу, который может быть обнаружен, если, кроме слов
нормы, принять во внимание другие данные, как то: логическую связь нормы
с другими нормами, цель ее, отношение к прежнему праву и т.д.
Определение действительного, внутреннего смысла норм составляет задачу
реального толкования.

Словесное толкование обыкновенно именуется грамматическим, а реальное –
логическим. Но употребляются и другие названия: для словесного –
филологическое; буквальное, а для логического – диалектическое,
философское, историческое, научно-юридическое, телеологическое,
идеологическое. Наиболее подходящими представляются термины “словесное”
и “реальное”, так как ими с полной точностью характеризуется сущность
обоих процессов толкования, из которых один определяет словесный смысл
закона, а другой – действительный, реальный.

Но какие бы термины ни употреблять, суть дела от этого не” изменяется.
“Мы толкуем законы грамматически, пока стараемся понять смысл, какой
имеют слова закона сами по себе и в их связи, по правилам речи, согласно
словоупотреблению. Если же мы принимаем в расчет, кроме
словоупотребления, еще внутреннюю связь самого закона, историю его
возникновения, его отношение к праву, которое он изменяет, и связь со
всей прочей системой права, какие-либо другие выражения воли
законодателя, основания, на которых построен закон, предшествовавшие ему
совещания, источники, которыми пользовался законодатель, и другие
данные, влиявшие на него,-то мы толкуем не только грамматически;
называть ли этот процесс историческим толкованием или логическим,
безразлично” (Ланг).

Итак, выяснение смысла каждой нормы должно происходить в следующей
постепенности: сначала необходимо убедиться, нельзя ли воспользоваться
легальным толкованием; затем, при отсутствии легального толкования,
следует подвергнуть норму словесному толкование, чтобы установить ее
буквальный смысл, и, наконец, обратиться к реальному толкованию, чтобы
проверить результат словесного толкования и раскрыть ее действительный,
внутренний смысл.

Глава III. Легальное толкование

Легальным толкованием называются формально-обязательные разъяснения
смысла норм.

Смотря по тому, от кого исходят такие разъяснения, различаются четыре
вида их.

1. Первое место среди обязательных разъяснений занимают те, которые
даются самим законодателем и содержатся в законодательных нормах. Они
носят название аутентического толкования и характеризуются следующими
признаками.

Во-первых, аутентическое толкование представляет собой законодательную
норму, а потому, чтобы считаться обязательным, должно быть надлежащим
образом санкционировано.

Во-вторых, значение аутентического толкования имеет не всякая норма,
разъясняющая содержание другой нормы, а лишь такая, которая издана
именно с целью разъяснить другую. В самом деле, все нормы действующего
права находятся между собою в логической связи, взаимно дополняя,
развивая, ограничивая, словом, разъясняя друг друга. Но такая связь
должна быть предварительно раскрыта и установлена, а затем уже путем ее
исследования можно прийти к тому или иному пониманию нормы.

Между тем аутентическое толкование представляет собой один из случаев
прямого разъяснения смысла норм, когда сам законодатель, побужденный
неясностью или неправильным применением данной нормы в жизни, считает
нужным установить ее истинный смысл.

В-третьих, аутентическое толкование принимается к руководству независимо
от своей правильности или неправильности.

Хотя бы можно было с несомненностью доказать, что Законодатель,
разъясняя норму, впал в ошибку или умышленно придал ей совершенно
неверный смысл, тем не менее, его разъяснение, безусловно, обязательно,
так как само является юридической нормой и притом позднейшей, а
позднейшие нормы отменяют предшествовавшие в тех частях, в которых друг
другу противоречат (1ех posterior derogat priori).

В первой части Х тома немало статей, извлеченных из пояснительных
законов и имеющих характер легального толкования. Таковы примечания к
295, 377, 385, 399, 563, 991, 1011, 1135, 1140, 1157 ст.

Возьмем для примера ст.385 и примечание к ней. В 385 ст. говорится, что
“земли суть населенные или ненаселенные”, и что “земли ненаселенные
называются пустошами, порожними землями, степями и другими местными
наименованиями”. Судя по второй части этой статьи, можно было бы думать,
что термин “населенный” употребляется в ней в своем обычном смысле,
означая земли, имеющие какое-либо постоянное население. Но примечание к
385 ст. опровергает, такой вывод. Из него видно, что Высочайшим
повелением 26 апреля 1862 г. предписано считать населенными “только
имения, в которых сохранились еще обязательные отношения между
крестьянами и помещиками”. В таком смысле ст.385 и должна быть
понимаема.

2. Следующее место за аутентическим толкованием занимают разъяснения
норм, заключающиеся в обычном праве и носящие название узуального
толкования.

Подобно тому, как аутентическое толкование представляет собой, в
сущности, закон, так узуальное является ничем иным, как юридическим
событием. Поэтому оно обязательно, во-первых, лишь в тех пределах, в
каких вообще признается сила юридических обычаев, а во-вторых, лишь в
том случае, если оно совмещает в себе признаки обычая.

Русское законодательство отводит обычаям обширную сферу применения, не
определяя ее точными границами, а ставя в зависимость от постороннего и
внешнего обстоятельства: от подведомственности дел тем или иным
категориям судов. Именно, различаются три категории судов: сословные,
общие и местные.

А. Сословные суды (волостные, станичные, инородческие) разрешают
гражданские дела на основании местных обычаев, за исключением случаев,
положительно указанных в законах (ст.135 и 170 общ. пол. о крест., ст.76
врем. прав. 1912 г., ст.210 пол. управл. туркест. кр., ст.101 и сл. пол.
улр. степн. обл., ст.429 пол. инор. и др.).

Б. Диаметрально противоположное правило установлено для общих судов
(окружных и палат). Они должны руководствоваться законами (ст.9 Устава
гражданского судопроизводства) и только в особо указанных законом
случаях в праве применять обычаи. К этим случаям относятся дела о
порядке наследования и об опеке у крестьян (общ. пол. о крест, прим. 1 к
ст.1, от. 13; гражд. 75 N 839, 82 N 225, 80 N 174, 1905 N 53;общ. собр.
98 N 2. и др.), торговые дела, разбираемые гражданскими судами при
отсутствие коммерческих (ст.28 уст. гражд. суд.; ст.1 уст. торг. суд.;
гражд. 80 .N 63), и ряд других дел, перечисленных в разных частях
законодательства (напр., в ст.90, 245, прим. к 452, 454, прим. к 1700 и
др. 1 ч. Х т. Св. зак.).

В. Местные суды (мировые и заменяющие их судебно-административные), а
также и коммерческие суды применяют обычаи не только в случаях, когда
это прямо дозволено законами, но и в случаях, не разрешаемых ясными
законами.

3. Значение легального толкования имеют у нас и разъяснения кассационных
департаментов Сената.

Согласно статьям 815 Устава гражданского судопроизводства и 933 Устава
уголовного судопроизводства, “все решения и определения кассационных
департаментов Сената, которыми разъясняется точный смысл кассационных
законов, публикуются во всеобщее сведение, для руководства к
единообразному истолкованию и применению оных”. Сенат истолковал это
правило в том смысле, что его решения и определения имеют, безусловно,
обязательную силу не только для суда, на рассмотрение которого
передается кассированное дело, вызвавшее разъяснение Сената, но и для
всех остальных судов при разрешении ими однородных дел. Несмотря на
единодушную оппозицию литературы, Сенат упорно держится этого взгляда,
проводя в своей практике следующие положения: 1) суды обязаны
руководствоваться кассационными решениями, разъясняющими смысл законов,
при разрешении однородных дел (гражд. 67 N 519; 70 .N 1598; 72 N 899 и
974; 74 N 599; 79 N 3; 80 N 46; 99 N 105; угол. 68 N 557, 69 N 142; общ.
97 N 27); 2) эта обязанность распространяется только на решения,
напечатанные в официальном сборник (гражд. 93 N 86; 99 N 105); 3) из
двух противоречащих друг другу решений суды должны следовать позднейшему
(гражд. 70 N 1628; 79 N 143; общ. 09 N 30); 4) если после того, как
Сенат дал разъяснение по данному делу, появилось в официальном сборнике
решение по другому однородному делу с совершенно иными разъяснениями
того же вопроса, то суд может принять к руководству напечатанное решение
(гражд. 96 N 122); 5) кассационные решения – не законы, а потому имеют
обратную силу, т.е., должны служить руководством при разрешении всех
дел, хотя бы и начатых до их опубликования (гражд. 68 N 181; 73 N 1214).

Действительный смысл 815 ст. Устава гражданского судопроизводства и 933
ст. Устава уголовного судопроизводства не таков. Если они предписывают
публиковать решения Сената во всеобщее сведение с целью водворить
однообразие в судебной практике, но не постановляют, что отступление
суда от разъяснения Сената, данного по однородному делу, служит поводом
к отмене судебного решения, то это значит, что все суды обязаны:
во-первых, знакомиться с опубликованными решениями Сената, и, во-вторых,
принимать их в соображение при разрешении однородных дел. Но отсюда еще
не следует, что суды безусловно обязаны подчиняться разъяснениям Сената,
нет, они вправе отступать от них, но должны мотивировать свои
отступления. Таким образом, приведенные статьи не имеют в виду
парализовать самодеятельность низших судов и заставить их рабски
следовать мнениям Сената. С. об этом в моем “Курсу гражданского
процесса”.

Такое же значение, как решения гражданского и уголовного департаментов
по отдельным судебным делам, имеют решения этих департаментов, а также
общего собрания кассационных департаментов с участием первого
департамента и без него, постановляемые, по предложениям министра
юстиции или первоприсутствующих в общих собраниях Сената, с целью
разъяснения вопросов, которые неодинаково разрешаются разными судами или
возбуждают сомнения на практике. Эти решения в тех случаях, когда Сенат
признает нужным, публикуются на общем основании (ст.117, 160, п.14, 259
Учреждения судебных установлений).

4. Наконец, четвертый и последний вид легального толкования образуют
постановления, распоряжения и циркуляры высших органов административной
власти, которым закон предоставил право разъяснять законы. Само собой
разумеется, что они имеют обязательную силу лишь при том условии, если
издававшие их органы власти действовали в пределах своей компетенции.

Примеры. Первому департаменту. Сената предоставлено пояснение и
подтверждение, в случае необходимости, законов, относящихся по делу
подведомственных ему (Учреждения правительствующего Сената ст.19, п. 6)
Такое же право принадлежит другим департаментам Сената: второму,
межевому, герольдии, судебному (там же, ст.20 и сл.), а также общим
собраниям департаментов Сената (там же, ст.32, п.2, ст.33, п.2).
Министры, каждый в пределах своего ведомства, имеют право разрешать
возникающие у подчиненных им органов затруднения при исполнении законов
(учр. мин., ст.1577, п.3).

5. От аутентического толкования, т.е., от разъяснения смысла нормы,
данного ее автором в другой норме, следует строго отличать такое же
разъяснение, не облеченное в форму закона, а заключающееся в
объяснительной записи, мотивах и вообще в так называемых законодательных
материалах. Так как никто лучше самого автора не знает, что именно хотел
он выразить в словах нормы, то его разъяснения заслуживают полного
доверия (quilibet optimus verborum interpres).

Однако они в двух отношениях резко отличаются от, аутентического
толкования.

Во-первых, они содержатся не в законах, знакомство с которыми, раз они
обнародованы в установленном порядке, для всех обязательно, а в
источниках, которые не имеют юридической силы и потому могут быть
игнорируемы гражданами и органами власти. Обращаться к таким
посторонним, лежащим вне действующего права источникам, может быть
безусловно необходимым и, следовательно, обязательным только в случае
крайности, когда смысл закона остается неясным, несмотря на применение
всех других, обязательных средств толкования.

Во-вторых, с юридической точки зрения автором закона является не тот,
кто его в действительности составил, а носитель или носители
законодательной власти, которым принадлежит право санкционировать его.
До санкции закон юридически не существует: он зачат, но не рожден.
Юридическую жизнь он получает в момент утверждения, и автором его
считается тот, кому в указанный момент принадлежит законодательная
власть, точно так же, как юридическим отцом новорожденного ребенка
всегда признается законный муж матери; пока не доказано противное. И
подобно тому, как на всякого ребенка переходят права состояния его
юридического отца, так и каждый закон, кем бы ни был создан его проект,
считается воплощением воли законодателя. Отсюда следует, что для
определения смысла закона важно знать, что думал и желал выразить в
момент утверждения закона сам законодатель, т.е., в неограниченной
монархии – государь, а в республиках и конституционных монархиях – те
лица, которым в совокупности принадлежит законодательная власть. Что же
касается фактических составителей законопроектов, то их мнения и
заявления относительно смысла создаваемых норм получают авторитетное
значение только в том случае; если положительно доказано, или если с
полной достоверностью следует допустить, что с ними был согласен
законодатель. А это бывает при наличности четырех условий: 1) если они
исходят от компетентных лиц, т.е. от таких, которые имели право в силу
своего официального положения высказывать пред факторами
законодательства мнения о смысле проектируемого закона, 2) если эти
заявления сделаны умышленно с целью разъяснить смысл закона, 3) если они
касаются предмета, действительно подлежавшего обсуждению и решению
законодательных факторов, и 4) если они официально доведены до сведения
законодательных факторов, санкция которых в данном случае требуется. При
наличности этих четырех условий, действительно, есть полное основание
предполагать, согласно принципу – “qui tacet cum loqui et debuit
consentire videtur”, что мнение одного или нескольких из лиц,
участвовавших в составлении закона, разделялось всеми факторами
законодательства, хотя бы даже они явно этого не выразили. В таком
только случае заявления о смысле закона, сделанные при издании его,
приобретают авторитетный характер.

Если же этих условий или хотя бы одного из них нет на лицо, а между тем
выраженная в закон воля законодателя осталась невыясненной, то
приходится прибегнуть к помощи предположений для определения наиболее
вероятной воли законодателя. К числу этих предположений следует отнести
и такое: если нельзя с точностью установить, в каком смысле понимал
данную норму законодатель, то можно, между прочим, предположить, что он
понимал ее так же, как и ее фактические составители. Это предположение
будет рассмотрено ниже, вместе с другими предположениями о смысле
неясных законов.

Глава IV. Словесное толкование

§ 1. Задачи и средства словесного толкования

Словесное толкование имеет задачей определить содержание нормы на
основании смысла слов, из которых она состоит.

Словесная оболочка норм служит единственным материалом, над которым
работает эта форма толкования, и единственным средством, с помощью
которого она стремится к достижению своей цели. “Словесное толкование,
говорит Бласс, – не обращает внимания ни на цель автора, ни на
обстоятельства, при которых писалось произведение, ни даже на предметы,
о которых в нем трактуется, а только на слова и их взаимную связь,
насколько ими выражаются мысли”. Иначе говоря, смысл нормы изъясняется
исключительно на основании “объективного значения речи”, т.е. “смысла,
который имеют слова сами по себе и в связи с правилами речи”.

Словесная оболочка норм при ближайшем рассмотрении оказывается состоящей
из нескольких элементов.

Возьмем какую-либо норму, напр., 534 статью Х т. 1 ч.: “движимые вещи
почитаются собственностью того, кто ими владеет, доколе противное не
будет доказано”. В этой статье мы видим прежде всего ряд отдельных слов:
существительных (“вещи”, “собственностью”), прилагательных (“движимые”,
противное”), местоимения (“того”, “кто”, “ими”), глаголов (“почитаются”,
“владеет”) и т.д. Рассматриваемые порознь, слова являются тем сырым
материалом, теми атомами, из которых состоит человеческая речь. Они
образуют ее лексический элемент.

Далее, в 534 статье слова не стоят изолированно друг от друга, а
соединены в три предложения (“движимые вещи почитаются собственностью
того”, “кто ими владеет”, “доколе противное не будет доказано”). В
предложениях слова получают определенную форму: предложения строятся из
слов, как здания из камней, по правилам словесной архитектуры, именуемой
синтаксисом. Способ сочетания слов образует второй элемент речи –
синтаксический.

Но слова – не пустые, бессмысленные звуки. Они – знаки, показатели идей.
Под каждым словом скрывается какое-либо представление или понятие, и
соединяются слова в предложения не ради достижения одной лишь звуковой
красоты сочетаний, а с тем, чтобы выразить ту или иную мысль. В 534 ст.,
например, высказана законодателем та мысль, что владение движимостью
служит презумпцией права собственности на нее. Каждое предложение
поэтому, рассматриваемое с внутренней стороны, является ничем иным, как
воплощенной в словах мыслью, и во всяком предложении между составляющими
его словами имеется не только синтаксическая, но и логическая связь:
одни слова предложения обусловливают, влекут за собой, дополняют другие.
Это – логический элемент речи.

Наконец, одна и та же мысль может быть выражена разными словами и
различными способами сочетания их. Так, постановление 534 статьи
допускает и более краткую, и более пространную формулировку. Вот более
краткая: “владение движимостью служит презумпцией права собственности на
нее”, а вот более пространная: “пока кто-либо не доказал своего права
собственности на движимую вещь, до тех пор собственником ее считается
тот, в чьем фактическом владении она находится”. Способ выражения мысли
в речи, проявляющийся в подборе слов и употреблении синтаксических
конструкций, называется слогом или стилем и составляет четвертый элемент
речи – стилистический.

Обратимся к подробному рассмотрению каждого из названных четырех
элементов порознь.

1. Лексический элемент.

Для того чтобы понять норму, нужно, прежде всего, выяснить смысл
отдельных слов, из которых она состоит.

Смысл слов определяется словоупотреблением, которое представляет собой
господствующий и общепринятый способ обозначения словами понятий и
представлений (norma loquendi usus communis).

Словоупотребление определяется путем исследования значения, которое
связывается со словами в жизни и литературе. При этом важную роль играет
изучение этимологического происхождения слов, синонимов и
противоположных по смыслу слов. Установив, от какого корня происходит
данное слово, какими оттенками отличается от сходных по значению слов и
каким противоположным словам соответствует, можно получить точное
понятие о сфере его применения. Результаты этого исследования заносятся
в словари, которые и служат ближайшим источником для познания
словоупотребления.

Но словоупотребление не представляет собой чего-либо единого и
безусловно устойчивого. Оно, прежде всего, изменяется с течением
времени. Слова живут, подобно организмам, они тоже рождаются,
развиваются, борются между собой за существование, взаимно влияют друг
на друга и, наконец, погибают, уступая место новым словам. Кроме этой
внешней жизни, слова проявляют еще и внутреннюю, заключающуюся в
изменении их смысла. “Каждое слово и каждый оборот имеют свою историю и
в ней часто отражается культурная история всего народа” (Бек).

Далее, словоупотребление изменяется не только во времени, но и в
пространстве: одно и то же слово может иметь разное значение у разных
народов или племен одного народа и в разных местностях. Слово “вера”,
например, считается в некоторых губерниях синонимом слова “желание”, а в
других означает “обычай”; “веткой” называется в некоторых местностях
лодка, а “вехой” – вредная для скота трава и т.д.

Затем даже в пределах одного и того же периода времени и пространства с
каждым почти словом связывается целый ряд значений. Так, следует
различать: основное (коренное), или собственное (significatio propria),
значение, которое первоначально было присуще данному слову и
соответствует его этимологическому происхождению; и переносное, или
несобственное (sign. impropria), которое впоследствии приобретено
словом; обычное, часто применяемое, и исключительное, встречающееся
редко; обширное, или родовое (generalis, lata), обнимающее целый класс
предметов; и узкое, или видовое (specialis, stricta), относящееся к
одному виду или предмету данного класса; обыденное (vulgaris),
употребляемое в житейском обиходе; и специальное, техническое
(particularis, terminus technicus), которым пользуются специалисты той
или иной отрасли знания или профессии.

Разницу между всеми этими значениями можно пояснить на следующем
примере. Слово “владение” означает в обыденной жизни всякое отношение
власти или господства. Мы говорим: “владение своими руками и ногами,
владение домом, владение государством, подданными”. Не таков технический
смысл слова “владение”. Оно употребляется в юриспруденции для
обозначения фактического господства лица над вещью, в отличие от
юридического господства, каковым является право собственности. Это –
техническое и в то же время основное и обширное значение. В переносном
смысле под владением понимается юристами осуществление содержания
какого-либо права (владение правом, quasi ppossessio”), а в узком –
защищаемое особыми исками фактическое господство в отличие от лишенного
такой защиты держания (delention).

Не с каждым словом, конечно, могут быть связываемы все перечисленные
виды значений, но сравнительно немногие слова имеют всего одно.

2. Синтаксический элемент.

Слова употребляются в речи не порознь, не каждое в отдельности, а в
связи между собой, в виде предложений и периодов.

Синтаксическая форма обусловливает как значение отдельных слов, так и
общий смысл предложений.

С одной стороны, смысл слова изменяется, смотря по тому, в какой
синтаксической связи оно находится с другими словами. Так, слово “отец”
обозначает неодинаковые понятия в предложениях: “он был отец двух сирот”
и “он был отцом двум сиротам”.

С другой стороны, целая совокупность одних и тех же слов получает
различный смысл в зависимости от приданной им синтаксической формы. Не
все равно, сказать ли: “Я здоров, когда я много хожу”, или “Когда я
здоров, я много хожу”, “Я не пойду в театр сегодня”, или “Я пойду в
театр не сегодня”.

3. Логический элемент.

Каждое предложение представляет собой с логической точки зрения
суждение. “Если грамматическая связь, – говорит Ланг, – основывается на
правилах грамматики, то логическая связь представляет собой соединение
слов и предложений, отдельных предложений и целых рядов их, с
предшествующими и последующими согласно законам мышления. Логическую
связь речи можно разделить на ближайшую и отдаленную. Ближайшая
относится к субъекту и предикату одного отдельного предложения как
понятиям, к соединению этих понятий, к основанию этого соединения и к
побочным понятиям. Более отдаленная связь имеет место между двумя, тремя
и несколькими друг с другом связанными предложениями, которые соединены
между собой либо посредством частиц, либо без них, и вследствие этого
соединения образуют одно логическое целое”.

При словесном толковании, имеющем целью определить смысл одной
какой-либо нормы исключительно на основании употребленных в ней слов,
должна быть принимаема в соображение только ближайшая логическая связь,
т.е. та, которая существует между словами этой нормы. Исследование более
отдаленной связи предполагает сопоставление толкуемой нормы с другими
нормами и со всей системой действующего законодательства, а это уже дело
реального толкования.

Логическая связь между понятиями и представлениями, соединенными в
предложении, определяет смысл отдельных слов и разъясняет синтаксическое
строение этого предложения. Так, слово “коса” приобретает различное
значение в зависимости от слов, с которыми стоит в связи, как, например,
в выражениях; “заплести косу”, “точить косу”, “взобраться на косу”.
Равным образом, синтаксическая омонимия “мать любит дочь” теряет
двусмысленность, если за этой фразой следует другая: “а отец – сына”. В
данном случае логическая связь между обеими фразами указывает, что
подлежащими в них являются: “мать” и “отец”, а не “дочь” и “сын”.

4. Стилистический элемент

Для надлежащего понимания литературного произведения необходимо
знакомство с особенностями его слога.

Разный слог присущ, прежде всего, разным нациям, затем, разным родам и
видам произведений и, наконец, отдельным авторам. Всякому известна
разница между легкой, ясной и сжатой речью французов и тяжелым,
туманным, запутанным слогом немцев. С другой стороны, ученые сочинения
пишутся не таким стилем, как поэтические, а среди поэтических элегия –
не так, как ода, сатира – не так, как драма. К довершению различия,
каждый автор обладает более или менее своеобразной манерой выражаться, в
которой проявляется его индивидуальность.

Стиль автора оказывает влияние на смысл употребляемых им слов и
оборотов. Один и тот же эпитет, одна и та же фраза приобретают различное
значение, смотря по тому, употреблены ли они писателем, отличающимся
простотой и умеренностью стиля, или же автором, любящим яркие и
напыщенные выражения.

§ 2. Правила словесного толкования

Сделанное в предыдущем параграфе исследование состава речи обнаружило,
что она состоит из четырех элементов (лексического, синтаксического,
логического и стилистического), которые, находясь между собой в тесной
связи и, влияя друг на друга, создают в своей совокупности словесный
смысл каждого предложения. Отсюда само собой следует, что методический
процесс словесного толкования норм должен заключаться в анализе всех
названных элементов порознь, а затем – в синтезе добытых данных. Иначе
говоря, юрист должен установить смысл каждого слова нормы в отдельности,
выяснить синтаксическое строение и логическую связь между ее частями,
принять в расчет стиль автора и затем, основываясь на полученных
результатах, определить смысл того сочетания всех разобранных элементов,
какое дано в подлежащей толкованию норме.

Наибольшие трудности при толковании юридических норм представляет их
лексический элемент. Синтаксическое строение современных норм,
логическая связь между их частями и стиль отличаются, говоря вообще,
простотой и ясностью, только в редких случаях тормозя понимание велений
законодателя. Главнейшей помехой в этом отношении служат отдельные слова
норм вследствие того, что каждое почти слово имеет несколько значений.
Поэтому правила словесного толкования норм касаются главным образом
способов определения смысла их слов.

Эти правила состоят в следующем:

1. Прежде всего, следует заметить, что в самом законе нередко
указывается, в каком значении употреблено данное слово.

Так как вообще словам следует придавать то значение, какое с ними
связывал их автор, и так как, вдобавок, данное в законе определение
какого-либо термина является своего рода нормой и потому имеет
обязательное значение для граждан, то первым и основным правилом
словесного толкования норм является следующее: если в самом законе
указано в каком смысле употребляется данное слово, то в таком именно
смысле оно и должно быть понимаемо.

Пример. В обыденной речи и в литературном языке под “уплатой” точно так
же, как и под “платежом”, разумеется, всякое вообще удовлетворение по
денежному обязательству, как полное, так и частичное. Но в 2051 ст. 1 ч.
Х т. говорится, что “если должником заплачена заимодавцу часть долговой
суммы, то таковое удовлетворение называется уплатой”. Отсюда видно, что
законодатель придает термину “уплата”, в отличие от обычного
словоупотребления смысл частичного погашения долга, и в этом смысле,
значит, нужно понимать данный термин при толковании тех статей 1 ч. Х
т., где он встречается.

Это правило теряет силу, если в каком-либо частном случае с
несомненностью обнаружится, что, вопреки своему собственному
определению, законодатель придал известному слову другой смысл.

В самом деле, хотя устанавливаемые в законе определения терминов
являются, в сущности, предписаниями понимать эти термины в известном
смысле и потому имеют характер норм, соблюдение которых обязательно для
граждан, тем не менее, это нормы особого рода: второстепенные,
вспомогательные, пояснительные. Они не обладают самостоятельным
значением и сами по себе не могут получить применения в жизни, а служат
исключительно для разъяснения смысла других норм. Поэтому, если они в
каком-либо частном случае достижению этой цели не способствуют, то их
следует игнорировать. Такой вывод подтверждается еще и другим
соображением.

Пояснительные нормы представляют собой заявления законодателя о том, что
он намерен употреблять известные слова в определенном смысле. Раз с
несомненностью доказано, что он в данном случае этого намерения не
исполнил и употребил слово в ином смысле, то в таком именно смысле оно и
должно быть понимаемо, ибо задача толкования состоит в том, чтобы
раскрыть действительную мысль автора.

Пример. Во втором пункте 16741 ст. I ч. Х т. говорится:

“Делающий ссуду, со своей стороны выдает получающему оную, также
письменное удостоверение в том, что в обеспечение данных в ссуду денег
принял такие-то акции или бумаги, которые, по уплате обратно данных под
залог их денег, обязывается возвратить по принадлежности; в противном
случае, если уплата не последует, имеет право обратить в свою пользу или
продать по состоящей на бирже цене”.

Ясный смысл этого постановления свидетельствует, что под “уплатой”
понимается в данном случае не частичное, а полное погашение долга, ибо
только при полном погашении может быть речь о возврате заложенных вещей.

2. Если сам законодатель не указал, в каком смысле следует понимать тот
или иной термин, то нередко можно узнать это посредством сопоставления
тех мест законодательства, где этот термин встречается, или где идет
речь о том же самом предмете.

Представляющееся неясным слово получает вполне определенный смысл,
благодаря тому, что оно в другой норме употреблено в сочетании с иными
словами или заменено более точным выражением.

Этот прием толкования называется толкованием посредством параллельных
мест (interpretatio ex dictis alio 1осо).

Итак, второе правило словесного толкования таково: если смысл слова
прямо не определен в самом законе, то следует установить его на
основании сопоставления параллельных мест.

Пример применения этого правила имеется в решении Гражданского
кассационного департамента Сената за 1899 г. N 15, где разъяснен смысл
употребленного в 1294 ст. Х т. слова “происхождение”. “Прибегая к
грамматическому толкованию обсуждаемого правила, – говорит Сенат, –
оказывается, что по терминологии, принятой в законах о состояниях,
словом “происхождение” означается рождение”.

Другой пример. В 560 ст. I ч. Х т. постановлено, что “для силы давности
надобно владеть на праве собственности, а не на ином основании “.
Сопоставив эту статью с 533 ст. того же тома (“спокойное, бесспорное и
непрерывное владение в виде собственности превращается в право
собственности, когда оно продолжится в течение установленной законом
давности”), мы убеждаемся, что под выражением “владение на праве
собственности” закон разумеет “владение в виде собственности”, т. е.
имеющее внешний вид собственности, самостоятельное, соединенное с
намерением осуществлять по отношению к данному имуществу содержанием
права собственности (possessio cum animo domini).

3. При отсутствии в законе определений терминов и параллельных мест,
необходимо обратиться к тем данным, от которых может зависеть смысл
слов. К ним принадлежит, прежде всего, время, когда издан закон. Так как
значение слов изменяется в разные эпохи, то словам нормы должен быть
придаваем тот смысл, в каком они употреблялись во время ее издания.

Пример. В ст.448 и 1693 I ч. Х т. встречаем слово “дача”.

Ст.448. Владелец, пользующийся землями и промыслами в казенных и частных
дачах, имеет право проходить и проезжать к оным.

Ст.1693. Ввиду изъятия из ограничения в сроке, в предшедшей (1692)
статье постановленного на наем и аренду разного рода частных имений,
допускается отдача благоприобретенных пустопорожних земель в аренду или
содержание и на продолжительные сроки, полагая до тридцати лет, когда
предполагается на них устроить фабрики или заводы. Сие изъятие
распространяется и на наем пустопорожних земель под устройство дач в
окрестностях обеих столиц, на двадцати пятиверстном от оных расстояний.

Как видно уже из самого содержания этих статей, в первой, составленной
на основании Узаконений XVIII века, слово “дача” употребляется в
старинном значении всякой земельной собственности, а во второй,
заимствованной из закона 1847 г., – в современном значении загородной
усадьбы, виллы.

4. Значение слов изменяется не только во времени, но и в пространстве.
Поэтому слова закона должны быть понимаемы в том смысле, в каком они
употребляются в местном языке или диалекте, из которого они
заимствованы.

Так, в наших Гражданских законах встречаются слова малороссийские
(“улиточные записи” в 710 ст.), татарские (“яхта” в 1339 ст.),
молдавские (“мазылы” в 242 ст.) и др. Всем им должно быть придаваемо то
значение, какое они имеют в языках, откуда взяты.

Так, слово “улиточный” на великорусском наречии означает “относящийся к
улите”. Но совершенно не то значение имеет оно в Черниговской и
Полтавской губерниях, к которым относится та статья Х т., где оно
помещено: ” В губерниях Черниговской и Полтавской записи об уступке
открывшегося уже наследства или о передаче права на отыскание оного
остаются в своей силе и именуются улиточными” (прим. к 710 ст. 1 ч. Х
т.). Если бы сам законодатель не определил здесь значения термина
“улиточный”, то нужно было бы сделать это, основываясь на
словоупотреблении, принятом в Малороссии.

Смысл слов находится также в зависимости от круга лиц, к которому
обращена или который имеет в виду норма. Вследствие этого словам должно
быть придаваемо то значение, какое с ним связывается в данном кругу лиц.

Рельефным примером может служить слово “двор”. Оно употребляется законом
в трех значениях.

Прим. к 394 ст. 1 ч. X т.: “Обывателям городов дозволено разделять
обширные места и дворы на части для продажи порознь…”

Ст.131 Общего положения о крестьянах: “Когда земля приобретена
крестьянскими дворами…”

Ст.167 Основных законов: “Императрица во время царствования ее Супруга
получает по 200 тыс. руб. в год и содержание Ее двора”.

6. Смысл каждого слова зависит от тех слов, с которыми оно соединяется в
том или ином случае, а потому слова должны быть толкуемы не порознь, а в
совокупной связи.

Так, слово “содержание” имеет совершенно различный смысл в 106, 1585 и
1709 статьях Гражданских законов.

Ст.106. “Муж обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию
и возможности своей”.

Ст.1585. “Неустойка, определенная в самом договоре, взыскивается в том
количестве, какое назначено, но независимо от взыскания по неисполнению
самого договора, который и при взыскании неустойки остается в своей
силе, разве бы в содержании договора было изъяснено, что платежом
неустойки он прекращается”.

Ст.1709. “Казенные имения и оброчные статьи, принадлежащие казне,
отдаются от нее в содержание по особым правилам”.

7. Каждой норме, взятой целиком, должен быть придаваем тот смысл, какой
соответствует ее синтаксическому строению.

Пример. Ст.533 X. т. I части постановляет, что “спокойное, бесспорное и
непрерывное владение в виде собственности превращается в право
собственности, когда оно продолжится в течение установленной законом
давности”. Некоторые цивилисты полагают, что эту статью следует понимать
так: “непрерывно спокойное и непрерывно бесспорное владение
превращается” и т.д. Однако такое толкование противоречит
синтаксическому строению статьи, так как в ней слово “непрерывное”
является таким же определением подлежащего “владение”, как и слова
“спокойное и бесспорное”.

8. Как при определении смысла отдельных слов, так и при установлении
общего смысла нормы, взятой целиком, необходимо сообразоваться со стилем
ее автора.

Стиль законодателя может быть точным и сжатым или же, наоборот,
многословным и расплывчатым. В первом случае постановления законодателя
должны быть толкуемы так, чтобы ни одно слово не оказывалось лишним и не
имеющим значения. Во втором случае толкование может и должно быть более
свободным. Точно также иногда язык закона тщательно обработан и
отшлифован, иногда же он страдает архаизмами и варваризмами. Все эти
особенности стиля следует принимать в соображение при установлении
смысла норм.

Пример. Ст.37 Гражданских законов перечисляет браки, которые “не
признаются законными и действительными”. Если бы эти термины были
употреблены в кодексе, отличающемся точностью и сжатостью стиля, то
следовало бы предположить, что каждый из них имеет особый смысл и
самостоятельное значение, и постараться истолковать эту статью именно
тем образом.

Стиль нашего Свода законов, который в значительной части составлен из
старинных указов, страдает многословием, плеоназмами, тавтологиями и
архаизмами: при извлечении статей Свода из старых указов, как известно,
было принято за правило “излагать их теми самыми словами, какие стоят в
тексте без малейшего их изменения, ибо в законе не столько изящество
слога, сколько сила и важность его, а для важности древность
драгоценна”. Ввиду этого, убедясь из общего смысла 37 статьи в том, что
она указывает причины недействительности браков, следует признать, что
термины “незаконный” и “недействительный” означают одно и то же понятие.

Другой пример. Ст.574 Гражданских законов гласит:

“Как по Общему закону никто не может быть без суда лишен прав, ему
принадлежащих, то всякий ущерб в имуществе и причиненные кому-либо вред
или убытки, с одной стороны, налагают обязанность доставлять, а с другой
стороны, производят право требовать вознаграждение”.

Применив к этой статье стилистический анализ, можно убедиться, что слово
“как” употреблено в ней в старинном смысле союза “так как”, и что она
представляет собой не сравнительный, а причинный период, причем в первой
части указывается основание той нормы, которая содержится во второй.

§ 3. Результат словесного толкования

Подвергнув норму словесному толкованию, мы узнаем ее словесный смысл.
При этом может оказаться одно из двух: 1) что словесный смысл вполне
ясен, или 2) что он неясен.

Словесный смысл представляется ясным тогда, когда норма, согласно своему
грамматическому строению и установившемуся словоупотреблению, допускает
только один безусловно точный и определенный способ понимания.

Возьмем для примера 44 ст. I ч. Х т.: “По смерти одного из супругов,
оставшийся в живых может вступить в новый брак, если нет никаких
законных к тому препятствий”. Многие из слов, употребленных в этой
статье, имеют по несколько значений. Так, “брак” означает: 1)
супружество, 2) негодный товар и 3) определение сортов товара;
“вступить” значит: 1) войти, 2) начать (“вступить в бой”) и 3) поступить
(“вступило от овец прошение в приказ”); “живой” значит: 1) живущий, 2)
подвижной, резвый, 3) отзывчивый (“живая газета”), 4) рельефный, яркий
(“живо изобразить”) и т. д. Однако эти слова, толкуемые в той связи, в
какую они поставлены в приведенной статье, могут быть понимаемы только в
одном, вполне определенном и точном смысле. Поэтому статья 44 должна
быть признана ясной.

Напротив, если норма двусмысленна, или если она страдает неточностью и
неполнотой, или же противоречит другим нормам, то она является неясной.

По окончании словесного толкования возникает важный вопрос, считать ли
задачу толкования выполненной, когда словесный смысл нормы оказался
ясным, и как быть, если он в каком-либо отношении неясен?

На этот вопрос наше законодательство дает два прямо противоположных
ответа.

Административные учреждения и должностные лица обязаны руководствоваться
ясным буквальным смыслом законов, а если закон неясен, то обращаться за
разъяснением его смысла к начальству. Право толкования неясных законов
принадлежит только высшим органам власти. Об этом была уже речь.

Общие губернские учреждения.

Ст.474. В случаях важных и чрезвычайных, встретив сомнение и
недоразумение в смысле законов губернское правление по распоряжению
губернатора приглашает, в свое Присутствие – Казенную палату и
Управление государственных имуществ… составленное на сих основаниях
общее присутствие губернских установлений рассуждает и делает
постановление большинством голосов: настоит ли сомнение или
недоразумение по предложенному предмету? Когда вопрос сей будет решен
утвердительно, то губернское правление представляет дело на
благоусмотрение Правительствующего Сената; если же присутствие решит,
что недоразумения нет, то объясняет, в чем именно должно состоять
исполнение, и губернское правление действует на сем основании, донося в
том и другом случае Правительствующему Сенату. По вопросам более
частным, по коим могло возникнуть сомнение, губернское правление может
также ограничиться представлением через губернатора тому главному
начальнику, к ведению коего предмет относится.

Ст.475 (по прод. 1906 г.). При сомнении насчет прямого смысла
какого-либо закона, а также во всех прочих случаях губернское правление
входит непосредственно с представлениями своими в Правительствующий
Сенат.

В прежних изданиях Основных законов (1857 и 1892 гг.) была еще общая
статья:

Ст.52. В случае неясности или недостатка существующего закона, каждое
место и правительство имеет право и обязанность представлять о том по
порядку своему начальству. Если встреченное сомнение не разрешается
прямым смыслом закона, тогда начальство обязано представить
Правительствующему Сенату или министерству по принадлежности.

В иное положение поставлены судебные учреждения. Они должны применять
законы не по буквальному смыслу, а по действительному, внутреннему
смыслу, и самостоятельно разрешать встречающиеся при толковании законов
затруднения, не смея обращаться за разъяснениями к высшим инстанциям.

Устав гражданского судопроизводства

Ст.9. Все судебные установления обязаны решать дела по точному разуму
действующих законов, а в случае их неполноты, неясности, недостатка или
противоречия основывать решения на общем смысле законов.

Ст.10. Воспрещается останавливать решения дела под предлогом неполноты,
неясности, недостатка или противоречия законов. За нарушение сего
правила виновные подвергаются ответственности, как за отказ в
правосудии.

Ст.129. Мировой судья, по выслушании сторон, принимает в соображение все
приведенные по делу обстоятельства, и, определив, по убеждению совести,
значение и силу доказательств, постановляет решение, которое не должно
противоречить закону.

Устав судопроизводства торгового

Ст.327. Решения коммерческого суда утверждаются на законах; в тех же
случаях, на кои нет точных и ясных законов, дозволяется принимать в
основание торговые обычаи и примеры решений, в том же суде последовавших
и вступивших окончательно в законную силу.

Устав уголовного судопроизводства

Ст.12. Все судебные установления обязаны решать дела по точному разуму
существующих законов, а в случае неполноты, неясности, или противоречия
законов, коими судимое деяние воспрещается под страхом наказания, должны
основывать решение на общем смысле законов.

Ст.13. Воспрещается останавливать решение дела под предлогом неполноты,
неясности или противоречия законов. За нарушение сего правила виновные
подвергаются ответственности, как за противозаконное бездействие власти
(Уложения о наказаниях, ст.341-343).

Ст.119 …Мировой судья… в применении к делу законов руководствуется
правилами, постановленными в статьях 12 и 33 сего устава.

Правила об у стр. суд. ч. 12 июля и 29 дек. 1889, разд. I.

Ст.30. Судебные дела, отнесенные к ведению уездного члена окружного суда
(ст.29), производятся порядком, предписанным в уставах гражданского и
уголовного судопроизводства для мировых судебных установлений…

Те же правила, разд. II.

Ст.1. Судебные дела, подведомственных земским начальникам и городским
судьям, рассматриваются и решаются на основании изложенных ниже правил с
соблюдением общих положений, содержащихся в статьях 1-28 Устава
гражданского судопроизводства и в статьях 2, и-8, 12-16, 18-З3 устава
уголовного судопроизводства.

Ст.88. Земский начальник или городской судья, по выслушиванию сторон,
принимает в соображение все обстоятельства дела и представленные
доказательства и, определив по внутреннему убежденно, значение и силу
оных, постановляет решение, которое не должно противоречить закону.

Употребленное в 9 статье Устава гражданского судопроизводства выражение
“точный разум закона” означает в противоположность “букве”, или
буквальному смыслу закона, внутренний, истинный его смысл. Такое
противоположение вполне соответствует обычному словоупотреблению. Сам
составитель Свода законов Сперанский противопоставлял разум закона
буквальному смыслу его, замечая, что “буквальным смыслом закона но
всегда выражается во всей полноте и точности внутренний его разум”. 7).
“Обозрение исторических сведений о Своде закона, 1837, 155.”Притом если
бы законодатель желал сохранить прежний порядок толкования законов, он
сослался бы в 9 ст. Устава гражданского судопроизводства на
действовавшие раньше законы или повторил употребленное в них выражение:
“по буквальному смыслу”. Наконец, из мотивов к 10 ст. Устава
гражданского судопроизводства видно, что составители Судебных уставов
1864 г.” хотели санкционировать в 9 ст. принцип свободного толкования
законов. Именно, они думали, что не вводят нового принципа, так как
будто бы “по точному разуму ст.60 и 65 Основных законов, судебным местам
следовало бы решать дела по смыслу существующих законов, а затем уже
представлять, по ст.52 Законов основных, о неясности или недостатке
закона своему начальству”, и будто бы противоположный порядок
“установился на практике вследствие того, что в I т. учр. сен. и во II
т. о губ. учр. есть статьи, не вполне согласны с 60 и 65 ст. Основного
закона”. Хотя это мнение составителей Устава ошибочно, так как во всех
указанных ими законах предписано буквальное толкование, однако оно
свидетельствует, что в ст.9 Устава гражданского судопроизводства они
хотели санкционировать принцип толкования законов по внутреннему смыслу.

По отношение к мировым и заменившим их судам закон употребляет другое
выражение. Он не обязывает их постановлять решения “по точному разуму
законов”, а дозволяет постановлять “решения, которые не должны
противоречить закону”.

Это выражение не отличается ясностью.

Под “решением, которое не противоречит закону”, можно понимать такое
решение, которое не противоречит: 1) буквальному смыслу закона, или 2)
внутреннему разуму его, иди 3) общему смыслу законов.

Первое толкование нельзя принять, так как оно не согласуется с общим
правилом толкования законов, установленным в 9 ст. Устава гражданского
судопроизводства для всех судов, в том числе, следовательно, и для
мировых, а это правило требует, как только что было выяснено, чтобы суды
разрешали гражданские дела по внутреннему разуму законов и общему их
смыслу. Нужно, значит, понимать ст.129 в том смысле, что решения мировых
судей не должны противоречить ни внутреннему разуму, ни общему смыслу
законов. Но это положение, в сущности, означает, что мировые судьи
должны, подобно общим судам, основывать свои решения на внутреннем
разуме и общем смысле законов. В самом деле, каждый случай может быть
разрешен если не по смыслу одного какого-либо закона, то на основании
общего смысла законов, т.е., посредством логического развития их.
“Непредусмотренных законом случаев нет; а предусмотрены они прямо или
косвенно, – в таких ли выражениях, которые понятны для судей сразу, или
же так, что судья должен приложить труд для уразумения, – это
безразлично. Коль скоро же все без исключения случаи имеют разрешение в
законе, причем правильное разрешение может быть только одно, то,
значить, каждое без исключения судебное решение может быть либо
согласным с законом, либо противоречить ему; юридически немыслим ни один
случай, который мог бы пройти “мимо” закона, ему не подчинившись, но
вместе с тем и не противореча ему” (Боровиковский).

Отсюда следует, что мировые судьи тоже не могут ограничиваться словесным
толкованием законов, а обязаны подвергать их реальному толкованию.

Так понимает 129 ст. и Сенат.

Мировые судьи обязаны каждый спор о праве гражданском разрушать силой
того закона, которым право, подвергшееся спору, определено и ограждено”
(гражд. 67 N 42).

“Ст.129 и 142 Устава гражданского судопроизводства не дают мировому суду
права решения по делам гражданским основывать на одном безотчетном
убеждении, но требуют, чтобы судебное решение оправдывалось
соображениями, выведенными из обстоятельств дела и законов (72 N 895)”.

“Если в решениях съездов не будут объяснены существенные обстоятельства
дел, не будут приведены те законы или обычаи (ст.129 и 130 Устава
гражданского судопроизводства, которые служили основанием состоявшегося
решения, то Сенат при рассмотрении кассационных прошений об отмене
решений по нарушению прямого смысла законов или неправильного его
толкования, или, наконец, по несоблюдению существенных форм и обрядов
судопроизводства, лишен был бы возможности судить о том, в какой мере
заслуживает уважения объяснение просителя (66 N 69)”.

“Съезд установил правило, не содержащееся в законах (83 N75)”.

“Съезд придал… праву такое распространительное значение, какого оно…
в силу означенной статьи иметь не может (87 N 30)”. Ср. еще реш. N 71,
84 N 47, 73 N 64, 70 N 1717, 69 N 3376.

В таком же положении находятся уездные члены окружных судов, городские
судьи и земские начальники, так как все они обязаны руководствоваться
при разрешении гражданских дел правилами 9 и 129 ст. Устава гражданского
судопроизводства.

Таким образом, задача подчиненных органов администрации ограничивается
при толковании законов только установлением буквального, словесного
смысла норм. Если он ясен, то норма должна быть применена, если неясен,
то нужно обратиться за разъяснением ее по начальству.

Напротив, судебные учреждения не в праве останавливаться на буквальном
смысле законов, а обязаны доискиваться их действительного, внутреннего
смысла, соответствующего истинной воле законодателя. Будет ли буквальный
смысл нормы ясен или неясен, все равно, суды обязаны подвергнуть ее
реальному толкованию либо для того, чтобы проверить, соответствует ли
ясный смысл нормы ее внутреннему смыслу, либо для того, чтобы устранить
неясность словесного смысла.

Гражданский кассационный департамент Сената неоднократно высказывал
противоположное мнение: что если буквальный смысл закона ясен, то суд
обязан руководствоваться им, не прибегая к дальнейшему толкованию,
которое допустимо только в случае неясности буквального смысла (68 N
853, 71 N 394, 79 N 3, 80, N 107, 81 N 79, 86 N 77, 89. N 106, 90 N 77 и
др.).

81 N 79. “Ввиду ясного смысла 2 пункта 1054 ст. т.X ч.I, указание
просителя на то, что заключающиеся в устранении родственников и
свойственников наследников по завещанию дел освобождения завещателя от
всякого прямого или косвенного влияния, при совершении завещания в
пользу одних и во вред других наследников, по закону не достигается, не
может быть признано заслуживающим уважения. Суд обязан применять закон
по точному его смыслу, он не может толковать его в другом смысле,
которого он не имеет, хотя бы закон действительно не достигал той цели,
которую имел в виду законодатель”.

90, N 77: “Законы должны быть исполняемы по точному и буквальному смыслу
оных, без всякого изменения или распространения”.

Требуя применения законов по буквальному смыслу, Сенат ссылался иногда
на правило 65 ст. Основных законов прежних изданий (“законы должны быть
исполняемы по точному и буквальному смыслу оных”…), упуская из виду,
что правила толкования, введенные Судебными уставами 1864 г., как законы
позднейшие и специально установленные для судебных учреждений, отменили
действие правила 65 ст. Основных законов. В последнем издании Основных
законов (1906 г.) этого правила нет,

Однако во многих других решениях Сенат разрешал судам применять, и сам
постоянно применял реальное толкование и к ясным по буквальному смыслу
законам.

Реш. гр. касс. деп. 1880 N 109: “Палата обратилась для разъяснения
точного разума 683 ст., не к смыслу тех выражений, в которых изложен
этот закон, не к обсуждению внутреннего содержания того источника, из
которого заимствовано это постановление, и не к уяснению цели, какую
имел в виду законодатель при ее издании…”

79 г. N 3: “Так как буквальное содержание этого закона (2 п. 399 ст. 1
ч. Х т.) не дает прямого указания для разрешения спора в том или другом
смысле, то палате следовало обратиться к точному его разуму”.

1884 N 112: “При применении законов судебные места обязаны
руководствоваться лишь точным разумом, уяснению же смысла, разума закона
служит та цель, для которой закон этот издан”.

89 N 131: “За силою 9 ст. Устава уголовного судопроизводства и по
неоднократным разъяснениям Сената (реш. 1882 N 14 и 128, 1884 N 112 и
126, 1885. N 3 и др.), при толковании и аналогичном применении законов
могут быть принимаемы к руководству и послужившие им основанием мотивы и
соображения”.

85 N 76: “Истинный смысл 1 п. 737 ст. Устава гражданского
судопроизводства, познаваемый не столько по тексту его, сколько
сопоставлением его с другими законами и усвоением его цели…”

1900 N 26: “По буквальному смыслу содержания ст.555 Гражданского
кодекса, она имеет в виду лишь третьих лиц в указанном смысле. Но,
толкуя этот закон по общему его смыслу (ст.9 Устава гражданского
судопроизводства), нельзя не признать, что в основании его лежит такой
принцип, который вполне применим и к случаю, возникшему в настоящем
деле” Ср. 1890 N’ 78; угол. 68 N 145, 69 N 101, 69 N 117.

Глава V. Реальное толкование

§ 1. Задачи и средства реального толкования

После того, как словесное толкование выполнило свою задачу и определило
словесный смысл какой-либо нормы, наступает очередь реального
толкования, имеющего целью раскрыть действительный, внутренний смысл ее
с помощью всех данных, способных пролить свет на действительную мысль
законодателя.

Эти данные сводятся к следующим категориям.

1. Каждая норма представляет собою только звено в общей цепи
законодательства и соединена с другими нормами более или менее тесными
логическими узами. “Отдельные положения права связаны между собой и
являются членами более крупного целого. Они производят известный эффект
в соединении с другими положениями, и только в этом соединении получают
свое истинное освещение” (Регельсбергер).

Логическое отношение между нормами бывает различно: одна норма может
развивать и дополнять другую, распространять или ограничивать ее в том
либо ином направлении, подтверждать и обосновывать или, наконец,
противоречить ей.

Примеры. Ст.558 Х т. 1 ч. гласит: “владение, на которое нет притязаний
от посторонних лиц, называется бесспорным; в противном случае оно
почитается спорным”. Следующая 559 ст. разъясняет эту норму: “притязания
посторонних лиц на имущество тогда только делают владение спорным, когда
поступили в судебные места не только явочные, но и исковые прошения”.

Ст.397 (п.7) Х т. 1 ч. выставляет общее положение, что
“благоприобретенным считается имущество, собственным трудом и промыслом
нажитое”, а ст.39 9 (п.3 и 4) ограничивает это положение, устанавливая
из него изъятие и объявляя родовыми имущества, купленные у
родственников, и строения возведенные владельцем на родовой земле.

Отношение нормы к общей системе права, выражающееся в логической связи
между нормами, вполне соответственно называть логическим элементом
толкования.

2. Не только логическая связь с другими нормами, но и место, занимаемое
нормой среди них и вообще в системе законодательства, отражается на ее
значении. Смотря по тому, в каком отделе, в какой главе, под какой
рубрикой, между какими нормами помещено данное правило, оно получает
разный смысл, расширяясь или отменяясь в круге своего действия,
приобретая те или иные оттенки. “В законах рубрика каждой главы служит
для содержащихся там постановлений тем же, чем является знамя для
солдат, принадлежащих к какому-нибудь отряду: она определяет предмет и
объем своих постановлений”. (Roels)

Пример. Ст.21 Гражданского закона гласит: “Запрещается вступать в
четвертый брак”. По своему ясному буквальному смыслу она относится ко
всем гражданам. Однако из того обстоятельства, что она помещена в главе
“О браке между лицами православного исповедания”, вытекает, что она
имеет в виду только православных.

Положение нормы в системе права можно назвать систематическим элементом
толкования.

3. Каждый закон чем-либо вызван, на чем-либо основан, имеет свою причину
(causa) или, как принято выражаться, основание (ratio, Grund). Этим
общим термином объемлются несколько понятий и притом совершенно
различных.

А. В логическом смысле основанием нормы служит какое-либо общее
юридическое положение, из которого она вытекает, как логически
необходимое следствие из большой посылки силлогизма. Это общее положение
обыкновенно называется юридическим принципом (ratio quris.
Rehtsqrudsatz) и представляет собой формально юридический элемент
толкования.

Так, напр., в ст.574 Хт. 1ч. говорится: “как по общему закону никто не
может быть без суда лишен прав, ему принадлежащих, то всякий ущерб в
имуществе и причиненные кому-либо вред или убытки с одной стороны,
налагают обязанность доставлять, а с другой стороны, производят право
требовать вознаграждение”. В первой части этой статьи выставлен общий
юридический принцип, из которого логически вытекает вторая ее часть.

Б. С законодательно-политической точки зрения основанием нормы является
цель, ради достижения которой норма установлена. Деятельность
законодателя не имеет характера бессознательного, бесцельного
творчества. Нормы издаются для того, чтобы достигнуть тех или иных
практических результатов, каковы, напр., ограждение интересов лиц с
незрелой волей, охрана семейного начала, развитие промышленности,
обеспечение кредита и т.п.

Цель нормы (ratio legis, Zwenck), является законодательно-политическим
или телеологическим, элементом толкования.

В. Становясь на субъективную, психологическую точку зрения, можно
назвать основанием нормы совокупность тех соображений и стремлений,
которые побудили законодателя к ее изданию, и которые в психологии носят
название мотивов.

Под понятие мотивов, между прочим, подходят юридическое основание и цель
нормы в том виде, как их представлял себе законодатель. Поэтому, вместо
того, напр., чтобы говорить: “Целью данной нормы является ограждение
интересов несовершеннолетних лиц” можно выражаться так: “Мотивом этой
нормы было желание оградить несовершеннолетних лиц от эксплуатации”. Но
во избежание путаницы понятий правильнее будет выделить основание и цель
норм из сферы мотивов и побуждений, руководящих законодателями и не
обнимаемых понятиями: “основание” и “цель”. Таковы: религиозные
верования, этические принципы, философские идеи, существующие обычаи и
нравы и т.п.

Так, напр., ст.21 Хт. 1 ч., запрещающая вступать в четвертый брак, не
имеет юридического основания и не преследует особой практической цели;
она создана законодателем потому, что он хотел санкционировать учение
греческой церкви, т.е., по мотивам религиозного характера.

Мотивы норм в разъясненном только что смысле могут быть названы
психологическим элементом толкования

Г. Очень немногие нормы из числа изданных в течение известного периода
времени заключают в себе безусловно новые правовые идеи. Большинство
законов только подтверждает, изменяет, развивает, дополняет,
разрабатывает и улучшает существовавшие раньше законодательные
постановления. “Если сравнить статьи какого-либо закона с прежним
правом, то по отношению ко многим из них обнаружится, что они могут быть
поняты только как воспроизведение этого прежнего права, иные
представятся в качестве разрешения существовавших до той поры споров,
иные – в качестве намеренного преобразования прежнего правопорядка. ”
(Ленель).

С другой стороны, даже в своей реформаторской деятельности законодатель
не является совершенно самобытным, ничьим примером не руководимым
новатором. Очень часто он подражает законодателям других стран,
заимствуя у них нужные ему нормы, и прислушивается к голосу современной
науки права. Поэтому корни многих норм могут быть отысканы в
постановлениях иностранных законодательств и в теоретических сочинениях
по юриспруденции.

Источники норм составляют историческое основание их, или исторический
элемент, и дают материал для исторического толкования.

Д. Помимо внутренних основами, являющихся действительной причиной
появления норм, существуют еще и внешние, а именно, т. н. поводы
(occasio legis, Veranlassung). Этим именем обозначаются конкретные
факты, побудившие законодателя обратить внимание на известные явления
жизни и создать ту или иную норму.

Разница между внешним поводом и внутренним основанием нормы ясно
обнаруживается из следующего примера. Ульпиан сообщает, что
существовавшее в Риме запрещение женщинам вести чужие судебные дела было
вызвано назойливостью некоей Карфании, бесстыдной, по его словам,
женщины, надоедавшей претору своими кляузами. Это был повод к изданию
преторского эдикта. Что же касается внутреннего основания, то оно, по
словам Ульпиана, состояло в том, чтобы “женщины, в противность приличной
их полу скромности, не вмешивались в чужие дела и не занимались мужскими
обязанностями”.

Повод представляет собой, по меткому выражению Колера, не что иное, как
симптом общественного недуга, требующего вмешательства законодателя. Но
подобно тому, как по симптомам болезни нельзя еще судить о лечебных
средствах, которые должны быть применены, ибо выбор их должен
обусловливаться характером болезни, так и от внешнего повода нельзя
делать прямых заключений к ее содержанию, которое может быть определяемо
при помощи ее внутренних оснований. Так, назойливость Карфании могла
вызвать и другие меры, напр., уголовное наказание за кляузничество.
Поэтому повод не имеет непосредственного значения для выяснения смысла
нормы; в лучшем случай он может только служить ключом к уразумению
внутренних оснований, на которые она опирается, либо обнаружить полное
отсутствие какого бы то ни было основания. Напр., разрешение вступать в
брак с родной племянницей последовало при Клавдие только ради того,
чтобы он мог жениться на Агриппине. Этот повод показываешь, что никакого
внутреннего основания данный закон не имел.

Итак, логическая связь, систематическое положение и основание – вот три
категории данных, способных служить средствами для реального толкователя
норм. По этим рубрикам может быть распределен весь тот материал, который
находится в распоряжении юриста, старающегося раскрыть внутренний смысл
нормы.

Необходимость пользоваться всеми этими средствами для уяснения истинного
смысла законов неоднократно признавал и сам постоянно пользовался и
пользуется ими Сенат.

§ 2. Внутренние и внешние источники

Прежде чем перейти к подробному исследованию как каждого из средств
реального толкования и определению их сравнительной важности, необходимо
рассмотреть, из каких источников могут быть получаемы сведения
относительно них.

Ближайшим и достовернийшим источником является действующее
законодательство, в состав которого входит толкуемая норма. Очень часто
в самом тексте законов мы находим разъяснение смысла данной нормы, либо
из того же текста узнаем логическое отношение ее к другим нормам,
положение в системе права, юридическое основание, цель, повод,
происхождение.

Затем, эти сведения могут быть иногда почерпнуты и из других источников
права: из существующих юридических обычаев, когда, например, обычай
устанавливаешь известное понимание нормы или заключает в себе ее
юридическое основание, из обязательных постановлений и распоряжений,
поясняющих смысл нормы или указывающих, ее цель, повод, источники и т.д.

Наконец, материал для реального толкования может быть добыть и из
источников посторонних, лежащих вне действующего права, как-то; из
объяснительных записок и мотивов к законам, из протоколов заседаний
редакционной комиссии и законодательных учреждений, из сочинений,
мемуаров и переписки составителей законов, из исторических и юридических
исследований и т.д.

Обычаи, законы и вообще действующие нормы заслуживают имени внутренних
источников, а заключающиеся в них данные – внутренних”; напротив, всякие
другие источники, не входящие в состав действующего права, равно как и
добываемы из них данные, можно соответственным образом назвать внешними.

Обращаясь сначала к внутренним источникам, следует признать, что
пользование ими при толковании норм составляет юридическую обязанность
граждан. В самом деле, положение: “никто не может отговариваться
неведением закона, установленным порядком обнародованного” (ст.95
Основных законов.) означает, что каждый гражданин обязан знать
обнародованный текст законодательства.

Само собой понятно, что если знание законов требуется от частных лиц, то
тем более обязательно оно для должностных лиц и в частности для судей.

Ст.708 Устава о службе по опред. правит. “Закон, запрещающий всем вообще
подданным отговариваться неведением законов, преимущественно
подтверждается в отношении к лицам, состоящим в государственной службе”.

Хотя 5 пункт 267 ст. Устава гражданского судопроизводства требует от
лиц, подающих исковые прошения в суды, “указания доказательств и
законов, на коих иск основан”, однако никакой санкции это правило не
имеет, так что если оно не будет соблюдено, то суды сами обязаны
подыскать соответствующие законы и на основании их решить дело (гражд.
81 N 129, 79 N 43 и др.).

Одинаковое значение с законами имеют в рассматриваемом отношении
юридические обычаи, поскольку, конечно, они включены законом в состав
действующего права, и также прочие внутренние источники в той мере, в
какой они снабжены обязательной силой и должны быть принимаемы к
руководству гражданами.

Не таково значение внешних источников. Они не входят в состав
действующего права; а потому знание их ни для граждан, ни для
должностных лиц необязательно. Конечно, знакомство с мотивами законов,
историческими источниками их и подготовительными материалами полезно для
скорейшего уразумения истинного смысла законов, и пренебрегать этими
источниками было бы так же неразумно, как, по меткому сравнению
Дернбурга, “Лезть в дом через крышу, когда можно с удобством войти в
двери”.

Тем не менее, гражданам не может быть поставлено в вину, если они не
обращаются к этим источникам для выяснения смысла законов. В одном
только случае обращение к ним обязательно. Дело в том, что “знать” закон
не значит иметь сведения о его существовании и хранить в памяти его
текста. “Знать” закон означает понимать его смысл. Между тем возможны
(хотя и крайне редки) случаи, когда закон сам по себе настолько неясен,
что смысл его не может быть понять без помощи внешних данных, напр.,
мотивов или объяснительной записки к нему. В таких случаях граждане не
только вправе, но и обязаны обращаться к этим внешним данным, ибо не
смеют ссылаться на непонимание законов.

Но подобно тому, как предписание “знать законы” относится естественным
образом только к обнародованным нормам, так и требование “понимать
законы” получает разумный смысл лишь в том случае, если имеется в виду
понимание с помощью таких средств, которыми граждане могут пользоваться.
Иначе получится глубокое противоречие, подрывающее принцип
закономерности, именно, окажется, что граждане вправе не знать законов,
если они не обнародованы, но обязаны знать неопубликованные и доступные
лишь отдельным лицам законодательные материалы и частные документы.
Кроме того, само собой понятно, что при толковании законов граждане
могут и обязаны пользоваться только подлинными источниками. Но так как
нельзя требовать, чтобы они каждый раз занимались критической проверкой
подлинности и правильности текста этих источников, то для выяснения
смысла непонятных законов граждане обязаны пользоваться лишь
официальными источниками, подлинность которых столь же достоверна, как и
подлинность самих законов. Допустить противное значило бы вменить в
обязанность гражданами быть учеными, ибо критика источников составляет
филологическую деятельность и предполагает специальные знания.

Такими обнародованными и подлинными внешними источниками являются у нас:
для Свода законов – Полное Собрание законов, для Судебных уставов 1864
г. – извлечения из подготовительных материалов, напечатанных в
официальном издании (государственной типографии) Судебных уставов “с
изложением рассуждений, на коих они основаны” (1866 г.), для некоторых
законодательных, актов новейшего времени (Устава о векселях, Положении о
госуд. промысловом налоге и др.) – такие же издания государственной
типографии с мотивами.

Из изложенного вытекают следующие правила пользования внутренними
источниками.

1. Нормы должны быть толкуемы с помощью внутренних источников.

Если смысл нормы после толкования ее с помощью внутренних источников
выяснился, то не изменять, не дополнять его на основании внешних
источников нельзя; пользоваться ими можно только для проверки и
подтверждения уже полученного результата.

Если норма осталась неясной, несмотря на толкование ее с помощью всех
внутренних источников, то необходимо обратиться для выяснения ее смысла
к внешним источникам, официально опубликованных во всеобщее сведение.

Примеры. Мировой съезд отказал в иске о восстановлении нарушенного
владения на том основании, что в мотивах к четвертому пункту 29 ст.
Устава гражданского судопроизводства сказано: “Из дел, касающихся не
непосредственно недвижимых имений, мировым судам могут быть
предоставлены, по закону, только споры о завладении имуществом и о
других нарушениях права законного владения, если с сим не соединено
какое-либо преступление”. В данном же случае нарушение владения
сопровождалось насилием, подлежавшим уголовному наказанию. Сенат,
отменив решение съезда, разъяснил: “На основании 4 п. 29 ст. Устава
гражданского судопроизводства дела о восстановлении нарушенного владения
подлежат ведомству мирового судьи, если со времени нарушения прошло не
более 6 месяцев. Никакого другого ограничения подсудности этих дел
мировым судьям не установлено, и посему заключение съезда, что
восстановление нарушенного владения возложено на обязанность мировых
учреждений тогда только, когда с нарушением владения не соединено
какое-либо преступление, оказывается несогласным с точным смыслом
закона. Съезд основал свое заключение на рассуждении, помещенном под 4
п. 29 ст. Устава гражданского судопроизводства изд. Государственной
канцелярии; но это рассуждение, извлеченное, как показывает приведенный
под ним источник, из объяснительной записки к первоначальному проекту о
порядке производства гражданских дел у мировых судей, не может быть
принимаемо в смысле дополнения текста законов” (гр. 69 N 642). В 7
пункте приложения к 694 ст. Iч. Хт. Свода законов сказано:

“В губерниях Черниговской и Полтавской все иски об ущербах и убытках,
причиненных в недвижимом имуществе, подлежат трехлетней давности. Кто в
течение сего времени иска не предъявил, тот теряет право на оный”.

На эту статью сослался ответчик в деле о вознаграждении за убытки,
причиненные повреждением мельницы, и в иске было отказано. Истец подал
кассационную жалобу, в которой, цитируя исторические источники
приведенной статьи, доказывал, что она к таким искам, как предъявленный
им, неприменима. Сенат отверг кассационную жалобу: “Сопоставлением
текста, закона с цитированным артикулом, я равно и с другими
постановлениями Литовского статута проситель доказывает, что действующий
закон не соответствует правилам этого статута. Но приводимые просителем
в подтверждение этого утверждения доводы не могут быть приняты в
уважение, ибо, если бы и было вполне ясно, что в Литовском статуте были
существенно иные постановления, этим отнюдь не ослаблялась бы сила
действующего закона” (1900 N 41)

“Съезд при постановлении решения руководствовался не самой ст.1162
Устава гражданского судопроизводства, а мотивами к ней, которые не могут
быть принимаемы в смысле дополнения к тексту закона” (79 N 82).

“Поверка точности закона с источниками, на коих он основан, и с другими,
прежде действовавшими законами не может входить в сферу деятельности
судебных учреждений в том случае, когда действующий закон не
представляет никакой неясности” (90 N 40). Ср. реш. 90 N 47, 70 N 516,
89 N 15.

“Такое заключение, вытекающее из буквального смысла и цели закона 17 мая
1899 г., подтверждается вполне теми суждениями Государственного совета,
который легли в основу этого закона п. должны быть принимаемы в
соображение при изъяснении его смысла, коль скоро в этом отношении
возникают какие-либо сомнения (гр. 1907 N 5 95 и 96). Ср. 1900 N 72,
1909 N З5, угол. деп. 90 N 31.

“Принятию судебным местом в основание решения начал гражданского права
тогда может быть признано неуместным и неправильным, когда окажется, что
из общего смысла существующих законоположений нельзя сделать того
вывода, какой сделан судом, или когда вывод этот стоит в противоречии с
ясно выраженными в законе; правилами или с общим духом законов” (гр. 69
N 1292).

§ 3. Правила реального толкования

I. Логический элемент имеет преимущество пред всеми прочими в трех
отношениях.

Во-первых, как мы уже видели, существуют’ нормы, не имеющие ни
юридического основания, ни практической цели. Равным образом, нетрудно
указать нормы, не опирающиеся на исторические источники, и, наоборот,
такие, которые являются просто историческими переживаниями. Но вряд ли
можно найти в современных законодательствах хотя бы одну норму, которая
была бы настолько изолирована, что не стояла бы ни в какой связи с
другими нормами. Вследствие этого логический элемент общ всем решительно
нормам и должен быть принимаем в расчет всегда, при толковании всякой
нормы.

Во-вторых, так как логическая связь состоит в том, что нормы
соприкасаются между собой своим содержанием, значит, она заключается в
самом содержании норм. Между тем прочие данные (систематическое
положение, основание, цель, мотивы, источники), даже если они явствуют
из текста законодательства, все-таки лежит вне непосредственного
содержания нормы. Поэтому один только логически элемент имеет столь же
безусловно обязательный характер, как и все вообще содержание норм.

В-третьих, заключаясь в самих нормах, логический элемент всегда вполне
достоверен, чего нельзя сказать о прочих элементах, которые часто
узнаются только из внешних источников.

Отсюда вытекают два основных правила реального толкования.

1. Для выяснения внутреннего смысла нормы необходимо прежде всего
сопоставить ее с другими нормами действующего права, относящимися к тому
же предмету.

2. При столкновении логического элемента с другими и элементами
реального толкования, преимущество должно быть отдаваемо логическом у.

Второе правило означает, что если толкование нормы путем сопоставления
ее с другими нормами действующего права привело к одному результату, а
толкование ее с помощью какого-либо из прочих элементов приводит к
другому результату, то следует остановиться на том смысле нормы, который
обнаружился из логического соотношения ее с другими нормами.

Пример. Ст.2066 т.Х ч.I Свода законов гласит:

“Отдача казенного имущества в частный ссуды не допускается; но если…
самая необходимость укажет единственный способ к сбыту их (фуража и
провианта по военному ведомству) через отдачу в частные ссуды под
достаточные залоги, то всякий раз испрашивать на сие особое разрешение
высшего начальства”.

По буквальному своему смыслу эта статья относится к договору ссуды, а
положение ее в системе гражданских законов, именно, под рубрикой “О
ссуде имущества” подтверждает этот смысл. Между тем сопоставление ее с
другими статьями, говорящими о ссуде и займе, приводить к иному
заключению. Так как провиант и фураж отдаются для потребления, а при
ссуде имущество не должно быть потребляемо (ст.2064 т.X Iч.), то ясно,
что ст.2066 имеет в виду не ссуду, а заем, который именно тем и
отличается от ссуды, что занятое имущество подлежит потреблению,
заимодавцу же возвращается не то же самое имущество, а другое – такого
же качества и в том же количестве. Отсюда нужно заключить, что в 2066
ст. слово “ссуда” употреблено не в техническом смысле, как в других
статьях I части Х тома, а в смысле займа, в каком оно иногда
употребляется в обыденной жизни и даже в законах (напр., в выражении
“касса ссуд” под ссудами понимаются денежные суммы, отдаваемых в заем
под залог ценных вещей).

Логический элемент проявляется в двоякой форме. Именно, логическая связь
между нормами может быть: 1) ближайшей и 2) отдаленной. Ближайшей связью
соединены нормы, входящие в состав одного и того же законодательного
акта, т.е., отдельного закона или целого кодекса. Более отдаленная связь
существует, между нормами разных законов или отделов законодательства.

Сравнительное значение обеих этих форм связи не вполне одинаково.

Законодатель, регулируя какой-нибудь вид отношений, обыкновенно не в
состоянии выразить своей мысли в одной совершенно самостоятельной и
изолированной норме, а должен для этого создавать более или менее
обширную группу норм. Вследствие этого каждая норма, взятая отдельно,
заключает в себе; только частицу мысли законодателя и может быть понята
надлежащим образом лишь тогда, когда будет приведена в связь с другими
нормами, которые вместе с ней образуют одно целое и выражают мысль
законодателя во всей полноте (inncivile est, nisi tota lege perspecta,
una aliqua particula ejus proposita judicare vel respondere).

На всех нормах, входящих в состав какого-либо закона, лежит печать
духовного единства и, следовательно, они должны взаимно дополнять и
пояснять друг друга. Согласно с этим, при толковании всякого
законодательного акта, будь то отдельный закон или целый кодекс, каждая
статья должна быть приводима в связь со всеми прочими статьями того же
акта, и не только со смежными, но и с другими, относящимися к данному
предмету. Иное значение имеет отдаленная логическая связь, которая
существует между всеми вообще нормами действующего права, хотя бы он
были изданы различными законодателями и в разное время.

Поскольку такие разнородные нормы соприкасаются между собой своим
содержанием, постольку они находятся в логической связи. Но эта связь не
в состоянии служить средством для выяснения мысли, которую законодатель
хотел выразить в какой-либо норме. Возьмем для примера статьи 1243 и
1244 1ч. “Xт., говорящая о безвестном отсутствии и возбуждающая
сомнение, имеют ли они в виду безвестно отсутствующих собственников
имущества или же лиц, в пользу которых открылось наследство.

1243 ст. относится по своему словесному смыслу к безвестно отсутствующим
собственникам, а 1244 ст. – к таким же наследникам.

Ст.1243. Имение лица, в безвестном отсутствии находящегося, по
надлежащем в том удостоверении, берется в казенный просмотр.

Ст.1244. Если безвестно отсутствующий явится прежде истечения
десятилетнего срока со дня объявления в ведомостях и надлежащим образом
докажет, что имение по наследству принадлежит ему, тогда оно
возвращается ему со всеми доходами и т.д.

О безвестном отсутствии существует еще ряд статей в Уставе гражданского
судопроизводства, где установлены подробные правила о том, как поступать
с имуществом безвестно отсутствующего лица. Но, спрашивается, проливают
ли постановления Устава гражданского судопроизводства какой-либо свет на
истинный смысл 1243 и 1244 ст. 1 ч. Х т., т.е., на ту мысль, которую
желал высказать в них законодатель? Конечно, не проливают и не могут
пролить, ибо Х том и Устав гражданского судопроизводства – различные
законодательные акты и изданы в разное время.

Однако отдаленная связь между нормами представляют важность по другой
причине. Дело в том, что если какие-либо нормы находятся между собой в
некоторой логической связи, то это значит, что они так или иначе
соприкасаются своим содержанием, т.е. относясь к одному и тому же
предмету и кругу явлений, друг друга дополняют, подтверждают; развивают,
иллюстрируют, ограничивают или даже парализуют. Между тем все нормы,
входящие в состав действующего права, обязательны для граждан и должны
быть ими соблюдаемы. Отсюда вытекает, что прежде чем применять
какую-нибудь норму, нужно убедиться, не изменена ли она в каком-либо
отношении другими нормами, соприкасающимися с ней содержанием. Возьмем
для примера те же 1243 и 1244 ст. 1 ч. Х т. В них постановлено, между
прочим, что имение безвестно отсутствующего лица “берется в казенный
присмотр”, тогда как по ст. 1453 Устава гражданского судопроизводства
оно отдается окружным судом в опеку. Затем, из ст.1244 в связи с
1239-1241 ст. Х т. следует, что безвестно отсутствующий может просить о
возвращении ему взятого в опеку имущества до истечения десятилетнего
срока со дня публикации о вызове наследников, а по 1459-1460 ст. Устава
гражданского судопроизводства этот срок “исчисляется со дня первой
публикации окружного суда о безвестном отсутствии”. Так как все эти
постановления имеют одинаково обязательную силу, то возникает вопрос,
как же согласовать их между собой, вопрос, который должен быть разрешен
путем сопоставления и совместного толкования всех названных статей.

Таково сравнительное значение ближайшей и отдаленной логической связи
между нормами. Имея его в виду, следует применять логический элемент
таким образом:

При толковании любой нормы нужно сначала обращаться к нормам,
находящимся с нею в ближайшей связи; для раскрытия истинной мысли
законодателя, а затем уже к нормам, соединенным с ней отдаленной
логической связью, с целью согласования их между собой.

2. Систематический элемент приближается по своему значению к логическому
в тех случаях, когда размещение норм в системе права сделано самим
законодателем, т.е., когда сам он распределил нормы по отделам и снабдил
эти отделы заголовками.

В таких случаях положение каждой нормы в системе права обнаруживает
взгляд законодателя на логическое соотношение норм и ведет к уяснению их
истинного смысла.

Поэтому норм должен быть придаваем тот смысл, который соответствует ее
положению в системе права, данному ей самим законодателем.

Пример. Ст.2 Гражданского закона воспрещает вступление в брак лицам,
имеющим больше 80 лет от роду. Но так как она помещена законодателем под
рубрикой: “О браке между лицами православного исповедания”, то, значит,
установленное в ней запрещение относится только к православным.

Но размещение норм в системе законодательства производится часто не
самим законодателем, а подчиненными органами власти (кодификационными
учреждениями). В таком случае систематическое положение нормы не может
служить к выяснению ее смысла, так как обнаруживает мысль
кодификационного учреждения, а не законодателя.

Реш. гр. деп. 1881 .N 98: “Значение каждого законоположения зависит от
его содержания, а не от места, какое оно занимает в Своде законов и,
следовательно, перенесение какой-либо статьи из одного тома Свода
законов в другие, без всякого изменения ее содержания, не может
превратить ее из правила процессуального в постановление материального
права и наоборот”. Ср. 80 Х”. N 142, 200, 252; 81 N 40, 98.

Однако даже в тех случаях, когда систематизация норм произведена самим
законодателем, систематический элемент не равносилен логическому. Воля
законодателя проявляется прямо и непосредственно в тексте норм;
заголовки же и рубрики, под которыми они распределяются, имеют целью
облегчить ориентировку в массе законодательного материала. Поэтому они
имеют второстепенное значение, подобное значение вспомогательных,
пояснительных норм, отступающих на второй план в случае столкновения с
содержанием самих норм.

3. Основание норм во всех своих четырех формах (юридическое,
теологическое, психологическое, историческое) отличается от логического
и отчасти от систематического элементов двумя особенностями: во-первых,
оно далеко не всегда известно с достоверностью, и, во-вторых, оно
представляет собой по отношению к нормам нечто постороннее, вне их
непосредственного содержания лежащее.

А. Логический и систематический элементы содержатся в самом
законодательстве, а потому всегда известны с безусловной достоверностью.

Этого нельзя сказать относительно основания норм, которое иногда
совершенно неизвестно, а иногда сомнительно. Между тем пользоваться
основанием нормы, как средством ее толкования, можно лишь тогда, когда
сведения о нем вполне достоверны, ибо только в таком случае; выводы,
делаемые из основания нормы относительно смысла последней, могут быть
достоверными. Не безусловно достоверное, а лишь более или менее
вероятное основание нормы способно служить почвой только для вероятных
заключений, которые не имеют никакой цены там, где речь идет о выяснении
действительного, истинного смысла нормы. Если бы можно было пользоваться
предполагаемыми, более или менее вероятными основаниями, то всякий мог
бы перетолковывать законы вкривь и вкось, приписывая им такие основания,
какие для него в данном случае более удобны.

В некоторых случаях основание норм очевидно. Так, напр., никто не станет
сомневаться в том, что ограничение дееспособности малолетних и
душевнобольных установлено для ограждения этих лиц от эксплуатации со
стороны взрослых и нормальных граждан, или что супруги тяжущихся не
допускаются к свидетельству в виду их, заинтересованности в исходе
процесса. Равным образом, из статьи 531 1 ч. Х т. (“всякое незаконное
владение охраняется правительством от насилия и самоуправства”) в связи
со ст. 690 (“всякое самоуправство по имуществам, хотя бы они состояли и
в незаконном владении, строго воспрещается”), видно, что защита владения
является в нашем законодательстве результатом запрещения насилия и
самоуправства.

Иногда основание нормы явствует из заголовка, под которым она помещена.
Так изувечение самого себя наказывается в 201 ст. Уложения о наказаниях,
по религиозным мотивам, ибо эта статья помещена в разделе “О
преступлениях против веры” (оскопление), а в 512 ст. того же Уложения –
по соображениям государственного характера, так как ст.512 включена в
отделение: “Об уклонении от воинской повинности”.

Затем случается, что сам законодатель в самом тексте закона приводит
основание, на которое опирается та или другая норма.

Например, ст.1032 Гражданских законов гласит: “Как всякое завещание по
усмотрению завещателя при жизни его может подлежать отмене или
изменению, то два лица совокупно в одном и том же завещании не могут
изъявлять свою волю”. В первой половине этой статьи указано основание
второй половины.

Наконец, сведения относительно основания норм закона сообщаются в
объяснительной записке или мотивах к нему, журналах заседаний
законодательных учреждений и тому подобных внешних источниках,
содержащих в себе материалы по истории возникновения закона.

Б. Второй пункт различия между основанием и логическим (а отчасти и
систематическим) элементом состоит в том, что последний заключается в
самом содержании норм, вследствие чего пользование им при толковании
безусловно обязательно, а основание лежит вне норм и потому должно быть
принимаемо в расчет лишь при том условии, если непосредственно связано с
их содержанием.

Дело в том, что под юридической нормой в собственном смысле слова
следует разуметь не всякую мысль, не всякую фразу законодателя, а только
такое его веление, которое заключает в себе правило поведения,
обращенное к гражданам или органам власти. Поэтому нормами являются
только те части каждого законодательного акта, которыми устанавливаются
правила поведения, т.е., как обыкновенно выражаются, только
диапозитивные части (verba dispositiva, decisiva);что же касается
всякого рода мотивировок, предварительных пояснений и соображений, то
они не имеют значения норм и составляют необязательные, энунциативные
части закона (verba tnunciativa). С другой стороны, законодательная
техника требует, чтобы текст закона состоял из одних норм и не заключал,
в себе никаких мотивировок и рассуждений, не имеющих обязательного
значения для граждан. Современные законы таким образом и составляются,
так что энунциативных частей в них вовсе нет. Если же в каком-либо
законе случайно приведено его основание, то нельзя быть уверенным, что
оно является единственным, и что закон не имеет еще и других, быть
может, даже более важных оснований. Возьмем для примера ст.150 уст. о
пред. и прес. прест., устанавливающую ограничение дееспособности
расточителей. В ней сказано: “В предупреждение и пресечение роскоши
безмерной и расточительной, в обуздание излишества, беспутства и
мотовства могут быть учреждаемы опеки над имениями расточителей” Но
очевидно, что это – не единственное и не главное основание, и что,
предписывая учреждать над имуществом расточителей опеку, законодатель
преследовал не столько предупреждение роскоши и беспутства, сколько
другую, более важную цель: сохранение имущества расточителя для его
семьи и наследников.

Из сказанного следует, что если даже основание нормы указано в самом
тексте закона, то и в таком случае не может быть речи об обязательном
принятии этого основания к руководству без предварительной проверки.

*

.

?

E

I

&(NR¦?io2

6

|

~

?

1/4

u

th

,

I

P??4

~

1/4

ue

??????$?????v?ue

?

?

?

~?E

I

?I

R

V

d

T

V

???????$??$?????????менее обязательными представляются, конечно,
сведения об основами норм, сообщаемые законодателем или фактическими
составителями их в каких-либо внешних источниках (объяснительных
записках, мотивах и т. д.), ибо, во-первых, эти источники сами по себе
не имеют юридической силы, а, во-вторых, заключающаяся в них сведения
тоже могут быть односторонними и неполными.

Изложенное с достаточной ясностью обнаруживает, что как бы достоверны ни
были сведения относительно основания закона, будь они даже сообщены в
самом тексте его, тем не менее, они не обладают обязательностью.
Вследствие этого их можно и должно принимать к руководству не иначе, как
после предварительной поверки. Делать вполне достоверные заключения от
основания нормы к ее смыслу можно лишь постольку, поскольку основание
отразилось на смысле, т. е. поскольку между ними действительно имеется
непосредственная связь. Иначе говоря, прежде чем толковать норму с
помощью ее основания, необходимо сперва убедиться, во-первых, что норма
действительно опирается и это основание и, во-вторых, что оно является
ближайшим ее основанием.

Проследим и разъясним каждое из этих двух положений в применении к
отдельным видам основания норм.

1. Первое условие-наличность действительной связи между основанием и
нормой – по отношению к юридическому основание, т.е., к проведенному в
ней принципу, означает, что норма должна быть логическим следствием
данного принципа. Если норма действительно логически вытекает из
указанного законодателем принципа, то она должна быть толкуема в
соответствии с ним.

Возьмем для примера 574 ст. 1 ч. Х т.

Она состоит из двух частей, из которых вторая представляет из себя
норму, а первая указывает юридическое основание. Буквальный смысл второй
части (“всякий ущерб в имуществе и причиненные кому-либо вред или убытки
с одной стороны налагают обязанность доставлять, а с другой производят
право требовать вознаграждение”) настолько широк, что обнимает все без
исключения случаи причинения убытков одним лицом другому, в том числе, и
такие, когда, причинивши убытки, действовал в пределах своего права и не
нарушал прав потерпевшего. Но если принять в расчет первую часть 574
ст., где выставлено юридическое основание второй, диспозитивной части,
то окажется, что действительный, истинный смысл ее более узок. В самом
деле, законодатель, постановляя, что всякий вред или убытки подлежат
возмездию, выводит это правило из общего положения: никто не может быть
лишен без суда (т.е., самовольно) прав, ему принадлежащих. Так как
правило 574 ст. действительно основано на этом положении, то смысл его
таков: подлежат возмещению не всякие убытки, а только такие, которые
причиняются самовольным нарушением чужих прав.

Переходим к телеологическому элементу. Если норма относится к своему
юридическому основанию, как заключение к большой посылке силлогизма, то
ее отношение к цели иное: она является средством для достижения этой
цели. Но цель может пролить свет на средство лишь при том условии, если
это средство действительно ведет к ее достижению. Поэтому указание
законодателем цели какой-либо нормы, хотя даже оно было сделано в самом
законе, принимается в расчет постольку, поскольку норма может служить
средством к достижению этой цели.

Полное же несоответствие между нормой и ее целью разрешается в пользу
первой на том основании, что диспозитивная часть закона важнее
энунциативной. Примером может служить 2114 ст. 1 ч. Х т., согласно
которой, “если… расписка или акт поклажи составлен вместо заемного
обязательства для избежания платежа гербового сбора и установленных
пошлин, то удовлетворение по такой расписке или акту производится после
удовлетворения всех других могущих открыться на принимателей долгов по
заемным письмам, векселям, или иным законным долговым документам”. В
подчеркнутых словах законодатель указывает цель этой нормы: ограждение
интересов казны. Но нетрудно заметить, что приведенная норма является
весьма несоответствующим средством для достижения такой цели в виду
того, что невыгодные последствия, которыми она угрожает лицам,
совершающим заем под видом поклажи, наступают далеко не всегда, а только
в тех случаях, когда у должника окажутся другие долги. Если бы
законодатель действительно стремится в 2114 ст. к ограждению казенного
интереса, то он должен был бы просто повторить постановление 590 ст.
Уложения о наказаниях: “Взыскание штрафа в десять раз против
установленного размера сбора подвергаются лица, выдавшие и принявшие
сохранную расписку вместо заемного письма”… Обнаружив, таким образом,
несоответствие между нормой, заключающейся в 2114 ст., и указанной
законодателем целью этой нормы, мы должны отдать преимущество норме и не
имеем права толковать 2114 ст., сообразно с мнимой целью, так:
последствия, определенные в этой статье, наступают только тогда, когда
доказано, что сохранная расписка составлена вместо заемного
обязательства специально для избежания платежа гербового сбора, а не с
какой-либо другой целью. Напротив, игнорируя мнимое основание 2114 ст.,
нужно признать, что всякая сохранная расписка, раз она прикрывает
заемное обязательство, должна обсуждаться, как не явленное заемное
письмо. Такая формулировка сразу показывает нам, что истинным основанием
2114 ст. является не фискальная цель, а общий юридический принцип, по
которому при симуляции действительна не та сделка, которая заключена для
виду, а та, которая под нею скрыта (рlus valere quod аgitur, quam quod
simulate соncipitur).

То же и по тем же соображениям имеет силу по отношению к
психологическому и историческому основаниям: они представляют значение
для толкования лишь постольку, поскольку действительно находятся в связи
с толкуемой нормой. Так напр., под статьями действующего Свода законов
часто указываются, в качестве источников, такие законы и указы, которые
никакого отношения к содержанию этих статей не имеют, а, следовательно,
и к уяснению их смысла служить не могут.

2. Но, кроме наличности действительной связи между нормой и ее
основанием, необходимо еще, чтобы эта связь была непосредственной, т.е.,
чтобы данное основание нормы было ближайшим. В этом состоит второе
условие, которое дает возможность делать правильные заключения
относительно нормы, исходя из ее основания.

Немногие нормы имеют только одно основание; большинство их опирается на
несколько, а иной раз на целый ряд оснований. При этом основания нормы
могут быть либо одной и той же категории, либо разных категорий. Как в
том, так и в другом случае преимущество должно быть отдаваемо ближайшим.
Точнее говоря: как однородные, так и разнородные основания принимаются в
расчет в той мере, в какой являются ближайшими.

Рассмотрим сперва отношение между однородными основаниями.

Юридическое основание, т.е., принцип, из которого вытекает данная норма,
как заключение из большой посылки силлогизма, нередко опирается на
другой, высший принцип, который, в свою очередь, может быть следствием
еще более общего и т.д. вплоть до какого-либо первоначального и
основного положения права. В таких случаях получается целая цепь, целая
иерархия последовательно друг друга поддерживающих положений. Так,
например, второй пункт 1629 ст. 1 ч. Х т. (“недействителен залог
имущества, в пожизненном владении состоящего, если владельцу не
предоставлено такого права”), вытекает из вступительного постановления
той же статьи (“отдавать в залог можно токмо то имущество, которое
принадлежит отдающему по праву собственности”), а это постановление
опирается на принцип: “никто не может передать другому такого права,
какого сам не имеет”, принцип, в свою очередь, являющейся следствием
верховного принципа автономии, который лежит в основе, гражданского
права, и согласно которому каждое частное право находится в полном
распоряжении своего обладателя и только его одного.

Практические цели, преследуемые юридическими нормами, тоже могут быть
разного порядка: гм, которые непосредственно имеются в виду нормами,
являются ближайшими или специальными, а остальные более или менее
отдаленными. Так, например, общая и отдаленная цель всех гражданских
законов, в том числе и относящихся к залогу, справедливое и
целесообразное регулирование отношений между гражданами в их частной
жизни; специальная цель залогового права – доставление кредиторам
реального обеспечения долга; специальная цель статьи 1630′ Х т. 1 ч.
(“заложенные в государственных кредитных установлениях недвижимые
имущества могут быть отдаваемы в залог частным учреждениям и лицам”)
состоит в расширении сферы кредитных сделок.

Психологические и исторические основания точно также могут стоять к
опирающейся на них норме в различных степенях близости. Особенно
рельефно проявляется это обстоятельство на историческом элементе.
Например, отдаленнейший корень действующих статей Уложения о краже и
убийстве лежит в десяти заповедях (“не убей”, “не укради”), а ближайшими
источниками их служат непосредственно предшествовавшие им Узаконения,
иностранные кодексы и наука нрава.

Фойницкий. Курс уголовного права. Часть особенная. 1890, 194: “В русском
праве уже в XIV в. из простой кражи выделяется рецидив, затем татьба
церковная и головная; Судебники и Соборное уложение знают только эти
основания для квалификации татьбы. Воинские артикулы перенесли к нам из
немецкого права различение ответственности за кражи по цене украденного;
этот признак принять Указом 1781 г. и Уставом благочиния и перешел в
Свод законов. В последнем из кражи исключены кражи церковные под именем
святотатства, обнявшего также разрытие могил и ограбление мертвых; еще
раньше из понятия кражи выделилась кража головная, так что Свод законов
называет только два основания, по которым определялась наказуемость
кражи: цена покраденного и рецидив; но к ним должно быть прибавлено
третье – общественное или сословное положение виновного, получившее
значение ввиду Законов Екатерины II об освобождении лиц
привилегированных состояний от телесных наказаний. Составители Уложения
о наказаниях, сохранили все эти основания и прибавили к ним множество
других из иностранных законодательств, преимущественно германских”.

До сих пор речь шла о стечении однородных” оснований у одной и той же
нормы. Но многие нормы опираются на несколько разнородных оснований:
вытекал из какого-либо юридического принципа, преследуют в то же время
определенную практическую цель, имеют историческое основание,
обусловливаются религиозными или этическими мотивами и т.д.

Несомненно, прежде всего; что из нескольких разнородных оснований нормы
преимущество должно быть отдаваемо тому, которое само собой очевидно или
явствует из внутренних источников (из текста законов или иных норм) пред
теми основаниями, которые могут быть обнаружены из внешних источников.

Далее, при стечении равносильных оснований одной и той же норме,
необходимо обращать внимание на характер и содержание ее.

Дело в том, что нормы любого права распадаются достаточно явственно на
две категории.

Существуют, во-первых, нормы, которые опираются непосредственно на
юридическое основание, представляя собой развитие общих юридических
принципов, проводимых данным законодательством. Такие нормы принято
называть общим, или нормальным, правом (jus cjmmune, jrdinarium,
vulgatum). Сущность их заключается не в том, что они имеют одно только
юридическое основание, а в том, что это основание стоить на первом
плане, обусловливая собою как самое существование, так и главное
содержание норм. Помимо юридического основания, у нормы общего права
могут быть и обыкновенно бывают еще и другие основания. Но они являются
либо более отдаленными, либо побочными, определяющими детали нормы. В
ближайшей же и непосредственной причинной связи с нормой находится
юридический принцип: он служит и целью, ради достижения которой создана
норма, и мотивом, побудившим законодателя создать ее, и, наконец,
источником, из которого почерпнуто ее содержание.

Согласно существу нормального права, ближайшим средством при его
толковании должны служить те юридические принципы, на которых оно
основано. Только в случае недостаточности этого средства открывается
возможность и необходимость обращаться за помощью к другим элементам,
конечно, в той мере, в какой они стоят в непосредственной связи с
толкуемой нормой.

Пример. По 1679 ст. Х т. 1 ч. в запродажной записи может быть означено
“количество неустойки, если договаривающаяся стороны найдут полезным
оною договор обеспечит”. Что нужно понимать под выражением “найдут
полезным”? Необходимо ли, чтобы стороны заявили в договоре, что считают
для себя полезным условиться о неустойки, и указали, в каком отношении и
почему это полезно? Приводя в связь ст., 1679 с принципом свободы
договоров, и” которого она вытекает, и который проводится в гражданских
законах (ст.569, 1528 и др.), мы должны прийти к заключению, что слова
“найдут полезным” равнозначны слову “пожелают”.

Общему, нормальному праву противополагается так называемое особенное,
исключительное, аномальное (jus singulare, extrejrdinarium,
constitutum), носящее также название привилегии в обширном смысле слова
и обнимающее те нормы, которые заключают в себе уклонение от общих
юридических принципов законодательства по каким-либо практическим
соображениям. Оно может охватывать обширные круги лиц и правоотношений и
даже устанавливать в сфере своего действия положения более или менее
общего характера, из которых, в свою очередь, могут быть установлены
изъят. Однако особенное право и его принципы не опираются на принципы
общего права, а являются отступлениями от них, обусловленными
телеологическими основаниями. Вследствие этого для толкования норм
особенного права могут служить средством не общие юридические принципы,
а другие элементы, находящиеся с этими нормами в причинной связи. Так,
например, наше законодательство, признавая принцип полной свободы
договоров, вместе с тем объявляет недействительными сделки малолетних
лиц (ст.218 ч.1 Х т.) и устанавливает, таким образом, изъятие,
“особенное право” для обширной группы лиц. Это изъян, несомненно, имеет
целью оградить интересы лиц с незрелой волей. Следовательно, толкуя 218
ст. 1 ч. Х т., мы должны привести ее в связь не с общим принципом
свободы договоров, на который она не опирается, а с практической целью,
ради которой она создана.

Во-вторых, с формальной стороны следует различать нормы
инкорпорированного и кодифицированного права. Как известно, сущность
этих приемов объединения законодательства состоит в том, что при
инкорпорации сводится и систематизируется существующее право без всяких
изменений в содержании. Напротив, при кодификации отменяется все
существующее право и создается новое, более или менее отличное от
прежнего. Конечно, многое из прежнего права переходит в новое, но,
подвергнувшись предварительно критической проверке: если существующие
нормы включаются в кодекс, то не потому, что являются действующими (как
бывает при инкорпорации), а потому, что признаны заслуживающими
сохранения. Другими словами, при кодификации происходит переоценка норм
с точки зрения их внутренних оснований: юридических принципов,
практических целей, этических, религиозных и всяких иных мотивов.

Отсюда само собой вытекает заключение, что ближайшим основанием у норм
инкорпорированного права является историческое, а у норм, входящих в
состав кодексов, на первый план выступают прочие основания. Согласно с
этим, если какая-либо действующая норма целиком перенесена в свод, то
она должна быть понимаема в том самом смысле, какой имела раньше; если
же она включена в кодекс, то ее следует толковать заново в связи с
общими принципами кодекса, быть может, совершенно отличными от принципов
прежнего права, и принимать в соображение основания, по которым она
удержана в новом кодексе.

Это различие в приемах толкования инкорпорированного и кодифицированного
права представляет важное практическое значение в применении к
источникам нашего законодательства, которые распадаются на две группы.
Одни имеют характер настоящих кодексов, другие – характер инкорпорации.
К первой группе принадлежат, например, Судебные уставы 1864 г., Новое
уложение о наказаниях и вексельный устав. Все это самостоятельные
кодексы, отменившие и заменившие предшествовавшее им право. Напротив,
гражданские законы, содержащееся в первой части Х т. Свода законов, в
значительной степени запечатлены характером инкорпорации. В самом деле,
целью составления Свода законов 1832 г. была инкорпорация действующего
права. В Манифесте 31 января 1833 г., сопровождавшем издание Свода,
прямо сказано, что Свод законов ничего не изменяет в действии их, но
приводит их только в единство, так что хотя с внешней, формальной
стороны Свод 1832 г. имел значение нового закона и должен был служить
исключительным основанием при разрешении дел, но по содержанию он просто
воспроизводил старое право. Характер инкорпорации имели и последующие
издания Свода (1842 и 1857 гг.). Вследствие этого историческое
толкование является важным подспорьем при толковании постановлений I
части Х т. как для подтверждения результатов толкования при помощи
внутренних данных, так и в качестве самостоятельного средства
толкования, в случае невозможности выяснить смысл норм при помощи
внутренних данных.

Пример из сенатской практики. “По буквальному смыслу приведенного закона
(ст.756 т.Х ч.1 изд. 1842 г.) наряду с обрядом отказа, как одной из форм
укрепления имений по приобретательным актам, было установлено еще особое
правило о невозможности предъявления споров об этих актах по истечении
установленного этим законом двухгодичного срока. Вывод этот
подтверждается и приведенными под ст.756 ссылками на законы, служившие
ей основанием… Ст.756 и 1276 т.Х изд. 1842 имеют один и тот же
источник-правило учреждения о губерниях, распространенное Указом 1786 г.
и на случаи перехода имений по всяким вообще актам, а из этого следует,
что выражение “бесспорно”, употребленное в 756 ст., не может иметь
другого значения, кроме того, какое имело помещенное в учр. о губ. и
оттуда перешедшее в 1276 ст. определительное выражение “впредь всякий
спор об оной да уничтожится” (гражд. 81 N 49).

Об историческом толковании местных законов Бесарабии см. решения гражд.
деп. 1909, N 35, 1910, N 65 и 74.

Этот прием может быть употребляем при толковании норм кодифицированного
права только в тех редких случаях, когда известно, что данная норма
просто перенесена в кодексе из прежнего права. Но при этом все-таки
необходимо убедиться, не получила ли она иного смысла, войдя в
логическую связь с другими действующими нормами.

Пример. По действующему уставу, при покупке имения с публичного торга
залоге держателем “закладные принимаются в уплату следующею по оным
капитальною суммой и процентами” (ст.1168 Устава гражданского). На
практике возник вопрос, относится ли эта статья к закладным, уже
предъявленным к взысканию, или же и к не предъявленным. В объяснениях к
1168 статье в издании Государственной канцелярии сказано, что она
“основана на 2139 ст. Х т. ч.2 Закона гражданского судопроизводства”. А
так как указанная 2139 ст. предписывала принимать в уплату просроченные
закладные, не требуя, чтобы по ним было присуждено взыскание, то Сенат
заключил, что и Правило 1168 ст. нужно понимать в таком же смысле (реш.
гражд. 1908, N 34). Но при этом Сенат упустил из виду, что по
дореформенным процессуальным законам взыскание по закладным
производилось в особом т. н. бесспорном порядке, без постановления
судебного решения (ст.11, 30 и сл. Х т. 2 ч. Свода законов). Между тем
Судебные уставы 1864 г. отменили этот бесспорный порядок и подчинили все
взыскания общему исковому порядку. Вследствие этого правило 2139 ст.,
действовавшее при другой системе производства, не может служить к
уяснению смысла 1168 ст. Устава гражданского судопроизводства,
построенного на иных принципах. 7). “Медведев. О праве залогодержателя и
т.д. (Журнал Министерства юстиции, 1911, N 3, с. 207 и сл.)”

До сих пор шла речь о ближайшем основании норм. Но и отдаленные
основания их имеют значение для толкования, так как каждая норма должна
быть понимаема в таком смысле, какой не противоречит основаниям,
вызвавшим ее издание.

Возьмем для примера ‘284 ст. 1 ч. Х т. (“за труды свои опекуны получают
из доходов малолетнего все вместе пять процентов ежегодно”).
Законодатель не определяет, какой именно доход имел он в виду: чистый
или валовой. На это обстоятельство не проливают света ни логическая
связь 284 ст. с другими статьями, ни систематическое ее положение, ни ее
ближайшее основало, именно указанная самим законодателем цель:
вознаградить опекунов за труды. Но если принять в соображение общее,
отдаленное основание всех постановлений об опеке – ограждение интересов
малолетнего, то нужно прийти к заключению, что 284 ст. может
соответствовать этому основанию лишь в том случай, если слово “доход”
понимать в смысле чистого дохода, ибо только тогда будет у опекунов
побуждение заботиться об увеличении доходов и уменьшении расходов
малолетнего (80 N 45).

Из всего сказанного о сравнительном значении различных средств реального
толкования вытекают следующие правила пользования ими.

1. Внутренний смысл норм должен быть выясняем посредством исследования
их логического отношения друг к другу, положения в системе права,
данного им законодателем, и очевидного или обнаруживающегося из
внутренних и&