Гернет М.Н. 1905 – Социальные факторы преступности (книга)

Гернет М.Н. 1905 – Социальные факторы преступности

ГЛАВА I. Метод и содержание науки уголовного права.

Последние тридцать лет в истории науки уголовного права— период едва ли
не самый интересный за все время существования уголовного права. За
такой сравнительно короткий промежуток времени, как три десятилетия,
протекшие с половины семидесятых годов XIX века, возникают в области
науки уголовного права одно за другим новые направления,
антропологическое и социологическое, резко отличающиеся от старого, так
называемого классического. Эти годы, протекшие после появления
знаменитого труда профессора Ломброзо о преступном человеке, становятся
для криминалистов годами безостановочной и живой борьбы направлений:
быть криминалистом и не быть борцом в этой борьбе, где решались вопросы
о методах, содержании и самом существовании того или другого течения
было невозможно. И по мере того, как все больше и больше разгоралась
борьба и на месте прежнего сравнительного согласия и мира вырастала
рознь между криминалистами, как представителями различных направлений,
росло их стремление к общению друг с другом: они уже не могли
довольствоваться разрушением оспариваемых теорий лишь из-за стен своих
кабинетов: для них, главным образом, вследствие обращения их к новому
позитивному методу изучения, стала настоятельной нужда в обмене живым
словом, в конгрессах и ученых криминалистических обществах. Так,
организуются конгрессы уголовно-антропологические, местные и общие
съезды Международного Союза криминалистов; вопросы науки уголовного
права, расширенной в своем объеме, становятся предметом обсуждения также
на конгрессах представителей других знаний, сближенных отныне с
чуждавшейся их ранее наукою уголовного права[1].

Новые течения криминалистической мысли пробуждают интерес к себе в самом
обществе среди лиц, стоящих за пределами специальности криминалиста: так
Международный Союз Криминалистов к концу уже первого года своего
существования привлекает к себе свыше 300 членов из более чем двадцати
государств, a в настоящее время насчитывает свыше 1200 членов из
профессоров, адвокатов, юристов, социологов, медиков, тюремных
чиновников и др. Одновременно с этим появляется много новых журналов,
посвященных специально вопросам уголовного права. Так, возникают в
Италии: «Аrchivio di psichiatria, antropologia criminale e scienze
penali» с 1880 г., «Scuola Positiva» с 1891 г.; «l’Anomalo» с 1889 г.;
«Rivista penale e sociologia criminale» с 1900 г.; в Швейцарии с 1888
г.— «Schweizerische Zeitschrift fuer Strafrecht», во Франции с 1886
г.—«Archives d’anthropologie criminelle et des sciences penales»; в
Германии с 1881 г.—«Zeitschrift fuer d. gesam. Strafrechtswissenschaft»;
с 1889 г. — «Archif fuer Kriminalanthropologie und Kriminalistik»; в
России—«Вестник Психологии, криминальной антропологии и гипнотизма» с
1904 г.

Но последние тридцать лет интересны не только оживлением в сфере научной
теоретической мысли криминалиста, но и творческою работою в области
уголовных законодательств большинства государств. Давно состарившиеся
уголовные уложения, остававшиеся без коренных изменений в продолжение
многих десятков лет, пересматриваются за этот промежуток времени почти
повсеместно; всюду закипает, при деятельном участии криминалистов,
работа по созданию новых кодексов; одно за другим издаются уголовные
уложения Венгерское, Нидерландское, Бразильское, Итальянское,
Финляндское, Болгарское, Гватемальское, Русское, Норвежское и др. Если в
некоторых государствах, как, например, во Франции или Бельгии,
продолжают оставаться в силе уголовные законодательства более раннего
времени, то и они обновляются введением в них многих новых институтов
(условное освобождение и осуждение во Франции и Бельгии, защита на
предварительном следствии во Франции, закон о реабилитации в Бельгии и
мн. др.)[2].

Такие почти повсеместные реформы, вызванные общим убеждением в
непригодности старых, отживших свое время кодексов, должны были также
влиять на оживление работы криминалистов-теоретиков: их критическая
мысль должна была стать не только разрушающей, но и созидающей силою и,
под шум ломки старых законодательств с их тяжеловесными уложениями,
должна была производиться выработка для новых кодексов новых оснований,
отвечающих новым требованиям времени. Работа вообще не легкая, была тем
более трудна, что между старыми уложениями и новыми требованиями часто
была широкая и глубокая пропасть. Но с жаром и энергией, свойственными
молодости, обрушиваются новые направления на вековые устои нераздельно и
долго господствовавшей старой школы; они решаются оспаривать положения,
казавшиеся еще недавно всем бесспорными, отрицать принципы, ставшие
священными и противопоставлять идеалам, внушавшим многим уважение к себе
уже в силу одной преклонной старости, свои новые требования, часто прямо
противоположного характера. Бывший профессор С.-Петербургского
университета, В. Д. Спасович, оставивший в шестидесятых годах свою
кафедру, признавался, что «тогда он не поверил бы, что раздадутся на
Западе и найдут последователей и у нас суждения, совсем противоположные
тому, что было принято считать непререкаемыми аксиомами и прямыми
выражениями человечности и христианского духа»[3].

Откровенное признание В. Д. Спасовича должны бы разделить и другие
криминалисты конца шестидесятых и начала семидесятых годов. Но что
произошло в области науки уголовного права, было не эволюцией,
последовательные этапы которой всегда возможно предвидеть, a неожиданно
разразившейся революцией и надо было быть пророком, чтобы предугадать
новые требования, заявленные сторонниками новых учений. Сила, которая
произвела всю эту «великую революцию» в уголовном праве, известна под
скромным именем «позитивного метода», «метода опыта и наблюдения».

Характерною чертою старого или классического направления был его
юридический или логический метод, т. е. изучение преступления и
наказания только как «понятий», причем эти понятия исследуются и
устанавливаются «под государственно-правовым углом зрения»[4].

В науке уголовного права этот метод долго был смешиваем с
метафизическим. Характерною чертою последнего была его вера в
непоколебимую правильность некоторых положений, служивших для него
основными, т.е. тем фундаментом, на котором воздвигались при его помощи
криминалистами различные системы уголовного права. В первые времена
науки уголовного права такими истинами были положения римского права,
когда в трудах по уголовному праву доказательность правильности того или
другого положения ставилась в зависимость от большего или меньшего
количества цитат. Позднее, в средние века, в основание
криминалистических учений были положены религиозные требования, принципы
господствовавшего вероучения и, наконец, с конца XVII века они уступили
свое место гуманным началам естественного права в трудах Христиана
Томазия, Беккария, Пуффендорфа, Вольфа и др. Провозгласив, что
преступник такой же человек, как и непреступный, школа Беккария
потребовала во имя равенства всех перед законом — равенства наказания,
во имя гуманности — отмены смертной казни и смягчения всех наказаний, во
имя справедливости—суда гласного и независимого, и слова эти «равенство,
справедливость и гуманность», провозглашенные впервые в век господства
бесчеловечной жестокости, стали с тех пор для гуманитарной классической
школы уголовного пряна ее девизом в борьбе с преступностью.

Обращаясь к характеристике логического метода в науке уголовного права
мы должны отметить почти полное игнорирование криминалистами классиками
этого важного вопроса: громадное большинство их обходит его молчанием
или ограничивается самыми короткими замечаниями. Лишь в самое последнее
время замечается пробуждение внимания к нему, особенно в науке
государственного нрава и социологии, но появились также работы,
посвященные ему, и в криминалистической литературе[5]. Наиболее яркую
характеристику логического (иначе называемого дедуктивного, юридического
или догматического) метода мы находим у Laband’a и у его критика
Deslandres[6]. Дедуктивный метод в праве характеризуется полным
отвлечением от всех сторон жизни, кроме юридической: объектом изучения
должно быть право и только право, взятое в его изолированности, вне его
соприкосновения с экономическими, общественными и всякими другими
отношениями живой действительности. 1) Анализ существующих юридических
отношений, 2) точное установление юридической природы этих отношений, 3)
отыскание более общих правовых понятий, которым подчинены эти отношения
и 4) развитие вытекающих из найденных принципов последствий—вот что
составляет по учению Лабанда и вместе с ним и других сторонников
дедукции содержание дедуктивного метода. Главным недостатком такого
способа изучения права является постановка его в состояние полнейшей
изолированности от других явлений жизни: такое состояние является
фикцией и приводит к логически может быть и правильным, но несогласным с
действительностью и потому совершенно ошибочным выводам.

Такое учение приводит с одной стороны к признанию господства формы над
содержанием, a с другой, как указывает проф. П.И.Новгородцев дает нам
построения, относящиеся не к миру действительности, но к области
желательного с точки зрения власти, к области требований государства[7].
В частности, следовательно, юридический метод в науке уголовного права,
состоит в оперировании, по указанным выше правилам, над совокупностью
юридических норм уголовного права, или, как говорит Набоков, для науки
уголовного права преступление и наказание—лишь понятия, а не явления
общественной жизни, какими они являются для уголовной социологии[8]. Но
дело в том, что эти понятия уголовного права не остаются лишь на
страницах учебников и монографий по уголовному праву, но применяются к
явлениям общественной жизни и при таком положении вопроса они никоим
образом не должны и не могут оставаться лишь тем или другим дедуктивным
выводом или мертвыми текстами и формулами и превращаются в явлений живой
действительности, в факты общественной жизни.

Этим объясняется, что сторонники строго юридического метода не могли,
как мы увидим ниже, оставаться в своих работах на почве одной дедукции
и, не смотря на свои заверения, что метод наблюдения не приложим к
уголовному праву, сами часто пользовались им.

Опытный или индуктивный метод, противополагаемый дедуктивному, явился
прямым следствием развития наук о природе и наблюдения ее законов.
Основателем индуктивного метода считается одними Франциск Бэкон, лорд
Верулмский, а другими монах Рожер Бэкон (1214 — 1292 гг.), но
несомненно, что многие еще ранее Франциска Бэкона высказались в защиту
метода опыта и наблюдения, как единственного пути к истине (Леонардо
да-Винчи 1452—1519 гг., Коперник 1473—1543 гг. и др.).

Сущность индуктивного метода состоит, как ее определял Ф. Бэкон, в
собирании фактов, где есть налицо исследуемое явление и где его нет
вопреки ожидания; эти факты должны быть располагаемы систематически и
вытекающие из их наблюдения-нредположения о причине явления должны быть
проверены на опыте. Таким образом, вместо познания сокровенной сущности
вещей Бэкон считал необходимым довольствоваться определением законов
причинности явлений. Учение Ф. Бэкона об индукции подробно и блестяще
разработал его знаменитый соотечественник Д. С. Милль.

В основу опытного метода Д. С. Милль положил во-первых, отыскание
(наблюдения) в природе и во-вторых искусственное создание (опыт)
исследуемого случая. Тот и другой путь представляется Миллю одинаково
ценным, как одинакова «ценность денег, все равно получены ли они по
наследству или же приобретены лично». Различие между ними лишь
практического свойства: опыт дает возможность производить такие
сочетания различных обстоятельств, которые было бы трудно или нельзя
найти в природе в той их обособленности и чистоте, в какой мы получаем
их при опыте.

Методы опытного исследования Д. С. Милль сводит, как известно, к методу
сходства, методу разницы, методу остатков и методу сопутствующих
изменений. Но создав учение об экспериментальном методе, Милль объявил
его неприменимым к общественным наукам, которые должны, по его мнению,
пользоваться дедукцией. Такое утверждение Милля в настоящее время
является по общему признанию неправильным: целая плеяда ученых, a в
числе их Лаплас и современники Д. С. Милля, основатели моральной
статистики, Кетле и Герри, потребовали применения и к общественным
наукам метода опыта и наблюдения. Правда, что опыт искусственный весьма
ограничен в области социологии и многих других общественных наук, но
метод наблюдения, вопреки утверждения Милля, вполне приложим и к этим
наукам. Так, например, Милль полагает, что метод разницы не может
применяться в общественной науке уже потому, что невозможно найти два
народа одинаковые во всех обстоятельствах кроме одного, исследуемого
нами. Но переводчик Милля г. Ивановский и Минто правильно указывают, что
для приложения метода различия «достаточно просто двух фазисов одного и
того же случая»: например для экспериментального исследования нового
закона и его значения надо лишь обратиться к исследованию общества за
время до введения и после введения нового закона[9]. Точно также Милль
находит, что метод сопутствующих изменений не доказателен в общественных
науках на том основании, что каждый социальный факт находится под
влиянием бесчисленного множества причин и мы не можем поэтому относить
изменения факта к действию какой-нибудь одной причины. Но Дюркгейм
опровергает эти замечания Милля: параллельность изменений двух явлений,
если только она констатирована в достаточном числе разнообразных
случаев, доказывает причинность этих двух явлений. «Правда, говорит
Дюркгейм, законы, добытые этим методом, не всегда представляются сразу в
форме отношений причинности. Сопутствие изменений может зависеть не от
того, что одно явление есть причина другого, a того, что оба они
следствие одной и той же причины, или от того, что между ними существует
третье промежуточное, но не замеченное явление, которое есть следствие
первого и причина второго. Результаты, к которым приводит этот метод
должны быть, следовательно, подвергнуты толкованию… Метод пригодный
для этого следующий: сперва надо искать дедуктивным путем: каким образом
один из двух членов отношения мог произвести другой; затем, надо
постараться проверить результат этой дедукции при помощи опытов, то есть
новых сравнений. Если дедукция возможна и поверка удалась, то
доказательство можно считать оконченным»[10].

Д. С. Милль выходил таким образом из предположения, что науки
различаются между собою своими методами, что в то время как одни должны
пользоваться индукцией, другие не должны сходить с почвы дедуктивного
мышления. Эти положения английского философа перешли и в нашу науку и до
половины семидесятых годов XIX века криминалисты продолжали считать их
бесспорными истинами и оставались сторонниками самой строгой дедукции.
Лишь тридцать лет тому назад начинается в науке уголовного права новое
течение и позитивный метод получает применение в трудах
уголовно-антропологической школы в Италии, назвавшей себя в отличие от
классической школы по своему опытному методу «позитивной школою
уголовного права». Этот новый позитивный метод состоял в наблюдении за
соматическими и физическими особенностями преступника, как причинами
преступности: измерение, взвешивание, наблюдение были провозглашены
сторонниками новой школы отныне единственными способами узнать верный
путь борьбы с преступностью. Преступление было объявлено таким же
естественным явлением, как рождение и смерть и при том свойственным не
только человеку, по и другим представителям животного и даже
растительного царства. При таком взгляде на преступление и на
преступника вопрос о требованиях справедливости. так волновавший
сторонников классического направления b их борьбе с преступностью путем
наказания, должен был отпасть сам собою. Но с таким положением не могли
примириться сторонники старой школы и вопрос о методах науки уголовного
права должен был стать основным пунктом разногласия последователей
Ломброзо и его противников. «Логика и т. н. здравый смысл», писал
Ломброзо в разгар спора с классиками, самый страшный враг великих
истин… при помощи силлогизма и логики вам докажут, что солнце
движется, a земля неподвижна, что астрономы ошибаются»[11]. Ha это
категорическое утверждение противники Ломброзо отвечали не менее
категорическим утверждением, что «наибольший вред». принесенный науке
новою школою состоит именно в ошибочности ее метода, что между наукою
уголовного права и естественными науками существует глубокое различие
что новаторы преувеличили роль позитивного метода и сошли т. о. с
верного пути[12].

Сторонники дедуктивного метода, противники уголовно-антропологической
школы, указывали в своих возражениях главным образом на то, что
искусственный опыт, употребительный в области естественных наук, почти
невозможен в области нравственных наук. Но при этом упускалось из виду,
что это возражение направляется не против позитивизма в науке уголовного
права, a лишь против одного из видов позитивного метода, так как в
понятие последнего входит не только производство искусственных опытов,
но и вообще наблюдение, т.е. собирание по известной системе фактов
действительности. Такое наблюдение, практиковавшееся уже первыми
сторонниками уголовно-антропологической школы, стало преимущественно
употребительным методом у позднейших сторонников той же школы и,
особенно, у последователей социологического направления в нашей науке.
Пользование этим методом облегчается с каждым годом, по мере быстро
идущего вперед развития статистики и накопления богатого и
разнообразного цифрового материала. Но несомненно, что противники
позитивного метода неправильно уменьшают роль и значение опыта в науке
уголовного права: к опыту в сфере уголовного права прибегали и им
пользуются и криминалисты теоретики, и различные законодательства. Так,
в виде примера можно указать на Эльмирскую реформаторию, которая была
опытом новой борьбы с преступностью; в самой реформатории были
произведены доктором Вей давшие блестящие результаты опыты над
арестантами и с тех пор предложенный этим доктором способ исправления
преступников вошел в употребление не только в Эльмирской, но и в других
реформаториях[13]. Точно также Прусское законодательство в виде опыта
ввело условное осуждение в форме условного помилования. Тард предлагал
отменить в виде опыта смертную казнь в тех государствах, где она
существует и т. д.

В настоящее время вопрос о методах науки уголовного права уже не имеет
того острого значения, какое он имел при первых шагах
уголовно-антропологической школы: преувеличения и крайности, неизбежные
при появлении всякой новой доктрины и борьбе ее со старою, всегда с
течением времени сглаживаются, уступая место новым теориям, часто именно
того эклектического характера, против которого обыкновенно борятся
вначале с одинаковою силою сторонники старых и новых течений[14]. Но
редко эклектизм занимал свое место с большим правом, чем в данном
случае.

В самом деле, было бы большою ошибкою настаивать, что тот или другой
метод должен составлять исключительную принадлежность науки уголовного
права и что только этим методом и должна пользоваться эта наука. Как бы
не определялись задачи науки уголовного права, согласно ли учения
классиков, антропологов или социологов, эти задачи несомненно возможно
решить различными способами, идя к ним различными путями. Если даже
стоять на определении науки уголовного права как чисто юридической
науки, имеющей предметом своего изучения преступление и наказание как
чисто юридические явления, то и в этом случае метод наблюдения имеет для
нее громадное значение, например, при оценке различных наказаний, как
средств борьбы с преступлением. Когда абсолютные теории в доктрине
классического направления еще не теряли своей силы, тогда,
действительно, можно было строить сложную карательную систему при помощи
одной дедукции: взвешивать на весах отвлеченной справедливости вину
преступника и отвешивать за нее соответствующее воздаяние для
восстановления нарушенной правды и прежнего равновесия. Но при
господстве теперь в доктрине классического направления утилитарных
теорий или даже смешанных, невозможно обойтись без метода наблюдения при
оценке вреда или пользы от той или другой системы борьбы с
преступлениями; такая оценка наказаний путем наблюдения достигнутых
результатов получила свое применение и в трудах классиков[15].

Получив широкое применение в области изучения наказания метод наблюдения
применялся классиками также и при изучении преступника и притом еще
ранее появления уголовно-антропологической школы. Мы полагаем, что
упреки, делаемые классической школе ее противниками в игнорировании ею
всякого изучения личности преступника так же неправильны, как не верно
утверждение самих классиков, что они изучают только преступление и
наказание, a не личность преступника и не условия преступности. Так,
например, несмотря на всю категоричность такого утверждения, трудно и
найти среди многочисленных работ, написанных авторами классического
направления о преступности малолетних такие труды, где не было бы
уделено значительного или даже преимущественного внимания наблюдению над
личностью малолетнего преступника, изображению язв той семейной
обстановки и общественной среды, в которой он обыкновенно вырастает, то
сирота, то заброшенный родителями, предоставленный надзору улицы.
Изучение малолетнего преступника при помощи метода наблюдения привело
классиков к признанию громадного значения в борьбе с преступностью
малолетних мер предупредительно воспитательного характера, к
необходимости продления возраста безусловной невменяемости и условной и
к смягчению наказания для несовершеннолетних.

T. o., если от теоретических споров криминалистов о методах мы
обращаемся к рассмотрению их работ и выяснению методов, которыми они в
этих работах пользовались, то часто встречаемся с интересным явлением:
сторонники чистой дедукции не могут избежать метода наблюдения, a такие
противники логического метода, как Ломброзо и его последователи,
конечно, не могут обойтись без дедукции, потому что она «самый общий из
всех методов, необходима как свет в жизненном обиходе вообще, a не
только в юридических исследованиях»[16]. Совместное пользование в науке
уголовного права обоими методами представляются нам единственно
правильным. Эта правильность подтверждается уже тем только что
отмеченным нами фактом, что даже криминалисты отстаивающие лишь
какой-нибудь один метод, пользуются против воли и другим. Но залог
развития науки уголовного права лежит в признании необходимости
сознательного пользования обоими методами. Как невозможно обойтись без
операции логического мышления при изучении юридических понятий, так
неправильно отрешаться от наблюдения жизни, в которой юридические
«понятия» превращаются в факты действительности. И чем внимательнее и
ближе мы будем присматриваться к фактам самой жизни, как она есть, чем
систематичнее будем изучать их, тем ближе мы будем к истине[17].

Одновременно с внесением в науку уголовного права нового позитивного
метода возник вопрос о пересмотре ее содержания и ее соотношения с
другими дисциплинами.

Нет и не могло быть сомнения, что преступление и наказание, давшие для
классического направления свое содержание, как юридическиt явления,
являются в то же времz событиями в личной жизни индивида, совершившего
преступление и в жизни общества, в котором он живет. Несомненно поэтому
что кроме юридического изучения этих явлений возможно рассмотрение их с
других точек зрения, например, с биологической или антропологической, и
с социологической. В возможности такого научного исследования никто из
криминалистов не сомневается, но вопрос о том допустимо ли такое
всестороннее изучение преступления и наказания и, если допустимо, то в
какой степени, является одним из самых спорных не только между
представителями новых и старого направлений, но также и у сторонников
одной и той же школы.

До появления уголовно-антропологической школы вопрос о границах и объеме
этой науки не подвергался у классиков почти никому сомнению[18]. Их
доктрина была и, по их общему убеждению, должна быть строго юридического
характера, изучающей преступление и наказание, как явления юридического
порядка, интересные лишь постольку, поскольку они были особыми
отношениями правовой жизни. В эту доктрину входили исследование
всевозможных условий совершения преступления усилиями одного лица или
совокупными усилиями многих, развитие деятельности преступника от
подготовления и до исполнения деяния, условия и размеры ответственности,
учение о наказании и т. п. Целями учения по такой программе было
сведение в систему юридических положений по уголовному праву, помощь
практикам в применении закона и содействие законодателю при выработке
новых уголовных норм в борьбе его с преступлениями посредством
наказания. Понятно, что при таком взгляде на преступника, когда весь
интерес концентрировался на совершенном им деянием, учение о нем самом
представлялось излишним.

Развившаяся уголовно-антропологическая школа была в отношении ее
содержания прямым противоположением классической: преступление
заинтересовало ее не как нарушение юридической нормы, но как проявление
особого состояния деятеля, наказание— как одно из средств беспрестанной
и бесконечной борьбы в этом мире, где слабый должен уступать место
сильному; учение старой школы о свободе воли было вычеркнуто, его
заменила доктрина детерминизма; место учения о виновности заняло учение
об опасности, внушаемой преступником и его способности приспособляться к
социальной среде; принципы, установленные Бентамом, эти краеугольные
камни классической доктрины, были т. о. выброшены без сожаления и на их
место водворены другие, добытые, говорили криминалисты-позитивисты, не
путем абстрактного мышления, но взятые из самой жизни, путем наблюдения
над нею и изучения преступника, его телесной структуры и психики;
личность преступника заняла таким образом в новой доктрине центр, на
котором сосредоточилось почти все внимание исследователей.

Но такое расширенное уголовно-антропологами содержание науки уголовного
права, как оно не казалось представителям старой школы чрезмерно
широким, было найдено некоторыми из криминалистов (они и составили
впоследствии новую школу – социологическую), узким. Они потребовали
внесения в науку изучения также и той социальной среды, которая по их
убеждению, создает преступников.

Таким образом содержание науки уголовного права должно было меняться
почти до неузнаваемости. Изменению содержания соответствовало изменения
и самого названия науки. Новаторы как будто спешили совершенно покончить
со старым направлением и заставить забыть даже его имя. Обновленная
наука получила в трудах новаторов название криминологии, уголовной
антропологии, уголовной социологии. Однако эти новые названия не
принесли с собою окончательного решения вопросы о содержании науки,
остающегося и по настоящее время спорным и не выясненным , несмотря на
все богатство литературы.

Нельзя пройти молчанием этот вопрос и в нашей работе тем более, что
сторонники социологического направления, составляющего предмет нашего
исследования, уделили ему не мало внимания, хотя и не пришли, как
последователи и других школ, к одинаковому решению.

Существующие учения о содержании науки уголовного права могут быть
разнесены на 3 группы.

В первую входят теории распространенного содержания науки уголовного
права, изучающего преступления не только как юридическое явление, но
также с антропологической и социальной точки зрения.

Таково мнение высказанное в русской литературе еще в 1873 году проф.
Духовским, также Фойницким, Пионтковским, Чубинским, Дрилем, Гогелем,
Синицким, Елистратовым и др. в немецкой Вальбергом, Листом, Варга,
Лилиенталем, Миттермайером и мн. др., в итальянской Ферри, Гарофало,
Колаянни, Корневале, и др.

Сторонники другого, противоположного мнения, принадлежат большею частью
к классической школе и полагают, что содержание науки уголовного права
должно остаться прежним: строго юридическим рассмотрением преступления и
наказания; не отвергая значение биологического и социологического
изучения этих же явлений, они относят такое изучение к компетенции
других наук (уголовной антропологии, социологии, уголовной политики и
др.), из которых наука уголовного права может черпать нужное ей
содержание, но с которыми она не должна смешиваться.

Наконец, в третью категорию войдут те весьма многочисленные прежде
криминалисты, по мнению которых наука уголовного права нисколько не
нуждалась в результатах, добытых антропологией и социологией и не стояла
с ними ни в каких отношениях. Но в виду исчезновения этих теорий в наши
дни, нам нет необходимости останавливаться на них.

Выяснению вопроса о содержании науки уголовного права больше всего
посчастливилось в русской литературе: здесь мы находим не только ярких
выразителей – сторонников всех трех указанных выше категорий, но и
наиболее обоснованные, подробные и всесторонне развитые мнения.

Такое положение русской литературы обязывает в данном случае
исследователя уделить ей то внимание, которое она заслуживает[19].

К теориям первой группы относится прочитанная в 1872 г. приват-доцентом
Демидовского юридического Лицея ныне покойным М. В. Духовским
вступительная лекция. «О задаче науки уголовного права». Начинавший свою
ученую деятельность лектор высказал в этом первом своем слове с
профессорской кафедры новые и оригинальные взгляды, которые не остались
незамеченными.

Автор прежде всего заявляет себя противником абстракции «метода чистого
разума» и абсолютов и указывает на тот путь опыта и наблюдения, которым
пошли другие науки. «Общее правило, признанное за верное науками
опытными, состоит в том, что разумное отыскание средств повлиять на
какое-нибудь явление может быть сделано только тогда, когда будет
исследовано само это явление, когда найдены будут причины произведения
его. Нет действия без причины, всякое явление есть результат известных
причин, вот одно из важнейших положений каждой истинной пауки. Если это
так, то следовательно, и то явление, исследованием которого занимаемся
мы теперь (преступление), имеет свои известные причины». Далее автор
делает попытки определения причин преступности в Пруссии и в России (за
время с 1860 по 1868 г.) и полагает, что такими причинами являются
«дурное политическое устройство страны, дурное экономическое состояние
общества, дурное воспитание, дурное состояние общественной
нравственности и целая масса других условий». Духовской считает
«положительно неверным взгляд на уголовное право, как на науку,
изучающую только преступление и налагаемое за него наказание: уголовное
право занимается исследованием того явления в общественном строе,
которое называлось и называется преступлением. Исследуя это явление,
наука конечно не могла не заметить с первого же взгляда, что
преступление есть явление аномальное, a потому сообразно с общей
задачей, принятой на себя науками общественными, уголовное право должно
было приступить к исследованию причин этого аномального явления и к
указанию чрез это средств для его искоренения»[20].

Это, учение проф. Духовского встретило критику со стороны проф.
Сергеевского, Таганцева, Кистяковского и др. сторонников теорий второй
группы[21]. Подробнее других останавливался на критике взглядов
Духовского – Сергеевский. Он не отрицал значения социологического
изучения преступления и наказания, но полагал, что наука уголовного
права должна оставаться юридической наукой, что социологическое и
юридическое исследования не могут быть соединяемы в одно, так как
разнятся их методы и цели. Цель юридического исследования — троякая: «во
первых, дать руководство судебной практике для подведения. частных, в
жизни встречающихся случаев под общее правило, выраженное в общей форме
закона, во вторых дать руководство законодателю к более правильному
построению этого закона, дабы он мог охватывать в своих общих
определениях частные случаи действительной жизни; в третьих, посредством
изучения истории положительного уголовного права дать ключ к уразумению
и оценке действующего права в его целом и частях. Наоборот,
социологическое исследование не имеет таких специальных практических
целей; социолог стремится к одному: определить значение и место
преступления в ряду других явлений социальной жизни».

Таковы три различных цели науки уголовного права по Сергеевскому.

Мы полагаем, что внесение социологического и биологического элемента в
науку права должно лишь способствовать более правильному разрешению всех
ее задач, поставленных ей проф. Сергеевским. Так, правильное построение
закона без знания преступника является в настоящее время невозможным.
Изучение преступника привело уже к некоторым результатам, неотвергаемым
и сторонниками классического направления: таково, например, разделение
преступников на привычных и случайных. Еще большее значение должны иметь
для законодателя, при построении им уголовных законов, выяснение причин
преступности. Самое выяснение показывает в некоторых случаях
преимущественное значение перед наказанием мер предупредительного
характера или даже совершенный вред наказания. Точно также несомненно
значение социологического изучения при уразумении и оценке действующего
права. Не противоречит ли сам себе проф. Сергеевский, требуя внесения в
науку уголовного права исторических сведений для выяснения характера
права и в то же время утверждая, что внесение социологических сведений,
характеризующих преступление, как одно из явлений области правовой
жизни, вредит целостности науки уголовного права[22]? Остается еще одна,
намеченная проф. Сергеевским, цель юридического исследования: дать
руководство судебной практике для подведения частных случаев под общее
положение, выраженное в законе, но и она может быть достигнута без
помощи антропологического и социологического изучения преступления и
преступника лишь при условии игнорирования самим законом всех
результатов, добытых антропологией и социологией. Однако такое
игнорирование с каждым днем все более отходит в область прошлого.

Мнение проф. Сергеевского вполне разделяет Н. С. Таганцев. «Уголовное
право, как одна из юридических наук, говорит он должна, конечно, иметь
своим предметом изучение преступных деяний, как юридических отношений.
Отстаивая верность такого положения, он не соглашается ни с крайними
взглядами криминалистов, требующих изучения в науке уголовного права
причин преступления и указания средств его искоренения, ни с более
умеренными, предлагающими «не устраняя из курсов уголовного права
изучения юридической стороны преступлений, теснее слить это изучение с
социологическими и антропологическими исследованиями, сделать предметом
уголовного права изучение преступного деяния и преступника вообще т. е.
с точки зрения юридической, социальной и биологической».

Первое из этих мнений т. е. «попытка полного упразднения уголовного
права как науки юридической» представляется H. C. Таганцеву, совершенно
основательно, не нуждающеюся в подробном опровержении: пока уголовные
законы не упразднены — не может быть упразднено их изучение. Но автор
опровергает и второе мнение: «соединение в одну единую науку
социологического, антропологического и юридического исследования
преступления и преступника теоретически не соответствовало бы основным
началам классификации отдельных отраслей знания, a практически послужило
бы только к взаимному вреду разработки этих отдельных отраслей
исследования, т. к. они разнятся и по методам и по преследуемым ими
целям».

Что касается указания на теоретическое несоответствие основными началам
классификации наук, то это возражение едва, ли правильно: не науки
существуют для классификации, но классификация для наук и то или другое
разделение наук на группы отнюдь не должно служить и никогда не будет
служить препятствием изменению содержания науки, вызываемому
необходимостью обновления науки.

Для Н. С. Таганцева представляется невозможным соединение в «одно целое»
разнообразных приемов исследования юриста и социолога: первый изучает
преступление и его виды в «их понятии», a второй останавливается на их
жизненной важности и на их соотношении с другими явлениями социальной и
индивидуальной жизни. Юрист изучает настоящее и прошлое преступника для
определения вины и меры ответственности, a для антрополога и социолога
отдельные случаи имеют сравнительно ничтожное значение т. к. «преступник
для них не душа живая, согбенная, может быть, под непосильными тяготами
жизни и ждущая заслуженной или иногда видимо заслуженной кары закона, a
просто любопытная разновидность изучаемого типа, предмет пригодный для
демонстрирования известных научных положений». И с этими возражениями
едва ли можно согласиться. Если кто и говорил о преступнике, как «живой
душе, согбенной под непосильными тяготами жизни», то, конечно, не
криминалисты классического направления, a социологического. Оперируя с
цифрами, социологическая школа уголовного права учит, что преступники не
только нарушители норм или той или другой степени их виновности или
опасности, но плоть от плоти, кровь от крови современных обществ,
продукт неурядиц всего политического и социального строя: для социолога
преступник и громадном большинстве случаев — голодный бедняк, житель
чердаков и подвалов, страдающий от тысячи тягостей бедности; :за рядами
сухих цифр социолог слышит биение пульса самой жизни, как она есть во
всей ее сложности, со всеми ее противоречиями, приводящими одних к
довольству, a других в тюрьмы. Оперирование с большими числами нисколько
не умаляет для социолога значения каждого отдельного случая: выводы, к
которым он приходит, относятся к этим отдельным случаям, являющимся лишь
единицами из общей суммы изучаемых им явлений. Н. С. Таганцев указывает,
что интересующие криминалиста вопросы об изучении прошлого и настоящего
преступника для определения его вины и меры ответственности не касаются
социолога. Но, наоборот, социологическая школа уголовного права в лице
всех своих представителей стремится изучить самым тщательным образом
именно прошлое и настоящее преступников и именно такое изучение привело
ее к убеждению о необходимости перенесения тяжести вины с преступника на
само общество и о преимущественном значении субъективной стороны
преступления перед объективной.

По этим соображениям ограничение содержания науки уголовного права лишь
изучением юридических понятий преступления и наказания представляется
нам неправильным, a расширение рамок нашей науки внесением в нее
элементов антропологического и социологического не только возможным, но
и необходимым. Такого взгляда и держится в настоящее время большинство
криминалистов. Но является весьма спорным вопрос в какой степени, в
какой форме должно состояться расширение в этом направлении области
науки уголовного права.

Во всяком случае, как бы не была ничтожна и микроскопична та доля
социологического и антропологического элемента, которая допускается
некоторыми из криминалистов в юридическое изучение преступления и
наказания, несомненно, что раз эти элементы вносятся, то уже нельзя
отстаивать строго юридический характер нашей дисциплины, становящейся
вследствие такого внесения наукою антрополого-юридической или
социолого-юридической. С этой точки зрения неправ Н. С. Таганцев,
считающий полезным, чтобы наука уголовного права считалась с
результатами добытыми социологическим и уголовно-антропологическим
направлениями, но чтобы она оставалась в то же время строго юридическою
дисциплиною[23]. Это требование неисполнимо: уголовное право не может
делать заимствования из уголовной антропологии и социологии, слепо, без
критического к ним отношения, и, таким образом, чисто юридический
характер науки должен быть утрачен.

Соотношение юридического элемента в науке уголовного нрава с другими
(антропологическим и социологическим) подробно выяснено в германской
литературе Liszt’ом и Vargha, сторонниками теорий первой из трех
указанных выше групп[24].

Liszt понимает под наукою уголовного права в широком смысле
(Strafrechtswissenschaft): во-первых, приведение в систему, при помощи
логико-юридического метода, основных правоположений, т.е. юридическое
изучение преступления и наказания; во-вторых, раскрытие, при помощи
позитивного метода, причинности в мире преступлений и наказания и,
в-третьих, учение о наиболее пригодных средствах борьбы с преступлением.
Т.е. наука уголовного права в широком смысле слова распадается на
несколько отделов или ветвей; в нее входят: 1) наука уголовного права в
узком смысле, которая должна заниматься систематическим изложением
правовых понятий; 2) изучение преступления как внешнего деяния и
раскрытие его причин составляет задачу криминологии; последняя в свою
очередь разделяется на уголовную антропологию и уголовную социологию,
первая изучает преступление, как явление в жизни отдельного человека, a
вторая исследует преступность как общественное явление и стремится
раскрыть ее социальные факторы; 3) наконец, учение о наиболее пригодных
средствах борьбы с преступностью составляет предмет новой ветви
уголовного права уголовной политики: она вся основывается на уголовной
социологии и антропологии, так как удачную борьбу с преступлением можно
вести лишь тогда, когда известны причины преступности.

Так же широко, как проф. Лист, понимает науку уголовного права и проф.
Vargha. Именем «криминологии» он обнимает следующие три отдела науки: I)
уголовную антропологию, II) уголовное право и III) уголовную политику.
Уголовная антропология изучает преступность, как естественно необходимую
форму человеческой деятельности отдельных личностей и общественных
групп[25].

I. Уголовная антропология распадается в свою очередь на две ветви: 1) на
уголовную биологию или уголовную антропологию в собственном смысле
слова, изучающую преступление как биологическое явление, т.-е.
исследующую связь между преступностью и соматическими и психическими
особенностями преступника; 2) на уголовную социологию, изучающую
преступление, как социальное явление, т.е. как продукт общественных,
экономических и других подобных факторов.

II. Уголовное право (Kriminalrecht) изучает средства государственной
правовой защиты против преступности. Чтобы обезопасить общество от
преступных посягательств, государство должно проявлять с одной стороны
предупредительную деятельность (Das praeventive Kriminalrecht), a с
другой репрессивную (Das repressive Kriminalrecht); расширение
содержания науки уголовного права введением учения о превентивных мерах
является, по мнению Vargha, одной из важнейших заслуг нового
направления[26]. Репрессивная деятельность в свою очередь делится
автором на три части: а) материальное уголовное право, б) формальное
уголовное право (das materielle und formelle Strafrecht) и в) нормы,
регулирующие деятельность по приведению наказаний в исполнение (das
Strafvollzugsrecht).

III. В понятие уголовной политики автор вводит с одной стороны
Kriminal-Gesetzgebungskunst, a с другой Kriminal-Verwaltungskunst;
первая часть уголовной политики имеет своею задачею решение вопроса:
какие действия должны подлежать зачислению в число уголовно наказуемых и
каким наказаниям они должны подлежать, вторая часть имеет своим
предметом выяснение основных положений, при помощи которых можно достичь
правильной организации карательной деятельности в государстве.

Из приведенного изложения учений Листа и Варга видно, что три главные
отдела науки уголовного права намечены обоими авторами одинаково. Есть
некоторое различие лишь в дальнейшем подразделении этих трех отделов на
более мелкие, но оно не представляется существенным. В настоящее время
это учение о делении науки уголовного права на три отдела или ветви
принято почти всеми сторонниками социологической школы[27]. Являясь лишь
частями целого эти отделы должны находится между собою в той живой
связи, в какой находятся ветви дерева, соединенные между собою общим
стволом и питающиеся одними и теми же соками. Так, уголовно политическое
исследование может привести к открытию действительно целесообразных
средств борьбы с преступностью лишь при условии, что оно считается с тем
отделом науки уголовного нрава, который занимается раскрытием причин
преступности. Точно также догматическое изучение преступления и
наказания («уголовное право в узком смысле» по терминологии Листа), как
мы видели выше, оставаясь обособленным от уголовно-антропологического,
социологического и уголовно-политического изучения, не отвечает
требованиям той всесторонности и широты исследования, которые ставятся в
настоящее время криминалисту самою жизнью. Уголовная литература
новейшего времени уже дала нам образцы такого всестороннего и широкого
исследования преступления и средств борьбы с ним и впоследствии будет
давать их, конечно, еще чаще[28]. Ho одним из условий этого является
более подробная разработка учения о причинах преступности, на которую,
по справедливым словам Листа, до сих пор сама социологическая школа
обращала внимания менее, чем того заслуживает этот важный вопрос.
Настоящая наша работа и имеет своею задачею выяснение современного
положения в криминалистической литературе учения о факторах преступности
и главным образом о тех из них, которые известны под именем «социальных
факторов».

[1] Первый уголовно-антропологический конгресс был в Риме в 1886 г
второй в Париже в 1889 г., третий в Брюсселе в 1892 г четвертый в Женеве
в 1896 г. и пятый в Амстердаме в 1900 г. Международные конгрессы Союза
Криминалистов происходили: первый в Брюсселе в 1889 г., второй в Берне в
1890 г., третий в Христиании в 1891 г четвертый в Париже в 1893 г.,
пятый в Антверпене в 1894 г., шестой в Линце (Австрия) в 1895 г, седьмой
в Лиссабоне в 1897 г., восьмой в Будапеште в 1899 г., девятый в
С.-Петербурге в 1902 г. См также труды Congres Internat, de droit
compare ae Paris 1900, труды съездов германских юристов (Verhandlungen
d. Deutschen Juristentages), труды психологического конгресса в Мюнхене
[доклад Листа: Die Strafrechtlicho Zurechnungsfahigkeik напеч. в
Zeitschr. fuer die ges. Strafrechtswiss. 18 B], труды конгрессов dе
l’Institut internat. de sociologie и др.

[2] Начиная с 1880 г. пересмотрены или изданы новые уложения в следующих
государствах: в 1880 г.: 27 апр. в Косторико, 21 июля—Парагвай, 27
авг.—Гондурас, 1881 г.: 1 янв.—Япония, 3 марта—Нидерланды (вошло в силу
с 1 сент. 1886 г.), 7 мая воен. уг. ул. в Дании. 7 окт. воен. уг. ул. в
Швеции, 19 дек. в С. Сальвадор, 1883 г. 13 ноября в Египте; 1884 г. -14
июня в Португалии, 20 авг. С. Доминго, 14 сент. Филиппины; 1885 г.:
кантон Галлен (в силу с 1 мая 1886 г.) и кант. Солотурн (с 1 июля 1886
г.), 1886 г. переработано уложение в Индии, 1887 г. 1 марта в
Аргентинской республике; 1888 г. в Конго; 1889г.: 1 янв. Уругвай
(введено с 18 июля 1890 г.), 19 дек. Финляндия (в силу с 23 апр. 1894
г.); 1890 г. 1 янв. в Италии, 1 окт. Бразилия, 18окт. Колумбия; 1891 г.
Никарагуа, 12 фев. Нейбур (Швейцария); 1894г. 3 фев. переработано
Румынское уг. ул.; 1896 г. 4 марта в Болгарии; 1897 г. 17 мая
переработано уголов. улож. в Венесуэле; 1899 г, 15 июня Бельгийское уг.
уложение; 1902 г. 22 мая в Норвегии.

Кроме того готовятся новые уголов. кодексы во Франции, Швейцарии,
Японии, Боснии, Герцеговипе, Австрии, Италии, Финляндии (воен. уг. ул.);
возбужден вопрос о новом кодексе для Германии. См. Лист; d. Lehrb. d.
Deuts. Str. § 9 Aufl. 12.

[3] В. Д. Спасович: «Новые направления в науке уголовного права». М.
1898, стр. 5.

[4] А. Вульферт. Методы, содержание и задачи науки уголовного права.
Вступит. лекции в Демидовском юридич. лицее. Яр. 1891. 2. стр.

[5] Alfredo Frassati: Lo sperimentalismo nel diritto penale. Torino
1892.

Albert Desjardins: La methode experimentale appliquee au droit criminel
en Italie. Paris 1892.

Vargha: Die Abschaffung des Strafknechtschaft. 1896. II kap. Die
naturwissenschaftl. Methode des Kriminologie.

A. Вульферт: Методы, содержание и задачи науки уг. пр. Яр. 1891.

[6] Маurісе Deslandres: La crise de la science politique et le probleme
de la methode. Paris 1902. См. также критику юридического метода:

Н. Новгородцев. Государство и право. Вопросы Филос. и Псих. 1904г.

B. Г. Камбуров Юридический метод в государствоведении, Жур. Мин. Юст.
1903 г. № 7.

Picard. Le droit pur. Brux. 99, X.me. partie: Methodologie juridiquo.

Живаго: Вопросы жизни и формализм в науке государственного права.
Научное слова 1903 № Х.

Laband; Das Staatrecht des Deutchen Recht. Тюбенген 1876.

[7] Новгородцев: Государство и право. Вопросы Фил. и Психол. 1904 г. 101
ст.

[8] В. Д. Набоков: Содержание и метод науки уголовного права в «Сборнике
статей по уголовному праву» С.-Пб. 1904 г. стр. 6.

[9] Д. С. Милль: Система Логики. Перев. под редак. В. И. Ивановского. М.
1899 г. 712 стр.; Минто: Дедуктивная и Индуктивная логика. Перев. С. А.
Котляревского М. 1896.

[10] Дюркгейм: Метод социологии. Пер. с фр. Киев 1899, 118—119 стр.

[11] Lombroso: L’anthropologie criminello et ses recents progres рyccк.
пер. Раппорта: новейшие успехи науки о преступнике С.-Пб. 1892 г. стр.
20—21.

[12] Lucchini: Le droit penal et les nouvellos theories. Paris 1892, 34
стр.

[13] Опыты эти состояли в следующем: в 1880 г. доктор Вей, ныне умерший,
выбрал среди арестантов 12 человек, приговоренных за кражи, поджоги,
грабежи, изнасилование, нанесение ран и др. преступления в (общей
сложности к 85 годам заключения (от 5 до 20 лет). Ко всем этим субъектам
д-р Вей применил так называемое физическою лечение, состоящее в купанье,
массаже, гимнастике и улучшенном питании. Они были освобождены от работ.
Результаты такого лечения сказались не только в физическом, но и
нравственном отношении (подробности см. «Право»№ 50 1902 г. М. Гернет:
Американские реформатории.

[14] Так и сам Ломброзо и один из его первых по времени критиков
Lucchini заявляли о своем отвращении к теориям эклектизма: Lucchini в
предисловии к своей работе Le droit penal et les nouvelles theories. P.
1892 заявлял, что он «надеется не быть включенным в категорию
эклектиков, которые, поместившись между старым и новым, прошлым и
будущим и являясь ни рыбой ни мясом, представляют переход между двумя
противоположными крайностями» (стр. 3). Еще сильнее выразился Ломброзо,
назвавший эклектиков губками, все впитывающими и ничего не отвергающими,
но они и но встречают ни с чьей стороны критики и обречены на медленное
забвение (Ломброзо. Повейшие успехи угол. антроп. стр. 37).

[15] Таковы, например, работы о смертной казни, о ссылке. См. Таганцева,
лекции по рус. угол. пр. IV вып. 1892 г. Berner: uеber die Todesstrafe.
1863 и мн. др.

[16] Н. Н. П-ский: к вопросу об объеме науки уголовного права. М. 1902
стр. 11.

[17] См. Hans Gross: Aufgabe und Ziele der Kriminalistik. (Schweizeriche
Zeitschr. f. Strafr. 10 B. 269 s.).

Alimena Bernardino: Lo studio del diritto penale nelle condizioni
presenti del sapere (Estratti della Rivista di Dirritto penale e Sociol.
crim.), Рisa 1000.

Alimena: Naturalismo critico e diritto penale. Riv, di Discip. Carcer.
1891, 614—626 p.p.

[18] Если между криминалистами классической школы иногда и возникали
разногласия следует ли включать тот или другой вопрос в науку уголовного
права, то во всяком случае не возникало сомнений в уместности лить
юридического изучения преступления и наказания. Так, например, если
Шютце настаивает на исключении из науки уголовного права вопроса об
основаниях уголовной кары, то лишь потому, что, по его мнению, такой
вопрос выходит за пределы юридического изучения единственно по общему
признанию классиков правильного в область философии права (Schutze
Lehrbuch d. Deutschen Strafrechts. 1874. 37 s.).

[19] М. В. Духовской: «Задачи науки уголов. права» (Времен. Дем. Юр.
Лиц. IV 1873).

Фойницкий: «Уголовное право, его предмет, его задача.» Суд. жур. 1873 г.

Сергеевский: Преступление и наказание как предмет юридической науки.
Юрид. Вест. 1879 № 12.

Sergievsky: Das Verbrechen u. die Strafe als Gegenstand der
Rechtswissenschaft Zeitsch. f. d. g. Str. I. B.

Таганцев: Русское уголовное право. Лекции Спб. 1902 г. I т.

Его же: Предмет науки уголовного права. «Право», 1901 г. № 51 и 52.

Гогель: Предмет науки уг. пр. (возражение Таганцеву) Право 1902 № 9.

Таганцев: По поводу возражения С. К. Гогеля (Право № 9—1902 г.).

Пионтковский: Наука уг. пр., ее предмет, задачи, содержание и значение
1895 г.

Вульферт: методы, содерж. и задачи науки уг. пр., Вступ. лек. 1891 г.

Белогриц-Котляревский: Задача и метод науки уг. пр. Юр. Вед. 1892 г.
сентябрь.

Д. Дриль: Малолетние преступники I вып. 1884—Его же: Наука угол. антр.,
ее предмет и задачи. Вест. Псих. крим. антр. 1904 г. I вып.

М. П. Чубинский: Наука угол. права и ее составные элементы. Ж. М. Ю.
1902 г. Сентябрь.

М. П. Чубинский: Очерки уголовной политики. Харьков. 1905.

Н. Н. П—ский: к вопросу об объеме науки уг. пр. Москва 1902 г.

Познышев: Основные вопросы учения о наказании 1904 г. введение: предмет,
содержание и задачи науки уг. пр.

В. Д. Набоков: Содержание и метод науки угол. пр. (сборник статей по
угол. праву. Спб. 1904 г.).

Liszt: Die Aufgabe und die Methode der Strafrechtswissenschaft. Zeit. f.
d. g.

Strafr. 20 B. 1900, Garraud: Precis de droit criminel. Paris 1904.
Ferri: la sociologie criminelle. Paris 1893 (итальян. изд. 1900 г.). AI.
Frassati: Lo sperimentalismo nel diritto penale. Torino. 1892. Prins:
Science penale et droit positif. Brux. 1899. Proal: Le crime et la
peine. P. 1892. Saleilles: L’individoilisation de la peine. P.1898.
Garraud: Kapports du driot penal et de la sociologie criminelle. Ar’ch.
de l’anthr. crim. 1886. Garofalo: La criminalogie 1895. Giuseppe de
Felice: Principue di sociologia-crininale 1902. Colajanni: La sociologia
criminale 1889. Carnevale: Una terza scuola di diritto penale (Rivista
di discip. carc. XXI, 7,1891). Garraud: Les tendances contempojaines de
la science du droit penal (Bul. de l’Union Int. de Dr. Pen. XI. В.
1904). Tosti: Сiclo scorico della scuola classica di diritto penale
(Scuola Positiva 1903, 303—311). Доклады Листа, Alimena, Tarde,
Garofalo: Studien auf die juristischen Grundbegriffe des strafrechts
(Mitt. в. Int. Kr. V. IV. В.).

[20] Временник. Демидовского Юридич. Лицея кн. IV, 1873 г. стр. 223,
226, 233, 261. Задачи науки уг. пр. М. В. Духовской. Эти научные взгляды
были высказаны проф. Духовским еще до возникновения
уголовно-антропологической школы. Таковы же были положения, заявленные
несколько лет спустя итальянским криминалистам Ферри с тою лишь
разницею, что М. В. Духовской не умалял значения юридического элемента,
a Ферри уделил ему очень небольшую долю внимания и отнесся к нему в
некоторых случаях более чем скептично. Но в то время как проф. Духовской
не привел в исполнение своей программы, Ферри провел свою в труде «La
Sociologie criminelle»: здесь было отведено место учению о причинах
преступности, о самом преступнике и о средствах борьбы с преступностью
путем реформ политического, экономического и юридического характера.
Почти такова же программа труда другого итальянского криминалиста
Гарофало (La criminologie), разошедшегося с Ферри в вопросе о социальных
факторах преступности и о значении борьбы с преступлением путем реформ
широко общественного характера. Третий итальянский криминалист Колаянни,
отстаивающий вместе с цитированными выше криминалистами необходимость
создания одной науки, которая изучала бы преступление с юридической,
антропологической и социологической точки зрения и одновременно с этим
учила бы о средствах широкого предупреждения преступления, дал образчик
такого труда в своей «La Sociologia Criminale». Как и Ферри он назвал
новую науку уголовной социологией к ее компетенции им отнесены следующие
отделы: 1) развитие и этиология преступления: 2) борьба с преступлением
путем предупреждения (общественная гигиена — Igiene sociale) и при
помощи репрессии или уголовного права (Diritto penale) и 3) история
преступности в связи с констатированием значения предупредительных и
репрессивных мер борьбы с преступлениями (Napoleone Colajanni: La
Sociologia Criminale 1889 I v. § 6—7).

[21] Кистяковский: Киев. Унив. Изв. 1874 г. декаб. кн.; Сергеевский: Юр.
В. 79. № 12; Таганцев: «Право» 1901 г. № 51.

[22] Н. Н. И-ский: К вопросу об объеме науки уголовного права. М. 1902
стр. 17 основательно замечает: «внесение в уголовное право
социологического исследования преступности дает как нельзя более
подходящий ключ в оценке действующего права. Ведь не даром же проф.
Сергеевский, побивая самого себя в своей актовой речи: «Основные вопросы
наказания в новейшей литературе», говорит, что в пестром калейдоскопе
разом нахлынувших в последние годы новых понятий, учений и слов,
заключается источник мудрости и света. Что же это был бы за свет, если
бы при его помощи нельзя было осветить всех прорех и темных нa фоне
современных нам условных законодательств».

[23] H. C. Таганцев: «Предмет науки уголовного права»: пересмотр всего
учения о вменяемости и создание новой формулы вменения, переходящей уже
и в законодательства, своеобразная постановка учения о повторяемости
преступления и его наказуемости, наконец, все изменения системы
карательных мер и порядка отбытия наказания, в значительной степени
обязаны своим возникновением социологическому изучению преступления.
Наконец, изучение социологическою школою условий, воздействующих или
ограничивающих развитие преступности населения, оживотворяющих или
погасающих наклонность к преступлению в данную эпоху, в данной среде,
дало основание более разумной постановке уголовной гигиены, если можно
так выразиться. (Право № 51, 1901 г.).

[24] Liszt: Der Einfluss der Kriminal-sociologischen und
Kriminal-anthropologischen Studien auf die juristischen Grundbegriffe
des Strafrechts (Mittheil, d. Intern. Krimin. Ver. IV B., 125—143 s.s.).
Liszt: Die Aufgaben und Methode der Strafrochtswissenschaft (Zeitschr.
f. d. g. Str., XX B., 161—174).

Vargha: die Abschaffung der Strafknechtsschaft. 1896.

Такое расширение содержания уголовного права совершается не только в
науке, но и в законодательстве. Vargha указывает на проект Швейцарского
уложения, в котором одна из глав носит не старое всюду употреблявшееся
название—«о наказаниях» – «Von den Strafen», но «Von den Strafen und
Sicherungsmassregeln» (ibid, 188 s.).

[27] Взгляды Листа и Варга разделяют в данном случае Принс, Ван Гамель
Ничефоро, Корневале, Чубинский, Пионктовский и др.

[28] Таковы работы Prins: Science penale et droit positif 1899. Vargha:
Die Abschaffung der Strafknechtsschaft. Ferri: La Sociologie Criminelli.
Garofalo La Criminologie и др.

ГЛAВA II. Факторы преступности. Их классификация.

Учение о причинах преступности более всего известно под данным ему
Колаянни и Ван Гамелем названием этиологии преступления
(Kriminal-Aetiologie), но наряду с этим именем существует и другое,
предложенное Листом, «криминологии». Лист, различая в криминологии, как
указано выше, криминальную биологию или криминальную антропологию и
криминальную социологию, относит к предмету содержания первой—изучение
индивидуальных факторов преступности, a второй—исследование
преступления, как явления общественной жизни[1].

Из этих двух названий более правильным является первое, данное Ван
Гамелем, так как оно более соответствует содержанию этой части науки
уголовного права, заключающейся, как показывает уже само название в
изучении именно причин преступности. Листовское же название
«криминология»[2] (crimen — преступление) дает понятие более широкое,
чем сам отдел учения о причинах преступления.

Итак, под именем криминальной этиологии понимается учение о причинах
преступности. Но что мы должны считать причиной вообще и в частности
причиной преступления? Понятие причины в настоящее время установлено в
том виде, в каком дал его Джон Стюарт Милль, отбросивший метафизические
теории о причине как особом деятельном начале и определивший причину на
почве опыта и наблюдения как совокупность предшествующих, за которыми
явление безусловно следует, следовало и будет следовать, пока будет
существовать то же положение вещей[3]. Принимая это определение причины
Милля мы должны, следовательно, считать причинами преступности те
явления или факты, за которыми она неизменно проявляется. Наблюдение
показало, что эти факты и явления—-причины преступности—могут быть
весьма разнообразны. A такое разнообразие их вызывает необходимость их
классификации.

Первые попытки классификации мы встречаем уже у известнейшего
итальянского криминалиста классического направления Romagnosi,
неоднократно обращавшегося к выяснению причин преступности. Он делит
факторы преступности на четыре группы: «наиболее общие и упорные причины
преступлений, говорит он, сводятся к следующим четырем группам: 1) к
недостатку средств существования, 2) к недостаточности воспитания, 3) к
недостаточности предусмотрительности и 4) к недостаткам юстиции. Первая
группа причин экономического свойства, вторая — морального, a третья и
четвертая политического»[4]. Но так как вопрос о причинах преступности
не интересовал ни современников Romagnosi, ни ближайших его по времени
последователей, то и вопрос о классификации факторов преступности не мог
получить должного освещения. Лишь с развитием новых учений в науке
уголовного права, когда с конца семидесятых годов центр внимания был
перенесен с преступления и наказания на преступника и предупреждение
преступления, такая классификация сделалась необходимой. Так, уже с
первых годов своего существования уголовно-антропологическая школа
обращается в лице Ферри к делению причин преступности. Данная проф.
Ферри классификация известна под именем трехчленной и является в
настоящее время почти общепринятою.

Трехчленная классификация Ферри была дана им еще в одной из его первых
работ «о преступности во Франции» (напечатана впервые в 1881 г.)[5].
Считая преступление, как и всякое другое человеческое действие,
продуктом многих причин, он разделил последние на три группы и отнес в
первую категорию индивидуальные или антропологические причины, во вторую
физические и в третью социальные. Антропологические факторы те, которые
лежат в самой личности преступника и составляют по учению Ферри первое
условие преступления; они разделяются в свою очередь на три группы
сообразно трем точкам зрения, с которых может рассматриваться
преступник: на органические, психические и общественные. Органическая
конституция преступника охватывает аномалии чувства и интеллекта,
особенности языка и литературы преступников; понятие личного характера
преступника заключает в себе как чисто биологические условия (раса,
возраст, пол), так биосоциальные условия «например, гражданское
состояние, образование, воспитание, место жительства, общественный
класс, профессия».

Ферри не дает определения физических и социальных факторов преступности,
примерное же перечисление тех и других обнаруживает отсутствие у него
определенного выбранного наперед принципа классификации. Так в группу
физических причин были отнесены им в первом издании упомянутой выше
работы на ряду с климатом, природой, почвой и пр. также
сельскохозяйственное производство (la produzione agricola), но в то же
время la produzione industriale промышленное производство было занесено
в рубрику социальных факторов. Позднее оба эти
производства—сельскохозяйственное и промышленное — были отнесены автором
в одну группу социальных факторов. Но и в настоящее время мы находим в
классификации Ферри отнесение одних и тех же факторов одновременно и в
разные группы: так, образование и воспитание занесены автором в число
антропологических и социальных факторов. Определение Ферри
антропологических факторов слишком широко (les facteurs anthropologiques
inherants a la personne[6] и, дает ему возможность относить в этот же
разряд несомненно такие не антропологические причины, как общественный
класс преступника, его профессию и местожительство.

Примеру Ферри лишь обозначать категории причин, не давая их определения,
последовали многие другие криминалисты, впавшие в такие же, как и он,
ошибки. Они не всегда были между собою согласны и в вопросе об
разнесении причин по тем или другим группам, но такое несогласие было
неизбежным следствием отсутствия точного масштаба классификации: так
образование, отнесенное Ферри в две категории антропологических и
социальных причин, было зачислено большинством в разряд общественных
факторов, некоторыми в число антропологических причин; алкоголизм,
относящийся по Ферри к социальным факторам, был отнесен некоторыми к
группе антропологических причин и т. д.

Мы считаем необходимым, прежде чем изложить другие попытки классификации
факторов преступности, дать определение каждой из трех намеченных Ферри
категорий.

Какие факторы могут быть названы антропологическими? Определение
антропологии должно считаться в настоящее время установившимся.
Антропологией называется наука, имеющая предметом своего изучения
человека.

«Слово антропология, говорит Topinard, обозначает науку о человеке или о
людях и несомненно в нее может входить все, что касается человека. Ho y
этого бесконечно широкого определения есть граница, рядом с
теоретическим определением или вернее этимологическим, существует
практическая необходимость в точном ограничении»… «В стремлении
исследовать слишком много, антропология кончила бы тем, что ничего не
исследовала бы: антропология для нас зоология человека—la Zoologie de
l’homme. Антропология изучает человека с животной физической точки
зрения. Она описывает его естественные разновидности, называемые расами,
она его сравнивает с другими животными, определяет его место в
классификации и пытается установить его происхождение и генеалогию. Если
Quatrefages и Вrоса делают экскурсии в области социальную, психическую и
физиологическую, то единственно с тем, чтобы отыскать его отличительный
характер и достичь конечной цели: познание животного—la connaissance de
l’animal»[7].

При этом определении антропологии, единственно правильным понятием
антропологических факторов преступности будет такое, в котором слову
«антропологический» будет дано указанное выше содержание. Поэтому
антропологическими причинами преступности нужно назвать те, которые
лежат в свойствах самой природы человека, как одного из представителей
животного царства, в его соматической и психической организации. Вне
всякого сомнения именно к этой группе причин относятся те аномалии
черепа и организации преступника, какими он наделен по учению Ломброзо и
его последователей. Сюда же относятся пол, возраст, раса, без чего мы не
можем представить человека, но никоим образом нельзя отнести сюда
профессию, общественный класс, воспитание или образование, как это
делает Ферри, или гражданское состояние и законнорожденность, как это
делает Colajanni[8]. Та или другая профессия, принадлежность к тому или
другому классу, происхождение от незаконных родителей, воспитание
человека и его образование отнюдь не свойства его природы, a потому
согласно нашему определению, не могут быть названы антропологическими
условиями.

Во вторую группу Ферри отнес физические факторы преступности; такое
название должно быть дано силам внешней окружающей человека природы,
вызывающей его к действиям. Они могут быть весьма разнообразны, но как
скоро рассматриваемая сила не является проявлением самою природою ее
свойств и мощи, она не может называться физическою. Так Ферри в своей
Sociologie criminelle относит к числу физических причин земледельческое
производство la production agricole и к социальным, как было указано
выше, промышленное производство. Автор не сообщает оснований, по которым
он отнес земледельческое производство к группе физических причин. Если
он руководился при этом ролью природы в произрастании злаков, то в труде
земледельческом и фабричном, в какой бы стадии развития не находилась та
и другая промышленность и как бы они не были организованы, одинаково
необходимыми являются при производстве и силы природы и труд человека.

В последнюю категорию социальных факторов должны быть отнесены влияния
на преступность той общественной среды, в которой живет преступник. Под
общественною средою понимается не только тот круг людей или та часть
общества, в которой вращается человек, но также и те социальные
институты и весь государственный политический строй, в соприкосновение с
которыми человек, живущий в государстве и обществе, неизбежно входит[9].
Так в понятие социальных условий входят влияние семейной обстановки,
классовое устройство, организация труда, распределение богатств,
общественное мнение, жизнь в городах и селах, образование, воспитание,
религия, политическое устройство, войны и мн. др.

Из этого примерного перечня уже видно, что социальные факторы
чрезвычайно разнообразны по своему содержанию. Были попытки разбить их в
свою очередь на несколько категорий. Так Van Kan и Colajanni делят их на
социальные в узком смысле и на экономические. В группу экономических
выделяются ими те феномены, которые относятся в жизни общества, a
косвенно и в жизни индивида, к материальному благосостоянию[10]. При
таком разделении относительно весьма многих причин трудно решить какого
они свойства: чисто ли социальные или экономические? Таковы, например,
безработица, эмиграция и мн. др., которые приходится Van Kan’y называть
экономически-социальными и ввести т. о. третью подгруппу; точно также и
Colajanni, различающий между социальными факторами группу экономических,
делит последние на две подгруппы: на экономические факторы прямого
воздействия и посредственного, каковы, например, проституция[11].

В виду этой невозможности провести резкую грань между устанавливаемыми
Ван Каном и Колаянни подгруппами социальных факторов с одной стороны, a
с другой стороны вследствие того, что такая дробность классификации не
вызывается необходимостью, мы полагали бы принять трехчленное деление
факторов преступности на физические, антропологические и социальные. Но
в самое последнее время раздались возражения и против этой классификации
и требования заменить ее двухчленной. Предложение исходит от проф. Листа
и сделано им в его блестящем докладе последнему международному конгрессу
криминалистов в С.-Петербурге.

По мнению Листа выделение физических факторов в особую, самостоятельную
группу влечет за собою крайнюю неопределенность. В виде примера Лист
указывает на увеличение в летние месяцы преступлений против
нравственности: решающее значение здесь, по мнению автора, принадлежит
антропологическому фактору на том основании, что различные люди
совершенно различно реагируют на действие жары. Точно также, увеличение
краж в зимние месяцы объясняется не непосредственным воздействием
холода, но невозможностью некоторых по своей бедности укрыться от
холода, т. е. здесь мы имеем дело с социальным фактором
преступности[12].

Нам эти доводы представляются недостаточными для возможности выключения
физических факторов из числа трех групп указанных выше причин
преступности. Возьмем пример указываемый самим Листом: увеличение
преступлений против собственности в холодное время. Если мы стали бы
вместе с Листом утверждать, что в данном случае действует лишь бедность,
не имеющая возможности укрыться от холода, то нас могли бы упрекнуть что
мы отрицаем всякое значение холода и тепла для нашего организма. Мы
можем допустить, что увеличение преступлений против собственности не
последовало бы, если бы не было бедности. Но мы с таким же правом можем
утверждать, что этого увеличения не последовало бы и в том случае, если
бы наш организм был так устроен, что оставался нечувствительным к
холоду, или если бы не было холода. Таким образом, в данном случае
возможно предполагать действие причин: антропологической
(чувствительность к холоду), социальной (бедность) и физической (холод)
и нет оснований утверждать, что физические факторы—лишняя в
классификации группа.

[1] «Этиология есть учение о причинах, a потому криминальная этиология
есть учение о причинах преступности» (345, 347 s.s. Kriminal-Aetiologie
von prof. Van Hamel Zeit. f. d. g. Str. 21 B. 1900). Colajanni: La
sociologia criminalе I v. 1889. 40 p.

[2] Kausale, naturwissenschaftliche Lehre vom Verbrechen kann mit dem
Ausdrurk «Kriminologie» bezeichnet werden (v. Liszt: Lehrb. d. Deut.
Str. 13 Aufl. 70 s.).

[3] Д. С. Милль: Система логики силлогистической и индуктивной. Перев.
под ред. В. И. Ивановского М. 1899 стр. 266.

Г. Колоколов: О соучастии в преступлении. М. 1881 см. «Введение».

Ferri: Studi sulla criminalita in Francia; автор ограничивается здесь
перечислением факторов различных категорий; из них антропологические
факторы: возраст, пол, гражданское состояние, профессия, жилище,
общественные массы, степень образования и воспитания, органическая и
физическая конституция преступника; физические: раса, климат, строение
почвы и степень ее плодородия, денное и ночное время, времена года,
годовая температура, социальные факторы: увеличение и уменьшение
народонаселения, эмиграция, общественное мнение, обычаи и религия,
семейный строй, положение политическое, финансовое, коммерческое,
производство промышленное и земледельческое, административное
устройство, общественная безопасность, общественное образование и
воспитание, общественная благотворительность; законодательство (р. 18
Studi sulla criminalita ed altri saggi 1901).

[6] Ferri: 1a sociologie criminelle 1893 г. 150.

[7] Topinard: Criminologie. et anthropologie. 490—491 p.p.

[8] Colajanni: La sociologia criminale II ,v. § 80.

[9] Таково же определение проф. Фойницкого, называющего социальными
причинами общественные влияния, лежащие в организации общественного
строя и в отношении его к личности, воздействии, оказываемом обществом и
государством на личность путем разнообразных мер и учреждений,
споспешествующих ее нормальному существованию или затрудняющих его.
(Фойницкий: «Факторы преступности» Север. Вест. 1893 г. кн. 10 стр.
112).

[10] Van Kan: Les causes economiques de la criminalite 1903 p. 12.
Colajanni: La sociologia criminale. Catania 1889 II v. 34—43 p.p. 461 p.

[11] Massenet [Quelques causes sociales du crime, Lyon. 1893. These
doctor.], принимая три указанные группы факторов, делит социальные
причины на четыре группы: 1) факторы интеллектуального порядка
(философия, религия, внушение), 2) факторы эстетического порядка
(искусства, литература); 3) факторы промышленного порядка
(экономического): нищета, алкоголизм, воспитание и пр.; 4) факторы
морального порядка: наказуемость (цитировано по ук. соч. Van Kan’a стр.
168). Недостатки этой классификации очевидны: так, воспитание не может
быть названо фактором промышленного порядка; непонятно также, почему
наказуемость – фактор морального порядка, а религия – интеллектуального.

[12] См. Revue Penitent. № 4—1003. Bernard: Les facteurs sociaux de la
criminalite. Лист: Обществ. факторы преступности. Перев. с нем. Журн.
Мин. Юст. № 2—1903г.

ГЛАВА I. Метод и содержание науки уголовного права.

Томас Морус. – Кампанелла. – Меслье. – Монтскье. – Руссо. Беккария. –
Бентам. – Бриссо де-Варвилль. – Годвин. – Марат. – Оуен. –Ванделер. –
С.Симон. – Фурье. – Кабэ. – Прудон. – Дюкнетьо. – Кетле. – Герри. –
Романьози. – Ломброзо. – Ферри. – Горофало. – Росси.

Сторонники социологической школы науки уголовного права, занявшейся
исследованием социальных факторов преступности, видят своих
предшественников[1] в лице первых представителей моральной статистики
Кетле и Герри. Таково, например мнение Лакассаня[2], также думает и
Принс, хотя и добавляет, что указания на влияние социальной среды
встречаются и ранее Кетле—у Монтескье и позднее у Тэна[3]. Но если
говорить об указаниях на зависимость между социальной средой и
преступностью, то мы найдем их много ранее Монтескье и полнее, чем у
него. Нам кажется, что известный профессор политической экономии в
свободном Брюссельском университете и депутат социалист Hector Denis
поступает вполне правильно, указывая в своем небольшом докладе
уголовно-антропологическому конгрессу в Амстердаме, что предшественников
социологической школы уголовного права надо искать среди первых
представителей той доктрины, которой он держится в своей политической
деятельности. Он указывает как на предшественников социологической школы
на Godvin’a, Оwen’a, William Tompson’a, Fourier, Henri de Saint Simon’a
и др.[4].

Несомненно, что социологическая школа науки уголовного права, видящая
корень преступности в несправедливостях и неурядицах современных
обществ, в несовершенствах социальный организации, иногда приближается
этой стороной своего учения к доктрине названных выше авторов, как
утопического, так и научного направления, подвергавших своей беспощадной
критике общественные, политические и экономические условия жизни
государств. Сказать, что у первых представителей этой доктрины мы
находим только одни указания на социальное происхождение преступлений и
на влияние среды было бы неверно; у многих из них вопрос поставлен
гораздо шире и на ряду с положением о зависимости между социальной
средой и преступностью мы уже находим установление и развитие и другого
основного положения социологической школы: о необходимости бороться с
преступностью путем социальных реформ.

Выяснение этой стороны учения указанных выше предшественников
социологической школы науки уголовного права представляется нам
небезынтересным и небесполезным: оно познакомит нас с удивительным
явлением как еще в кровавый XVI век знаменитый утопист Томас Морус
высказал поразительные для его времени по своей гуманности и
правильности взгляды о социальных причинах преступности и о средствах
борьбы с нею. Правда, ни в «Утопии», ни в некоторых из других
произведений, на которых мы будем останавливаться в настоящем очерке, мы
не найдем научных доказательств социального происхождения преступления,
но даже и бездоказательные утверждения этих авторов представляют для нас
то значение, что покажут когда и как зародилась основная идея
социологической школы о зависимости между средою и преступностью, как,
постепенно развиваясь, она нашла себе блестящее подтверждение в трудах
статистиков Кетле, Герри, Эттингена и других и, воспринятая в конце 70-х
и начале 80-х годов криминалистами, внесла новую струю в науку
уголовного права. Эта новая струя, вытекшая из такого чистого, светлого
источника, каким были эти «мечтатели» и «друзья человечества» Томас
Морус, Фурье, Оуен и др. смысла с науки уголовного права вековую
покрывавшую ее пыль и дала ей начала новой жизни.

Hector Denis считает первым предшественником социологической школы науки
уголовного права W. Gudvin’a, писателя конца XVIII века, и начала XIX
века. Но более полное и подробное выяснение зависимости между социальной
средой и преступностью мы встречаем много раньше Годуина, в самом начале
XVI столетия, когда появилась в Англии знаменитая «Утопия» Томаса
Моруса[5]. С первых же страниц своего труда автор с силой и страстью
доказывает жестокость и бесполезность смертной казни за воровство. Как
на главные причины воровства он указывает на существование класса
богатых, окруженных многочисленной челядью, рядом с нищетой и
безработицей; самое ужасное наказание, говорит Морус, не удержит
человека от воровства, раз у него остается только это одно средство
спасти себя от голодной смерти; поэтому смертная казнь за воровство
столько же бесполезна, сколько и жестока. Пока существует класс
благородных, питающихся от трудов работающих на них в поте лица своего
бедняков, пока богачи окружены толпой слуг, которых они безжалостно
рассчитывают, когда они состарятся или заболеют, до тех пор воровство не
исчезнет. Чтобы никто не был поставлен в необходимость сначала красть, a
затем умирать на плахе, надо обеспечить всем членам общества средство к
существованию. Бросают многих, как бродяг, в тюрьмы, но в чем состоит их
преступление? Ни в чем другом, как в том, что они не могут найти никого,
кто дал бы им работу. Вылечите Англию, говорит Морус устами
путешественника и рассказчика об Утопии, от этих язв, обуздайте алчный
эгоизм богачей, отнимите у них право накопления и монополий, изгоните
праздность и дайте всем средства к существованию. Обращаясь к вопросу о
значении воспитания, как средства борьбы с преступностью, Морус
сравнивает юстицию Англии и других стран с дурным учителем, который
охотнее бьет своих учеников нежели их воспитывает. Своим воспитанием вы,
говорит Морус, развращаете детей, и когда они потом совершают
преступление, подготовленное вашим воспитанием, вы их наказываете. «Что
вы делаете? Воров вы делаете, чтобы их наказывать»[6].

Возражения этого писателя XVI столетия против смертной казни за
воровство повторяются теперь как доводы вообще против наказания смертью.
В своей карательной системе он выступил противником абсолютных теорий.
На оправдание смертной казни сторонниками этого наказания требованиями
справедливости, он отвечал, что такое право Summum jus-summa injuria[7].

В наши цели не входит останавливаться на общественном и государственном
строе Утопии. Для нас важно лишь отметить, что по мысли Томаса Моруса в
этой стране без богатых и бедных, где золото и серебро можно видеть лишь
на оковах рабов, при общей трудовой жизни и отсутствии праздных, не
только преступления, но и гражданские тяжбы являются являются редкими
исключениями.

Через сто лет после выхода в свет Утопии Моруса, появляется в 1620 году
другая знаменитая утопия «Город Солнца» Томаса Кампанеллы, крайнего
коммуниста по своему направлению[8]. По его мнению корень всякого
зла—иметь собственное жилище, собственную жену, собственных детей… В
«Городе Солнца» вычеркнута любовь к себе, остается только любовь к
общине. Результатом такого общественного и политического строя является
полное отсутствие гражданских тяжб и уменьшение преступности. Но так как
преступления не исчезли вполне и в этой чудесной стране, то остались и
наказания преимущественно исправительного характера роеnае medicinales,
ходя на ряду с ними и смертная казнь и членовредительные наказания.

Мысль Моруса и Кампанеллы о значении права частной собственности в
развитии преступлений повторил во Франции Jean Meslier (родился в 1664
г. или 1675 г. и умер в 1733 г.)[9]. В праве частной собственности он
видит причину как несчастий так и всех преступлений вообще, a в
особенности причину «обманов, мошенничеств, плутней, грабежей,
воровства, убийств, разбойничества»[10]. Meslier считает верхом
несправедливости то, что одни богаты, другие бедны, одни пресыщены,
другие умирают с голоду и верит, что в его идеальном строе ни у кого и
мысли не будет о воровстве, грабеже и убийстве, чтобы завладеть
кошельком другого и водворится спокойная и счастливая жизнь, совершенно
непохожая на внешнюю с ее прокурорами, адвокатами, нотариусами,
приставами и другими «les gens de l’injastice»[11].

С половины ХVIII века вопросы уголовного права привлекают к себе
особенное внимание многих выдающихся писателей. Главные свои усилия эти
писатели направляли на борьбу с жестокими наказаниями своего века, но
они также останавливались и на необходимости предупреждения преступления
путем воздействия на причины, вызывающие преступность. Мы можем указать
здесь Монтескье, Руссо, Беккарию, Бентама и др.

Montesquieu развивал положение, высказанное еще до него, а после него
много раз повторенное: «лучше предупреждать преступления, нежели их
наказывать». Но что бы предупреждать преступления, необходимо знать их
причины. Монтескье сделал попытку объяснить некоторые преступления
влиянием на человека особых социальных условий. Так, например, он считал
социальными причинами противоестественных преступлений дурное
воспитание, многоженство одних и неимение жен другими, причиною
государственных преступлений — стеснение свободы и пр.[12]

Руссо в неравенстве людей, в подчиненности одних другим, видел причину
«плутовства, завистничества, изменничества». Нападая на современный ему
общественный строй Руссо говорит: «Я знаю, что все это не раз было
сказано философами, но все это они только возглашали, я же это
доказываю; они только указывали на зло, я же обнаружил его причины и
раскрыл очень утешительную и полезную истину, a именно, что все эти
пороки не присущи человеку, как таковому, a человеку извращенному дурным
правительством». «Прежде чем были придуманы эти страшные слова,
научившие людей отличать мое от твоего, прежде чем существовала та
порода грубых и жестоких людей, которых называют господами и другая
порода подлых трусов и лжецов, которых называют рабами, прежде чем
народились те презренные люди, у которых хватает духу жить в изобилии
благ земных, между тем как другие умирают с голоду, прежде чем взаимная
зависимость сделала их плутами, завистниками и изменниками, прежде чем
накопилось все это зло, я желал бы знать, в чем могли заключаться те
пороки, те преступления, которые с таким пафосом приписывают людям».
Таким образом Руссо причины всех преступлений и пороков видел в
несовершенстве общественной жизни и противополагал ей естественное
состояние и такой союз или государство, где все люди были бы свободны и
равны и подчинены закону, но не людям[13].

У Беккарии мы также находим несколько замечаний, из которых видно, что
он признавал связь между социальною средою и преступностью[14]. Так, в
главе «о краже» он говорит о значении для этого преступления [17].

Рассмотрение тех преступлений, которые всего чаще и всего реже совершает
женщина убеждает нас в правильности объяснений Колаянии.. Всего чаще она
совершает детоубийство; в России на 70 осужденных мужчин пришлось в
1889— 1893 гг. 3940 женщин, во Франции 90 женщ. на 10 мужч. (1900 г.).
Как было бы ошибочно объяснять незначительное участие мужчины в
совершении этого преступления его особою жалостью к новорожденным, так
было бы неверно предполагать, что причиной детоубийства является
жестокость женщины. Наблюдения показывают, что детоубийцами являются
девушки-матери, a это обстоятельство дает все основания утверждать, что
детоубийство имеет своею главною причиною известные взгляды современного
общества на внебрачные рождения[18].

Значительно участие женщины в совершении домашних краж (по вычислению
Колаянни 60%). Этот факт вполне объясняется указанным выше семейным
положением женщигы[19].

Женщине приходится, конечно, быть с детьми чаще чем мужчине, a потому
особенно велико число ее преступлений против детей[20].

Из занятий женщины вне домашнего хозяйства одно из самых
распространенных торговля, и уголовная статистика отмечает значительное
число торговых обманов, совершаемых женщинами (46,3 на 100 во Франции в
1900 г.[21]).

Вместе со многими криминалистами мы полагаем также, что, при объяснении
меньшей преступности женщины, не следует опускать из внимания ее участия
в проституции, вызываемой теми же социальными причинами, какие порождают
преступность[22]. Перед голодною женщиною, не находящей возможности жить
трудом своих рук, остается кроме смерти, две дороги, одинаково позорные,
но не одинаково опасные: один запрещенный законом путь преступности и
другой легальный, санкционированный властью, путь к проституции.
Несомненно, что часть женщин, принужденных выбирать из двух зол одно,
выбирают последнее.

Таково социологическое объяснение преступности женщины. Постепенное
завоевание ею политических прав, расширение области ее труда приводит к
увеличению ее преступности. Но было бы совершенно неправильно выдвигать
это возрастание преступности, как аргумент против равноправности женщины
и мужчины, потому что этот аргумент с таким же правом можно применить и
против расширения области деятельности мужчины. Правильная политика
заключается в том, чтобы создать такие условия, при которых сократится
до минимума всякая преступность, безразлично мужская она или женская.
Одним из таких условий является уничтожение дли уменьшение той розни,
какую видим мы теперь в борьбе за существование, когда идут «класс на
класс, пол на пол, возраст на возраст»[23].

[1] Compte general de l’administration de la justice criminelle. Paris,
MDCCCII, XIX p.

[2] Ibid. L p. Сведений о поле обвиняемых в полицейских судах не
имеется.

[3] Statistiqеc judiciairе de la Belgique. Troisieme annee. Bruxelles.
1902, XXV p.

[4] Ibid. XXV p.

[5] Schweizerische Statistik. 125 Lieferung. Die Ergebnisse der
Schweizerischen Kriminalstatistik waehrend der Jahre 1892—1896. Bern.
1900, 12 s.

Статистические сведения о движении преступности присылаются в
федеральное статистическое бюро с 1892 года. В период с 1892 по 1896 г.
было прислано 14612 карточек, из которых 12381 о муж. и 2264 о женщ.

[6] Seuffert Hermann, prof.: Die Bewegung im Strafrechte waehrend der
letzten dreissig Jahre. Dresden. 1901, 12 s.

Kriminalstatistik fuer das Jahr 1900. Statistik des Deutschen Reichs,
Neue Folge, Band 139, II—47 s.

[7] Kriminalstatistik f. d. Jahr 1900. II 46—47 s.s.

[8] Bonger W. A. Criminalite et conditions economiques. Amsterdam 1905,
521.

[9] По изысканиям Ломброзо оказалось, что мозг женщины весит меньше, что
серого вещества в нем меньше, что в крови меньше красных шариков, что
череп ее походит на череп ребенка, лоб имеет перпендикулярное
направление, характерное для ребенка, лицо сравнительно с черепом мало.
Она несравненно чаще мужчины владеет одинаково хорошо обеими руками или
бывает левшой, осязание ее хуже (тонкое у женщины 16% у мужчины в 31,5%,
притупленное у женщины в 25%, a y мужчины в 6%), вкус у женщины более
грубый, a слух развит менее, чем у мужчины. Она лжива, скупа, относится
легче к страданиям других и пр. Lombruso und Ferrero. Das Weib als
Verbrecherin und Prostituirte. Uebers. von Kurella.

[10] См. Зеланд: Женская преступность. С.-Пб. 1899 г. Рейнгардт: Женщина
перед судом уголовным и судом истории. ,2-ое изд. Каз. 1900 г.

[11] Веbеl: La femme dans le passe, le present et l’avenir. Traduit par
Rave. Paris, 1891 p. 9.

[12] Клара Цеткина: Женщина и ее экономическое положение. Пер. с нем. О.
1905, 3 стр. См. С. Zetkin: Geistiges Proletariat, Fraueufrage und
Socialismus. Berl. 902. См. также B. M. Хвостов: Женский вопрос с точки
зрения нрав. филос. Науч. Сл. 1905. № 1.

[13] Ломброзо и Ферреро. Женщина преступница и проститутка. Перев. 2-ое
изд. К. 1902, 166 и след.

[14] Bebel o. c. 199-200 р. р.

[15] Тарновский: Итоги русской уголовной статистики. Приложение к Журн.
Мин. Юст. 1899, 139—141 стр.

[16] Различие в числе осужденных обоего пола г. Анучин объясняет
различием в образе жизни: для мужчины сделаться преступником гораздо
вероятнее, чем для женщины, потому же самому, почему для него вероятнее
сделаться жертвою нечаянной или неестественной смерти. См. Анучин
Материалы для уголовной статистики России. Исследования о проценте
ссылаемых в Сибирь. Часть I. Тобольск 1866 г. 138 стр. Таково же
объяснение проф. Фойницкого: «Женщива преступница» Сев. Вест. 1893 р. №
2 и 3.

Тард, выдвигая значение социальных факторов в преступности женщины
отмечает, что число женщин убитых молнией в течение десяти лет
приблизительно вдвое менее числа убитых мужчин: «не зависит ли это от
более замкнутой домашней жизни женщины? Во всяком случае, это может
зависеть лишь от особенностей ее социальной и отнюдь, кажется, не
физической жизни». Tarde: la philosophie penale.

[17] Анучин: ук. соч. стр. 138.

[18] Compte general de l’admin. crim. Paris 1902.

[19] Bо Франции за 1900 г. женщина совершила 8,9% всех vols-crimes (краж
преступлений) и 22,3% домашних краж (ibid).

[20] Во Франции на 100 муж.—119 женщин, обвиняемых в delits violances et
attentas aux enfants (ibid. 62).

[21] Ibid 56 p.

[22] Ashaffenburg: Das Verbrechen und seine Bekaempfung. 1903, 130 s.

[23] Bebel о. с, 220—221 р. р.

О женской преступности см. кроме указанной литературы Joly: La France
criminelle. XIV chap. Майо Смит. Статистика и социология. 289, 293 стр.
Corre: Le crime dans les pays creoles; 79—81 p.p. Tarde: La criminalite
comparee. Oeltingen: Die Moralstatistik. 1882, 523 s. и др. Lombroso et
Lacht: Le crime politique IIv. 5—13 p.p. Georg S. Die Weibliche
Lohnarbeit und ihr Einfluss auf die Sittlichkeit und kriminalitaet. (Die
Neue Zeit, 1899—l900, 747—758 ss.). Гирш: Преступления и болезни, как
социальные болезни. Перев. Спб. 1898.

Влияние на преступность семейного состояния.

а) Внебрачное происхождение.

Под рубрикой Stato сіvile Колаянни рассматривает в числе
антропологических причин влияние на преступность незаконнорожденности и
брака. Так как под браком Колаянни разумеет союз мужчины и женщины,
санкционированный властью, то правильнее было бы рассматривать влияние
на преступность внебрачного происхождения и брака среди социальных
причин, как мы указывали это выше[1]. Но чтобы не нарушать порядка
изложения, принятого в труде Колаянни, мы рассмотрим влияние этих
факторов теперь же.

Что касается влияния на преступность внебрачного происхождения, то
Колаянни останавливается на нем очень кратко. Приведя взятые у Ломброзо
статистические данные о числе незаконнорожденных среди преступников,
Колаянни объясняет их преступность влиянием социальных условий,
трудностью борьбы за существование рожденных вне брака и отсутствием
надзора за ними в детстве. Эти причины были выдвинуты и главою
уголовно-антропологической школы.

Процент незаконнорожденных среди преступников всегда выше процента
незаконнорожденных среди всего населения отдельных государств. Так, во
Франции среди юных заключенных насчитывалось в 1894 и 1898 гг. свыше 11%
рожденных вне брака, a среди всего населения Франции незаконнорожденные
составляли только 8.94% (в 1894 г.)[2]. В Швейцарии при 4.70%
незаконнорожденных среди всего населения, процент таковых среди
преступников достиг 9.3 (в 1892—1896)[3];. В Пруссии (1891—1900 гг.)
процент незаконнорожденных среди заключенных мужчин был 8.3 и 11.6,
среди женщин 12.5 и 15.1, a среди всего населения 7.81 (1887—1891
гг.)[4]. В Норвегии, при 7.17% (1894 г.) незаконнорожденных среди
населения страны, их насчитывалось (в 1899—1900 г.) среди заключенных
12%[5].

б) Влияние на преступност брака.

Страницы труда Колаянни, посвященные выяснению влияния на преступность
брака, являются наименее обработанными и выводы автора наименее
обоснованными. Указывая числа холостых, женатых и вдовых, Колаянни не
ставит эти цифры в соотношение ни с численностью соответствующих групп
населения, ни с их возрастом. Поэтому некоторые из тех положений, к
которым пришел автор, носят скорее характер предположений и догадок, не
всегда оказывающихся правильными, нежели научных выводов.

Колаянни полагает, что лица, состоящие в браке (и особенно женщина)
предохранены от преступлений более, чем холостые. Они более ограждены от
преступлений, направленных на чужую собственность, чем от преступных
деяний против личности. Однако было бы ошибочно придавать браку слишком
большое морализующее значение: меньшая преступность лиц, состоящих в
браке, объясняется, по мнению Колаянни, в значительной мере
особенностями положения брачующихся еще до их вступления в брак: для
вступления в брак обыкновенно требуется некоторая состоятельность;
экономические затруднения, a также недостатки физические и духовные
осуждают человека па безбрачие. Меньшую преступность замужней женщины
Колаянни объясняет соображениями экономического характера: замужняя
женщина обыкновенно менее участвует в борьбе за существование и потому
менее подвергается опасности совершать преступления. Меньшее участие
лиц, состоящих в браке, в совершении преступлений против собственности,
объясняется, по мнению Колаянни, влиянием приданого, поиски которого не
останавливают в наш век самых юных мужчин от противоестественных браков
со старухами[6].

Некоторые выводы Колаянни находятся в противоречии с выводами
Prinzing’a, автора двух специальных работ о влиянии брака на
преступность. Работе Принцинга должно быть отдано несомненное
преимущество уже потому, что он выясняет процентное отношение
преступников, состоящих в браке, холостых и вдовых (отдельно для каждого
пола) на сто тысяч соответствующей части населения и кроме того
разбивает каждую из исследуемых им групп еще на несколько групп по
возрасту[7].

Результаты, к которым пришел Принцинг, представляют большой интерес и в
некоторых случаях являются совершенно неожиданными. Так, оказывается,
что женщины, состоящие в браке, совершают преступлений более незамужних.

Таблица XVII.

Германия 1882-1893 гг.[8].

На 100.000 населения каждой категории приходилось осужденных

Возраст (лет) Незамужние Замужние Вдовы и разведенные

12-15 149,5 – –

15-18 320,5 – –

18-21 415,2 602,5 –

21-25 417,2 469,9 1339,3

25-30 440,7 454,5 1149,2

30-40 446,2 500,0 1029,9

40-50 331,7 468,2 709,9

50-60 221,5 299,5 369,2

Старше 60 102,2 133,4 111,2

Чтобы выяснить причины этого явления Принцинг совершенно правильно
приступает к детальному рассмотрению участия женщины в совершении
различных преступлений. В преступлениях против собственности замужние
участвуют менее-незамужних:

Таблица XVIII.

Германия 1882—1893 гг.[9].

На 100.000 населения каждой категории приходилось осужденных за
преступления против собственности

Возраст (лет) Незамужние Замужние Вдовы и разведенные

12-15 142,1 – –

15-18 284,4 – –

18-21 337,6 381,6 –

21-25 310,8 268,3 826,8

25-30 304,9 240,1 703,2

30-40 290,4 247,5 610,1

40-50 209,2 215,6 404,6

50-60 134,8 121,6 198,1

Старше 60 61,0 59,4 54,7

Из этой таблицы видно, что вдовы и разведенные жены совершают особенно
много преступлений против собственности; объяснение этому можно искать в
экономических условиях положения вдов, теряющих вместе с мужем очень
часто источник своего существования. Что касается замужних женщин, то их
преступность во всех возрастах, за исключением раннего от 18 до 21 года,
менее преступности незамужних. Объяснение этому следует искать, как это
и сделал Колаянни, в том, что в брак вступают легче женщины, имеющие
хотя бы некоторую имущественную достаточность. Но чем же объяснить в
таком случае большую преступность молодых жен от 18 до 21 года? Этот
факт, не был известен Колаянни. Криминалист-социалист Bonger, правильно
разделяющий, по нашему мнению, приведенное выше объяснение Колаянни
меньшей преступности жен, полагает, что причины большей преступности
молодых жен надо искать также в экономических условиях их жизни. В таком
раннем возрасте, как 18—21 г., в брак вступают, говорит Bonger, большею
частью лишь пролетарии: обремененные семьей, подвергающиеся всем
тяжестям борьбы за существование, они должны скорее, чем другие,
совершать преступления[10]. Подтверждение этому объяснению мы видим в
том факте, что и мужчины, состоящие в браке, совершают тем более всех
преступлений вообще и преступлений воровства в частности, чем они
моложе, причем мужья в возрасте от 18 до 21 года совершают краж почти в
три раза более, чем холостые этого же возраста. Точно также и в возрасте
от 21 до 30 лет мужья совершают преступлений более холостых.

Таблица XIX.

Германия 1882—1893 г.[11].

На 100.000 населения каждой категории приходилось осужденных за простое
воровство

Возраст (лет) Холостые Женатые Вдовцы и разведенные

18-21 551,7 1418,3 –

21-25 427,7 685,9 627,2

25-30 382,6 412,6 572,1

30-40 411,9 296,9 350,0

40-50 365,0 216,2 420,0

50-60 233,1 151,6 231,1

Старше 60 109,2 84,0 67,2

Весьма значительно участие замужних женщин в совершении обид и телесных
повреждений.

Таблица XX.

Германия 1882—1893 гг.[12].

На 100.000 населения каждой категории приходилось осужденных женщин за
оскорбление

Возраст (лет) Незамужние Замужние Вдовы и разведенные

18-21 24,3 88,5 –

21-25 34,9 85,7 157,1

25-30 44,2 94,8 137,1

30-40 57,3 116,7 138,4

40-50 58,4 121,4 121,7

50-60 43,6 84,8 77,1

Старше 60 22,4 38,3 26,7

Таблица XXI.

Германия 1882—1893 гг.[13].

На 100.000 населения каждой категории приходилось женщин осужденных за
причинение телесных повреждений

Возраст (лет) Незамужние Замужние Вдовы и разведенные

18-21 20,4 67,5 –

21-25 24,9 61,1 96,4

25-30 29,8 58,7 88,9

30-40 29,9 61,0 70,2

40-50 21,3 55,3 46,8

50-60 13,9 33,9 25,7

Старше 60 7,0 14,2 8,6

Принцинг полагает, что ближайшими причинами этих двух преступлений
замужней женщины является жизнь бедных семей в общих квартирах и
установившийся во многих местах Германии обычай, чтобы жена сопровождала
в праздничные дни мужа в трактир. О влиянии состояния квартир на
преступность нам придется впоследствии говорить подробнее; что же
касается второй предполагаемой Принцингом причины, то мы не имеем
статистического материала, который выяснял бы насколько часто посещают
жены трудящегося люда трактиры и насколько пагубно отражается на них
такое посещение. Действительно, наибольшее число телесных повреждений
падает на праздничные дни и должно быть связано с посещением кабаков,
пивных и вообще с потреблением опьяняющих напитков[14], но повинна ли в
этом вместе с самим рабочим и его жена, этого мы не знаем. Во всяком
случае, знаменательно, что и среди мужчин женатые всех возрастов
совершают оскорблений и телесных повреждений значительно более холостых
(см. XXII таблицу). Так как нельзя предполагать, чтобы женатые посещали
кабаки чаще холостых, то скорее можно предполагать здесь влияние общих
квартир.

Как и следовало ожидать замужние женщины совершают детоубийств и
истреблений плода значительно менее незамужних и вдовых. Причину этих
преступлений надо искать очевидно во взглядах современного общества на
внебрачные рождения, но на этом вопросе мы уже Останавливались выше,
когда говорили о причинах женской преступности[15].

Таблица XXII.

Германия 1882—1893 гг[16].

На 100.000 муж. каждой категории населения приходилось осужденных за
оскорбление

Возраст (лет) Холостые Женатые Вдовцы и разведенные

18-21 111,1 444,5 –

21-25 173,3 279,0 448,0

25-30 222,9 270,6 381,4

30-40 277,3 316,2 377,3

40-50 240,7 311,3 317,3

50-60 158,1 237,7 187,5

Старше 60 66,4 122,9 66,6

Мало предохраняет брак от преступлений против нравственности. Вдовцы и
вдовы, женатые и замужние совершают преступление сводничества чаще
холостых и незамужних (это преступление обыкновенно совершается
представлением своего помещения для проституток). В кровосмешении вдовцы
оказываются виновными чаще женатых, a женатые чаще холостых. Такое же
отношение сохраняется и при другом преступлении: употреблении во зло
власти для склонения женщины к незаконной связи[17].

Убийство совершается чаще всего вдовцами и вдовами, затем холостыми и
девицами и менее всего женатыми и замужними[18].

Наибольший процент осужденных мужчин за сопротивление властям приходится
на холостых и наименьший на женатых, a среди женщин наибольший на вдов и
наименьший на замужних. Молодые супруги, мужья и жены, в возрасте от 18
до 21 года оказывают сопротивление власти чаще, чем лица двух остальных
категорий этого же возраста[19]. Мы полагаем, что объяснение этому факту
надо искать в особенностях социального положения молодых супругов 18—21
года, принадлежащих чаще всего к пролетариату.

Вдовцы и вдовы и разведенные супруги дают почти во всех преступлениях
наибольший процент осужденных. Принцинг полагает, что возрастание числа
преступлений, совершаемых вдовцами, объясняется утерей ими со смертью
жены нравственной поддержки. Aschaffenburg признается, что причина
рассматриваемого явления для него совершенно неясна, вместе с тем он
отказывается принять догадку Принцинга, как ничем не подтвержденную и
высказывает предположение о другой причине; не следует ли искать
объяснение рассматриваемой преступности разведенных и вдовых в особенно
высокой преступности разведенных, брак которых нередко расторгается
вследствие совершенного одним из супругов преступления. Хотя и зто
объяснение Ашафенбурга построено на предположениях, но оно
представляется более вероятным, чем догадки Принцинга.

Заканчивая рассмотрение влияния на преступность брака, мы должны
признать, что это влияние не из особенно благоприятных. Брак оказывается
не только бессильным удержать от совершения плотских преступлений, но в
некоторых случаях как будто даже толкает на совершение этих преступлений
(кровосмешение, склонение женщины к непотребству путем употребления во
зло власти над нею). Брак отягчает положение беднейших слоев населения и
приводит молодых супругов к высокой преступности против собственности.
Оскорбления, нанесение ран и ударов становятся печальным уделом лиц
состоящих в браке. Прекращение брака вследствие смерти одного из
супругов или развода создает такие условия, при которых вдовцы и
разведенные совершают преступлений более чем холостой и незамужняя.

В окончательном своем выводе Колаянни признает, что при изучении влияния
на преступность брака выступает преимущественное значение; социальных
факторов. Действительно, без этих последних факторов многие особенности
рассматриваемой нами преступности были бы совсем не понятны и потому
конечный вывод Колаянни совершенно правилен[20].

[1] 33 стр.

[2] Grosmolard: Criminalite juvenile. Arch. d’anthr. crim. 1903, 155 p.
Aschaffenburg: Das Verbrechen und seine Bekaempfung. 1903, 25 s.

[3] Schweizeriche Statistik. 125 Lieferung. Bern. 1900, 34 s.
Aschaffenburg o. c. 25 s.

[4] Bonger. W. A. Criminalite et conditions economiques 1905, 557 p.

[5] Ibid 553 p.

[6] Колаянни приводит таблицу с указанием числа браков молодых людей со
старухами старше 50 лет, приходящихся на миллион браков во Франции

[7] Friedrich Рrіnzing dr. Der Einfluss der Ehe auf die Kriminalitaet
des Mannes. Zeitschrift fuer Socialwissenschaft 1899, 2 B, 37—44,
108—126. Prinzing: Die Erhoehung der Kriminalitaet des «Weibes durch die
Ehe (ibid 433—450).

[8] Ibid 437.

[9] Ibid 443.

[10] Bonger W. A. Criminalite et conditions economiques. Amster: 1905,
517 p.

[11] Рrinzing: o.c. 117 s.

[12] Ibid 440 s.

[13] Prinzing, ibid 442 s.

[14] Koblinsky (доклад 5-му междун. конгрессу борьбы с алкоголизмом),
нашел, что из 205 нанесений ран и ударов—121 (т.е. 59%) приходятся на
воскресение, 32 и 35 на понедельник и субботу и 27 на остальные четыре
дня вместе. Врач Fertig в Вормсе нашел, что из 366 ран и ударов (96—98
гг.)—142 приходятся на воскресенье, 57 на понедельник, по 84 на вторник
и среду, 35 на четверг, 27 на пятницу и 37 на субботу (Alkoholgennus und
Verbrechen, Aschaffenburg (Zeitschr. f. die ges. Str. XX B., 86—88 ss.).

[15] См. стр. 134.

[16] Prinzing, ibid 113 s.

[17] Ibid 111 и 113 ss.

[18] Ibid 441 s.

[19] Ibid 438 s.

[20] Bonger (o. с. 518 р.) находит более правильным говорить о
морализующем влиянии не брака, понимаемого в смысле легальной моногамии,
но любви: il serait plus exact de parier ici de l’influence
moralisatrice de l’amour, que du mariage pris dans le sens de monogamie
legale. Les maries heureux ne doivent pas leur bonheur а la sanction
legale, sans eile le bonheur ne serait pas moins grand…. si les epoux
sont mal assortis, pour l’une ou l’autre raison, alors le mariage a une
influepce tres demoralisatrice. La monogamie legale entre alors en jeu
en ce sens qu’elle empeche ou rend difficile la separation de personnes,
qui ne s’entendent pas, ou dont l’une est alcoolique p. e. ou se conduit
mal d’une autre facon etc. Le grand pouvoir de l’homme marie sur sa
femme, par suit de sa preponderance economique, peut egalement etre une
cause demoralisatrice.

Наследственность.

Колаянни далек от мысли отрицать влияние наследственности. Наоборот, он
придает ей большое значение, но полагает, что и в данном случае не
должно быть опускаемо из внимания громадное значение социальной среды и
особенно воспитания, которое может парализовать и дурную
наследственность.

Пагубное влияние дурной наследственности обыкновенно доказывают
исследованием происхождения несовершеннолетних преступников,
относительно которых уголовная статистика уже давно собирает довольно
обширные и разносторонние сведения. Однако собранные до сих пор цифровые
данные не дают возможности придавать большого значения утверждению
уголовно-антропологической школы о прямой передаче родителями своим
детям преступных наклонностей. Так, по изысканиям Марро, из 507
преступников только 13% имели преступных родителей, a у остальных 77%
дурная наследственность выражалась принадлежностью их родителей к числу
алкоголиков, эпилептиков, душевно больных и т. п.[1].

Цифры, которые приводит Колаянни, относятся к весьма раннему времени (к
сороковым годам). Но процентные отношения остались до сего времени почти
те же самые, что были и ранее. Так, во Франции среди юных заключенных
имели родителей преступников:

в 1878 г. – 1072 или 14.1%

в 1884 г. – 860 или 15.2%

в 1894 г. – 852 или 16.4%

в 1898 г. – 734 или 16.4%

Grosmolard, у которого мы заимствовали приведенные выше цифры, придает
наследственной передаче преступности лишь второстепенное значение и
считает главнейшим фактором социальную среду и бедность: «ребенок не
родится преступником, говорит он, но становится им»[2]. Один
Нью-Йоркский журнал произвел анкету о степени влияния среды и
наследственности и получил ответы, отдающие преимущественное значение
социальной среде: директор Массачусетской школы находил, что слова
«каков отец, таков сын», надо заменить другими: «какова среда, таков
сын»; директор одного убежища приводил примеры полного изменения
характера детей под влиянием социальной среды, несмотря на сквернейшую
наследственность[3]. Также и Henri Joly в своем последнем труде о
преступной молодежи видит «всюду влияние среды, воспитания, привычек» и
очень мало влияния наследственности[4]. Таково же мнение Листа, Тарда,
Delvincourt, Vuacheux и др.[5]

Процент алкоголиков среди родителей преступников—значителен; велико
также число таких семей, в которых дети-преступники не могли получить
хорошего воспитания. По данным годовых отчетов Эльмирской реформатории
более чем у трети осужденных родители были несомненные пьяницы, и в 50
случаях из ста семейная обстановка оказывалась дурная и очень редко
хорошая (от 7,6 до 11,7%).

Таблица XXIII.

На 100 заключенных

Годы Родители пьяницы Семейная обстановка Покинули родит. дом

Несомненно Вероятно Дурная Посредственная Хорошая Ранее 10 лет
возраста Между 10 и 14 годами Вскоре после достижения 14 лет

1881 33,8 18,0 47,7 44,0 8,3 5,4 7,6 22,5

1882 35,1 16,0 48,1 41,1 10,8 5,0 7,3 22,7

1883 35,6 14,1 49,3 39,1 11,6 5,2 7,0 23,6

1884 35,9 13,3 50,0 39,2 10,8 4,9 6,8 25,0

1885 36,4 12,8 50,6 38,9 10,5 4,9 6,8 25,5

1886 37,5 12,0 52,4 37,4 10,2 4,6 6,4 25,5

1888 38,4 10,9 52,1 38,9 9,0 5,2 6,3 29,5

1889 38,7 11,1 51,8 39,9 8,3 5,2 6,2 30,8

1890 38,4 11,4 52,0 40,4 7,6 4,7 5,8 29,5

1891 38,4 13,0 52,6 39,8 7,6 4,5 5,9 30,7

1892 38,3 13,1 54,1 38,3 7,6 4,1 5,8 32,0

1893 37,8 12,7 50,3 40,0 9,7 3,8 6,1 32,6

1894 37,5 12,1 49,0 40,6 10,4 3,8 6,1 31,8

1896 37,5 11,3 47,0 41,3 11,7 3,6 6,7 33,0[6]

Из этой таблицы видно, что значительный процент осужденных принуждены
были покинуть родительский дом в самом раннем возрасте. Раннее
оставление ребенком родительского крова вызывается или отдачей его в
учение и на заработки или его осиротением.

При современных условиях семья играет громадную роль: в ней ребенок
получает свое первое, a часто и единственное воспитание; она накладывает
на него свой отпечаток, который трудно сглаживается всей последующей
жизнью. Поэтому особенно тяжело положение того несчастного ребенка, у
которого совсем нет семьи, a следовательно нет и заботливого,
проникнутого любовью к нему отношения. Он всем чужд; до него никому нет
дела; он должен сам себя поить, кормить и одевать, пока не возьмет на
себя эту обязанность в тюрьме или исправительной колонии само
государство или общество. Но что бы получить право сделаться таким
государственным пансионером, сироте и заброшенному ребенку приходится
пройти школу разнузданного разврата и уроки разнообразных видов
преступности. Отчеты исправительных заведений не столько говорят о
дурной наследственности своих питомцев, сколько об их голодной нужде,
дурных примерах и отсутствии надзора за ними даже в тех случаях, когда
их семья была порядочная, но, принадлежа к числу рабочих слоев
населения, не имела никакой возможности заняться воспитанием ребенка.

[1] Marro: l carateri 231, Colаjanni o. c.

[2] Grosmolard: Criminalite juvenile Arch. d’anthr. criminelle 18 v.
1903, 200 p.

По вычислению Д. A. Дриля из 514 заключенных Невшательского
пенитенциария только у 20 были родители преступники, a пьяницы у 241,
душевнобольные у 5, эпилептики у 1. Дм. Дриль: Малолетние преступники М.
1884 вып. I. 291 стр.

[3] Escard Paul: Education et Heredite, leur influence sur la
Criminalite d’apres une publication americaine. Reforme sociale 16 Mai
1900.

[4] Henri Joly: L’enfance coupable. Paris, 1904, 173 p.

[5] Delvincourt: La lutte contre la Criminalite.

Vuaclieux Etuede sur les causes de la progression constatee dans la
criminalite precoce. Paris 1898.

Raseri, dr., Les enfants assistes. Notes de legislation et statistique
comparee. 10 t. II p. 1902 Bulletin de l’institut internat. de
statistique.

[6] Bonger: о. с. 555 р.

Влияние на преступность расы.

Последним из антропологических факторов Колаянни рассматривает расу[1].
Известно, что уголовно-антропологическая школа признает за расой большое
влияние на преступность[2]. Но несомненно, что доказать такое влияние
представляется весьма трудною, почти неисполнимою задачею. Главное из
затруднений лежит в разнообразии экономических, политических и других
условий тех народностей, преступность которых пытаются объяснить
влиянием расовых особенностей[3]. Не останавливаясь на всех подробностях
антропологической критики Колаянни учения Ломброзо о расе, как факторе
преступности, мы отметим лишь тот заключительный вывод рассматриваемого
нами автора, в котором он оттеняет преобладающее влияние социальной
среды: «знакомство с причинным соотношением исторических явлений,
говорит он, дает право утверждать, что моральные и интеллектуальные
изменения зависят от социальных факторов»[4]. Более подробно Колаянни
обосновал это свое положение в другой своей работе «L’Homicide еn
Italie», напечатанной в «La Revue Socialiste»[5]. В этой статье Колаянни
доказывает, что убийство в Италии, совершаемое здесь чаще, чем в
какой-нибудь другой стране, вызывается не расовыми особенностями
населения, но социальными факторами и особенно невежеством. При
рассмотрении степени распространенности убийства по различным провинциям
Италии, оказывается, что одни из них отличаются высоким развитием этой
преступности, другие, наоборот, почти совсем не знают ее. Так, при 12,58
обвиняемых в убийствах на каждую сотню тысяч жителей Италии (в
1895—1897), приходилось в провинциях: Girgenti—52,65, Sassari—36,33,
Trapani—33,25, Naples—31,76, a в Mantua—1,87, Bergamo—2,12, Padua—2,15,
Sondrio—2,47. Провинции, дающие наименьший процент убийств населены
социалистами, республиканцами и радикалами; наоборот, в Сардинии и
Сицилии, где наиболее развита рассматриваемая нами преступность, почти
не существует указанных выше партий. Отсюда автор делает вывод, что
«демократическая пропаганда оказывает воспитательное и умеряющее
действие на преступность»[6]. Но несомненно, что эта пропаганда находит
больший успех в тех местах, где население более грамотно и развито.
Рассмотрение соотношения грамотности и числа убийств в Италии приводит
автора к убеждению, что грамотность оказывает сдерживающее влияние на
кровавые преступления. Так, в наиболее преступных провинциях, Сардинии и
Сицилии, грамотность развита менее всего. То же самое соотношение
наблюдается между числом убийств и числом неграмотных в Ломбардии,
Пьемонте и других местах. Точно также и Боско в своем труде об убийстве
в Соединенных Штатах Америки отмечает смягчающую роль образования; среда
тюремного населения Америки треть совершенно неграмотна, между тем число
не умеющих ни читать, ни писать во всем населении страны едва достигает
10%. В этой же стране среди населения, прибывшего сюда из европейских
государств, убийства совершаются тем чаще, чем менее культурна страна,
из которой эмигранты прибыли: первое место по числу убийств занимают
итальянцы, a последнее—швейцарцы, датчане, норвежцы, немцы,
англичане[7]. В Швейцарском кантоне Тессине, который по населению, расе,
языку и географическим условиям—та же Италия, с уменьшением
безграмотности уменьшились и убийства. Но нельзя признать правильным
мнение Колаянни, что подтверждением влияния образования на число убийств
служит также статистика убийств по профессиям обвиняемых. То
обстоятельство, что «бродячие профессии» дают огромный процент убийц,
доходящий до 47,38 на сто тысяч лиц этой профессии, a лица либеральных
занятий, коммерсанты и рантье почти совсем не совершают этого
преступления, должно находить, себе более вероятное объяснение в
различиях экономического положения этих профессий. Если мы можем
предполагать, что лица либеральных профессий, рантье и коммерсанты
получают то или другое образование, то мы не имеем оснований утверждать,
что лица бродячих занятий—безграмотны. Но если они и безграмотны, то
имеем ли мы право объяснить их участие в совершении преступлений против
жизни их безграмотностью? Различие между положением рантье и бродячего
музыканта не ограничивается образованностью первого и безграмотностью
второго. Оно касается многих других сторон и особенно глубоко и широко в
экономическом отношении. Этого различия не может, конечно, отрицать
Колаянни, но почему же в таком случае считать причиной преступлений
неграмотность, a не какую-нибудь другую отличительную и характерную
особенность бродячих профессий?

Преобладающее значение социальных условий над расовыми остроумнее других
доказал Joly. Он исследовал преступность жителей о. Корсики на самом
острове и в других департаментах Франции и оказалось, что корсиканец,
весьма преступный у себя, на родине, перестает быть таким в других
департаментах, где преступность его значительно понижается[8]. Этим
фактом до известной степени подтверждается значение, приписываемое
сторонниками социологической школы социальной среде сравнительно с
расовыми и другими личными особенностями. Но и здесь возможны
возражения. Эмигрировать с о. Корсики могут во Францию корсиканцы
наименее склонные к преступности.

[1] Colajanni: La Sociologia Criminale II v. 189—307.

[2] Ломброзо: Die Ursachen und Bekaempfung des Verbrechens. Uebersetz,
v. Kurella. 1902. Drittes Kapitel, 17—36 ss. «Dass die Rasse einer der
wichtigsten , Factoren der Kriminalitaet in all den genannten Gebieten
ist, davon bin ich umsomehr ueberzeugt, als ich bei den meisten ihrer
Einwohner eine groessere Koerperlange als ihrer Nachbarschaft gefunden
habe» 21 s.

[3] См. также статью проф. Чижа: «Влияние национальности на
преступность» («Вестник Права» № 9, 1901 г.). Автор сообщает очень
интересные сведения о совершенно различной преступности латышей и
эстонцев, при одинаковых, по его мнению, социальных условиях. Но сам
автор отмечает, что неизвестна профессия этих двух народностей (46
стр.). Кроме возможного различного влияния профессии, мы можем
предполагать и различное экономическое положение латышей и эстонцев, как
следствие их занятия теми или другими профессиями.

Трудность сравнения преступности различных народностей увеличивается в
тех случаях, когда они имеют различные материальные и процессуальные
законоположения. См. Aschaffenburg o. с. 23—25.

[4] Другие выводы Колаянни по вопросу о влиянии расы на преступность:
представители одной и той же расы одновременно могут являть различные
психические и моральные характеры; одна и та же раса может сильно
различаться в различные моменты; все расы имели и имеют одинаковые формы
преступности; нельзя утверждать, что некоторые расы предназначены
навсегда остаться варварскими; различия между расами уменьшаются по мере
развития цивилизации и пр. стр. 305—307 Colajanni o. с.

[5] N. Colajanni: L’Homicide en Italie. La Revue Socialisto, 1901, №
199, Tome 34, 17 аnnec, Paris, Stock.

[6] Ibid 41 р.

[7] Ibid 48 р.

[8] Joly Henri: La France criminelle 2-me ed. 45 p.

Влияние физических факторов.

Рассмотрение учения уголовно-антропологической школы о влиянии на
преступность физических факторов[1] дает Колаянни возможность оттенить и
в данном случае значение социальной среды. По его мнению климат и вообще
физические условия не могут быть признаны в наше время факторами
общественной эволюции: контраст между непрестанным движением истории и
неподвижностью, неизменностью физических факторов слишком очевиден,
чтобы на нем приходилось останавливаться. На севере, как и на юге,
говорит Колаянни, формулируя свои окончательные выводы о значении
физических факторов, в самом жарком и в самом холодном климате, вопреки
гипотезе Монтескье, живут народы и трибы высокой честности; порок и
добродетель появляются и исчезают во всякой географической широте и при
самых различных условиях физической среды; при одном и том же климате и
при одинаковых географических условиях живут общества с самыми
различными физическими и моральными характерами». Этнографическое
изучение опровергает гипотезу Герри, что на севере и в холодных странах
преобладают преступления против имущества, a на юге и в теплых странах
преступления против личности. Воровство, убийство, нанесение ран и
плотские преступления не являются исключительным или преимущественным
продуктом какой-нибудь страны и не служат показателями характерной
моральной флоры или фауны. Внезапность порыва, импульсивность и живость
страстей зависят не от физической среды, но от степени социальной
эволюции, которой достиг народ или отдельная личность. Климат, времена
года и годовые колебания температуры не оказывают, по мнению Колаянни,
такого прямого физиологического влияния, которое было бы способно
побудить человека к преступлению: они оказывают лишь косвенное,
«непрямое» влияние, увеличивая существующие потребности. Когда в
социальном организме благосостояние велико, оно нейтрализует влияние
холода, a рост культуры уничтожает или уменьшает те последствия, которые
могли бы проистечь от жары. Так как социальная среда господствует над
физической, то этим и объясняется то явление, что, при одних и тех же
климатических и физических условиях, преступность уменьшается или
увеличивается и вообще изменяются моральные отношения.

К таким выводам пришел Колаянни после разбора имевшейся в его
распоряжении литературы. Выдвинутые им соображения социологического
характера безусловно заслуживают глубокого внимания, но нельзя
согласиться с его отрицанием существования так называемого календаря
преступности, т.е. определенного распределения преступности по месяцам.
Существование такого календаря подтверждается данными новейшей уголовной
статистики и работами Фойницкого, Тарновского и Ашафенбурга.

Исследование Фойницкого, впервые напечатанное еще в 1873 году, т.е.
ранее работ Ферри и Лакассаня, написано на основании данных французской
и английской уголовной статистики. Если рассматривать всю преступность,
не разделяя ее на совершенно различные между собою группы преступлений
против личности и собственности, то на каждый месяц приходится почти
одно и тоже число преступных деяний. Мало заметны колебания также по
временам года. Так во Франции в период с 1836 по 1869 г. на зиму
выпадало 25,93 всех преступлений, на весну 24,36, на лето 25,14 и на
осень 24,57%. Но если рассматривать преступления против личности и
собственности отдельно, то разница в распределении этих преступлений
становится более заметной: наименьшее число преступлений против личности
выпадает на зиму и осень, a наибольшее на лето и весну; наоборот,
наименьшее число преступлений против собственности совершается летом и
весною, a наибольшее зимою и осенью (27,69 зимой, 23,80 весной, 23,22
летом и 25,29 осенью). Это же соотношение наблюдается и при рассмотрении
преступности по месяцам во Франции и Англии (по наблюдениям Фойницкого),
в Германии (по изысканиям Ашафенбурга), в России (по изысканиям
Тарновского) и в Бельгии, но данным уголовной статистики.

Таблица ХХIV.

Помесячное распределение преступлений против личности в Бельгии[2],
Англии, Франции, Германии и России[3].

  Бельгия Преступления против личности

Обида,

клевета Раны Англия Франция Германия Россия

Январь 5,7 7,2 85 87 78 83

Февраль 6,9 7,2 72 95 83 86

Март 8,5 7,3 82 94 81 66

Апрель 7,9 7,4 101 97 94 109

Май 9,0 9,1 105 113 108 118

Июнь 11,1 9,2 119 124 116 122

Июль 11,8 10,5 123 112 121 115

Август 11,3 10,6 119 112 128 113

Сентябрь 9,4 9,0 117 101 118 113

Октябрь 6,3 8,9 104 90 102 109

Ноябрь 6,5 7,8 89 88 91 86

Декабрь 4,5 5,6 83 86 78 78

Среднее 8,3% 8,3% 100 100 100 100

Таблица XXV.

Помесячное распределение преступлений против собственности в Англии,
Франции, Германии и России[4].

  Все преступления против собственности

Англия Франция Германия Россия

Январь 109 112 109 105

Февраль 101 109 108 105

Март 97 98 96 91

Апрель 98 92 90 77

Май 98 93 93 87

Июнь 98 93 93 78

Июль 98 91 92 85

Август 98 92 93 94

Сентябрь 99 95 93 106

Октябрь 104 99 104 107

Ноябрь 108 110 113 101

Декабрь 98 116 117 109

Среднее 100 100 100 100

Существование календаря преступности представляется несомненным, но и
значение социальных факторов в помесячном распределении различных
преступлений также лежит вне всякого сомнения. Ферри уже в первые годы
своей научной деятельности, когда он был склонен придавать социальной
среде менее значения, чем придает теперь, признал в своем ответе на
критику Колаянни, что изменения преступности по месяцам стоят в связи не
только с влиянием температуры, но и с социальными факторами. На значение
этих же последних факторов указывают и цитированные нами выше авторы
Фойницкий, Тарновский, Ашафенбург, a также Тард[5]. Возрастание
преступлений против собственности в холодное время объясняется
экономическим положением беднейших слоев населения, ко всем тягостям
которого зимою присоединяется новый враг—холод. Увеличение преступности
против личности в летнее время объясняется более частым в теплое время
нахождением населения вне дома, работами на воздухе, прогулками и пр.
Рассмотрение времени совершения отдельных преступлений против личности и
против собственности также убеждает в значении социальной среды.
Наибольший процент изнасилований падает на летние месяцы, a наименьший
на зимние. Очевидно, что большая возможность совершения этого
преступления летом, когда население чаще, чем в другие времена года,
отлучается из дому, вполне понятна. Бродяжничество в России выше
среднего с июля по ноябрь. Г. Тарновский объясняет этот факт тем, что
приближение зимы заставляет лиц, не имеющих узаконенного вида на
жительство, добровольно заявлять властям о своем бродяжничестве, чтобы
найти приют хотя бы в тюрьме. Нищенство мало развито летом, так как в
это время легче бедняку прокормиться и т. д.

Таким образом, признавая существование календаря преступности, мы
думаем, что изменение социальных условий должно внести изменение и в
этот календарь преступности.

[1] Colajanni: t. c. 321—446. Его же: La delinquenza della Sicilia e le
sue cause. Palermo. 1885. Его же: Oscillations thermometriques et les
delits contre les personnes. Archives d’Anthr. crim. 1886. Guerry:
statistique morale de l’Angleterre, comparee avec celle de la France. P.
1864. И. Я. Фойницкий: Влияние времен года на распределение
преступлений. Суд. Журн. 1873 г. № 1, 2 и 3 (и в его сборнике «На
досуге», т. I, 261—397 стр.) Ferri: Zeitschr. f. d. g. Str. 1882. Ею же:
Variations thermometriques et criminalite. Arch. de FAnthr. crim. 1887.
Сorre: Facteurs generaux de la criminalite dans les pays creoles. Arch.
de l’anthr. crim. 162—186 pp. 1889. Tarde: La criminalite comparee.
1902, 151 и сл. Aschaffenburg: Das Terbrechen u. seine Bekampfung, 1903.
11—23 s. E. H. Тарновский: Помесячное распределение главнейших видов
преступности. Журн. М. Юст. 1903. 110—135.

[2] Процентное отношение преступности в Бельгии по месяцам высчитано
нами на основании цифр Statistique criminelle de la Belgique
(statistique judiciaire de la Belgique 3-me annee 1902. 172 p.

[3] Цифры преступности Англии (1896—1900), Франции (1824—1879),
Гер-мании (1883—1892) и России (1892—1898) взяты у Е. Н. Тарновского:
ук. статья 112 стр.

[4] См. ук. статью Е. Н. Тарновского.

[5] Так, И. Я. Фойницкий объяснил рост преступлений против собственности
зимою увеличением трудности борьбы за существование и рекомендовал как
средство борьбы с этою преступностью организацию труда, которая избавила
бы рабочий люд от вреда влияний холодных месяцев. Ук. соч. 365 стр.,
также 367 и др. E. H. Тарновский говорит, что «преступления вообще
распределяются помесячно не случайно, a в зависимости от определенных
атмосферических, как равно и общественных условий» и полагает, что это
распределение должно меняться при переходе из одной среды в другую, в
связи с изменением рода занятий, местожительства, степени достатка и пр.
Интересно, что по данным русской статистики в теплое время года
относительный уровень числа женщин преступниц выше, a в холодное ниже
числа мужчин преступников. Автор предполагает на основании этого факта,
что женщина чувствительнее мужчины к переменам температуры, так как ее
психофизическая организация более впечатлительна (стр. 134). Но едва ли
такое предположение справедливо. Не вернее ли искать объяснение в
социальных условиях? Так «по телесным повреждениям относительное число
женщин достигает максимума летом, в июле, на 47% выше уровня мужчин и
опускается до минимума зимой (в декабре) на 35% ниже декабрьского уровня
осужденных мужчин». Но русской женщине приходится вести особенно
затворническую жизнь зимою, a летом, в рабочую пору, чаще сталкиваться с
народом; в жизни же мужчины летом и зимою различие не настолько ярко,
как у женщины и потому разница между летним максимумом и зимним
минимумом не так велика. Во всяком случае объяснению г. Тарновского
противоречит им же самим указываемый факт: «по краже, подведомственной
общим судебным установлениям, относительное число женщин выше уровня
мужчин в летнее время и ниже в холодное полугодие— осенью и зимою».

Влияние на преступность бедности.

Из предшествующего изложения труда Колаянни не трудно было видеть, что
рассматриваемый нами автор при критике антропологических и физических
факторов придает наибольшее значение причинам социального порядка.
Обращаясь к рассмотрению этих последних он признает, что, действительно,
он склонен признавать за ними громадное влияние, если даже не
исключительное[1]. Среди всех социальных факторов наибольшее значение
для Колаянни, как социалиста, имеет современная неравномерность в
распределении богатств, дающая избыток и довольство одним и осуждающая
других ко всем лишениям и страданиям бедности: к постоянному недоеданию
от самого рождения и до преждевременной смерти, к физическому и
моральному отравлению в сквернейших жилищах, к истощению своих сил в
тяжелой и нездоровой работе, к жизни, лишенной здоровых развлечений и к
преступности.

Такой взгляд Колаянни, конечно, не общепризнанный; наоборот, вопрос о
влиянии на преступность бедности и богатства, по справедливому выражению
Тарда, «излюбленное поле битвы для двух крайних фракций позитивной
школы: фракции социалистов (Колаянни, Турати) и ортодоксов (Гарофало и
др.)[2]. С учением наиболее яркого представителя того направления,
которое склонно или совсем отрицать существование бедности, как
общественного зла, или отвергать пагубное влияние неравномерного
распределения собственности на преступность, нам уже приходилось
встречаться выше в главе о предшественниках социологической школы науки
уголовного права: это барон Рафаэль Гарофало. Между взглядами Колаянни и
Гарофало такая глубокая пропасть, что о компромиссе, о каком-нибудь
соединении этих двух противоположных теорий в одну не может быть и речи.
Но за пятнадцать лет, истекшие со времени появления этих двух трудов,
криминалистическая литература обогатилась целым рядом других работ,
посвященных выяснению значения для преступности бедности и, если до сих
пор криминалист не может констатировать согласного, однообразного
решения интересующего нас вопроса, то он и не может пожаловаться на
недостаток исследований по этому предмету. Несомненно, что существующего
теперь разнообразие мнений не было бы, если бы уголовная статистика
давала точные сведения о степени имущественной состоятельности
осужденных или обвиняемых. Но, к сожалению, такого материала
уголовно-статистические отчеты не сообщают. К несовершенствам уголовной
статистики присоединяются недостатки общей: мы не обладаем вполне
точными и определенными сведениями о размере богатства и бедности
различных классов общества[3]. Что касается сведений о богатстве
различных народов, то на них нельзя строить никаких выводов в
интересующем нас отношении по той причине, что имеет значение не сумма
богатств, находящихся в пределах государства, но распределение этих
богатств между гражданами этого государства[4].

Но если нет прямых путей для определения влияния бедности на
преступность, то существует один окольный путь, которым уже шли многие
исследователи и которым воспользовался в числе других криминалистов
социологической школы также Колаянни. Этот путь состоит в выяснении
роста преступности в годы голодовок и урожаев, в годы возвышения и
падения цен на необходимые жизненные припасы. Против такого метода
исследования возможны возражения. Если в неурожайные годы наблюдается
увеличение преступности, то можем ли мы утверждать, что такое возвышение
обязано своим происхождением увеличению преступности именно беднейших
слоев населения? Не имеем ли мы в таком случае, право сделать лишь тот
неоспоримый вывод, что неурожаи влияют неблагоприятно на преступность
всей страны, a не тех или других слоев населения этой страны? Но уже и
такой вывод представляется весьма ценным для уголовного политика, ясно
раскрывая перед ним всю бесполезность обычных средств борьбы с
преступностью в голодные годы. Однако, делая указанный выше вывод о
связи между неурожаями страны и ее преступностью, мы имеем веские
основания предполагать, что увеличение «бюджета» преступности в голодные
годы дается именно нуждающимися слоями населения. Оснований для такого
предположения несколько. Во-первых, число лиц принадлежащих к
состоятельным классам слишком ничтожно, чтобы могло влиять на
значительное изменение преступности всей страны[5]. Во-вторых, если
предположительно отнести это увеличение преступности в годы неурожаев на
долю богатых классов, то невозможно найти объяснение такого влияния
высоких цен хлеба, картофеля, мяса на тех, кто расходует на эти предметы
первой необходимости лишь самую ничтожную часть своих доходов. Наоборот,
не представляет никаких трудностей объяснение роста преступности бедных
в годы нужды и соответствующего ее падения в годы более низких цен; так
как, при ограниченности бюджета нуждающихся слоев населения, всякие
колебания цен на предметы первой необходимости отражаются на всех
статьях их расхода.

Выяснить влияние бедности на преступность можно также и еще одним путем:
посредством изучения условий жизни бедных слоев населения и осужденных
до совершения ими преступлений. Колаянни воспользовался и этим методом и
при этом был одним из первых криминалистов, остановившихся на выяснении
влияния жилищ бедноты на преступность. Переходя к выяснению значения
бедности, как фактора преступности, мы прежде всего остановимся на
влиянии жилищ бедноты, a затем обратимся к исследованию того влияния,
которое оказывают на преступность неурожайные годы и цены необходимых
жизненных продуктов.

[1] Iniziando, di conseguenza l’esame del fattori sociali, ci trovia mo
gin disposti ad accordar loro una massima, se non esclusiva efficienza.
Colajanni ibid 448 p.

[2] Tarde:-La philosophie penale. 390 p.

[3] Colajanni: Ma dove finisce il benessere, l’agiatezza, la ricchezza е
comincia la miseria? E questo un quesito cui non danno sufficiente e
adequata risposta ne gli storici, ne gli economisti, ne gli sorittori
morale. 464 p.

[4] Colajanni 512 p.

[5] Так по вычислению Fornasari di Verce (La criminalita e le vicende
economiche d’Italia. 1894. 3 p.) в Италии приходилось по переписи 1881
г. на каждую тысячу жителей 609,34 человека, имеющих лишь самое
необходимое, чтобы не умереть с голоду и лишь 42,70 капиталистов,
собственников, чиновников. В Англии, по словам Гобсона (Проблемы
бедности и безработицы. Перев. 1900 г. 5 стр.) только три человека из
десяти могут вести жизнь свободную оп. гнетущих забот строгой экономии.

а) Влияние на преступность жилища.

Говоря о громадном значении для преступности экономического фактора
Колаянни ограничивается по вопросу о влиянии того или другого состояния
квартир на преступность лишь несколькими короткими замечаниями[1].

Между тем с каждым днем вопрос о квартирах бедных классов городского
населения и особенно пролетариата больших городов получает все больше и
больше значения; все чаще на Западе городские муниципалитеты начинают
уделять ему свое внимание и средства; устраиваются жилища для неимущих;
организуются местные и международные съезды лиц, интересующихся этим
вопросом[2]. Но то, что сделано—лишь капля в море. Размеры этого
общественного зла остаются громадны, как прежде, или даже увеличиваются
благодаря повсеместно наблюдаемому бегству крестьян из их деревень в
города, куда гонит их нужда, недовольство своим положением или надежда
завоевать себе лучшее положение здесь, среди поражающей глаз
деревенского жителя непривычной роскоши и богатства. Но этот крестьянин,
превратившийся в городского пролетария, очень скоро узнает на самом себе
ценою чьих усилий и каких лишений создается этот «внешний блеск роскоши
города, скрывающего в себе позор и социальные страдания и являющегося
одновременно носителем красоты и мерзости»[3]. Одной из этих «мерзостей»
является жилище бедняка, этот рассадник заразных болезней и очаг
городской смертности. Но нас интересует в настоящее время жилище бедноты
не с гигиенической, a с криминалистической точки зрения.

На громадное значение для преступности дурного состояния жилищ бедных
классов населения уже ранее указывалось представителями социологического
направления в науке уголовного права. К сожалению, эти указания носили
общий характер, не сопровождались доказательствами или результатами
наблюдений и этот вопрос первостепенной важности в этиологии
преступности оставался в тени. Отсутствие трудов по вопросу о влиянии
состояния жилищ на преступность объясняется трудностью такого
исследования: в то время как для выяснения влияния жилищ в гигиеническом
отношении уже давно выработаны известные приемы исследования и
зарегистрирования случаев смерти и заразных болезней, дело выяснения
роли жилищ в совершении преступлений еще совсем новое. Тем большее
значение получают те немногие работы, которыми может воспользоваться
криминалист, чтобы показать, насколько справедливо и не преувеличено
было мнение Колаянии и других сторонников социологической школы в науке
уголовного права о значении состояния жилищ, как фактора преступности.
Среди этих работ наиболее замечательна работа Schnetzler’a, на которую
до сих пор не встречалось указаний в уголовной литературе. Шнетцлер,
автор доклада, представленного Брюссельскому международному конгрессу о
дешевых жилищах, избрал предметом своего исследования город Лозанну[4].
В городе, разбитом на 25 кварталов, была высчитана плата каждой квартиры
и затем определена средняя плата за квартиру в каждом из 25 кварталов.
Она оказалась ниже 400 франков в год в десяти наиболее бедных кварталах,
a в остальных 15 выше этой суммы. Состояние каждой недвижимости было
подвергнуто осмотру и оценке баллом и, затем, была высчитана средняя
оценка баллом общего состояния недвижимости в каждом квартале. Точно
также было определено среднее количество воздуха, приходившееся на
каждого жильца в квартирах различных участков. Таким образом, в руках
автора получился точный цифровой материал, послуживший ему основанием
для определения по каждому из 25 кварталов процента рождаемости, всей
смертности вообще и детской в частности, заразных болезней, числа
разводов и преступлений. Свои вычисления автор сопровождает прекрасно
составленными чертежами в красках. Оставляя в стороне диаграммы
смертности, рождаемости и др., мы обратимся к рассмотрению лишь тех из
них, которые выясняют нам отношение между преступностью и качеством
квартир по участкам.

На основании вычислений Schnetzler’a мы сделали следующую сводную
таблицу из трех столбцов: в первом столбце расположили в убывающем
порядке участки по числу совершенных в них преступлений, приходившихся
на каждую тысячу жителей, во втором поместили эти же участки в порядке
оценки баллами общего состояния недвижимости и в третьем столбце
расположили эти же 25 кварталов в нисходящем порядке количества воздуха
на каждого жителя. Кварталы обозначены буквами, и подчеркнутые буквы
обозначают кварталы, в которых цена квартир оказалась в среднем ниже 400
франков в год.

№ Число преступлений Оценка недвижимости баллом Количество воздуха на
жильца

1 B 25,9 C 4,75 X 84,4

2 C 24,9 H 4,66 N 66,2

3 R 20,5 B 4,36 V 64,9

4 G 18,3 R 4,34 E 60,7

5 Z 18,0 P 4,32 J 60,6

6 P 17,4 Q 4,10 F 59,6

7 O 14,2 U 3,91 I 59,5

8 H 13,9 S 3,72 Y 53,7

9 Q 13,2 K 3,59 M 52,2

10 L 13,0 D 3,48 A 45,4

11 U 12,9 T 3,42 G 45,2

12 D 12,8 A 3,10 D 39,5

13 S 12,2 Z 3,01 L 36,5

14 A 10,5 O 2,99 S 34,4

15 T 9,1 E 2,93 U 34,3

16 V 8,4 N 2,66 T 33,6

17 K 6,7 G 2,64 P 32,5

18 Y 5,6 F 2,63 Q 31,8

19 J 4,3 I 2,50 B 30,5

20 F 4,2 M 2,46 H 30,4

21 I 3,7 L 2,23 K 30,2

22 N 2,9 Y 2,07 O 30,0

23 X 2,5 V 2,01 Z 29,8

24 M 2,5 J 1,91 C 26,4

25 E 1,6 X 0,81 R 26,1

  Средняя преступность по всем 25 кварталам = 11.     Среднее
количество воздуха на жильца по всем 25 кварталам = 45,4.

Рассмотрение этих цифр показывает, что между преступностью и состоянием
жилищ существует прямое соотношение. При средней преступности по всем 25
кварталам в 11% на 1000 жителей, тринадцать кварталов оказываются с
преступностью выше средней и в числе их все кварталы, кроме одного, с
ценою квартир ниже 400 фр. в год; в некоторых из них преступность
достигает очень высокой, сравнительно, цифры: так, в квартале B и С она
более чем в два раза выше средней (25.9 и 24.9 на 1000 жителей). Только
один квартал K с дешевыми квартирами и с малым количеством воздуха на
жильца стоит благоприятно в отношении преступности. Что касается четырех
кварталов G, O, Q и D с преступностью выше средней и квартирной платой
выше 400 фр., то большая преступность трех из них О, Q и D объясняется
полною неудовлетворительностью их в гигиеническом отношении: в них
приходится на жильца количество воздуха меньше среднего и в двух
смертность значительно выше средней: при средней смертности 18,9
приходилось умерших в квартале О—33 и Q—20,5. Таким образом, только один
квартал G, хорошо стоящий в гигиеническом отношении, дает в силу влияния
других факторов большое число преступлений.

Из второго столбца и сравнения его с первым можно видеть, что наиболее
преступными оказываются кварталы, где балл оценки общего состояния
недвижимости хуже и, наоборот, замечается почти полное отсутствие
преступлений в кварталах, где балл оценки лучше (лучший балл в кварт.
X—0.81 с преступностью 2.5, a худший в квартале (С – 4,75 с
преступностью 24,9).

Наконец, рассмотрение соотношения между количеством воздуха,
приходившегося на жильца, и преступностью ясно показывает, что наименее
преступными оказываются кварталы, где на человека приходится больше
воздуха и, наоборот, где приходится его меньше, там преступность стоит
выше: так, кварталы R и С занимают два последние места по количеству
воздуха в жилищах и стоят на 2 и. 3 месте по высоте их преступности. Так
задыхаются бедные люди в душной атмосфере конур не только физически, но
и морально.

Мы увидим ниже, что жильцы, ютящиеся в сырых подвалах, в углах, на
чердаках и переполняющие конуры-комнаты, дают больший процент всех
преступлений: и против личности, и против собственности, и против
общественной тишины и пр. Чем объясняется такое дурное влияние скверных
жилищ на преступность? Прежде всего, конечно, тем, что условия жизни в
дурных жилищах развращают ребенка с самого раннего детства. Что он видит
здесь? Потемки угла темной, переполненной жильцами комнаты, не настолько
темны, чтобы скрыть от ребенка картины грубого пьянства и открытого
разврата. Он слышит циничную брань и усваивает ее в совершенстве ранее,
чем узнает первую букву азбуки. Грязные улицы бедных кварталов, где
играет этот ребенок, не дают ему ничего нового, чего он не видел бы у
себя дома, a богатые роскошные улицы только еще ярче и сильнее дают
чувствовать сознанию подростающего пролетария всю пропасть между его
положением и классом богатых, показывая, как много всего есть у других и
ничего у него самого, кроме рук для постоянной работы, не всегда
достаточно сильных и здоровых и не всегда находящих занятие. Нет ничего
удивительного, что этот ребенок, выросший среди дурных примеров скверных
жилищ, пойдет по пути преступления, будет пьянствовать, устраивать
драки, красть и пр. Но дурные жилища оказывают влияние на человека,
выросшего и в другой, лучшей обстановке; особенно заметно такое влияние
на преступления против личности и оно легко объяснимо. Скученные в
тесной комнате жильцы тем чаще сталкиваются друг с другом, чем их
больше; на каждом шагу у них есть основания к распрям, брани и
оскорблениям. Так, например, у нас, в России, неиссякаемым источником
многочисленных столкновений является пользование всеми жильцами одною
общею печью, одним столом для еды и т. д. В комнате, тесно заставленной
койками, жильцу приходится лавировать между этими непрочными
сооружениями и скарбом соседей, и неловкий шаг влечет за собою ссору.
Все это поддерживает в жильцах далеко недружелюбные отношения друг к
друг и устанавливает среди них ту напряженность настроения, которая так
часто и бурно прорывается в грубой брани и взаимных оскорблениях. Эти
своеобразные коммуны,— «фаланстеры» суровой действительности—воспитывают
в своих обитателях чувства совершенно противоположные тем, на развитие
которых рассчитывал утопист Фурье в своих идеальных фалангах.

Подтверждение этому объяснению влияния густоты населения на преступность
мы находим и в уголовной статистике: преступность обыкновенно стоит выше
там, где гуще население. Так, например, в Саксен-Мейнингенском
герцогстве в 1893—97 гг. преступность была выше в округах, где на 1 кв.
килом. и на жилое помещение приходилось больше жителей[5].

Совершенно такое же явление установлено в Мадриде наблюдениями de Quiros
и Aguilaniedo. Из 8 кварталов Мадрида три населены беднотою; здесь
насчитывается 152.124 жителя, т. е. 2/5 населения всего города. В то
время, как в 5 более достаточных кварталах приходится в среднем 38
жителей на дом, в трех бедных кварталах их насчитывается от 52 до 55, и
в то же время на эти же кварталы выпадает наибольшее число внебрачных
рождений, преступлений и пьянства. За 1895—97 гг. 76.913 человек из этих
кварталов появились перед городскими судьями Мадрида.

Приведенные до сих пор цифры относились к общей преступности, без
разделения ее на ее типичные формы: преступления против собственности,
личности и общественного порядка. В таблицах Schnetzler’a мы находим
ответы и на эти интересные вопросы. Так, например, драки распределялись
по кварталам следующим образом:

C-19 Y-6 T-5 F-3 T-1

L-14 H-5 A-4 O-3 I-1

Z-13 G-5 B-4 Q-3 N-1

P-11 K-5 R-4 J-2 V-1

U-6 S-5 X-4 M-2 D-0

Итак, в квартале С, одном из самых скверных по своим гигиеническим
условиям, занимающем предпоследнее место по количеству воздуха,
приходящегося на человека, совершается столько же драк, сколько в восьми
вместе взятых кварталах, в которых приходится более всего воздуха на
каждого жильца (A, N, V, E, J, F, X, Y).

Также распределяются проступки, вызванные столкновениями с полицией:
сопротивление, оскорбление и угрозы агентам полиции и нарушение
общественной тишины. Кварталы с дурными жилищами занимают подряд девять
первых мест по числу этих нарушений, и в то время, когда обитатели
душных, грязных квартир дерутся друг с другом, нарушают общественную
тишину уличными скандалами и сталкиваются с полицейскими агентами,
жильцы более достаточных кварталов живут почти без всякого риска быт
поколоченными и без всяких неприятностей с полицией. Нарушение
общественной тишины, конечно, легче совершить тому, кто вырос не в
тишине спокойной детской, но среди несмолкаемого шума переполненной
квартиры, среди постоянных раздоров жильцов, кто не может вполне
понимать и ценить значение тишины, так как не знает ее. Правда,
нарушения общественной тишины совершаются чаще всего лицами,
находящимися в состоянии опьянения, но и в этих случаях влияние жилища
является иногда косвенной причиной: глубоко правы многочисленные
сторонники того взгляда, что дурные жилища влияют на развитие
алкоголизма. Не трудно нарисовать себе картину возвращения к себе домой
рабочих в их квартиры без света и воздуха, тесные и грязные. Что же
удивительного, что они бегут отсюда в трактир, ресторан, кафе, где
чисто, так много свету и весело, особенно за стаканом вина[6].

Изучению влияния дурных жилищ на проституцию посчастливилось более, чем
вопросу о влиянии жилищ на преступность: лишь редкие исследователи (и в
числе их Ломброзо) проходят молчанием или суживают значение здесь
социальных условий вообще и громадного значения жилищ в частности. При
современном состоянии жилищ их влияние на рост проституции неизбежно и
вполне понятно. Так при обследовании жилищных условий городского
населения повсеместно и часто были обнаруживаемы не только случаи, когда
койки и кровати девушек находились бок о бок с кроватями мужчин, но были
констатируемы случаи в роде следующих: «две девушки и взрослый мальчик
спят на одной кровати» или «15-летняя девушка спит вместе с отцом на
одной койке» и т. д.[7]. Бывают, и не только в виде исключения, случаи,
когда проститутки живут в общей с другими жильцами комнате, a дети и
девушки являются невольными свидетелями картин, развращающих и ум и
душу. При таких условиях жизни легче пасть, чем устоять.

Дурное состояние квартир бедного люда — явление повсеместное; бедные
классы всех народов одинаково страдают от этого зла, но больше и хуже в
больших промышленных центрах и особенно в т. н. рабочих кварталах этих
центров. Так, в Париже, по анкете 1890 г. было обнаружено, что из 19284
семей рабочих—9364 семьи жили каждая в одной комнате и из них 2186 семьи
в мансардах и 200 в подвалах. В 1511 семьях было более пяти человек,
помещавшихся в одной комнате[8]. Рабочие квартиры в Париже, по словам
исследователя, не достойны цивилизованного населения столицы Франции.
Bertillon в своей прекрасной работе по сравнительной статистике
перенаселения квартир в столицах нашел, что 331976 парижан, т. е. 14%
населения Парижа жили в переполненных квартирах[9].

В Брюсселе, по заключению проф. Denis, только пятая часть рабочего
населения живет в удовлетворительных квартирах, не смотря на то, что
этот город еще в 1843 г., первый из бельгийских городов, подробно
обследовал жилищные условия бедноты, и с тех пор этот вопрос не
переставал занимать, если не городское самоуправление, то лучших его
представителей. Внесению в 1889 г. в палату депутатов проекта о рабочих
жилищах предшествовало изучение квартирного вопроса и комиссия пришла к
убеждению, что сотни тысяч квартир должны быть рассматриваемы, как
абсолютно нездоровые[10]. В чрезвычайно печальном положении находится
квартирный вопрос в Италии. Известный итальянский криминалист Ферриани
вздумал сам заглянуть в жилища бедняков. Он нашел, что жилища бедного
люда являются нарушением элементарных требований гигиены, нравственности
и человечности. Гигиена, нравственность и человечность безнаказанно
попираются здесь домовладельцами. Во время своего обхода квартир он
видел картины глубокой нищеты, эхом отзывающейся так часто в камерах
мировых судей, «картины, так надрывающие сердце, что их передача
покажется многим плодом фантазии». Автор замечает: «я говорю—жилые дома,
a на самом деле такое название часто никак нельзя применить к грязным
конурам, в которых богач не позволит пробыть своей собаке и часу.
Никогда не исчезнут из моей памяти эти картины, и я понимаю, что эти
жилища необходимо должны быть очагом телесных и душевных болезней самого
скверного свойства и, прежде всего, проституции»[11].

По данным, относящимся к 1891 г. на 24.153 подвала (в нескольких городах
Италии) приходилось 101.456 жильцов и на 54.638 квартир в
чердаках—183.270 жильцов[12].

Совершенно такого же мнения и другие итальянские криминалисты Niceforo и
Sighele, давшие описание бедных квартир в Риме. «Гнездо римской
бедноты—«mala vita», пишут они, находится большею частью во всем том
квартале, который идет от Campo Verano до площади Vittorio Emanuele и от
нее до границ квартала Esquilino. Тут ютится мир эксплуатируемых женщин,
воров по профессии, шарлатанов, проституток. Это—мир, где каждую ночь
совершаются преступления, которых не узнает полиция и где подготовляются
планы будущих предприятий… Войдите в эти огромные здания, где по
микроскопическим комнаткам размещается человек по шести в каждой конуре,
и вы найдете здесь корни дурного растения: здесь, как ядовитые грибы,
растут в нездоровой сырости преступления, наводящие ужас на весь
город»[13].

В Лондоне королевская комиссия для исследования жилищ рабочего класса
называет переполнение этих квартир позором для общества. Тягости
квартирного вопроса увеличиваются еще огромным за последние 50 лет
повышением в Англии квартирной платы на 150%[14].

В Берлине из каждой сотни семей в 5 человек 32 семьи живут в квартирах
из 2 комнат, a из 100 семей в 9 человек 36,5 семей живут в квартирах из
3 комнат; вообще, чем больше семья, тем хуже ее жилищные условия
(вычисления Бертильона).

В Вене 26% семей из 6—10 членов живут в квартирах из 2 комнат.

Можно бы привести и другие цифры жилищной нужды рабочего и бедного
класса населения, но для наших целей достаточно и приведенных. На
западе, особенно в странах, где рабочая партия имеет в парламентах своих
представителей, вопрос об уменьшении тягостей жилищной нужды давно
привлекает к себе внимание политических деятелей. Так, в Бельгии депутат
социалист Denis представил в 1903 г. в палату проект закона о рабочих
жилищах; в Англии радикал Макнамара, при обсуждении в феврале 1903 г.
ответного адреса на тронную речь, внес поправку с указанием на
необходимость улучшения рабочих жилищ. Но, к сожалению, не всегда эти
добрые начинания выходят из области прений в действительность. Так,
например, указанная выше поправка радикала Макнамара была отвергнута.
Такова, впрочем, судьба многих проектов экономического свойства, имеющих
целью улучшение положения низших и бедных слоев населения: борьба
различных классов современного общества слишком обострена, чтобы
представители достаточных классов согласились «дарить» миллионы нищим и
эти бездомные нищие, обитатели темных углов, чердаков и вонючих
подвалов, мстят бессознательно, a иногда и сознательно своими
преступлениями «имущим, но не дающим», и то, что не было дано на реформы
экономического свойства, дается и, может быть, в еще большем размере, на
увеличение тюремного бюджета. Простая аксиома проф. Листа, что закон о
жилищах делает гораздо более для уменьшения преступности, чем дюжина
новых уголовных законов, остается для многих совершенно непонятной.

[1] Colajanni II v. 528, 530, 532 p.p.

[2] Congres internationales des habitations ae bon marche в Париже
в-1889 г., в Брюсселе в 1897 г. и др.

[3] Принс: Преступность и репрессия. стр.10.

[4] Enquete Sur les conditions des logements. Annee 1894. Supplement au
rapport general presente а la Municipalite de Lausanne par Andre
Schnetzler 1899. Значение цифр Шнетцлера несколько умаляется, впрочем,
небольшими размерами города Лозанны.

[5] Weidemann: Die Ursachen der Kriminalitaet im Herzogtum
Sachsen-Meiningen. Berl. 1903 (Abhand. d. Krim. Sem. an der Univ. Berl.)
стр. 42.

Название округа На 100 тыс. мужск. civilpers осуждено Число жителей на
1 кв. км. Число жителей на 1 жилой дом

Мейнинген 1794 87,60 8

Хильдбургхаузен 1828 74,44 8

Заальфельд 2077 109,75 8,5

Зоннеберг 2848 179,07 12

[6] Ha преступлениях против собственности мы замечаем также влияние
числа жителей, приходящихся на дом; в Саксен-Мейнингенском герцогстве
воровства и обмана больше в тех округах, где больше жителей на каждое
помещение; a из таблиц Шнетцлера видно, что воровство развито более в
кварталах с скверными квартирами.

[7] Dr. Lux: Die Prostitution, ihre Folgen und ihre Bekaempfung, 1894.
s. 15.

[8] Congres Internat, des habitations а bon marche tenu a, Bruxelles
1897, Rapport de M. Soenens p. 93.

[9] Essai de statistique comparee du surpeuplement des habitations a
Paris et dans les grandes capitales europeennes par Mr. Jacques
Bertillon. 1894. См. B. B. Святловского: жилищный вопрос с экономич.
точки зрения. 1902, особенно I и IV вып.

[10] Жилищный вопрос и обществ. благотворительность в Бельгии. М. Д.
Трудовая помощь. 1902 г. октябрь.

[11] Ferriani: Die schlauen und gluecklichen Verbrecher. Berl. 99, 444
s.

[12] M. Загрицков Дешевые жилища в городах северн. Италии (изв. Моск.
гор. думы 1902 г.).

[13] Пересекая эти улицы, пишут цитированные криминалисты о бедных
кварталах Рима, не встречаешь той отвратительной окраски, какую видишь
почти на всех улицах Неаполя, но легко замечаешь печальные,
меланхолические картины бедности, разлитой всюду, видишь «нечто бледное,
исхудалое, исходящее от фасадов домов, лавок, от группы женщин и детей,
работающих или играющих у входа под высокими воротами». Авторы видели по
шести человек в комнатках, где воздуху было лишь на одного человека. В
одной из комнат жила прачка с сожителем и тремя сыновьями и двумя
дочерьми от первого брака, при чем все дети, из которых старшему было 17
лет, спали на одной кровати; в другой комнате на соломенном тюфяке спало
семь человек; в третьей конуре жила семья из чахоточного, лежащего в
лихорадке мужа, потерявшего работу и больной беременной жены,
зарабатывающей шесть су в день (около двадцати пяти копеек); в одной из
комната, снятой стариком нищим, жили кроме него и старухи, молодой
рабочий 18 лет на одном тюфяке, a на другом три сестры сироты 18, 13 и 8
лет, из которых старшая была сожительница рабочего. В жилищах этих
отверженных, где рядом ютятся безработный и профессиональный вор,
погибшая женщина и ребенок работницы, «самая безысходная бедность
сплетается с преступлением» 63 стр. На изрисованных и исписанных стенах
этих комнат авторы прочли надписи: «голод», «каторжные работы» и пр.,
там же, 66 стр. Alfredo Niceforo, Scipio Sighele: La mala vita a Roma.

[14] Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. 1900 г., стр. 24.

б) Влияние на преступность цен хлеба.

На громадное значение голода и высоких цен хлеба[1] в годы неурожаев
было обращено внимание многими криминалистами и экономистами еще задолго
до появления труда Колаянни. Уже древние римские философы говорили о
необходимости принимать во внимание то состояние крайней необходимости,
которое создавалось голодною нуждою. В XVI столетии Albertus de Gandino
и de Bello Visu развивают мысль об оправдании голодной кражи
соображениями христианско-коммунистического характера: «tempore
necessitatis omnia esse communia»[2]. Из нашего очерка о
предшественниках социологической школы уголовного права можно видеть,
что, начиная с Томаса Моруса, целый ряд писателей подробно выяснял
влияние голода на преступность. Но строго научное изучение такого
влияния сделалось возможным лишь в XIX веке со времени появления
материалов по уголовной статистике. В настоящее время литература о
влиянии хлебных цен на преступления несомненно богаче, чем о каком либо
другом факторе преступности. Но Колаянни, опубликовавший свой труд в
1889 году, мог воспользоваться лишь теми работами, которые захватывали
период не позднее 1885 года.

К сожалению, несмотря на появление за последние годы не только статей в
журналах, но и отдельных монографий по интересующему нас теперь вопросу,
нельзя сказать, чтобы спорные в 1889 году вопросы находили в наши дни
одинаковое разрешение. Наоборот, разногласий как будто стало даже больше
и, во всяком случае, они стали резче. Эти разногласия касаются не только
той или другой степени влияния экономического положения на различные
преступления, но и самой возможности такого влияния. С одной из теорий,
отрицающих влияние бедности (учение Гарофало), мы уже имели случай
познакомиться. К взглядам этого сторонника уголовно-антропологической
школы примкнули, если не вполне, то отчасти, некоторые другие
криминалисты. Таковы, например, Eugene Rostand, Henri Joly и др. Все эти
авторы сходятся с Гарофало в том, что, отрицая или умаляя значение
бедности, как фактора преступности, признают преимущественное значение
за нравственным чувством. Так Rostand полагает, что, если не бедность,
то по крайней мере крайние пределы нищеты могут вызывать преступление,
но в действительности нищета служит фактором преступности только тогда,
когда для ее влияния подготовлена соответствующая почва в области морали
и веры человека, когда недостаточно развиты или совершенно отсутствуют
моральное и, особенно, религиозное чувства[3].

Таково же мнение Жоли (Henri Joly — автор известных работ «La France
Criminelle», «Le crime» «Le combat contre le crime» и др.). Не голод и
не нищета заставляют совершать преступления, но лень, дурное поведение и
еще чаще желание полакомиться[4]. Не экономическое состояние служит
объяснением бесчестности или честности, говорит Жоли, но отношение
человека к своему состоянию богатства или бедности, т. о. недовольство
или довольство своею судьбою[5].

Подтверждение своей теории Жоли видит в статистике обвинений по делам о
кражах, разобранным судом присяжных во Франции с 1830 г. по 1860 г.: на
1000 краж приходилось 395 похищений денег и банковых билетов; следующее
место по численности занимали кражи белья, одежды, товаров и
драгоценностей, a последнее место принадлежало кражам зерна, муки и
домашних животных; их было всего 55 на 1000. Автору, конечно, известны
цифры, показывающие влияние на преступность неурожаев, «но
неурожаи—исключительное явление, a воровство—постоянное; неурожаи
встречаются все реже, a воровство растет»[6].

Лучшее опровержение теорий Rostand, Joli, a также и Гарофало мы находим
в цифрах уголовной статистики, которые представляем ниже. Но эти теории
вызывают и другие возражения,

Если выходить из предположений Жоли, что только ту кражу можно признать
совершенной из нужды, которая имела своим объектом предметы первой
необходимости, то автор должен был бы искать ответа на вопрос о влиянии
бедности в статистических данных о делах подсудных не суду присяжных, но
судам низшим. Жоли опустил из внимания ничтожное количество дел,
рассмотренных судом присяжных: так, в период 1896—1900 г. г. этим судом
разбиралось средним числом в год 716 дел и прекращалось 7415 дел, a в
исправительных судах разобрано 33202 и прекращено 87587 дел средним
числом в год[7]. Если принять во внимание эти цифры и вспомнить, что
суду присяжных неподсудны все мелкие кражи, за исключением, совершенных
с квалифицирующими обстоятельствами, то указанная выше цифра (55 краж
муки и зерна на 1000 краж) оказывается далеко не маленькой величиной:
едва ли мы ошибемся, если отнесем все это число к делам, сделавшимся
подсудными суду присяжных только потому, что их голодные авторы не
остановились не только перед совершением простой, но даже и
квалифицированной кражи. Но не прав Жоли и в другом отношении. Чтобы
доказать ничтожное, по его убеждению, значение для преступности
бедности, он ссылается только на указанные выше случаи краж зерна и
муки, опуская из внимания совершенно аналогичное с этими предметами
значение других предметов первой необходимости: одежды, дров, угля и пр.
Между тем Starke доказал, что такие преступления, как кража леса,
совершаются преимущественно, если не исключительно, бедняками и
достигают своего максимума в годы неурожаев и высокой цены на
хлеб8″>[8]. Это же явление отмечает и Проаль: в холодные зимы во Франции
чаще совершаются бедными женщинами кражи угля для топлива[9].

Теорию Гарофало, так решительно и так полно вычеркивающего всякое
влияние бедности на преступность, мы изложили выше в главе о
предшественниках социологической школы уголовного права. Мы остановимся
здесь на ее критике. Прежде всего вызывает замечания главнейший тезис
теории этого криминалиста-антрополога: бедность, т. е. состояние,
характеризующееся полным отсутствием капитала, не представляет, по
мнению Гарофало, ничего ненормального на том основании, что пролетариат
свыкся с таким положением. Но свыкнуться с нуждою и бедностью
невозможно. Утверждая противное Гарофало впадает в очевидное
противоречие с самим собою, так как признает, что в наше время нет
довольных своим положением: рабочий завидует хозяину, мелкий торговец —
крупному, чиновник—своему начальнику и т. д.[10]. Тем значительнее
недовольство бедных слоев. Современные бедняки—не дикари; их потребности
выходят далее круга чисто животной жизни и их недовольство должно быть
тем ярче и сильнее, что часто остается без удовлетворения насущнейшая
нужда в пище. Указывают на громадную разницу между жизнью рабочих
классов теперь и их жизнью в недалеком прошлом. Несомненно, что их
квартиры, пища и одежда теперь значительно лучше, чем были двадцать лет
тому назад, но при этом забывают, что потребности рабочего и бедных
классов не могли остаться такими же, какими были четверть века назад.
Они возросли, но далеко не все из них находят себе должное
удовлетворение. Если, таким образом, под бедностью разуметь разницу
между ощущаемыми потребностями и возможностью их удовлетворения, то
теперь, по справедливому замечанию Гобсона, бедности больше, чем
когда-либо[11].

Что касается утверждения Гарофало, что капиталисты страдают сильнее
пролетариата, так как при несравненно большем количестве потребностей у
них чаще возможны случаи неудовлетворения этих потребностей, то такое
утверждение слишком парадоксально, чтобы подробно останавливаться на его
критике. Итальянский криминалист заявляет это совершенно голословно. Из
того факта, что у состоятельных классов потребностей больше, еще не
вытекает, что эти потребности остаются чаще без удовлетворения. Кроме
того Гарофало опустил из внимания совершенно различную возможность
удовлетворения богатыми и бедными классами своих потребностей легальным
путем. У богатого эта возможность всегда есть в той или другой степени,
a y бедняка ее обыкновенно не существует; у богатого остается
возможность достичь желаемого путем сокращения своего бюджета, a y
бедного нет этой возможности, так как дальнейшее уменьшение сокращенного
до крайних пределов бюджета обыкновенно немыслимо[12]. Но и
статистические вычисления Гарофало в доказательство одинакового процента
преступников среди богатых и бедных представляются нам ошибочными и
произвольными. Если правильно отнесение злостного банкротства к числу
преступлений состоятельных классов, то непонятно почему отнесены сюда же
все обвинения в подделке монет, подлогах и торговых обманах.
Относительно подделки монет и подлогов можно лишь признать, что для их
совершения нужна некоторая степень грамотности и развития, но отнюдь не
требуется состоятельности. Что касается торговых обманов, то рисковано
относить их к преступности только богатых слоев населения. Известно, что
статистика заносит в разряд купцов также и бедных торговцев-разносчиков
и приказчиков.

Вместо того чтобы прибегать к своим гадательным вычислениям процента
преступников среди богатых и бедных классов, Гарофало мог бы обратиться,
например, к французской статистике и он нашел бы здесь прямой ответ на
интересующий его вопрос. По данным французской уголовной статистики за
все время ее существования наиболее обеспеченный класс капиталистов и
собственников оказывается наименее преступным, a классы, живущие личным
трудом и лица без определенных занятий и положения, наиболее
преступными. Так, сводный отчет за 1881 — 1900 г, констатирует минимум
преступности среди чиновников, капиталистов и собственников; особенно
незначительно участие богатых классов в преступлениях против
собственности[13]. То же самое подтверждает уголовная статистика
Германии[14].

Но лучшим доказательством влияния на преступность бедности служит
возрастание числа преступлений в годы неурожаев и в периоды высоких цен
на необходимые жизненные продукты и соответствующее сокращение
преступности в годы низких цен.

В подтверждение такого влияния Колаянни указывает на некоторые
статистические данные. Приводимые им цифры немногочисленны и относятся к
сравнительно старому времени[15]. Но и новейшие изыскания, которыми
Колаянни не мог воспользоваться, подтверждают его выводы. Таковы работы
— Herman Berg, Walter Weidemann, Albert Meyer, E. H. Тарновского и др.
Из этих работ труд Мейера (Meyer) охватывает наиболее продолжительный
период с 1832 по 1892 г. Для каждого из этих шестидесяти годов Мейер
высчитал среднюю цену на хлеб в кантоне Цюрихе и сопоставил полученные
им цифры с числом осужденных за преступления против собственности.
Изобразив графически движения цен и преступности он пришел к выводу, что
обе линии идут почти непрерывно параллельно одна другой лишь в первые
двадцать лет и па этом основании считает возможным сделать вывод, что
влияние цен хлеба на преступность падает. Но в данном случае автор не
совсем прав. Насколько велико продолжало оставаться в 1853 — 1893 г. г.
влияние цен необходимых жизненных продуктов на преступность можно видеть
из чертежа самого Мейера (см. чертежи).

Из этого чертежа видно, что на 1854 год выпадает наибольшее повышение
цен и в этот же год число преступлений достигает своего максимума за все
сорок лет; сильное понижение цен в 1858 году сопровождалось в том же, a
также и в следующем году столь же сильным понижением преступности[16].

Чертеж Мейера служит опровержением высказанного в криминалистической
литературе Тардом мнения о том, что лишь резкие изменения в
экономическом положении оказывают свое влияние на преступность. Но из
движения обеих линий видно, что они идут параллельно не только при
резком своем поднятии и падении, но и при небольших своих изменениях,
как например, в период с 1873 по 1877 год: понижение цены хлеба в 1874
г. вызвало соответствующее понижение преступности, и оно продолжалось в
1875 году, в котором не остановилось падение цен хлеба, но как только
цены повысились в 1876 г., a затем и в следующем 1877 году, то поднялась
постепенно в оба эти года и преступность. Точно также обе линии идут
параллельно с 1888 г. по 1890 год, несмотря на то, что колебания цен
хлеба за эти годы очень незначительны и не может быть речи о тех
экономических кризисах, которые, по теории Тарда, только и могут влиять
на преступность[17]. В опровержение этой же теории можно сослаться на
исследование Берга (Berg) o соотношении преступности против
собственности с ценами на рожь и пшеницу в Германии за время с 1882 г.
по 1898 г. (см. таблицу XXVI)[18].

Таблица XXVI.

Годы На 1000 населения осуждено Цена 1000 килогр.

Простое воровство Всякое воровство Рожь Пшеница

1882 250 325,3 158,21 212,16

1883 241 312,4 144,71 186,02

1884 231 301,3 145,68 173,78

1885 214 279,3 141,49 166,53

1886 210 272,3 130,99 163,52

1887 198 259,1 122,13 169,85

1888 194 251,5 133,01 177,84

1889 211 274,1 152,93 186,34

1890 206 269,0 166,67 195,96

1891 216 281,2 207,39 255,23

1892 236 311,3 178,09 189,90

1893 202 269,5 136,41 157,46

1894 198 266,3 115,95 138,25

1895 192 255,4 120,04 144,29

1896 184 247,5 121,43 157,14

1897 188 249,9 129,06 175,09

1898 191 256,4 147,70 193,40

Сравнивая эти цифры и рассматривая чертеж Берга, мы видим, что на
движение преступности оказывала свое влияние не только цена 1891 года,
наивысшая за весь рассматриваемый период, сопровождавшаяся в 1892 году
соответствующим повышение числа осужденных за воровство, но и низкие
цепы 1887 г. и 1894 г., сопровождавшиеся понижением преступлений против
собственности в 1888, 1895 и 1896 гг. Не трудно видеть также, что на
ряду с этими наиболее резкими колебаниями цен, на преступность также
влияли и другие менее значительные их изменения: за непрерывным
понижением цен с 1882 по 1887 г. идет такое же постепенное и непрерывное
понижение преступности с 1882 по 1888 r., a за повышением цен с 1888 по
1891 гг. наступает повышение воровства с небольшим понижением в 1890 г.

Некоторые другие преступления против собственности, a именно: грабеж,
вымогательство, подделка бумаг, обман повышаются и понижаются в числе не
с тою поразительною правильностью в зависимости от цен на хлеб, какую мы
видели выше относительно воровства. Но цифры осужденных за грабеж,
вымогательство, банкротство и подделку бумаг в Германии слишком
незначительны и на основании их нельзя делать каких либо
предположений[19]. Что касается обманов, то, по мнению Берга, наиболее
удобным временем для совершения этих преступлений является не период
экономической угнетенности, не нужда, но, напротив, экономическое
благосостояние и шумный суетливый рынок; в последнее десятилетие
развитие торговли должно было влиять на совершение обманов сильнее, чем
хлебные цены. Однако влияние цен хлеба сказалось и на рассматриваемом
преступлении: число обманов возрастало с 1886 года непрерывно до 1892
года, и цена на хлеб за эти годы (до 1891 г.) также непрерывно
возрастала.

По мнению Берга обманщик обыкновенно имеет для себя достаточно, но хочет
иметь более, чем имеет[20]. Но автор не дает доказательств этого своего
положения, которое притом противоречит его теории о значении нужды, как
фактора преступлений против собственности. Уголовная статистика
показывает, что наибольшее число обманов, как и других преступлений
против собственности, совершается в холодные месяцы года (в Германии в
ноябре, декабре, январе и феврале)[21]. Странно было бы думать, что
аппетиты обманщиков к наживе разгораются особенно сильно в холодное
время, которое к тому же далеко не является периодом усиленной торговой
деятельности. Поэтому более правильно предположить, что обманы
вызываются теми же факторами, какие ведут к увеличению воровства, т. е.
бедностью.

Подтверждение этому мы видим в том, что в герцогстве
Саксен-Мейнингенском обманы совершаются чаще в тех же округах, где чаще
совершается воровство и где приходится более жителей на дом, т. е. где
жилищные условия хуже, где больше бедности[22]. Если бы обманы
вызывались, как говорит Берг, шумным рынком скорее, чем нуждою, то
следовало бы ожидать наибольшего числа этих преступлений в тех
местностях, где более развита торговля, между тем мы встречаемся как раз
с обратным явлением: в герцогстве Саксен-Мейнингенском наибольшее число
осужденных за обманы приходится на 100.000 населения в округе Зоннеберге
(112 человек), стоящем на предпоследнем месте по числу занятых в
торговле (84 человека из 1000 жителей); следующее за этим округом место
по числу занятых в торговле принадлежит округу Заальфельд (86 на 1000
человек), но обманов в нем совершается менее (109 осужденных), чем в
Зоннеберге; наоборот, в округе Мейнингене наиболее развита торговля (из
1000 жителей 102 заняты в торговле), но обманов совершено менее, (всего
99 осужденных на 1000 жит.), чем в двух указанных выше округах[23].

Приведенные выше цифры относились к преступности в швейцарском кантоне
Цюрихе и Германии. В других государствах была также установлена связь
между числом преступлений и ценами на хлеб.

О влиянии хлебных цен на преступность в России имеется весьма ценное
исследование Е. Н. Тарновского. Работа автора охватывает период с 1874
г. по 1894 г. т. е. 21 год. Вычисления касаются преступлений против
собственности в 33 губерниях с громадным населением около 67.000.000
жителей[24]. К сожалению, изменения, внесенные в мировую юстицию законом
о земских начальниках, сильно затруднили изучение низшей преступности, и
г. Тарновский ограничился исследованием числа осужденных общими судами
за кражи и насильственное похищение имущества. Цифры, сообщаемые
автором, представляют ежегодные суммы этих двух преступлений. Но в виду
высказанного в литературе мнения, что насильственные похищения
собственности не подчинены влиянию хлебных цен, было бы удобнее
рассматривать их отдельно[25]. E. H. Тарновский нашел, что преступность
как всех 33 губерний, так и отдельных районов находится в прямом
соотношении с ценами на хлеб. Так, в 1880 и 1881 гг. хлеб сильно
вздорожал, и число возникших дел и кражах и насильственных похищениях
поднялось почти на 20% выше среднего. Вместе с падением цен на рожь в
1885—1890 гг. падала и преступность; на 1888 год выпадает наименьшая
преступность и одна из наиболее дешевых цеп хлеба; такая же преступность
выпадает и на дешевый 1889 год, но в 1890 году число возникших дел
возросло, несмотря на удешевление хлеба (автор не дал объяснение этому
факту)[26]. Высшего своего развития преступность достигла в голодный
1891 и 1892 г.; она держалась на высоком уровне в 1893 и 1894 годах при
очень дешевых хлебных ценах. Колаянни подметил этот факт
продолжительного влияния неурожаев на преступность. Он полагает, что
кризисы ведут к укреплению порочных наклонностей, к уменьшению
сопротивления морального чувства и к потере привычки трудиться[27].
Кроме этого объяснения возможно другое и оно представляется нам более
правильным. Такие страшные по своей нужде годы, как 1891 год в России,
когда люди умирали с голоду, a преступность сразу возросла, должны вести
к продолжительным экономическим потрясениям. Урожаи и низкие цены 1893 и
1894 года не могли привести к значительному падению преступности, потому
что они не могли уничтожить всех тяжких последствий нищеты, порожденной
голодом 1891 года: раны были слишком глубоки и на их залечение
требовалось продолжительное время. Кроме того, высокая преступность 1893
и 1894 г., определенная для всех 33 губерний вместе, объясняется
неурожаями 1893 и особенно 1894 г., постигшими Петербургскую, Псковскую
и Новгородскую губернии и их преступностью выше средней. В этом районе в
1891 году, когда восточные губернии страдали от голода, был выдающийся
урожай и поэтому преступность, несмотря на высокие цены, поднялась
только до уровня средней. Исследование преступности в России по районам
показывает, что число краж и насильственных похищений стоит в
соотношении с хлебными ценами и урожаями[28]. При совпадении низких цен
с урожаями, число рассматриваемых нами преступлений падает обыкновенно
особенно значительно, но и одни низкие цены без урожаев точно также, как
и хорошие урожаи, хотя бы и при высоких ценах, оказывают благотворное
влияние на преступность.

Приведенные выше цифры Берга, Вейдемана, Мейера и Тарновского служат
опровержением мнения, высказанного известным статистиком и социологом
Смитом и политико-экономом Дэни о том, что в настоящее время хлебные
цены потеряли то свое огромное значение, которое они имели прежде. По
мнению первого из названных ученых, цена пищи перестала быть главным
фактором в экономической жизни Германии с 1860 года, благодаря
промышленному и коммерческому развитию страны[29]. По утверждению
второго, эти цены играли роль во времена Кетле, когда неурожаи
действительно давали себя сильно чувствовать стране. Но теперь, под
влиянием ввоза иностранного зерна, хлебные цены в стране могут быть
низки, несмотря на постигший ее неурожай. Поэтому для выяснения влияния
на преступность экономического состояния автор берет т. н. Index
numbers, т. е. среднюю цену многих товаров (он высчитал ее для 28
наиболее важных продуктов вывоза). Исследуемый автором период охватывает
50 лет с 1840 по 1890 г. Цена хлеба оказывала свое влияние на число
преступлений лишь в сороковые годы[30]. В период с 1850 по 1865 г. цены
были высоки. Причиной поднятия цен было открытие золотых россыпей в
Калифорнии и Австралии и падение вследствие этого цены монеты. В то же
время начинается оживление промышленной деятельности Бельгии: строятся
железные дороги, растет спрос на труд и плата за него и преступность
остается почти на одном и том же уровне. На 10.000 жителей приходилось
осужденных преступников:

1851—55 г.—20.40

1856—60 г.—21.00

1861—69 г.—22.21

1871—73 г.—23.00

Период с 1874 г. сопровождается понижением цен на выбранные автором
товары, но преступность возрастает. Дэни объясняет это тем, что труд не
находит себе спроса, рабочий класс страдает от безработицы и растет
антагонизм между трудом и капиталом, стачка следует за стачкой со всеми
последствиями нищеты.

На 10.000 населения приходилось осужденных в 1874— 78 г.—23.00, в
1879—83 г.—32.6 и в 1884—89—36.4[31].

Таким образом не только хлебные цены, но и стоимость 28 наиболее важных
продуктов не оказываются, по изысканию Дэни, в прямом соотношении с
преступностью: она определяется, по мнению рассматриваемого автора,
главным образом положением труда, спросом на него и заработною платою.

Было бы совершенно неправильно отрицать громадное значение для
преступности положения труда, заработной платы, стачек и пр.[32]. Но
основное положение Дэни, что хлебные цены утратили в настоящее время
свое влияние на преступность не только противоречит приведенным выше
статистическим данным, но представляется неправильным и по другим
соображениям. Дэни рассматривает влияние цен на преступность, не
разбивая ее на ее совершенно различные формы: на преступность против
собственности, против личности и общественного порядка. Относительно
влияния хлебных цен на преступность против личности существует
распространенное среди сторонников уголовно-антропологической школы
мнение, что удешевление и вздорожание хлеба и других необходимых
жизненных продуктов оказывает обратное влияние на число преступлений
против личности: они повышаются при удешевлении хлеба и уменьшаются при
его вздорожании. Важность такого утверждения очевидна: если оно
правильно, то может быть поднят вопрос: должен ли законодатель принимать
такие меры, которые поведут к удешевлению жизни, к уменьшению
преступности против собственности, но в то же время и к развитию более
серьезных преступлений против личности?

Объяснение такому обратному соотношению между ценами на хлеб и
преступностью против личности криминалисты антропологи видят в том, что
при удешевлении хлеба наступает улучшенное питание, увеличивается запас
жизненной энергии и последняя находит себе выход в насильственных
действиях, какими являются все преступления против личности. По мнению
Ломброзо голод понижает половыt влечения, a хорошее питание увеличивает
их, a вместе с ними приводит и к повышению преступлений против
нравственности[33]. Можно ли согласиться с таким объяснением, если даже
признать, что удешевление пищи бедняка имеет своим следствием большее
участие его в преступлениях против личности? Не думаем. Объяснение
Ломброзо совершенно не считается со степенью физической истощенности
бедных классов; об излишке энергии у них не может быть и речи: если
каждая лишняя копейка, переплачиваемая бедняками на фунт вздорожавшего
хлеба, превращает многих из них в воров и в других преступников против
собственности, то удешевление на ту же копейку важнейших съестных
продуктов дает лишь малую долю необходимой для трудовой жизни энергии.
Легко себе представить, что руки голодного бедняка протягиваются за
чужою собственностью, но трудно признать, что лишний фунт хлеба делает
бедняка кровожадным, похотливым, буйным и задирой[34].

Но существует и другое объяснение увеличения преступности в годы дешевых
цен. Некоторые полагают, что удешевление хлеба ведет к алкоголизму, a
этот последний поднимает преступность против личности. Такое объяснение
менее противоречит интересам пролетариев, чем первое: оно не дает
правительству права игнорировать условия экономического положения бедных
классов, но лишь делает необходимой борьбу с алкоголизмом. Это
объяснение опровергается наблюдениями, показывающими развитие пьянства
не в годы падения цены на хлеб, но в годы чрезмерного ее увеличения.
Есть такие ступени безысходной голодной нужды, где лишь водка дает
забвение. Таково мнение Ваеr, автора выдающегося труда об алкоголизме.
Одну из глав своей работы он начинает заявлением о своем согласии с
Либихом, автором «Химических писем»: «страсть к спиртным напиткам не
причина, но следствие нужды». Указывая на бродяг, нищих, проституток и
детей пролетариата, вырастающих на улице, он говорит, что все эти
ступени пролетариата тем более предаются пьянству, чем безнадежнее их
нищета[35]. В виде яркого примера можно указать на Aachen, где в 1874
году вследствие кризиса было закрыто 80 фабрик, заработок рабочих
понизился на 1/3, число нищенствующих семей поднялось с 1864 до 2255,
число кабаков с!83 до 305 и количество проституток с 37 до 101[36].

Таково же мнение Вандервельда и многих других писателей[37].

Этой же точки зрения держится и Колаянни, полагающий, что к алкоголизму
ведут не лучшие материальные условия, но, наоборот, нужда и
затруднительное экономическое положение[38]. Криминалист социалист
Bonger сводит причины алкоголизма к следующим: а) занятие некоторыми
профессиями при слишком холодной или высокой температуре (таков труд
матросов, портовых рабочих, машинистов, работающих в шахтах и пр.);
занятие такими промыслами, при которых получается много пыли или газов
(таков труд каменотесов, каменщиков и пр.); к алкоголизму ведет занятие
и такими профессиями, при которых рабочим приходится иметь дело с
алкоголем, как, например, рабочим на винных заводах; б) слишком большая
продолжительность рабочего дня[39]; в) дурное или недостаточное питание;
г) дурные жилища; необеспеченное существование и безработица; д)
отсутствие здоровых развлечений.

Итак, бедность, a не благосостояние является фактором алкоголизма. Но
обратимся к цифрам преступности и хлебным ценам. Статистические данные
нам показывают, что преступления против личности возрастают непрерывно,
a цены на хлеб то падают, то возвышаются. Так, в Германии преступления
против личности росли непрерывно с 1882 г. по 1898 г. и за все эти 17
лет было лишь два самых незначительных понижения в 1888 г. и в 1897 г.
Между тем цены на хлеб претерпели за этот период несколько изменений:
понижались с 1882 по 1887 г., повышались с 1888 г. по 1891 г. и затем
падали до 1894 г. и снова поднимались до 1898 года. При этом, первое из
этих двух понижений преступлений против личности совпадает, вопреки
оспариваемого нами мнения, с понижением преступности против
собственности в 1888 г., вызванным сильным падением цен на хлеб в 1887
г.

Добавим, что в рассматриваемый период германской статистики на годы с
дешевою ценою хлеба не выпадает большого потребления пива (в 1887 г.—97.
9 литр. на голову, в 1888 г. —97. 5 литр.) и, наоборот, в наиболее
дорогом году 1891 было потреблено 105.5 литр. То же самое было и
относительно спиртных напитков: наименьшее количество потребленного
спирта приходилось на дешевые 1887 и 1888 годы (3.6 литр. на голову), в
наиболее дорогие годы 1891 и 1892 было потреблено больше почти на литр
(4.4 литр.). Изыскания уже цитированного нами Вейдемана показывают, что
преступления против личности (телесные повреждения) всего чаще
совершаются в округе Зоннеберге (561 на 100 тыс.), где жизнь дороже и
где вместе с тем совершается более преступлений против собственности;
наоборот, в округе Хильдбургхаузене жизнь дешевле и в нем совершается
менее преступлений не только против собственности, но и против личности
(381 телесных повреждений на 100 тыс. населения).

Исследователь преступности в кантоне Цюрихе пришел к оспариваемому
Колаянни и нами выводу относительно обратного влияния хлебных цен на
преступность против личности. Но из прекрасных чертежей, сопровождающих
обстоятельную работу этого автора видно, что движение линий,
изображающих преступность против личности и хлебные цены, далеко не
обратное. Так, мы усматриваем из его чертежа безостановочный рост,
начиная с 1885 г. и до 1892 г., преступлений против личности, но в то же
время цены на хлеб испытали шесть различных изменений: три раза падали и
три раза снова поднимались. Падение же цен в период с 1881 до 1885 г.
сопровождалось параллельным, за исключением одного 1884 г., понижением
преступлений против личности. Впрочем, автор далек от мысли приписать
понижению цен прямое развращающее влияние: ни в каком случае, говорит
он, мы не можем признать законом тот факт, что лучшее экономическое
условие ведет к большей преступности против личности… не столько
хорошие материальные условия жизни сами по себе, сколько легкомыслие,
грубость, неправильный образ жизни (алкоголизм) при достаточном
материальном положении вызывают преступления против личности[40].

Для Колаянни несомненна прямая связь между преступлениями против
личности и бедностью, но особенно сильно косвенное влияние последней:
она ведет к недостаточному воспитанию детей бедняков. Автор ссылается на
исследования Bournet u Imeno Agius, установивших прямое соотношение
между рассматриваемыми преступлениями и бедностью41″>[41].

Если от статистики мы обратимся к личным наблюдениям различных авторов,
то среди них мы не найдем фактов, подтверждающих заключения
уголовно-антропологов относительно обратного влияния хлебных цен на
преступность против личности. Наоборот, нет недостатка в наблюдениях
роста этих преступлений при неурожаях и общих голодовках. Такова
известная среди криминалистов работа д-ра Matignon е бедности,
преступности и суеверии в Китае. Автор отмечает распространенность среди
китайцев преступления детоубийства, несмотря на запретительные
императорские указы и приказы вице-королей. В более достаточных
провинциях это преступление совершается реже и есть соотношение его с
годами голода. Чаще убивают новорожденных женского пола, так как дочь
более тяжелое для китайца бремя. Нужда же заставляет китайцев продавать
своих дочерей для целей проституции. Наконец, автор объясняет бедностью
распространенность среди китайцев произведения выкидышей: на стенах
города можно видеть афиши аптекарей, расхваливающих силу своих снадобий
и искусство врачей[42].

Неурожаи, постигавшие Россию, всегда обогащали судебную хронику газет
известиями о многочисленных случаях убийств и нападений с целью грабежа.

Таким образом мы склонны признать, что тяжелое экономическое положение
является фактором преступлений и против личности. Но весьма значительный
процент этих преступлений совершается под влиянием другого
фактора—алкоголизма, развивающегося всего чаще, как было указано выше,
на ночве бедности.

Громадное значение алкоголя, как причины преступности, было подмечено
очень давно[43].

Вместе с тем было установлено, что он оказывает более влияния на
преступление против личности и общественного порядка, чем против
собственности. Так, Ашафенбург сообщает, что наибольший процент
привычных пьяниц, a также и лиц совершивших преступление в состоянии
случайного опьянения был среди преступников против нравственности (9%
привычных и 66% случайных, среди обвиняемых в сопротивлении властям
(5,1% привычных и 70,1% случайных) и среди обвиненных в причинении
телесных повреждений (3,1% и 51,3%)[44]. На Международном Тюремном
Конгрессе 1900 года обсуждался вопрос о влиянии алкоголя на преступность
и указывалось, что 1/2 обвиняемых в нанесении ран обыкновенно находятся
при совершении преступления в состоянии опьянения[45].

Несомненно, что не все проступки и преступления рассматриваемой нами
группы, совершенные в пьяном состоянии или привычными пьяницами,
совершаются людьми бедных, неимущих классов. Интересные сведения в этом
отношении сообщает Ашафенбург из жизни гейдельбергских студентов: по
данным полицейского бюро г. Гейдельберга оказывается, что с 18 июня по
16 июля 1899 года в этом городе было арестовано 102 студента (при общем
числе 1462 матрикулированных) за появление на улице в безобразно-пьяном
виде и за совершение различных проступков, на какие подвинула их пьяная
фантазия (тушение фонарей, бесчинства, нарушение тишины и пр.)[46].

Если таково влияние алкоголя на людей воспитанных, образованных, то во
сколько же раз сильнее оно должно сказываться на человеке бедном и
темном, выросшем среди обстановки, где с раннего детства он видит грубые
картины пьяного безобразия.

Нам остается выяснить влияние хлебных цен на преступления, направленные
против властей и против порядка управления. Колаянни не соглашается с
Ломброзо, что наиболее могущественными факторами революций являются
физические. Он полагает, что и в данном случае главная роль принадлежит
экономическим условиям. По мнению Ломброзо из 142 волнений в Европе с
1793 по 1886 лишь 48 были вызваны экономическими причинами, но это
составит 1/3 общего числа. Что касается остальных волнений, то, по
мнению Колаянни, в категорию «политических волнений, направленных против
короля, властей и политических партий» должен входить экономический
фактор. Он входит и в военные бунты и в беспорядки, направленные против
иностранных рабочих. Насколько бывает благороден, чист и бескорыстен
патриотизм отдельных личностей, настолько пружиной, проводящей в
движение массы, почти всегда бывает экономическая нужда. В Нормандии с
1725 г. по 1768 г. было девять восстаний, вызванных бедностью. В
Богемии, Тироле, в Прирейнских провинциях и в Польше были бесчисленные
волнения, вызванные этой же причиною. Почти все восстания в Италии,
происшедшие с 1860, были вызваны нуждою. Колаянни признает, что в наш
век революционизирующее значение экономических кризисов уменьшается
старанием правительств облегчить тягости страдающих. Но это им не всегда
удается, как свидетельствуют октябрьские дни 1831 г. в Лионе, июньские
1848 г. в Париже, аграрная революция в Галлиции 1848 г. и многие
кровавые бунты в Бельгии, Франции, Соединенных Штатах и Англии.

То обстоятельство, что волнения часто разрастались в Бельгии и Франции,
хотя эти государства стали богаче, чем прежде, не опровергает, по мнению
Колаянни, его основного положения о значении экономических условий, т.
к. важно не количество богатства в стране, но его распределение,
Придавая такое большое значение бедности, как фактору мятежей, волнений
и революций, Колаянни полагает, что слишком тяжкая и долгая нищета
делает человека бессильным, убиваете в нем энергию, приспособляет его к
низшей среде. В данном случае Колаянни сошелся во взглядах с Ломброзо и
Лаши, которые высказывают ту же самую мысль и подтверждают ее ссылками
на более частые волнения в средние века в городах, организовавшихся в
общины, чем в феодальных владениях, где народ страдал от тягостей
страшной бедности; из 46 городов голода в Неаполе только шесть раз было
совпадение голода и мятежей, но там же не было волнений во время голода
1182 года и в следующие за ним пять голодные годы, когда люди едва
находили, в траве полей, чем кормиться. В Индии в страшные голодовки
1865—66 г. г., когда некоторые местности потеряли 25—35% населения, не
было восстаний[47].

К сожалению, вопрос о влиянии бедности и голодной нужды на мятежи и
другие преступления против власти и установленного в стране порядка
правления совершенно не разработан в уголовной литературе. Цитированный
выше труд Ломброзо и Лаши вместе с работой Колаянни являются
единственными, выясняющими причины политических преступлений. Но
Ломброзо слишком мало уделил внимания рассмотрению экономических
факторов, a Колаянни почти совсем не представил доказательств своих
положений. Впрочем, что касается доказательств, то в данном случае ими
не могут быть те статистические данные, которыми Колаянни и мы до сих
пор пользовались.

Преступления рассматриваемой нами категории слишком незначительны по
своему количеству, чтобы при их изучении можно было воспользоваться
статистическим методом. Но метод наблюдения, т. е. исследование в каждом
отдельном случае причин государственных преступлений, мятежа, волнений и
пр., может и должен быть применен и в данном случае. Такое исследование
привело самого Ломброзо и другого сторонника уголовно-антропологической
школы Лаши к признанию за бедностью известной доли значения фактора
преступности против властей и порядка управления. Но несомненно, что
влияние экономических факторов здесь сильнее, чем думают сторонники
уголовно-антропологической школы.

С каждым днем растет контраст между богатством и бедностью,
увеличивается недовольство бедных классов своим положением и растет
вражда пролетариев к тем, кого он считает виновниками своего
приниженного положения, кого он называет своими эксплуататорами. Крайнее
обострение розни между экономически-обеспеченным классом и другим,
ничего кроме рабочих рук не имеющим, но может быть оспариваемо в наше
время. На почве этой розни и классовой ненависти совершаются
многочисленные преступления. Среди них мы назовем прежде всего
анархистские покушения. Уголовные процессы анархистов показали, что
исполнителями этих так волновавших общественное мнение покушений были по
большей части рабочие, испытавшие на себе все тягости крайней нищеты.
Казерио, убийца президента Карио, был бедный итальянец, по профессии
булочник. Свое преступление он совершил в то время как был без работы. В
одном из своих писем перед казнью он писал: «я хочу объяснить свой
поступок… 14 лет от роду я узнал «общественный порядок», которым мы
обязаны ничего не делающим, занимающимся потреблением. Все должно
принадлежать рабочим. Плотники, каменщики, настроив множество домов, не
имеют своего угла, где бы они могли преклонить голову; люди умирают с
голоду, a рядом—магазины, переполненные всем необходимым, рядом—тысячи
богачей, прожигающих ежедневно тысячи франков…»[48]. Другой известный
анархист Равашоль был тоже бедный рабочий; в проекте своей защитительной
речи он в ярких красках рисует всю разницу в положений богатых и бедных
классов и говорит: «Что должен делать тот, кто, несмотря на труд, все же
терпит нужду в необходимом? Если ему придется прекратить работу, он
умрет с голода и тогда в утешение трупу бросят несколько жалких слов. Я
предоставляю это другим. Я предпочитаю контрабанду, воровство, подделку
денег, убийство! Я мог бы просить милостыни, но это позорно и мерзко, и
при том Ваши законы делают даже из самой нищеты преступление… Вот
почему я совершил деяния, которые мне ставят в вину и которые являются
лишь логическим последствием варварского состояния общества… Господа,
не преступников надо судить, но уничтожить причины преступлений.
Создавая статьи и кодексы, законодатели забыли, что они таким образом
борются не с причинами, но лишь со следствиями и потому нисколько не
уничтожают преступности… Что же делать? Уничтожить бедность, эту
причину преступлений и обеспечит каждому удовлетворение его
потребностей»[49]. Те же мысли развивал бельгийский анархист Moineaux во
время суда над ним в 1892 г.[50]. Когда председатель суда спросил
анархиста Лукени о мотивах его преступления, он отвечал: «Это—бедность».
Вальян с 12 лет должен был сам зарабатывать свой хлеб и испытал все
тягости нищеты[51]. Во всех этих случаях, как и во многих других,
влияние бедности авторов анархистских покушений на рассматриваемые нами
преступления выступает выпукло и ярко[52]. Но фактором этих преступлений
является не только личная нужда и страдания анархиста, но и нищета и
страдания других, за которых он борется.

Анархистские покушения можно назвать восстаниями отдельной личности
против установившегося режима. Если эти восстания вызываются, как
показывают наблюдения, экономическими причинами, то вне всякого сомнения
установлено, что этими же факторами вызываются в большинстве случаев
восстания и волнения массовые, поднимаемые целыми группами населения.
Таковы, например, рабочие и крестьянские движения. Значение
экономических причин в данном случае общепризнано. Россия, особенно за
последние годы, дает многочисленные доказательства такого происхождения
рабочих волнений и аграрных беспорядков, но эти важные явления русской
жизни должны послужить предметом подробного и специального исследования
криминалиста социологической школы. К сожалению, в настоящее время
трудно и мало доступны для исследования такие наиболее ценные материалы
по этому вопросу, как результаты, добытые предварительными и судебными
следствиями: почти все эти процессы слушались при закрытых дверях и лишь
отрывочные сведения попадали о некоторых из них в иностранную и
заграничную русскую печать.

[1]Colajanni II v. 543—657.

Alfredo Niceforo: La delinquenza in Sardegna Cap. V: condizioni
economiche e criminalita. Eduard Reich: De l’influence du Systeme
economique et social sur la criminalite. (IV congres intern, de
psychologie tenu a Paris 1900, 756—760 p.p.). Georg Mayer: Das
Gesetzmassigkeit im Gesellschaftsleben. Muenchen, 1877. Haston Richard:
Les crises sociales et les conditions de la criminalite (Annee
sociologique publiee sous la direction de Durkheim 3-me annee). Joli: La
France criminelle, Paris. IX chap. Tarde: La criminalite et les
phenomenes economiques. Arch. d’anthr. crim. XV t. Denis Hector: La
depression economique et sociale et l’histoire des prix.
Jxelles—Bruxelles. 1895, 166—168 p.p. Denis Hector: доклады 3 и 5 Межд.
Антроп. Конгрессам. Herman Berg: Getreidepreise und Kriminalitaet in
Deutschland seit 1882, (Abhandlungen des kriminalistischen Seminars an
der Universitaet Berlin. Neue Folge, I B. II Heft, Berl, 1902),Walter
Weidemann: Die Ursachen der Kriminalitaet im Herzogtum Sachsen Meiningen
(ibid, II B., I Heft, 1903). Albert Meyer: Die Verbrechen in ihrem
Zusammenhang mit den wirtschaflichen und socialen Verhaeltnissen im
Kanton Zuerich. Jena. 1895. Lindenberg: Die Ergebnisse der Deutschen
Kriminalstatistik 1882—1892. (Jahrbuecher fuer Nationaloekonomie und
Statistik 1894, VIIІ B., Dritte Folge). Fornasari di Verce: La
criminalita e le vicende economiche d’Italia dal 1873 al 1890. Torino
1894. Lombroso: Die Ursachen und Bekaempfung des Verbrechens. Berl.
1902, 67— 77 стр. E. H. Тарновский: Влияние хлебных цен и урожаев на
движение преступлений против собственности в России Жур. Мин. Юст. № 8,
1898. W. A. Bonger- Criminalite et conditions economiques. Amsterdam.
1905. Van Kan: Les causes economiques de la criminalite, 1903. Damme:
Die Kriminalitat und ihre Zusammenhaenge in der Provinz
Schleswig—Holstein vom 1882 bis 1890 Zeitschr. f. d. g. Str. ХIII B.

[2] Розин H.: О крайней необходимости. 1899. 62 стр.

[3]Eugene Rostand: Criminalite et socialisme. Его же: Pourquol la
crlminalite monto en France et basse en Angleterre. Reformo Sociale
1897.

[4] Joly цитирует мемуары бывшего начальника сыскной полиции Масе: Un
joly monde: из ста воровок одна крадет по нужде, мужчины крадут вино,
ликеры, женщины—шоколад, конфеты, пирожное и фрукты.

[5] Joly. La France criminelle 1889. 363 р. См. статью Е. Д. Синицкого:
Моралистическое направление в угол. пр. Сбор. Правовед. IV кн.

[6] Henri Joly: La France criminelle. 358 p.

С большими оговорками признает влияние бедности также и Proal («Le crime
et la peine» Paris 1892, Ch: IX Le crime et la misere). Он не отрицает
влияние голода: преступность растет в годы неурожаев и при том в Алжире
сильнее, чем во Франции, так как арабы менее предусмотрительны. У диких
влияние голода еще сильнее; они не останавливаются даже перед убийством
стариков. Однако, по мнению Proal, случаи, когда преступление
совершается под влиянием нищеты, не многочисленны (202 р.). Хотя
распределение и неравномерно, но общество все более проникается, по
мнению Proal, своим долгом к бедным: «се n’est pas pour se soust raire
а, la misere, mais pour se procurer la richesse, le luxe, les plaisirs
on pour satisfaire les passions que la plupart des crimes sont commis».
Жадность и страсти, толкающие на преступление, такое же достояние
богатых, как и бедных. «Се qui provoque un crime, c’est bien moins la
pauvrete, que le chеmage». (206 p.). Proal убежден, что рост
благосостояния и образования никогда но сделают уголовный кодекс лишним.
(207 стр.).

[7] По данным французской уголовной статистики (Compte general 1900),
число дел о кражах—проступках всегда превышало в несколько раз число
краж—преступлений, подсудных суду присяжных; так;

  1886-1890 1891-1895 1896-1900

Разобр. Прекр. Разобр. Прекр. Разобр. Прекр.

Кражи проступки 992 7318 835 8031 716 7415

Кражи преступления 36855 75249 37088 86267 38202 87587

[8] Исследование Strarke (Verbrechen und Verbrecher. Ber. 1884),
касается Пруссии; в ней число краж леса достигло maximum в период 1854—
1876, в годы наиболее высокой цены на хлеб; оно падало до minimum в годы
низких цен и оставалось на среднем уровне при средних ценах на хлеб (см.
Lombroso: Die Ursachen n. Bekaempfung des Verbrechens, ctp. 68).

[9] Proal le crime et la peine. 1892, 202 стр.

[10] Garofalo: La Criminologiе 1896. 170 p.

[11] Доходы бедных увеличились, говорит Гобсон, но их желания и
потребности увеличились еще больше. Отсюда рост сознательной классовой
ненависти, большая вражда бедных к богатым. Они (бедные) были некогда
голы и не стыдились этого; но мы показали им лучшие условия жизни. Мы
подняли норму требований, предъявляемых ими к приличной человеческой
жизни, но мы не увеличили для них в соответствующей степени возможности
достичь этого. Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. 1900 г. 26 и 27
стр.

[12] Гобсон поясняет последствия такого сокращения бюджета на примере:
«сократив на половину доход богатого человека, вы принудите его
сократить свои расходы; он должен будет отказаться от своей яхты, от
своей кареты или от какой-нибудь другой роскоши, от такого сокращения
расходов пострадает его гордость, но оно не причинит ему особенно
больших личных неудобств. Но если вы сократите на половину доход хорошо
оплачиваемого механика, то вы доведете его и его семью до крайней
бедности» (ук. соч. 8 стр.).

[13] Compte general de l’admin. de la just. crim. 1902 p.p. ХХVІІІ,
XXVII. Незначительна также преступность рыбаков; она объясняется
условиями их жизни вне общества, на море. Не все отчеты ставят сведения
о профессии обвиняемых в соотношение с числом лиц этой профессии среди
всего населения страны.

По отчету за 1882 год приходилось обвиняемых муж. пола в суде присяжных
на 100.000 лиц той же профессии: земледельцев 16, рабочих земледельцев
24, занятых в промышленности 25, в торговле 38, либеральные профессии
28, прислуга 49, рантье, собственники 6 (Compte general за 1882г., XII
стр.).

За 1887 г.: земледелие—14 муж. промышленность—26, транспорт—33,
торговля—21, прислуга—20, собственники, рантье, либеральные профессии
12, без занятий и неизвестно 139 (IX р.).

[14] Kriminalstatistik 89 B. 312—313, s. 95 B. 314—315 s; 120 B.
330-331; 126 В. 330. Наибольшее число осужденных приходится на рабочих и
поденщиков.

[15] Колаянни ссылается на работу Stevens Les prisons cellulaires en
Belgiquo (есть русский перевод: Стевенс. Одиночные тюрьмы в Бельгии. М.
1903 г. 167 стр.1.

Стевенс указывает на прямое соотношение населенности тюрем и цен хлеба в
сороковые и пятидесятые годы. Другие цифры Колаянни относятся к
тридцатым годам прошлого века и только немногие к семидесятым и
восьмидесятым. (Colajanni: o. с. 549 и след. стр.).

[16] По совершенно справедливому замечанию Мейера, подтвержденному и
другими исследователями, влияние цен хлеба на преступность сказывается
не только в том же году, когда происходит резкое изменение в них, но и в
следующем году: «Die Gewoheiten der Menschen schaffen gleishsam eine
kriminelle Inertie». Несомненно также, что не все преступники судятся в
тот же год, когда они совершили свое преступленио. Meyer о. с. 30—31
стр.

[17] Tarde: o. c. Arch. d’ant. cr. XV t, также IV t.

[18] Berg: o. c. 284, 286 стр.

[19] Так, в то время как на 100.000 уголовно-зрелого населения
приходилось в 1882—1898 гг. до 325 ежегодно осужденных за воровство,
наивысшие за все 17 лет цифры осужденных за грабеж были лишь 1,4, за
вымогательство 1,9, за подделку бумаг 14, за банкротство 2,7 на 100.000
населения.

[20] Berg: o. c. «Wer stiehlt, hat meist nicht genug: wer betrligt, hat
regelmassig genug, will abеr mehr haben, als er hat» 295—296 ыs.

[21] В периоде 1883 —1892 гг., при 100 обманах в среднем, приходилось в
Германии на октябрь—102, ноябрь — 116, декабрь—120, январь— 107, февраль
— 111, март — 94, апрель—89, май—90, июнь и июль по 95, август—91 и
сентябрь 90 (Kriminalstatistik fuer das Jahr 1894, II, 53 стр.
цитировано по Bonger: o. c. 619 p.). Также Fornasari di Verce нашел, что
в период с 1880 по 1890 обманы увеличивались и уменьшались в Италии
параллельно с числом простых краж и ценою на хлеб (Lа criminalita e le
vicende economiche d’Italia. 1894, 157 p., § 25-31).

[22] Ha 100.000 населения приходилось в средyем осужденных в год (период
1893—1897 гг.) в округе Хильдбургхаузен 14 и в Мейнингене 18.5, при 8
жителях на дом, в округе Заальфельде 20, при 8,5 жителях, в Зоннеберге
27 при 12 жителях на дом (Weidemann. о. с. 44 s.).

[23] Weidemann: o. с. 52 s. Ho в округе Хильдбургхаузене было наименьшее
число занятых в торговле (71 на 1000 жителей) и наименьшее количество
осужденных за обманы (67 на 100.000 населения).

[24] Эти губернии следующие: Петербургская, Псковская, Новгородская,
Вологодская (5 юго-западных уездов), Ярославская, Тверская, Смоленская,
Калужская, Московская, Владимирская, Костромская, Вятская, Пермская,
Казанская, Нижегородская, Симбирская, Самарская, Саратовская,
Пензенская, Тамбовская, Рязанская, Тульская, Орловская, Черниговская,
Курская, Воронежская, Донская область, Харьковская, Полтавская,
Екатеринославская, Таврическая, Херсонская и Бессарабская. E. H.
Тарновский: указ. статья, 76 стр.

[25] Такое мнение было высказано Lombroso: Die Ursachen etc. 72 стр.

[26] Е. Н. Тарновский: ук. статья., 80-82 стр.

[27] Е. Н. Тарновскгй стр. 82. Colajanni o. с. II v. 544 p. Le abitudini
contratte non si modificano da un giorno all’altro, ma i bisogni
s’impongono spesso all improvviso e turbano lo spirito e il senso
morale. Реrcio e pin costante e regolare l’aumento nei reati consecutivo
al disagio economico che non la diminuizione nel caso opposto quando
gift si sono contratte abitudini viziose, si s attenuata la forza morall
inibitrice e si e perduto sinanco l’uso del lavoro, che onestamento ci
consenta il conseguimento degli opportun mezzi di sussistenza. 544 p.

[28] Е. Н. Тарновский исследует преступность по девяти из тех 11
районов, на которые разбивает Россию В. И. Покровский в своей работе:
Влияние колебаний урожая и хлебных цен на естественное движение
населения. 2-й т. Влияние урожаев и хлебных цен на некоторые стороны
народного хозяйства, под ред. проф. Чупрова и Посникова. Таковы районы:
Петербургский (подстоличный из губерний Петербургской, Псковской и
Новгородской); промышленный район из губерний Московск., Владимир.,
Ярослав., Тверской, Смолен., Калужской; восточный черноземный район
Казан., Симбирск., Саратов. и Самарская губ. и др. районы.

[29] Майо Смит. Статистика и Социология. 83 стр.

[30] В 1846—47 гг. был неурожай ржи, картофеля и пшеницы. Влияние
неурожаев было увеличено введением машин в льняной промышленности, и
число осужденных к тюремному заключению поднялось с 28,8 в 1845 г. (на
10.000 жителей) до 47.9—в 1846 и 65.3 в 1847 Г.; в 1848 г. было 42,4
осужденных, в следующем году 25, a в 1850—19.8 (H. Denis: La criminalite
et la crise economique. 366 p.).

[31] H. Denis: o. c. 366—371 p. p.

[32] Ненормальное положение трудящихся классов сказывается в более
высокой их преступности. По вычислениям Вейдемана наибольшее число
преступлений против собственности совершалось в тех округах где было
больше занятых в. промышленности. Так, на 100000 населения было осуждено
в среднем за год (период 1893—97 гг.):

Округ за воровство мошенничество занято в 1895 г. в промышленности на
1000 жителей

Хильбургхаузен 329 67 363

Мейнинген 309 99 382

Заальфельд 427 109 547

Зоннеберг 466 112 702

Автор задался целью выяснить влияние на преступность положения рабочих
занятых в кустарных производствах и на фабриках с паровыми двигателями.
Он нашел, что в округе Заальфельде машинный труд развит в 17 раз более
чем в более преступном округе Зоннеберге. Положение кустарных рабочих в
Саксен-Мейненгенском герцогстве особенно тяжело: они работают по 14—16
часов, a фабричные рабочие по 8—10 часов в сутки, кустари проводят ночи
в нездоровой атмосфере этих дурных жилищ, служащих мастерскими; притом
рабочий день кустаря оплачивается дешевле: (Weidemann: o. с. 47—50). Еще
сильнее влияние промышленного труда на преступность детей против
собственности.

Округ осуждено Из 100 школьников занято в промышленности

Мейнинген 739 0,3

Заальфельд 834 7,0

Хильбургхаузен 900 20,0

Зоннеберг 985 43,0

Весьма ценной является работа Fornasari di Verce. Исследование автора
охватывает период с 1873 по 1890 г. Он изучает влияние на различные
преступления заработной платы рабочего, выраженной в количестве часов,
потребных в каждом из исследуемых им годов на заработок определенного
количества хлеба. Свои окончательные выводы автор резюмировал так: под
сильным влиянием экономических факторов находятся кражи и вообще мелкие
преступления против собственности, обманы и присвоение; эти же факторы
влияют достаточно на разбой, грабеж без убийства, на семейные
преступления, на мелкие преступления против личности; мало влияют на
преступления против общественного спокойствия и порядка управления
(кроме возмущений); не влияют на преступления против государственной
безопасности, против религии, на поджоги, лжесвидетельство и др.
(Fornasari di Verce: o. c. 107 стр.). Выводы Вейдемана и Fornasari di
Verce несколько ослабляются тем обстоятельством, что оба автора брали
цифры всей преступности, но разделяя преступников по их профессиям.
Несомненно, что при изучении влияния заработной платы, было бы
правильнее брать цифры преступности только рабочего класса, a не всего
населения. Но недостатки уголовной статистики не позволили сделать
этого, и метод названных криминалистов должен быть признан лучшим из
тех, которыми они могли воспользоваться при современном положении
материала. О влиянии на преступность положения рабочего класса говорит
также Felice (в главе: Віlаncio del dellitto e bilancio del lavoro); в
частности он подробнее останавливается на условиях труда работающих в
серных шахтах, один из которых, заключенный в едва ли не самую худшую
тюрьму, говорил автору: «Здесь есть кровать, вот—суп, здесь воздух!..
Этого не сравнишь с шахтою. О, если бы у моей семьи было все это!..»
(Felice: Principii di sociologia criminale) 101 p.). См также: Proal: Le
crime al la peine 1892, 223—230) (la criminalie et les professions.
Lombroso e Laschi: Il delitto politico e le revoluzionu Torino. 1990.
511-143 p.p.

[33] Lombroso: Die Ursachen etc. 74 стр.

[34] Так как Ломброзо и его последователи любят при изучении преступника
делать экскурсии в область животного и растительного царства и
сравнивать преступного человека с животными, то не лишне указать, что
самые хищные звери становятся после хорошей кормежки менее страшными.

[35] Baer: Der Alcoholismus, seine Verbreitung etc. 1878. 317—318 стр.

[36] Lombroso: Die Ursachen etc. 79.

[37] Вандервельд: Экономические факторы алкоголизма. Алкоголизм и народ.
Перев. Современная библиотека. 1904 г. «Нет никакого сомнения в том, что
алкоголизм имеет свои глубокие причины; что безысходная нужда,
недостаточное питание, невозможное состояние жилищ, излишняя
продолжительность рабочего времени и т. п. являются фактором,
способствующим распространению этого бича человечество». 37 стр.

[38] Colajanni: Alcogolismo. Catania 1887.

[39] Bonger: Criminalite etc. 417 p.: в Австралии, в штате Виктории,
введению восьмичасового рабочего дня противились кабатчики.

[40] Meyer: o. c. 97 стр.

[41] Colоjanni: o. с. 553 p.: Bоurnet (La Criminalite en France et en
Italie. P. 1884, 47 p.) нашел, что наибольшее число убийств выпадает на
годы экономических кризисов (1839, 1840, 1843,1847, 1867,1876,1881).
Imeno Agius (Revista de Espana: 26 oct; 1885) отмечает, что преступления
против собственности и личности возрастали одновременно с дороговизной
продуктов в 1812-1817 гг.

[42] Matiynon знакомит читателей с интересной китайскою литературою
посвященной апологии убийства по нужде. Он приводит между прочим,
рассказ «о добром сыне». Добрый сын, имеющий жену и ребенка, говорит
жене: «у нас нечем кормить семью; надо убить нашего сына. Тогда мы будем
в состоянии прокормить моего старика отца. Если отец умрет, то боги не
дадут другого, a ребенок у нас может всегда родится другой». Жена
соглашается, ребенка убивают сами родители, и мораль басни не нуждается
в комментариях. Superstition, Crime et raisere en Chine. 1899, 224—235.
Два года тому назад газеты сообщали о страшном голоде, постигшем Китай и
отмечали быстрое возрастание числа убийств и разбойничества. «Рис
сгорел, пишет очевидец, урожай совершенно пропал, реки высохли. Все
население было вынуждено кормиться кореньями, пить гнилую воду из
грязных луж. Целые семьи и даже села погибали от голодного тифа…
Разбойничество достигло высших размеров. Те, которые спаслись от голода,
подвергались опасности умереть от рук убийц. Ужас и паника, наведенные
на население разбойничьими шайками, превосходят всякое описание (Figaro
1903 г., цитировано по «Курьеру» 1903, IX).

[43] См. об этом П. И. Григорьева: Алкоголизм и преступления в
С.-Петербурге 1900 г. Уже в 1483 г., т.е. 28 лет спустя после
изобретения книгопечатания, были изданы в Германии книги об алкоголизме;
также Baer: о. с. 339—340 стр. В Англии уже в 1834 году была выбрана
Парламентская Комиссия для выяснения влияния алкоголизма. Кетле в своей
социальной физике (sur l’homme II v. 341 p.) заявлял, что чем менее
предпринимает общество для подавления пьянства, тем более оно ведет к
увеличению числа преступлений; сумма, которую получает государственная
казна от пошлины на водку и от налогов с питейных заведений, она с
избытком затрачивает на отправление уголовной юстиции, на издержки по
содержанию тюрем, рабочих домов и заведений для душевнобольных. Кроне,
известный Германский тюрьмовед, определяет на основании своей 20-летней
практики в четырех немецких княжествах, что 70% всех преступлений и
проступков стоят в более или менее тесной связи с пьянством. Уже
цитированный нами Baer (der Alkoholisnmus coобщает цифры о 30041
заключенных в 49 каторжных тюрьмах, 21 исправительном доме, 32 тюрьмах;
он нашел среди них 43,9% поверженных пьянству. (Eine
Kriminalpsycliologische Studio. Alkoholgonuss u. Verbrechen. Von.
Aschaffenburg. Zeit. f. d. g. Str. XX B. 81—100).

[44] Среди остальных преступлений чаще других совершается в состоянии
опьянения нарушение домового мира (55,2%) и всего реже воровство (16,5%)
Aschaffenburg: о.с. 84-85 стр.

[45] Actes du Congres Penit. Intern. 1900, l vol. «Quelle est dans les
divers pays l’influence reconnue de l’alcool sur la criminalite?» Было
представлено девять докладов. Докладчики, принадлежавшие по своей
национальности к различным государствам, определяли процент алкоголиков
среди преступников различно: Molgot—59e/0, Marambat—64%, Sullivan—60%
(Англия), Baker—от 55 до 60% Schaffroth—42% (Швейцария), Wieseigren—74,8
(Швеция). По сообщению Aschrott (Einfluss des Alkoholismus auf
Verbrechen, Verarmung und Geistkranheit. Blat. f. d. Geffaengnisskunde
XXXI B. 63—65) статистическое бюро Массачусетского штата нашло, что в
1894—95 гг. из 26672 осужденных 21863 находились при совершении
преступления в пьяном состоянии. См. также Пионтковского А. А. «Роль
алкоголизма в этиологии преступлений». Ж. М. Ю. 1903 № 4.

[46] Aschaffenburg: o. с. 91 стр. За указанный месяц редкий день
проходил без ареста пьяных студентов, и бывали дни, когда число
арестованных достигало восьми, семнадцати и даже девятнадцати человек.

[47] Colajanni: o. с. II v. § 126.

«Если народ поднимает восстание, то наблюдения показывают, что он
находится в состоянии относительного благополучия (in un stato relativo
di benessere), т. к. при крайней нужде, народ, как и человек, не имеет
достаточно энергии для действия», Lombraso et Lasсhi o. c. 81 p. и след.

[48] Roux: Caserio en prison. Arch. d’Authr. crim. 1903. 18 v.

[49] Roux: Etuede psychologique de Ravachol Arch. d’Anthr. crim. 1903,
18 v. 551 p.

[50] Jules Moineaux Lettres d’un forcat. Ix—Brux, 1900.

[51] Bonger: o. c. 707.

[52] Об анархистах, кроме указанной вые литературы, см. Doehn: Der
Anarchismus und seine Bekaempfung. Zeitschr. f. d. g. Str. XX B. 33—79.
Автор делит причины анархистских покушений на общие и индивидуальные и
относит к числу первых политическое, специальное и культурное положение
страны 70 стр. Lombroso: Die Anarchisten. Dubois: ‘Le peril anarchiste.
1894. Seuffert; Anarchismus und Strafrecht. 1899. Plechanow; Anarchismus
und Sozialismus. Berl, 1894. Bonger, o. c. 705—710 p.p.

Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter