Духовский М.В. 1873 – Понятие клеветы как преступления против чести частных лиц по русскому праву (реферат)

Духовский М.В. 1873 – Понятие клеветы как преступления против чести
частных лиц по русскому праву

Понятие клеветы, как преступления против чести частных лиц, по русскому
праву

HYPERLINK \l “sub_1000” I. Введение. 1-5

HYPERLINK \l “sub_2000” II. Римское право.

HYPERLINK \l “sub_2010” 1. Понятие чести. 6-7

HYPERLINK \l “sub_2020” 2. Исторический очерк преступлений против
чести. 8-13

HYPERLINK \l “sub_2030” 3. Отличительные черты преступлений против
чести. 14

HYPERLINK \l “sub_2040” 4. Понятие клеветы. 15-19

HYPERLINK \l “sub_3000” III. Германское право. 20

HYPERLINK \l “sub_3010” 1. Исторический очерк преступлений против
чести. 21-25

HYPERLINK \l “sub_3020” 2. Понятие клеветы. 26-34

HYPERLINK \l “sub_4000” IV. Английское право. 35-46

HYPERLINK \l “sub_5000” V. Французское право. 47-49

HYPERLINK \l “sub_6000” VI. Итальянское право. 50-54

HYPERLINK \l “sub_7000” VII. Русское право.

HYPERLINK \l “sub_7010” 1. Исторический очерк преступлений против
чести. 55

HYPERLINK \l “sub_7011” Первый период. 56-57

HYPERLINK \l “sub_7012” Второй период. 58-77

HYPERLINK \l “sub_7013” Третий период. 78-86

HYPERLINK \l “sub_7014” Четвертый период. 87

HYPERLINK \l “sub_7020” 2. Понятие клеветы по действующему праву.
88-105

Понятие преступления клеветы

Общая часть науки уголовного права имеет в нашей литературе полные и
довольно капитальные исследования. Гораздо большим недостатком по
отношению к теоретической обработке, страдает часть особенная.

Преступления против частных лиц, составляющие один из главнейших отделов
особенной части науки уголовного права, распадаются на четыре большие
категории – на преступления против жизни, здоровья, имущества и чести
частных лиц.

По двум из этих отделов имеем мы уже капитальные исследования; таков
труд г. Таганцева – “О преступлениях против жизни” и г. Фойницкого – “О
мошенничестве”. Труд г. Таганцева охватывает целый ряд преступлений
против жизни и представляет совершенно законченное изложение этого
отдела. Сочинение г. Фойницкого хотя и занимается исследованием только
одного из имущественных преступлений, но, во-первых, его исследование
дает возможность выяснить и общий характер этих преступлений, а
во-вторых, г. Фойниицкий, в предисловии к своему труду, говорит, что он
поставил своею задачею изучение имущественных преступлений, а такое
заявление со стороны автора дает нам право надеяться на появление новых
его исследований в этой области науки.

Остаются почти незатронутыми в нашей литературе еще два отдела:
преступления против здоровья и чести частных лиц.

Особенный недостаток ощущается в исследовании преступлений против чести.
Преступления против чести представляют большие затруднения в научном
изложении и в практике. Неясность самого понятия чести, разнообразие
взглядов на нее не только в истории и у различных народов, но и в одном
и том же государстве в различных сословиях, трудность определить границы
между клеветою и обидою – все это производит путаницу не только в нашей
юной науке и практике, но и в науке и практике западноевропейской.
Вследствие вот этих-то соображений я и решился заняться исследованием
преступлений против чести,

Но, принявшись за этот отдел, я, конечно, не мог не заметить в нем массы
трудностей. Миттермайер, хороший знаток не только немецкой, но и
общеевропейской литературы, говорит в одном из своих исследований: “Ни
на одно преступление не было столь разнообразных взглядов в народе, а
через это и в законодательстве; как на преступление против чести”
HYPERLINK \l “sub_1” *(1) . Другой исследователь, Кестлин, один из
первых немецких криминалистов, говорит: HYPERLINK \l “sub_2” *(2) “Едва
ли есть преступление, которое представляло бы такие трудности при
юридическом изложении, как преступление против чести, ибо ни в каком
другом не представляется столь трудным освободить юридические границы от
нравственных, политических и юридических взглядов, от сословных мнений,
от индивидуального чувства, от множества предрассудков”. К числу этих
трудностей прибавим еще одну особенно важную для нас, а именно –
преступления против чести более чем какие-либо другие, следует изучать,
став на почву историческую; русская же история в этом отношении
обработана очень слабо. Принимая все это в соображение, мы не решились
приступить прямо к исследованию преступлений против чести во всей их
целости, а задались более узким вопросом – исследованием понятия только
одного из видов этих преступлений. Такое сравнительно краткое изложение
дало нам, тем не менее, возможность разрешить, хотя далеко не подробно,
и те общие вопросы, которые представляют особые затруднения в настоящем
отделе – вопрос о понятии чести и вопрос об отличии клеветы от обиды. Мы
вполне надеемся, что настоящее наше исследование вызовет разбор
кого-либо из почтенных специалистов по юриспруденции вообще или в
частности по истории отечественного права. Я, со своей стороны, отнесусь
с полнейшею благодарностью ко всякому разбору моего труда и
воспользуюсь, конечно, всяким сделанным мне замечанием для изложения
общего учения о преступлениях против чести по русскому праву, стоящего
теперь на очереди моих занятий. Только общими усилиями возможно будет
исследовать этот, преисполненный затруднениями, отдел науки уголовного
права.

М. Духовской

I. Введение

§ 1. С самого появления своего в истории человек представляется нам
живущим в среде других людей. Для спокойной жизни в обществе
установляется объективное право, нормирующее отношения между членами
общества. Задачею права является защита всех тех благ, которые
признаются обществом за существенные для своего бытия в известное время;
так, предоставляется праву защищать целость всего общества, различных
его союзов, высшие для общества блага религия, нравственности, наконец,
и субъективные права отдельных граждан.

Человек есть существо с двоякою природою – внешнею и внутреннею. Из
такого раздвоения его природы вытекает сама собою и двоякая категория
прав, присущих отдельному лицу; каждый человек, как человек, владеет не
только правами на жизнь и здоровье, имеющими непосредственное основание
во внешней природе человека, но он требует еще уважения и своих
внутренних прав. К числу прав этой последней категории принадлежит и
право на честь.

§ 2. Все блага отдельного человека, стоящие под защитою права, можно
разделить на три категории, смотря по тем факторам, которые их
производят. Одни из них создаются общественною жизнью: здесь они
возникают, здесь и развиваются; вне общества блага эти немыслимы; такова
масса прав политических, общественных и т. п. Другие блага вытекают
непосредственно из самой природы человека, они создаются не обществом,
они существовали бы и у человека, находящегося вне общества; таковы
права на жизнь, здоровье и т. п. Общество не созидает этих благ, а
только утверждает их и защищает через посредство объективного нрава. Да
оно и не может их не признать, оно не может даже изменять их, оно лишь
утверждает их в той форме, в той степени, какая требуется человеческою
природою. Но кроме этого есть еще категория благ: права, напр., на
свободу, на честь принадлежат к третьей категории. Основание чести есть,
бесспорно, личность человека; признавая человека за нравственного
индивидуума, нельзя не признать за ним чести, равно как нельзя не
признать и свободы. Но как-то, так и другое из этих благ имеют еще и
другого фактора – общество. Общество относятся к ним не так, как к
благам второй категории: оно не только признает и утверждает их, оно
само творит их до некоторой степени. В особенности следует это сказать
про честь. Первоначальное свое основание честь берет действительно в
природе человека. “Честь, говорит Каррара, HYPERLINK \l “sub_3″ *(3)
принадлежит к тем благам, основание которых заключается в самом законе
природы; честь принадлежит человеку, независимо даже от того, есть ли он
гражданин государства”. И это действительно верно. Если честь и
подвергается в истории модификации, то все-таки нельзя не заметить, что
нет ни одного народа, у которого бы она не признавалась совершенно.
“Честь, продолжает тот же знаменитый итальянский криминалист, чувствует
до некоторой степени в своей душе и необразованный человек; даже дикари
считают дорогою свою честь и мстят за ее нарушение”. Геффтер разъясняет
далее: HYPERLINK \l “sub_4” *(4) “Честь начинает существовать вместе с
существованием человека; в индивидууме чтут природу, личность…
Государство не может отказаться от признания чести и от покровительства
ей, потому что поддержанием ее охраняется и сама прочность государства”.
Но, получив первую свою основу в природе человека, честь в том виде, в
каком существует она на самом деле, создается уже обществом. В обществе
на различных ступенях цивилизации честь развивается и слагается в тот
или другой вид, который собственно и считается за благо человека,
подлежащее защите объективного права. Итак, честь принадлежит к благам,
создаваемым частью природою, частью же всем общественным развитием. Само
собою, разумеется, что общество тут, как и в создании права, языка,
поэзии, религии и т. п., действует не произвольно. Целая масса
разнородных причин и условия жизни создают ту или другую поэзию,
религию, то или другое право, ту или другую честь. Честь развивается из
потребностей общества и созидается, таким образом, целою историею.

Вследствие изложенной выше характеристической черты и вследствие того,
что честь принадлежит к благам внутренней природы человека, она
страдает, в противоположность другим благам, принадлежащим отдельному
лицу, двумя очень важными недостатками, а именно: отсутствием
очевидности и отсутствием неизменности. Тогда как существование, напр.,
жизни, здоровья замечается с первого взгляда, существование чести далеко
не так очевидно. Внешняя природа человека и все что нужно для успешного
ее существования легко узнается с первого взгляда. Право на жизнь,
здоровье – защищается поэтому одинаково и человеком цивилизованным, и
диким, и даже животными. Права, имеющие свое основание во внутренней
природе человека и – в частности – право на честь, далеко не таковы: для
того, чтобы понять их, требуется от человека уже известная степень
развития. Поэтому же трудно уловимы с первого взгляда и нарушения этих
благ. Когда разрушена жизнь человека, когда нанесен вред его здоровью,-
заметно в большинстве случаев с первого взгляда; когда же задеты
внутренние права человека – это подвергается бесконечным спорам на
практике.

Не будучи очевидною, честь отличается по тем же вышеуказанным причинам и
еще другою характеристическою чертою, а именно – отсутствием
неизменности. Жизнь, здоровье человека характеризуются твердо
установленными и всем известными границами, и притом границами, которые
оставались неизменными во всю историю; право на честь менялось постоянно
параллельно с взглядом на человека вообще и с взглядом на него как на
члена государства, с взглядом, далее, на нравственное и безнравственное,
сообразно с тем, что считало общество в известное время за идеал
хорошего гражданина, и, наконец, с целою массою различных исторических
условий.

Вследствие всех указанных выше особенностей, представляются громадные
трудности, на первый взгляд даже непреодолимые, вывести понятие того
блага, которое называется честью. “Вряд ли какое-нибудь другое благо
человека зависит до такой степени от национальности, степени образования
и т. п.”, говорит Кестлин. Взгляд на это благо до такой степени менялся,
что, взяв понятие чести, напр., у народов Востока и у англичан, мы не
заметим с первого взгляда между ними ни малейшего сходства; но между тем
новейшая наука HYPERLINK \l “sub_5” *(5) признает, что зерно понятия
чести обще законам всех времен и народов; различен только покров, или,
вернее, колорит, которым покрывается оно. Но в чем же состоит это зерно,
как узнать его? Путь один – история. Только в истории можем мы выяснить
себе понятие чести; только в истории можем мы заметить – были ли
какие-либо общие черты, которые, при постоянном изменении чести, в
течение всей народной жизни оставались неизменными, и если были, то
каковы они; другими словами, только история укажет нам, что неизменно в
чести и что наоборот изменяется сообразно со временем, местом и т. п.
Наконец, в истории же только выясним мы и наше русское понятие чести,
поймем, что сродно было русскому народу во всю его историю, что связано
таким образом с характеристическими особенностями русской жизни.

§ 3. Защищая через посредство объективного права все те блага, которые
признаются в данное время и в данном государстве за существенные условия
его бытия, государство совершенно последовательно считает сознательное
нарушение этих благ за преступление и наказывает каждое лицо,
посягнувшее на них. В числе благ, защищаемых посредством наказаний,
считалось постоянно, во всю историю, и право на честь.

Обыкновенно нарушение каждого блага, принадлежащего человеку и
признанного за существенное в государстве, считается преступлением
тогда, когда лицо, находящееся в состоянии вменяемости, совершит с
сознанием противозаконности какой-нибудь поступок, которым оно само
лично или через посредство другого лица будет разрушительно
воздействовать на это благо. Так, отнимается жизнь у человека через
нападение на него с разрушающими средствами; таким же нападением
разрушается и здоровье, и имущество, и свобода лица. Точно таким же
способом может быть нарушаемо и право на честь. Когда происходят
разрушительные нападения на жизнь, здоровье и т.п. – это, как мы
заметили уже выше, понятно в большей части случаев каждому. Но не так
просто решается это по отношению к чести: определить a priori, и раз
навсегда, когда нарушается право на честь – невозможно. При изменчивости
самого понятия чести, изменчивы и способы нарушения ее. Поэтому-то
общество определяет постоянно те способы, которыми считается возможным
нарушить честь лица. Способы эти не только не одинаковы в истории в
различные периоды времени, но даже в одно и то же время, в одном и том
же государстве, они разнообразятся сильно, смотря по кружкам лиц,
сословиям и т. п.

Итак, честь человека может быть нарушена через преступное воздействие на
нее со стороны другого субъекта теми средствами, которые считаются в
известное время и в известном классе лиц за способные оскорбить честь.
Этот вид нарушений чести носит название обиды в тесном смысле слова. Его
должно поставить в параллель с нарушениями прав на жизнь, здоровье и
т. п.

Но нападение начесть не ограничивается одним этим способом: благодаря
особенностям, присущим чести, существуют и особенные способы ее
нарушения.

Мы сказали уже, что честь дается человеку не одною его природою; она
изменяется, увеличивается, уменьшается, благодаря обществу. HYPERLINK \l
“sub_6” *(6) Лицо считается честным не столько потому, что оно должно
быть считаемо за таковое по своей природе, сколько потому, что общество
признало за ним его честь. Дается же обществом честь человеку и
отнимается она у него, конечно, не произвольно: общество руководствуется
тут известными обстоятельствами, известными условиями.

Вот из этого-то и вытекает особый способ совершения преступлений против
чести. Желая повредить интересам другого лица и зная, что честь
признается за лицом обществом, зная также и то, что общество при
признании чести руководствуется известными основаниями, преступник
решается подорвать эти основания, доказать обществу, что они не
существуют, что лицо, которое желает он унизить, вовсе не должно быть
считаемо за честное в той мере, в какой оно признавалось до сих пор. До
известной степени подобное стремление унизить человека не может быть
считаемо, конечно, за преступление: сообразно с устройством государства,
со свободой слова, существующей в нем и т. п., граждане признаются не
только вправе, но даже и обязанными заявлять в некоторых случаях об
известном им преступном или бесчестном поступке их согражданина.
Стеснять же право гражданина высказывать то, что ему известно о дурных
поступках другого, в особенности, когда эти поступки касаются
общественной деятельности последнего, не решается ни одно вполне
свободное государство. Но такому праву лица, представляются и известные
ограничения: позволяется говорить только правду, – сообщение же фактов
лживых и особенно, когда это делается не с целью выставить на вид
истину, а с целью повредить невинному лицу, не может не быть сочтено за
преступление. Это и есть второй вид преступления против чести,
называемый обыкновенно клеветою.

На первый взгляд клевета резко отличается от обиды. При обиде делается
нападение известными поступками, словами, знаками на самую честь
человека; при клевете лицо не нападает непосредственно на обижаемого им:
оно обращается к третьим лицам и в среде их представляет различные
доводы, считаемые в данное время, в данной местности и в данном кругу
лиц за убедительные, и старается доказать ими, что лицу принадлежит
неверно та мера чести, которая признается за ним, что лицо совершило
такие-то и такие-то поступки, считаемые самим же обществом за
бесчестные.

Цель настоящего изложения есть выяснение понятия клеветы; но, тем не
менее, придется нам касаться и второго вида преступлений против чести –
обиды. Дело в том, что при резком, на первый взгляд, различия клеветы от
обиды, понятия эти, при тщательном их рассмотрении, сливаются во многих
встречающихся на практике случаях, и различать их тут делается более чем
затруднительно. Но этого мало: различие клеветы от обиды и в том виде, в
каком указал я выше, есть различие по преимуществу новой науки и нового
законодательства. Если римляне и понимали его, то еще смутно, а народы
менее опытные в юриспруденции не различали их совершенно. В древних
законодательных памятниках, напр., германцев, отличие клеветы от обиды
существовало далеко не всегда, а в наших русских источниках обида и
клевета, как самостоятельные преступления, явились только в позднейшее
время. По большей части случаев оба эти преступления существовали под
одним генерическим понятием, напр. в нашем русском законодательстве под
именем бесчестия. Бесчестие есть нарушение права на честь, но это не
есть обида, не есть и клевета; это – оба понятия, слитые воедино, это
новое генерическое преступление. Такова же и римская injuria; если и
делилась эта injuria на два вида по форме совершения, то деление
проводилось далеко не строго и не ясно; вообще же injuria
рассматривалась как единое преступление. Вот вследствие всех этих-то
соображений и приходится, при изложении понятия клеветы, касаться в
некоторых случаях и до понятия обиды.

§ 4. Клевету очень многие криминалисты смешивают с преступлением,
известным в нашем законодательстве под именем лживого доноса. Говорят,
что преступления эти имеют между собою много общего. Схожи они по самой
своей сущности: тут и там преступник стремятся унизить лицо в глазах
других, стремится доказать, что несправедливо признана за ним известная
доля чести, что эта доля должна быть уменьшена. Сходны, говорят, эти
преступления и по способу совершения, а именно: оба они совершаются
через сообщение про лицо лживых и бесчестных поступков. По всему этому и
признают, что лживый донос есть ничто иное, как особенный вид клеветы.

Но это неверно. В этих двух преступлениях различаются между собою и
цель, и способ совершения. Цель лживого доноса состоит не в унижении
лица в глазах других, а в нанесении ему иного, большого зла – в
возбуждении против него уголовного преследования. Если и верно, что при
обвинении лица в преступлении унижается и его честь, то, во-первых, это
только в большинстве случаев, но далеко не всегда; что есть масса
преступлений, с которыми общество не соединяет унижения чести, это
понятно и без доказательств; во-вторых, же, если обвинение в
преступлении и ведет за собою унижение чести лица, то это еще зло
второстепенное, – главное тут будет, конечно, уголовное наказание, а это
одно не дает уже нам права видеть здесь простое оскорбление чести.
Различен и способ совершения этих преступлений: при клевете наносится
вред через унижение лица в глазах его сограждан, при лживом доносе –
через возбуждение против него судебного преследования. При лживом доносе
возбуждаются, таким образом, понапрасну органы судебной власти
государства, а поэтому нельзя отнести это преступление даже и к
категории частных преступлений вообще.

Но, впрочем, и по отношению к этому преступлению следует сказать то же,
что и по отношению к обиде, а именно: при историческом обзоре
натолкнемся мы на много таких случаев, где в законодательстве будет
смешиваться это преступление с клеветою, или где оба преступления,
признаваемые за однообразные, будут характеризоваться и общими чертами.
В подобных местах, конечно, придется обращаться и к преступлению лживого
доноса.

§ 5. Выше мы сказали, что выяснить как понятие чести, так и нарушение
ее, возможно только через разъяснение исторического развития этих
понятий,

Проследить историю чести и клеветы не только необходимо для достижения
настоящей цели, но и чрезвычайно любопытно. Дело в том, что честь
развивалась постоянно в связи с развитием человека; на сколько понимал
человек себя, как нравственного индивидуума, настолько же развито было в
нем и понятие чести. Изучить историю чести, значит изучить ход развития
человечества. Поэтому-то и представляет громадный интерес изложение
истории чести во все времена истории человечества, у различных народов.

Хотя это, повторяю, и было бы очень любопытно, но мы в настоящем
исследовании задаемся целью, много более ограниченною, а именно –
выяснением только понятия чести по русскому праву. Задавшись подобною
целью, мы этим самым ограничиваем и объем настоящего исследования. Мы не
будем вести здесь речи о развитии преступления против чести не только во
всей истории, но и в истории всех европейских народов; мы коснемся
только тех вопросов, которые нужны для выполнения нашей задачи, т. е.
для уяснения русского права.

Мы начнем наше изложение с римского права, где впервые в истории
является научное объяснение юридических институтов. Усвоить себе взгляд
римского права на честь и клевету будет важно для нас потому, во-первых,
что честь понималась здесь совершенно не так, как понимает ее настоящая
эпоха; объяснить же себе этот взгляд необходимо потому, что
сопоставление его с взглядом новейшего времени выяснит многие
характеристические черты нашего понятия чести. Важно изложение римского
понятия о чести и клевете и потому еще, во-вторых, что без этого трудно
будет понять нави право западноевропейское, а через это – и наше русское
во всех тех вопросах, в которых на развитие этого последнего влияли
взгляды западноевропейских кодексов и науки.

После римского права мы приступим к исследованию истории понятия чести и
клеветы у германских народов. Изложение взглядов древнегерманских
необходимо для пояснения взглядов древнерусских. Хотя русская жизнь во
многом, а в развитии личности человека в особенности, и отличалась от
жизни германских народов, но, тем не менее, нельзя не признать между
ними и сходства, а это-то сходство, конечно, поможет нам и разъяснять
некоторые пункты нашей истории историею народов германских. Кроме того,
изучить развитие германского понятия чести и клеветы важно и потому еще,
что немцы, вследствие близкого соседства с нами, более всех других
народов влияли на наше право. Влияние это было особенно сильно, начиная
с Петра I, и, как увидим ниже, по большей части губительно для тех
здравых чисто-русских понятий, которые возрастила русская жизнь.

Затем мы изложим историю понятия чести и клеветы у англичан. Английская
история представляла столько характеристических особенностей в вопросах
об отношении личности к государству, о свободе слова и т. п., т. е. в
тех вопросах, которые влияют и на само понятие клеветы, что исследовать
взгляды англичан будет очень важно для объяснения целесообразности
вопросов, касающихся настоящего исследования и многих из существующих у
вас постановлений.

Наконец, мы изложим взгляд на честь и клевету, существующий в праве
итальянском. Взгляд этот, имеющий много оригинального и интересного,
прольет свет на рассматриваемые нами вопросы.

Что же касается права французского, то мы укажем только на
законодательство 1810 года и последующие изменения. Изложение всей
предыдущей истории не представит нам особой важности, во-первых, потому,
что о нем будет говорится в изложении истории рассматриваемых понятий у
германских народов: народы германские во времена средневековые не могли
быть понимаемы в смысле нынешних немцев; франки, бургунды и т.п.
принадлежат, как известно, к той же категории, живут той же жизнью и
развивают те же понятия; во-вторых, и последующий ход развития
французского права в очень немногом отличается от немецкого и не может
представить нам до настоящего столетия ничего особенного.

Воспользовавшись тем, что даст нам все вышеизложенное, мы приступим к
исследованию права русского. Окончательные выводы науки и всей
предыдущей истории дадут нам возможность достигнуть, наконец, цели
нашего наследования – выяснения понятия клеветы с точки зрения нашего
законодательства.

II. Римское право HYPERLINK \l “sub_7” *(7)

1. Понятие чести

§ 6. Вопрос о том, как понималось известным народом то благо
человеческой личности, которое мы называем честью, стоит, прежде всего,
конечно, в непосредственной связи с понятием личности человека. В ком
признавал тот или другой народ человеческую личность, при каких
условиях, и в каком виде – вот вопрос, решение которого даст возможность
понять и взгляд этого народа на честь; в свою очередь, понятно личности
можно выяснить через выяснение взгляда на честь.

О взгляде античного мира па человеческую личность писалось так много,
что она представляется уже нам теперь в совершенно ярких красках.
Античный греческий и в особенности римский мир в цветущий
республиканский период своей истории считал своего полноправного,
самодержавного гражданина таким, что с ним не может сравниться никто в
истории. Подданный абсолютных монархий среднего и нового периода историй
– тип, в котором личность гражданина не существует, и который не был
известен Риму республиканскому, тип известный напротив Римской Империи,
не может идти, конечно, ни в какое сравнение с римским гражданином.
Римский гражданин не может идти в параллель также и с гражданином
нынешних республик; властитель orbis terrarum – civis romanus,
облеченный majestate populi romani, стоит выше его по своим правам. Но,
поднимаясь до внесшей ступени, личность человека с другой стороны
терпела в Риме и страшные ограничения. Значением и правами граждан
пользовались там далеко не все жители, а только некоторые; большая же
часть не имела никаких прав, за ними не признавалась и человеческая
личность. Servi и peregrini не пользовались не только гражданскими, но
даже и большинством прав общечеловеческих.

Личность человека, как человека, таким образом, мало уважалась
римлянами; права, данные человеку природою, признавались далеко не
вполне: требовалась санкция их со стороны государства. Существовало
мнение, что не столько природа, сколько государство дает человеку права,
что государство может их дать, может и не дать.

Новый век ушел далеко от этого взгляда: он признал права личности за
человеком потому уже, что он человек; он дал ему все права, связанные с
его природою, он заставил само государство уважать их.

Этот взгляд на личность человека привел и к своеобразному римскому
взгляду начесть.

То, что мы называем честью, носило у римлян название existimatio.
Понятие это объясняет Callistratus следующим образом:

Existimatio est dignitatis illaesae status, legibus ac moribus
comprobatus HYPERLINK \l “sub_8” *(8) .

Existimatio есть состояние не нарушенного dignitatis.

Прежде всего, здесь, конечно, возникает вопрос: как понимать слово
dignitas? Различные писатели представляли несколько попыток разъяснить
это выражение HYPERLINK \l “sub_9” *(9) .

Так, одни думали, что здесь говорится о том достоинстве, которое нельзя
не признать за человеком в сравнении со всеми остальными творениями, как
о достоинстве, принадлежащем человеку вообще. Но неверность такого
вывода доказывает нам все римское право, слишком мало уважавшее права
человека, как такового. С понятием раба и иностранца нигде не
соединяется у них понятие dignitas.

Другие думали, что тут идет речь о чести, приобретаемой известною
должностью или сословием. Достоинство, соединенное с почетною
должностью, действительно носило у римлян название dignitas. Но все
дальнейшее изложение параграфа, трактующего о случаях уничтожения этого
dignitas, не дает никакого основания полагать, чтобы здесь шла речь о
сословной или должностной чести.

Внимательное прочтение всего параграфа убеждает нас, что здесь
понимается dignitas как достоинство, принадлежащее римскому гражданину,
как таковому. Есть много мест, доказывающих, что римляне понимали слово
dignitas и в таком смысле; например, Cic. Or. II. de leg. agrar. 27.

Понятие это здесь, действительно, самое естественное. Достоинство
римского гражданина было, как бы соединено с почетною должностью; к
нему, поэтому и прилагали тоже название. Подобное объяснение dignitas
совершенно согласно и с высказанным нами выше взглядом римлян на своих
граждан.

Понимая слово dignitas в только что объясненном значении, мы поймем и
взгляд римлян на existimatio. Existimatio будет, следовательно,
состояние ненарушенного достоинства, присущего римскому гражданину, как
таковому.

Согласно с этим, и все дошедшие до нас памятники говорят ясно об
existimatio только как о праве римского гражданина; оно не имело ничего
общего с тем человеческим достоинством, которое принадлежит человеку в
отличие от других существ; так, мы нигде не видим, чтобы им владели
рабы, напротив многое ясно доказывает противное. Потеря свободы всегда
ведет за собою потерю existimatio. Existimatio не есть также право
свободного человека вообще, так как мы знаем, что им не владели
иностранцы, немевшие jus civile, а, равно как и римляне, вынесшие
наказание aquae et ignis interdictio.

Характер римского existimatio еще яснее будет для нас, если мы обратим
внимание на те способы, посредством которых оно уничтожается.
Existimatio теряется с потерею римского гражданства – capitis deminutio
maxima, а такое лишение гражданина его прав происходило у римлян не
иначе, как через преступление. Existimatio ets dignitatis illaesae
status, qui ex delicto nostro auctoritate legum aut minuitur aut
consumitur. HYPERLINK \l “sub_10” *(10)

Praesumtio boni viri признается всегда и постоянно за каждым гражданином
римской республики; только одни преступления могут уничтожить его. Для
того, чтобы лишить римского гражданина его existimatio, надо доказать
формально юридически совершение им известного дурного поступка.
Callistratus ясно перечисляет способы, как полного уничтожения, так и
уменьшения existimatio. Уничтожается existimatio, говорит он, HYPERLINK
\l “sub_11” *(11) с наступлением capitis deminutio maxima, т. е. когда
кто-нибудь лишается гражданства и свободы, напр., через aquae et ignis
interdictio и т. п. Aquae et ignis interdictio было, как известно, одним
из уголовных наказаний, налагаемых за преступления; употреблялось оно,
как говорит Callistratus, при ссылке и тогда, когда неблагородный
наказывался каторжными работами. Уничтожаясь через лишение гражданства,
existimatio, совершенно последовательно, уменьшалось параллельно с
уменьшением каких-либо гражданских прав. Уменьшается честь, говорит
Callistratus, HYPERLINK \l “sub_12” *(12) если, без уничтожения
свободы, вытерпливается наказание по отношению к dignitas. Callistratus
перечисляет далее те способы, которыми именно поражалось достоинство
римского гражданства и уменьшалось параллельно с этим и его existimatio.
Случаи эти следующие: если кого-нибудь исключат из состояния декурионов
или лишат его права выполнять общественную почетную должность, или если
накажут плебея ударами палок или принудительными работами, или вообще,
если кто-нибудь придет в такое состояние, которое выставляется в эдикте
как причина бесчестия. Эти слова самым ясным образом говорят нам, что
existimatio было именно принадлежностью римского гражданства; честь
общечеловеческая, бесспорно, не могла унижаться через одно исключение из
сословия декурионов, через лишение права быть выбранным в общественные
должности и т. п. Все эти случаи уменьшали только права гражданина
республики, как такового.

Вот главнейшее отличие чести римской, античной, от чести новейшего
времени. Честь римлян связана неразрывно с гражданством; она может
принадлежать только тому, кто есть civis romanus, да и этот последний
признается за имеющего честь только до тех пор, пока совершает поступки,
достойные гражданина; совершение противного ведет к полному лишению его
чести. Основанием чести служит, следовательно, не достоинство человека,
как такового, а достоинство государства; лицо потому имеет честь, что
оно есть гражданин государства; государство есть единственный носитель
чести, поэтому одно только государство и может раздавать ее. Честь, как
право общечеловеческое, уважается только тогда, когда это угодно будет
государству, когда государство признает лицо за своего гражданина и этим
дает ему право на existimatio. Existimatio, даваемое государством,
государством же и отнималось; достаточно было государству признать лицо
в состоянии capitis deminutio maxima, и вся честь его пропадала.
Новейшая история не соглашается с этим. Не признавая того, что честь
дается лицу исключительно по воле государства, не признает она и права
этого последнего уничтожать ее совершенно. Государство, по новейшему
взгляду, может уничтожать честь на столько, на сколько оно дает ее
человеку, т. е. только так называемую честь особенную и гражданскую;
честь же общечеловеческая дается не государством, а поэтому не может
быть и отнимаема им. Вследствие этого, в новейшее время наказывают не
только за убийство так называемого лишенного чести, но даже признается
до некоторой степени наказуемым и нанесенная ему обида. Римское право
держится иного взгляда: лицо, лишенное aquae et ignis, могло быть
безнаказанно убито всяким; об оскорблении же его чести не могло быть и
речи.

Подобное положение дел, само собою, разумеется, было неестественно.
Иностранец, приехавший в Рим, никак не мог помириться с тем, что честь
его более уже не существует; да и раб, несмотря на то, что на него
смотрели как на вещь (servus est res), тем не менее не мог не
чувствовать в себе человеческой природы, не мог, хотя и в слабой
степени, не требовать уважения своей чести. Мало того, раб своим
поведением мог приобрести выгодное мнение о себе и уважение со стороны
сограждан, а это становилось, конечно, опять-таки вразрез с взглядом
законодательства: лицо, пользовавшееся уважением всех граждан, могло
быть, тем не менее, безнаказанно оскорбляемо. Неестественности подобного
положения дел не могло не признать и римское право. Это объясняют
следующие слова Ульпиана HYPERLINK \l “sub_13” *(13) по отношению к
рабам: “Претор не во всех случаях допускает жалобу от имени раба, а
обращает внимание, как на нанесенную обиду, так и на личность раба. Если
раб прибит или выбранен только слегка, то жалоба дозволена не будет;
если же он будет оскорблен каким-нибудь поступком или посредством
выдуманной письменной насмешки, то претор смотрит на личные качества
раба. Здесь именно важно знать – непорочного ли он поведения, не
исполнял ли должности надсмотрщика над рабами, кассира и т. д.” За удары
в лицо раба налагалось наказание еще и по XII Таблице, хотя оно и было в
150 ассов, т. е. вдвое менее, чем за удары свободному человеку HYPERLINK
\l “sub_14” *(14) . Точно так же, не признавая за иностранцами права на
existimatio, нельзя было, тем не менее, не дать защиты их чести в тех,
по крайней мере, размерах, в каких это требовалось человеческой
природой; для этого и был назначен особый претор, которому предоставили
право, на основании jus gentium, защищать права иностранцев, в том числе
и право на их честь. Наконец, и лишенный aquae et ignis, не получавший
охраны от государства, искал защиты своей чести у богов, статуи которых
охраняли его, и затем, конечно, защищался сам своими средствами.

Таким образом, по отношению к чести, возникал в Риме тот же дуализм, как
и по отношению ко всем другим юридическим институтам. Право хозяина
обращаться с рабом, как с вещью, право отца убить сына, право мужа на
жену, равное с правом его на детей, казались строгими только в законах,
в жизни же они были далеко не таковы. Права эти, смягчаемые народными
нравами и такими зоркими органами их, как цензоры, и различными другими,
хотя не юридическими, но имевшими более, быть может, чем юридическую
силу, средствами, не были так строги, как признавались они в законе, и
не столь резко отличались от взглядов нашего времени, как это кажется с
первого взгляда. То же следует сказать и про честь. Признавая честь
только как existimatio и давая только ей одной юридическую защиту, Рим
не мог не признать до некоторой степени и честь общечеловеческую.

Приведенные выше слова Callistratus’a показывают, что existimatio
давалось исключительно государством, что государство же только одно и
отнимало его. Народное мнение не имело, по-видимому, тут никакого
значения, но это опять-таки только, по-видимому. Римляне понимали
постоянно громадное влияние народного мнения на образование юридических
институтов. При основании первоначальных отношений государства,
отеческой власти, чести и т. п., они всегда ссылались на свои нравы,
очень хорошо сознавая, что эти нравы составляют невидимую силу их
государства. Для поддержания связи между общественным мнением и законом
учреждаются два органа: таков преторский эдикт и таковы цензоры, как
viva vox общественного мнения. Назначение этих органов – пополнять
различия между не дозволенным законно и нравственно. Этим признанием
значения народных нравов в образовании чести объясняются и слова
Callistratus’a: “Existimatio est dignitatis illaesae status, legibus ac
moribus comprobatus”. Право, в зрелом государстве, не может
действительно никогда идти в разрез с народным мнением, а в Риме более,
чем где-либо, благодаря громадному участию народа в общественном
управлении. Если же признать все это за справедливое, то невозможно
думать, чтобы римская честь возникала и уничтожалась, по отношению к
известной личности, только через одну волю государства. Мы уже сказали,
что до некоторой степени влияла тут природа человека, но этого маю: на
нее влияло точно так же и общественное мнение, убеждение сограждан о
честности или бесчестности отдельного гражданина. Да и действительно
трудно себе представить, чтобы в Римской республике, при полном развитии
прав отдельных граждан, могла пользоваться честью личность бесчестная по
народному убеждению; в Риме, повторяю, это труднее было допустить, чем
где-либо. Государство должно, конечно, признать бесчестным лицо,
совершившее бесчестные поступки, напротив, должно считать честным –
честного по общественному мнению; из народного мнения черпались, таким
образом, нормы, установляемые государством. Итак, хотя и посредственно,
но все-таки сильно влияло народное мнение на понятие чести. Это
обстоятельство для нас чрезвычайно важно: отрицание его сделало бы
немыслимым существование у римлян преступления клеветы. И действительно
возможно ли было бы обесчестить лицо через унижение его в глазах его
сограждан, если бы допустили, что взгляды этих сограждан не имели
никакого значения для существования чести?

Таково понятие чести по римскому праву.- Прежде чем приступим к
изложению исторического хода развития преступлений против чести, мы
считаем необходимым сказать несколько слов для разъяснения того термина,
которым обозначалось у римлян оскорбление чести.

§ 7. Оскорбление чести обозначалось у римлян словом injuria. Но injuria
имела не одно только это значение. Римские юристы называли, прежде
всего, этим словом всякий беззаконный поступок, представляющий нападение
на какое-либо из прав отдельного лица, всякую неправду, всякое нарушение
закона вообще. Injuria, говорит Ульпиан HYPERLINK \l “sub_15” *(15) ,
называется все – quod non jure fiat. Это, продолжает юрисконсульт, и
есть первое, общее значение шва injuria. Введение такого широкого
понятия не есть какая-либо особенность римского права: до некоторой
степени то же самое замечаем мы, например, и в нашем русском праве.
Слово “обида”, служащее для обозначения преступлений против чести, имеет
и у нас точно также второй, более широкий, смысл. Обидою мы называем
очень часто каждое нарушение прав частного лица: и лишение здоровья, и
отнятие имущества и т. п.; в первых же наших законодательных памятниках
подобное выражение было вовсе не редкость. Но у римлян такое широкое
понятие слова injuria имело очень важное практическое значение:
совершение injuria давало постоянно оскорбленному право на actio
injuriarum. Через посредство такого actio преследовались, по всему
вероятию, первоначально всякие нарушения прав частных лиц, но с течением
времени законодатель отмечает отдельные виды этих преступлений и дает
для каждого из них особое actio: так возникает специальный иск при
телесном нападении, при лишении свободы, прав собственности и т. п. Чем
совершеннее делалось законодательство, чем большее и большее количество
преступлений выделяло оно подобным образом, тем меньшее и меньшее
значение получал и actio injuriarum. Но дело в том, что как бы
совершенно ни было законодательство, никогда оно не может поручиться,
что предусмотрены им все возможные способы нападения на личность
гражданина: всегда могут быть упущены из вида некоторые случаи, так что
права гражданина могут быть нарушены, а у обиженного между тем не будет
возможности потребовать наказания нарушителя. Подобного недостатка в
защите личности гражданина у римлян существовать не могло: actio
injuriarum, как иск против нападения на личность гражданина вообще,
продолжало существовать, хотя и появлялось, благодаря претору, все
большее и большее количество специальных исков. Поэтому-то, если
совершался поступок, нарушающий какое-нибудь из прав человеческой
личности, но поступок, непредвиденный законодателем и не получивший от
него особого иска, то обиженный просил у претора и всегда получал от
него право представить actio injuriarum. Так, напр., stuprum сначала
существовало как injuria, и почти все, что потом запрещено было законом
lex Julia de vi privata, преследовалось до этого времени через actio
injuriarum HYPERLINK \l “sub_16” *(16) . Таково значение injuria в
обширном смысле слова. Усвоить себе это понятие необходимо для того,
чтобы не смешивать его со вторым значением того же слова.

Второй смысл, который придавался римлянами слову injuria, был тот,
который интересует нас в настоящем изложении: injuria употреблялось для
обозначения оскорбления чести римского гражданина. Ульпиан говорит:
HYPERLINK \l “sub_17” *(17) Кроме представленного выше общего значения,
injuria имела еще другое, а именно ею обозначалось contumelia;
contumelia же происходит от слова contem nendo (поругать, позорить).

Iinjuria в этом смысле, как мы увидим ниже, служила для обозначения не
одной только обиды. Это было общее название для всех видов оскорбления
чести.

2. Исторический очерк преступлений против чести

§ 8. Исторический очерк римского понятия преступлений против чести
следует начать с XII Таблиц. – XII Таблиц есть первый сохранившийся до
нас юридический памятник Рима и притом памятник чрезвычайно важный для
всей последующей истории; в нем замечается зарождение всех тех
юридических институтов, которые так блестяще развились в последующей
истории, в нем же появляются первые постановления и об оскорблениях
чести.

XII Таблиц, как известно, не сохранились до нашего времени, но масса
ссылок на них у различных писателей дала возможность западноевропейской
литературе восстановить этот драгоценный памятник во всей его целости.

По мнению всех восстановителей XII Таблиц, вопросом об оскорблениях
чести занималась Таблица VIII, именно 1-й, 2-й, 3-й и 4-й из ее
фрагментов.

Дирксен HYPERLINK \l “sub_18” *(18) , один из серьезных позднейших
исследователей этого древнего римского памятника, так восстановляет эти
фрагменты:

Fr. l. Si quis occentavisset, sive carmen condidisset, quod infamiam
faceret flagitiumve alteri, fuste ferito.

Fr. 2. Si membrum rupit, ni cum eo pacit, talio esto.

Fr. 3. Propter os vero fractum aut collisum 300 assium poena erat, velut
si libero os fractum erat; at si servo, 150 assium.

Fr. 4. Si injuriam faxit alteri 25 aeris poenae sunto.

Разберем каждый из этих фрагментов в отдельности.

Cicero (De republ. Lib. IV) и Augustinus (De civitate Dei. Lib. 2, с. 9)
говорят: кто будет распевать или напишет стихи и этим обесславит или
оскорбит другое лицо, на того должно быть наложено уголовное наказание.
– В другом месте мы находим у Цицерона следующее: Катон, уважаемый в
свете писатель, говорит, что на пирушках у предков был обычай, чтобы все
по очереди, кто был за столом, воспевали на флейте славу и доблести
знаменитых мужей. Ясно (продолжает Цицерон далее), что стихи были уже в
то время в употреблении, и за стихи, которыми никто не оскорблялся, а
тем более за такие, которыми кого-либо восхваляли, не могло быть и речи
о наказании. Но мало этого: по словам Горация (Satyr. lib. 11), XII
Таблиц не наказывали за упреки, сделанные даже и в оскорбительных
выражениях, тогда, когда упреки эти были правдивы. Только за злословие в
стихах, говорит там же Гораций, налагалось наказание.

Из приведенных мест делается понятен 1-й фрагмент VIII Таблицы. Обида
считалась существующею только при несправедливых упреках; то же самое
подтверждает нам схолиаст Акрон, говорящий: HYPERLINK \l “sub_19” *(19)
“Ты будешь оправдан судьями, если будешь поносить честь другого
справедливо”. В сохранившихся до нас словах писателей находим мы также и
указание причин происхождения 1-го фрагмента VIII Таблицы. Писатели
говорят, что Cratinus, Eupolis и Aristophanes были писателями комедий;
они первые подали пример нападать с большою колкостью на представителей
республики, почему законом XII Таблиц и повелено наказывать палками тех,
кто будет наносить публично бесчестие (Cornutus к Persius, Satyr. I, v.
137). “Закон, объясняет Гораций (Epistolar. lib. II, ep. I. v. 152 и
след.), для того запрещает писать против кого-нибудь злословие в стихах,
чтобы писатели эти переменили свой стиль и, угрожаемые страхом
наказания, приведены были к тому, чтобы говорить доброе и служить к
увеселению”.

Второй и третий фрагменты занимаются реальными оскорблениями. Festus и
Gellius HYPERLINK \l “sub_20” *(20) так цитируют второй фрагмент: “Если
кто повредит член другого и не помирится с обиженным, тот должен быть
наказан через повреждение того же члена”. О третьем же фрагменте
сохранилось очень много указаний, и он восстановляется литературою в
следующем виде: за разбитие лица или за удар в лицо свободному человеку
– наказание в 300 ассов, когда же это был раб, то 150 ассов.

Если посмотреть на преступления, угрожаемые наказанием во 2-м и 3-м
фрагментах, с нашей точки зрения, то запрещаемое в 2-м фрагменте не
может быть названо обидою в ее теперешнем значении; повреждение члена
будет, конечно, увечьем, но удар в лицо, запрещаемый в 3-м фрагменте,
будет, конечно, ничем иным, как реальною обидою в полном значении этого
слова.

Третий фрагмент очень любопытен для нас тем, во 1-х, что наказывается и
обида, наносимая рабу, только наказание за нее уменьшается вдвое
сравнительно с обидою свободному человеку. Из этого ясно, что рабы не
считались совершенно лишенными чести, что и за их обиду, когда она была
реальная, назначалось наказание. Во 2-х, третий фрагмент очень любопытен
в сравнении с первым: за простое оскорбление чести через злословие в
стихах назначалось уголовное наказание батогами, за более же серьезное,
по-видимому, преступление, за разбитие лица – только денежный штраф.

Что касается, наконец, до 4-го фрагмента, то о нем трудно сказать
что-нибудь положительное; ссылок на него имеется довольно много, но
везде излагается он очень кратко: кто причинит обиду другому, тот платит
в наказание 25 ассов. О какой именно обиде говорится здесь – решить
трудно; нет ни одного места у писателей, которое бы разъясняло это
HYPERLINK \l “sub_21” *(21) . Понятно, конечно, только одно, что здесь
говорится обо всех случаях, которые признавались за обиду в период ХII
Таблиц, исключая тех квалифицирных видов, о которых упоминалось выше.
Так, действительно говорит Gajus (Institut. Comm. III, § 223):
“Наказание за обиды, кроме упомянутых отдельно видов, было 25 ассов”.
Приведенный текст фрагмента любопытен в том только отношении, что он
дает нам возможность судить, насколь маловажными считались все
подходящие сюда случаи обид: тогда как за преступление, упомянутое в
первом фрагменте, назначалось уголовное наказание – батоги, за удар в
лицо – 300 ассов, за такие же удары, нанесенные рабу – 150 ассов, за все
остальные случаи обид – всего только 25 ассов. Ясно, что хотя и
признавались еще оскорбительные для чести поступки, кроме тех, о которых
упоминалось в 1-м, 2-м и 3-м фрагментах, но они считались очень
маловажными.

Вот и все постановления ХII Таблиц об оскорблениях чести. Несмотря на их
краткость, мы, тем не менее, имеем полную возможность сделать ясные, по
отношению к ним, выводы.

Главнейшими строго наказываемыми оскорблениями чести считались,
во-первых, реальные обиды. Реальные обиды, или, как они иначе
называются, обиды действием, наказывались здесь действительно довольно
строго; но в этом отношении римское право не представляет ничего
особенного. Обида действием, в особенности увечье, которое не возможно
даже и считать за обиду, не представляет оскорбления одной внутренней
природы человека: преступление это принадлежит, скорее, к иной категории
и является нарушением прав внешней природе человека. Побои и увечье не
страдают тем недостатком, о котором говорили мы, по отношению к
обыкновенным обидам, т. е. отсутствием очевидности; они замечаются,
поэтому, наравне с другими нарушениями прав внешней природы человека, и
народами, стоящими на низкой ступени цивилизации, и считаются за
преступления в такие времена, когда простая обида понимается еще плохо.
Не представляя, таким образом, ничего оригинального в своих запрещениях
реальных обид, XII Таблиц являются зато крайне любопытными в другом виде
оскорблений чести, именно в том, о котором говорится в 1-м фрагменте
VIII Таблицы. Преступление, упоминаемое здесь, действительно очень
оригинально и не имеет себе ничего подобного ни в одном из древних
памятников юридического быта. Преступление это есть, конечно, ничто
иное, как один из случаев словесных обид, есть только один из видов
обид, запрещаемых вообще в 4-м фрагменте. Но одно уже сопоставление
наказаний 1-го и 4-го фрагмента показывают нам – какой различной
важности были, по сознанию римлян, оба эти преступления. Тогда как обида
вообще наказывалась самым пустым наказанием, штрафом в 25 ассов, этот
один вид словесных оскорблений облагался уголовным наказанием, батогами.
Оригинально это преступление и по самому своему содержанию: запрещается
писать или распевать в стихах лживо о бесчестных поступках другого лица;
запрещается, таким образом, унижение лица в глазах других и притом
унижение, во-первых, несправедливое, незаслуженное на самом деле лицом,
и, во-вторых, унижение в известной особенной форме – через распевание
стихов. Форма оригинальная, но в то же время действительно более чем
какая-либо другая, достигающая своей цели: песня слушалась, и ее слышали
многие, сообщаемое в ней разносилось легко и далеко.

Вот первая, таким образом, особенность, непосредственно вытекающая из
общего характера римской жизни. Римский гражданин с самых первых времен
своего существования счел за важную для себя свою честь и потребовал ее
признания. Преступление, о котором говорилось в 1-м фрагменте VIII
Таблицы, было, конечно, ничто иное как один из видов того преступления,
которое мы называем в настоящее время клеветою, и притом вид,
выдававшийся по удобству выполнения и особенностям тогдашнего быта. Этот
вид клеветы считался за очень важное преступление. Цицерон (De civit.
Dei. lib. IV) и Августин (De civit. Dei. lib. 2) говорят: “XII Таблиц,
запрещая очень немногие преступления под страхом уголовного наказания,
тем не менее, отнесли сюда преступление, излагаемое в 1-м фрагменте VIII
Таблицы”. Ясно, что честь человека и уважение ее со стороны сограждан
считались уже очень дорогими в эту эпоху римской истории.

§ 9. Основания, выработанные XII Таблицами, не могли остаться без
изменения. За развитием общественной жизни неминуемо следует постоянное
развитие юридических институтов. Взгляд XII Таблиц на разбираемый нами
институт делался, поэтому, все более и более непригодным; со смягчением
народных нравов и с изменением цены денег не согласовались уже те
наказания, которые мы видели в XII Таблицах; но это была не главная
причина: более важным недостатком было то, что в XII Таблицах излагались
подробно далеко не все, а только некоторые из видов обид. Жизнь
выдвинула много новых случаев, в которых лица, действительно обиженные,
не находили себе защиты в законе; наказание же штрафом в 25 ассов было
уже далеко неудовлетворительно. Претор явился и здесь, как и в развитии
всех других юридических институтов, главным деятелем. Его эдикт
становится главнейшим организатором, главнейшим создателем
целесообразного взгляда на преступление – обиду. Проследить постепенную
деятельность этого эдикта, рассмотреть, как шло в нем развитие
института, было бы то же, что проследить за ходом самой жизни. Эдикт
претора тем и замечателен, что он развивался постепенно; каждый новый
взгляд, появлявшийся в народе, отражался в преторском эдикте. Повторяю,
что для достижения нашей цели, для выяснения истории обиды, ничего бы не
могло быть лучшего, как рассмотреть постепенное развитие преторского
эдикта. Но, к несчастью, это недостижимо. Преторские эдикты почти не
сохранились до нашего времени; все, что осталось нам – это собранные,
главным образом в Дигестах, изречения позднейших римских юристов, из
которых многие представляют действительно изложение преторского эдикта,
но какого именно, когда и при каких условиях изданного – этого не
говорится. Большинство подобных ссылок начинается словами: “praetor
dixit”, и только. От этого-то на первый взгляд кажется даже, что как
будто бы все это создано было одним претором, в одном эдикте, в одно
время. Но такое предположение, конечно, неверно: зная ход развития
римской республиканской жизни и деятельности претора по отношению к
другим юридическим институтам, мы должны предположить противное. За
невозможностью рассмотреть этот ход постепенного развития, нам остается
сделать одно, а именно указать, что сделал эдикт вообще по отношению к
разбираемому нами преступлению, какой взгляд выработала республика
римская на обиду.

Изменения преторского эдикта, по отношению к обиде, состояли, во-первых,
в выяснении и дополнении самого понятия преступления, во-вторых, в
изменении судопроизводства и, в-третьих, в изменении наказания. Для нас
важна, конечно, деятельность его только в первом отношении; на второе и
третье укажем позднее – настолько насколько это необходимо для выяснения
того же понятия обиды.

Рассмотрим же, какие виды обид наказывает преторский эдикт.

Ульпиан (кн. XXVII) говорит: HYPERLINK \l “sub_22” *(22) Ait praetor:
“qui adversus bonos mores convicium cui fecisse cujusve opera factum
esse dicetur, quo adversus bonos inores convicium fieret: in eum
judicium dabo. Convieium injuriam esse”. Вот первый вид обиды по
преторскому эдикту. Он называется convicium. Что же означает слово
convicium?

Разъяснение этого слова служило предметом долгого спора HYPERLINK \l
“sub_23” *(23) филологов и юристов; наконец, наука остановилась на тех
основаниях, которые дает этому понятию Ульпиан. Действительно, понятие
это самое верное, что видно будет из всего последующего изложения
преторского эдикта. Юрисконсульт так разъясняет это слово: HYPERLINK \l
“sub_24” *(24) “Слово convicium употребляют тогда, когда in unum
complures voces conferuntur; претор же говорит не о всяком convicium, а
прибавляет: adversus bonos mores; из этого должно быть понятно, что он
говорит не о всяком громком крике, а только о том, который не одобряется
добрыми нравами и назначение которого – бранить кого-нибудь или наносить
кому-нибудь вред. Не всякая, следовательно, бранная речь есть convicium,
а только та, которая cum vociferatione dictum est”.

Употребление римлянами слова convicium мы можем видеть еще в некоторых
других местах. По отношению к XII Таблицам имеем мы, например, следующую
фразу Фестуса: “Cui testimonium defuerit, is tertiis diebus ob portum
obvagulatum ito”, и далее он продолжает: “Vаgulatio significat
quaestionem cum convicio”. Место это понимает теперь наука таким
образом: convicium обозначало тут публичный громкий возглас, громкое
приглашение свидетелей из массы собравшейся публики HYPERLINK \l
“sub_25” *(25) .

Итак, в обоих случаях convicium происходит от слова vox и обозначает
говор или, вернее, громкий крик при публике. По отношению к нашему
предмету, таким образом, convicium есть произнесение с громким криком,
при большом собрании людей, бранных слов, противных добрым нравам, с
целью унизить этими словами известное лицо в глазах других, или нанести
какой-либо иной вред его чести. Ясные слова Ульпиана в § 12, где он
представляет разницу этого преступления от другого вида обиды, говорят,
что convicium есть именно “произнесение бранных и т. п. слов в большом
собрании и с криком” HYPERLINK \l “sub_26” *(26) .

Вот первый и самый важный из видов преступлений против чести,
запрещаемый преторским эдиктом. Ниже изложим мы более подробное его
исследование, а теперь укажем только на главнейший его характер.

Внимательный разбор приводит нас к тому убеждению, что convicium было
ничем иным, как развитием, того преступления, о котором говорилось в 1-м
фрагменте VIII из XII Таблиц. В самом деле, преступления эти имеют между
собою большое сходство: convicium есть брань, унижение или нанесение
какого-нибудь иного вреда через посредство громкого крика; сродное
преступление, обозначенное в XII Таблицах, состояло в унижении лица в
глазах других через посредство пения стихов. Как-то, так и другое
преступление имело, следовательно, целью унизить лицо в глазах других, и
притом унизить через особый способ – громкое сообщение о нем дурных
слухов. Но при всем сходстве оба эти преступления и различаются между
собою: пение стихов запрещалось только тогда, когда оно имело целью
унижение лица в глазах других; convicium уравнивает с этим и нанесение
какого-либо другого вреда; первое преступление совершается через пение
стихов, второе же, т. е. convicium, через всякий громкий крик, как бы он
ни произошел – пением ли стихов, или каким-либо иным способом. Уже одних
этих замечаний достаточно для того, чтобы понять, что хотя convicium и
принадлежит к одной категории с преступлением, обозначенным в 1-м фрагм.
VIII Таблицы, но оно представляет уже значительное, в сравнении с ним,
развитие; под понятие convicium подходит масса случаев, из которых
только один упоминался в 1-м фрагменте VIII Таблицы. Преторский эдикт
сделал, таким образом, громадный шаг вперед, обобщил этот случай и
подвел под наказание все преступления одной с ним категории.

Итак, уже convicium представляет значительное расширение того
преступления, которое наказывалось, как вид клеветы, по XII Таблицам. Но
преторский эдикт не удовольствовался этим. Выгородив convicium, как
особенно наказуемое преступление, по форме его совершения, претор понял,
что на этом невозможно остановиться, что могут быть случаи унижения
римского гражданина в глазах других без всякого громкого сообщения о нем
обидных, бранных или вредных его интересам поступков, что лицо может
быть унижено и через простое, не громкое сообщение нескольким, и даже
одному лицу, чего-либо оскорбительного для его чести. Мало этого: претор
понял, что унижение может быть даже совершено без всякого словесного
обращения к другим; лицо может быть представлено в дурном свете через
посредство поступков, знаков, жестов и т. п. Приняв все это в
соображение, претор не мог удовольствоваться назначением наказаний за
одно только convicium, а создал еще новый вид наказуемого преступления.
У Ульпиана же находим мы следующие слова: HYPERLINK \l “sub_27” *(27)
“Ait praetor: ne quid infamandi causa fiat. Si quis adversus ea fecerit,
pro ut quaeque res erit, animadvertam”. В этих словах Ульпиана нельзя не
заметить уже нового запрещения: считается за преступление всякое
обесславление, всякое унижение лица в глазах других, какими бы способами
это сделано ни было. Технического названия для этого нового преступления
не существует. Римляне употребляли здесь глагол infamio, происходящий от
слова fama, слух, слава; infamio – пустить дурную славу, слух;
распространение же дурной славы означает, конечно, ничто иное, как-то
преступление, которое мы называем клеветою. Пустить дурную славу про
лицо, обесславить его, и в нашем русском разговорном языке обозначает
тоже, что и оклеветать. Римское употребление этого слова, встречающееся
во многих институтах, не подлежит сомнению.

Итак, прямой, ясный смысл слов Ульпиана дает нам понять, что
преступление, о котором идет речь HYPERLINK \l “sub_28” *(28) , было
ничем иным, как унижением лица в глазах других, обесславлением его, или,
как мы называем, клеветою, и притом клеветою, запрещаемою во всякой
форме, в какой бы она ни совершалась. Будет ли это речь, или поступок,
или письмо, преступление все равно существует. “Если бы кто-нибудь
что-либо сказал или сделал для того, чтобы обесславить другого, жалоба
на injuria всегда найдет место в эдикте”, – говорит далее Ульпиан
HYPERLINK \l “sub_29” *(29) .

Унижение лица в глазах других может происходить чрезвычайно
разнообразно; смотря по обстоятельствам, преступление это способно
принимать различные виды. Претор, конечно, хорошо сознавал это, и,
признавая наказуемыми всевозможные виды этого преступления, он объявил в
то же время, что обсуждение важности обстоятельств он берет на себя и,
сообразно с этим, обещается налагать и наказания. “Если кто-нибудь
совершит что-либо обесславливающее честь другого, того накажу я, смотря
по обстоятельствам” HYPERLINK \l “sub_30” *(30) .

Претор не разбирал способов совершения клеветы: он признавал ее
существующею при всевозможных способах. Позволяя совершение ее через
слово и письмо, он допускал и клевету – поступками. Способы, через
которые можно выставить другое лицо недостойным уважения со стороны
граждан, повторяем, чрезвычайно разнообразны. Новейшие законы признают,
главным образом, слово и письмо; но нельзя отрицать того, что-то же
самое может быть достигаемо и через посредство особого рода знаков и
поступков. Какие должны быть эти знаки и поступки, a priori определить
невозможно: решение этого вопроса принадлежит самому обществу в
различные периоды его жизни; то, чем в одном обществе, в одном даже
кругу лиц не возможно поколебать чести лица, то, напротив, в другом
обществе, кругу лиц, или даже и в том же обществе, но в другой период
его жизни, считается вполне достаточным. Поэтому-то претор был прав, не
обозначив, какими способами возможно оклеветать лицо. Римская же жизнь и
юриспруденция сами уже позаботились о выяснении этого. Все способы,
которыми признавалось возможным унизить лицо в глазах других, конечно,
не дошли до нас, но между тем некоторые из них записаны юристами.
Рассмотрение их любопытно; оно покажет нам, какие разнообразные поступки
считались у римлян способными обесславить то лицо, по отношению к
которому они совершались. А такое разнообразие способов совершения
преступлений дает нам ясное представление, на сколь старательно охраняли
римляне уважение к себе других сограждан и как заботились о том, чтобы
не совершилось ничего, могущего выставить их ниже признанного за ними
достоинства.

Ульпиан HYPERLINK \l “sub_31” *(31) представляет примерное перечисление
фактов, через которые можно было обесславить другое лицо, и относит сюда
появление в траурном платье с необрезанными волосами и с длинной
бородой; это было знаком глубокого траура и могло быть достаточно для
infamia того лица, к которому являлись. По предположению Вальтера
HYPERLINK \l “sub_32” *(32) , приходили в таком виде к тому, у кого
родственник находился под строгим уголовным преследованием; в таком же
костюме являлись в Рим провинциалы, когда хотели жаловаться на своего
управителя. Позднее считали за обиду, когда кто-нибудь, для возбуждения
ненависти к жестокости преследователя, носил с собою портрет короля
HYPERLINK \l “sub_33” *(33) , или бежал спасаться к его статуе, так как
против действительной жестокости средство это могло дать действительную
защиту. Обида считалась и тогда, когда заимодавцы требовали
ручательства, хотя в этом не было еще никакой надобности, – равно как и
тогда, когда допускали без надобности опечатать имущество должника.
Затем клевета существовала, если кто-нибудь брал деньги, уверяя, что он
может через них подействовать на решение судьи: HYPERLINK \l “sub_34”
*(34) тут, по римскому понятию, являлось оклеветание судьи,
представляемого таким образом взяточником. Таким же преступлением
считалось и преследование женщины с целью унизить ее в глазах других
HYPERLINK \l “sub_35” *(35) .

Совершение обиды через посредство слов и письма состояло, конечно, в
разглашении таких поступков, которые считались недостойными чести
римского гражданина. Взгляд на эти поступки был тоже далеко не схож с
нашим взглядом: было много такого, что у нас не считается вовсе
бесчестным, но что признавалось римлянами за таковое. Пример этому мы
видим в § 32. Клевета существовала, если кто-нибудь предлагал купить
вещь чужую, как будто заложенную HYPERLINK \l “sub_36” *(36) . Этим
поступком залогоприниматель, вероятно, показывал, что залогодатель не
платит своего долга, а представление лица неисправным должником
считалось клеветою. § 33 говорит: “Кто называет своим должником такое
лицо, которое не было вовсе ему должно, с целью унизить честь этого
лица, тот совершает обиду”. Быть должным считалось унизительным,
разглашение об этом унижало честь.

Вот главнейшие виды оскорблений чести, признававшиеся за наказуемые по
преторскому эдикту. Разбор их приводит нас к ясному убеждению, что оба
эти преступления, т. е. convicium и infamia, являются крайне сродными;
как в том, так и в другом цель одна – унижение лица в глазах других.
Очень ясное различие этих двух преступлений между собою находим мы у
Ульпиана: “То, что говорится в собрании, есть convicium, то же, что
произносится не в собрании и не криком, convicium non proprie dicitur,
sed infamandi causa dictum”. Из этих слов юрисконсульта вполне понятно,
что не только оба эти способа совершения однородны, но даже второй из
них заключается непременно в первом. При infamandi causa запрещается
обесславливать какими бы то ни было способами, при convicium выделяется
один из этих случаев, которым более чем всяким другим возможно было
унизить лицо. Итак, оба эти преступления сходны и по цели, и по способу
совершения.

Но кроме этих двух видов преступлений против чести, существовал во время
Республики еще третий вид, крайне схожий с двумя, только что сейчас
изложенными, по своему внутреннему содержанию, но отличавшийся от них по
особому способу совершения. Преступление это носит название liber
famosus.

Способ совершения этого преступления, резко отличающий его от других
случаев обид, состоит в том, что для распространения injuria в публике
принимаются тут какие-нибудь особенные, прочные знаки, напр., письмо,
печать, резьба, рисунки и т.п., предназначаемые притом для
распространения, в возможно большем размере, в целом обществе.

Преступление liber famosus существовало и во время Республики, но только
в слабом виде; указания на него юристов редки, и претор, по-видимому,
мало занимался этим преступлением. Но зато, благодаря особым условиям
империи, преступление liber famosus получило в этот период римской
истории свое полное развитие, там оно распространилось до громадного
объема, там же получило оно и окончательное выяснение во всей своей
полноте и во всех видах.

Вследствие этого, мы считаем гораздо удобнее изложить учение римлян о
liber famosus несколько ниже.

Затем в преторском эдикте находим мы подробное развитие постановлений,
защищавших честь римской женщины. Женщина, несмотря на юридический гнет,
пользовалась, тем не менее, как известно, в Риме большим уважением, а
потому претор не мог не обратить внимания на ее честь и не защитить эту
последнюю особыми мерами. Ульпиан говорит: HYPERLINK \l “sub_37” *(37)
“Если делается нападение на женскую стыдливость обольстительными речами
(blanda oratione), то это еще не есть обида, а только нападение на
добрые нравы; если же при этом turpibus verbis utitur, то совершается
обида”. Слова преторского эдикта по отношению к этому случаю не
сохранились, к несчастию, вполне, а поэтому является крайне непонятным,
какая разница между blanda oratione и turpibus verbis.

Вторым способом оскорбления чести женщины было преследование ее. Ульпиан
говорит: “Кто молча непрерывно следует за женщиною, тот совершает
оскорбление стыдливости; кто же будет преследовать постоянно, тот
совершает уже infamiam”. Эти последние слова Ульпиана очень любопытны.
Здесь мы встречаемся еще с примером infamia и примером очень
оригинальным. Преследование вообще есть простое нападение на
стыдливость, преследование постоянное есть уже infamia. Что
подразумевается здесь под словом “постоянный” – в точности неизвестно,
но надо понимать это, кажется, так: если лицо преследует женщину
недолго, то это делается мало заметным для публики и подходит, поэтому,
под простое оскорбление стыдливости; если же кто долгое время не дает
женщине покоя и хотя молча, но постоянно ходит за ней, так что не может
не обратить на нее внимания публики, тот совершает обиду; посмотреть на
это хорошо публика не может: позволить ходить за собою кому-либо кроме
проводника могла, вероятно, только женщина сомнительного поведения, а
поэтому подобное преследование становилось как бы рекомендацией этой
женщины; оно как бы заменяло прямое название женщины особою
сомнительного поведения. От этого-то такое преследование и называется
уже ” infamia”. Далее Ульпиан говорит: “Кто назовет женщину, одетую в
платье рабыни, госпожою, а тем более, если женщина одета была в блудное
платье, а не в платье матрон, тот не совершает еще проступка” HYPERLINK
\l “sub_38” *(38) . Из этих слов можно, конечно, вывести, что если будет
сделано наоборот, т. е. если кто-нибудь женщину в костюме римской
гражданки назовет рабынею, женщину в наряде матроны назовет не матроною,
тот совершит обиду.

Далее находим еще один случай следующего содержания: “Если уведен будет
проводник у женщины, одетой не в платье матроны, то не будет обиды”
HYPERLINK \l “sub_39” *(39) . Отсюда прямой вывод тот, что если уведется
проводник у личности в костюме матроны, то существует обида.

Удаление проводника от женщины, наружность которой требовала от всех
полного уважения, считалось, по-видимому, очень важным преступлением у
римлян. Эдикт долго и подробно занимается этим и разъясняет далее, что
проводник есть тот, кто следует за женщиною, кто бы он ни был, раб или
свободный человек, мужчина или женщина. Отводить проводника можно
различными способами, действием при этом насилия, уговором оставить
провожаемую, простым подозванием его к себе и т.д. HYPERLINK \l “sub_40”
*(40)

Приведенные здесь статьи говорят, таким образом, что у римских женщин
существовал обычай ходить постоянно с проводниками; без проводников
ходили только рабыни и женщины свободного поведения; с этими последними
встречающиеся могли иначе обращаться. Женщину, одетую в так называемое
блудное платье, можно было при встрече называть прямо особым, означающим
ее промысел, именем, и это было настолько обыкновенным, что даже мог
возбуждаться вопрос: не будет ли в праве обидеться эта женщина, если ее
назовут обыкновенным именем госпожи? – Проводников у римских матрон было
часто по нескольку; лицо, отозвавшее одного из них, наказывалось тоже за
обиду.

Вот несколько случаев, в которых нападение на честь женщины считается
обидою. Большинство этих случаев оригинально, и может быть понятно
вполне только при знакомстве с положением женщины в Риме и с различными
обычаями, существовавшими у римлян.

Кроме всех перечисленных выше случаев преступлений против чести,
республиканский Рим знал, конечно, и реальные обиды; у юристов находим
мы подробное изложение и этого преступления. Но мы не будем разбирать
его, так как оно не имеет ни малейшего отношения к предмету нашего
исследования.

Затем преторский эдикт развил еще учение о двух видах обид, отличающихся
от прочих не по внутреннему содержанию, а по особенному объекту, а
именно, во-первых, так называемые посредственные обиды, которые получал
pater familias при обиде лиц, стоящих под его patria potestas, об обиде
хозяина через обиду рабов, об обиде жениха через обиду невесты и т. д.;
во-вторых, существуют еще особые постановления об обиде рабов.

Но все эти статьи, очень важные для учения об объекте обиды, не
представляют для нас в настоящее время никакого интереса.

Вот и все запрещаемые претором случаи оскорбления чести. Никаких других
постановлений, по отношению к этому предмету, не находим мы в римских
юридических памятниках; полнота же институций, пандектов и кодексов дает
нам полное право признать, что все незапрещенное ими не считалось
преступлением.

Такова была первая деятельность претора, состоявшая в развитии понятия
обиды и в подведении под наказание многих случаев, считавшихся за
обидные по взгляду республиканского Рима. Но этим претор не
удовольствовался: не менее пользы оказал он, кроме того, еще через
введение особого наказания и способа судебного преследования обид.

Наказание за обиды в законах XII Таблиц, как упоминали уже мы выше, было
двоякого рода: за писание и пение оскорбительных стихов назначалось
наказание уголовное – батоги, за все же остальные преступления наказание
гражданское – денежный штраф. Прежде всего, уничтожено было претором
наказание уголовное, которое, впрочем, и вообще уже не прилагалось.
Затем преобразован был характер и второго вида наказания, а именно
денежный штраф перестал быть определенным. Обида, благодаря претору,
была поставлена как obligatio ex delicto, которое обязывало только к
вознаграждению вреда, и через это она совершенно перешла в область
гражданского права. Параллельно с этим произошло изменение претором
способа судебного преследования обиды. Переведя обиды в область
гражданского права, претор создал для них и особую жалобу, которая
получила название actio injuriarum aestimatoria. В силу этой жалобы,
жаловавшийся имел право на денежную сумму, которою оценивалось
нанесенное ему оскорбление как им самим, так и судьею. Такой денежный
штраф носил название poena honoraria. Вот как, по словам институций
HYPERLINK \l “sub_41” *(41) , назначался этот денежный штраф: “преторы
позволили оценивать нанесенную обиду тому, кого она касалась, и судья,
на основании эдиктов, признавал обидчика виновным или на столько, на
сколько обиженный оценивал себя, или же менее, если ему казалось, что-то
наказание, которого просит обиженный, будет велико” – так что оценка
обид возвышалась и понижалась, по словам институций, смотря по степени
достоинства и личного положения обиженного.

Когда случилось введение actio injuriarum aestimatoria – решить трудно.
Walter HYPERLINK \l “sub_42” *(42) доказывает, что случилось это, во
всяком случае, до Августа и даже до диктаторства Суллы. Доказательства
Walter’a тут вполне убедительны; но кажется, что можно отодвинуть период
введения этой жалобы и еще много далее. Всего вернее будет допустить,
что жалоба эта не была утверждена претором, а введена еще задолго через
посредство обычая; доказательства этому имеются действительно и в
юридических памятниках HYPERLINK \l “sub_43” *(43) . Вошла же в обычай
эта жалоба, конечно, до Суллы, потому что особенности римского быта,
прямым результатом которых она является, жили задолго до этого времени;
век Суллы был уже до некоторой степени другого характера; в нем,
поэтому, произошло уже отчасти изменение в actio injuriarum
aestimatoria.

§ 10. Преторский эдикт был главным деятелем в создании римского учения
об оскорблениях чести. Он выработал все те положения, которые жили в
римской истории. Дальнейшие законодательства касаются этого вопроса
только частью. Первым из подобных законов был изданный Суллою lex
Cornelia de unjuriis.

Во время господства беспорядков, в конце Римской республики, уважение к
личности потеряло тот характер, какой носило оно во время республики.
Республиканский быт распадался, возникала масса насильственных действий,
в особенности же начали появляться все чаще и чаше нападения на личность
гражданина. Преторский эдикт делался недостаточною охраною.

Диктатором Суллою издается, как известно, много новых уголовных законов;
в числе их является изменение законов об обидах.

Но законы Суллы не представляют, впрочем, изменения в самом понятии
оскорблений чести. Его деятельность ограничивается только тем, что для
некоторых важных случаев решается он представить более твердую охрану,
чем какая существовала до тех пор; он, поэтому, выделяет три подобных
случая и назначает для них особый род жалобы и особое наказание. Учение
претора об обиде при этом не уничтожается: оно продолжает существовать
для всех остальных видов обид, которые не вошли в настоящее
законодательство.

О законе Корнелия Ульпиан говорит следующим образом: “Lex Cornelia de
injuriis competit ei, qui injuriarum agere volet ob eam rem, quod se
pulsatum verberatumve, domumve suam vi intro itam esse dicat”. HYPERLINK
\l “sub_44” *(44) .

Таким образом, это три разных вида обид. Первый вид, как объясняет
Ofilius HYPERLINK \l “sub_45” *(45) , есть физическое насилие без боли,
второй – обида, совершенная через удары с болью, третий – выталкивание
из дому. Все эти три случая существовали в законодательстве и прежде.
Lex Cornelia, как сказали мы выше, только выдвинул их, как особенно
важные, и назначил за них уголовную жалобу. Создание уголовного порядка
преследования за более важные виды обид и было, таким образом, главною
целью этого закона HYPERLINK \l “sub_46” *(46) .

Созданная Суллою уголовная жалоба подавалась самим обиженным, как и
жалоба гражданская, что ясно видно из слов Paulus’а HYPERLINK \l
“sub_47” *(47) (Lib. LV ad. Ed.). Ex officio впервые начади
преследоваться через постановление сената только такие оскорбительные
письма и сочинения, в которых не указывалось прямо имя того, кому хотели
нанести оскорбление. Но это постановление сената относится уже, по всему
вероятию, к дальнейшему периоду римской истории, ко времени
распространения liber famosus.

§ 11. С прекращением республики заканчивается и производительная
деятельность римской юриспруденции. То же самое должно сказать и по
отношению к рассматриваемому нами преступлению. В конституциях
императоров не представляется уже важного изменения относительно
преступлений против чести. Стараются жить и действовать по тем законам,
которые выработал претор; подтверждение этого встретим мы ниже при
изложении Юстинианова законодательства.

Главная деятельность императоров, по отношению к законодательству об
обидах, состояла в изменении порядка судопроизводства и меры наказания
для некоторых особых видов обид. Что же касается до влияния
императорских указов на выяснение самого понятия преступления против
чести, то оно было очень слабо. Это произошло, конечно, не от того,
чтобы жизнь продолжала существовать на прежних основаниях; нет,
изменилось многое, изменился в корне и взгляд на античную личность, но
дело в том, что жизнь-то потеряла свою продуктивно-юридическую силу.
Великие юрисконсульты империи, обработавшие все юридические институты в
том блестящем виде, в каком перешли они в наследство нашей науке, не
могли, тем не менее, провести нового взгляда на юридические институты.
Юридические понятия родятся в жизни. Жизнь республиканская выказала
особую свою способность в этом отношении; но жизнь эта разбилась –
продала и продуктивно-юридическая деятельность. Юрисконсульты, при всем
своем величии и громадном понимании дела, могли как отдельные личности
только выяснять, дополнять, классифицировать и т. п. все произведенное
прежде, – могли, одним словом, делать то, что делает по отношению ко
всем юридическим институтам наука новейшего времени; но никогда наука не
произвела самостоятельного юридического института: корень всего
существующего должно искать в жизни. Вот этим-то и объясняется слабое
развитие в период императоров всех юридических институтов и в частности
рассматриваемого нами. Взгляд на личность гражданина, повторяю,
изменился, исчезло величие римского народа, пропал прежний гражданин
римской республики; вследствие этого должен был, конечно, измениться и
взгляд на честь и на оскорбление чести. Но нигде, во всех позднейших
памятниках, не встречаем мы этого нового взгляда.

Нельзя сказать, впрочем, чтобы Римская Империя совершенно ничего не
сделала для выяснения понятия преступлений против чести. Не повлияв на
главное, на выяснение понятия чести и обыкновенных видов нарушений ее,
империя выдвинула зато два другие вида, развившиеся в это время,
благодаря особенностям нового быта. А именно издается, во-первых, масса
новых законов по отношению к liber famosus; во-вторых, появляется и
подробно развивается совершенно новое преступление, причисляемое тоже
некоторыми криминалистами (хотя, как мы уже доказали, неверно) к
преступлениям против чести, именно клеветнический донос начальству с
целью возбуждения уголовного преследования. Оба эти преступления,
повторяю, развились благодаря особенностям нового быта. С потерею
гражданами своих прежних прав, пропала свобода слова, свобода мнений;
то, что прежде римский гражданин высказывал гласно, то теперь он должен
был скрывать или употреблять для обнаружения этого различные темные
средства. Ложь прямая, явная сменилась тайными подкопами; гласная
клевета, от которой, как от гласной, легко было и оправдаться, сменилась
лестью в глаза, а за глаза – анонимными письмами, пасквилями; постоянная
опасность быть тайно оклеветанным развила страх; это еще более увеличило
доносы начальству, шпионство и т. п. Таков уж общий удел деспотии.
Пример этого видим мы не в одном Риме: почти все государства пережили
или переживают подобный период.

Клеветнический донос начальству не касается предмета настоящего
изложения, разбору же liber famosus посвятим мы особую главу,

Наконец, в постановлениях императоров встречаем мы еще распоряжения,
запрещающие несколько особых преступлений против чести, преступлений,
которых не знала, да и не могла знать, жизнь республиканская. Но
постановления эти не имеют ничего общего с предметом настоящего
изложения. Сюда относятся оскорбления чести императора или подобные
приказы, как, напр., приводимый Сцеволою закон Антония Благочестивого:
HYPERLINK \l “sub_48” *(48) “Кто будет носить изображение государя для
поругания, тот должен быть заключен в общественную тюрьму”.

Гораздо большее значение имели изменения, сделанные императорскими
указами, по отношению к уголовному преследованию и наказанию обид.
Изменения эти состояли в постепенном увеличении числа случаев, за
которые, по примеру Корнелиева закона, начали допускать уголовную
жалобу, а с ней вместе и уголовное наказание. Число таких случаев,
повторяю, увеличивалось все более и более до тех пор, пока, наконец,
жалоба эта не была допущена во всех случаях без исключения и не издано
было Юстинианом нового постановления. Юстиниан сделал то изменение, по
отношению к судебному преследованию и наказанию обид, что допустил
применение к ним двух жалоб. Обиженному, говорят институции HYPERLINK \l
“sub_49” *(49) , предоставлялась свобода жаловаться тем путем, каким он
пожелает, т. е. гражданским или уголовным. Если он подавал жалобу
гражданскую, то налагалось наказание, сообразное с оценкою, как это
делалось при actio injuriarum aestimatoria; если же жаловались путем
уголовным, то на виновного налагалось судьею особенное, исключительное
наказание. Этот способ уголовного преследования обид, явившийся
окончательным завершением римской деятельности в этом отношении,
оказался пригодным и для новейшего времени: многие из теперешних
европейских законодательств, в том числе и наше русское, пользуются им
до настоящего времени.

На существование преступления обиды повлияло во время империи и
изменение состава тогдашнего римского общества. Прежняя равноправность
всех граждан исчезла; являются особые привилегированные классы общества,
является масса чиновников, наконец, является духовенство. Все это
отозвалось и на преступлениях против чести. В Кодексе Юстиниана
HYPERLINK \l “sub_50” *(50) существует предоставление преимущества в
преследовании обиды классам иллюстрированного ранга сравнительно с
другими членами тогдашнего общества. По институциям HYPERLINK \l
“sub_51” *(51) , обида чиновников или сенаторов признавалась за более
важную, чем обида других лиц; отсюда вытекало и различие в наказании.
Наконец, обида христианского духовенства, особенно во время совершения
им богослужения, признается Аркадием и Гонорием за crimen publicum
HYPERLINK \l “sub_52” *(52) .

К концу Республики, и особенно во время императоров, ослабла и потеряла
прежнее свое значение patria potestas. Во время Республики обида детей
против родителей не доводилась до общественного суда; pater familias сам
имел право суда и расправы над всеми подчиненными ему лицами. Это право
родителей исчезает во время Империи; сын является обыкновенным
гражданином; дела между ними идут на суд общественный. Но особенность
отношений между родителями и детьми не допускала применения в этих
случаях обыкновенных уголовных законов. Надо было создать особые законы.
Такие предписания действительно находим мы в Пандектах HYPERLINK \l
“sub_53” *(53) , в главе: De obsequiis parentibus ect. “Если сын обидит
своего отца или мать, которым он обязан почтением, или если нанесет им
реальную обиду, то такое преступление преследуется ex officio, так как
тут считается заинтересованным общественное благо”.

§ 12. Также мало сделало для выяснения понятия разбираемого нами
преступления и законодательство Юстиниана.

В Кодексе Юстиниана HYPERLINK \l “sub_54” *(54) представляется только
несколько случаев обид; в главе 9-й говорится: “Кто назовет свободного
человека рабом, тот, без сомнения, совершит обиду”.

Далее § 10 разъясняет дело на отдельном случае: “Если Zenodorus назовет
твою бабушку рабою общества города Comanensier, то на него может быть
подана жалоба за обиду, и он будет наказан, если будет доказано судом,
что твоя бабушка не раба”.

§ 3 говорит: “Если ты не фальшивый доносчик, а тебя назовут этим именем,
то не бойся, что через это будет запятнана твоя честь: ты можешь против
обидчика подать обыкновенным образом жалобу”.

Все эти случаи для нас очень любопытны, так как могут служить
объяснением взгляда того времени на клевету.

Для выяснения понятия обиды вообще важен еще для нас § 5 Юстинианова
Кодекса, признающий за необходимое для существования преступления –
намерение обидеть. Параграф гласит так: “Если ты можешь доказать, что
сказал что-нибудь обидное без намерения обидеть, то истинное положение
дела предохранит тебя”.

Что касается, наконец, до институций Юстиниана HYPERLINK \l “sub_55”
*(55) , представляющих систематическое изложение юридических институтов,
то и тут мы не видим ничего нового. Да оно и понятно: институции есть
ничто иное, как извлечения из пандектов и из кодексов.

§ 13. Особый вид преступлений против чести, существовавший во всю
историю, но получивший окончательное и полное развитие только во время
империи, был liber famosus.

Определить точное значение liber famosus вообще довольно трудно. Это
было генетическое наименование целой массы преступлений, носивших
различные названия и имевших различные значения в различное время
истории.

Зачатки liber famosus видим мы во время еще XII Таблиц. Первый фрагмент
VIII Таблицы, как говорили уже мы выше, запрещал пение и писание
оскорбительных для чести гражданина стихов. Стихи эти носили название
еще тогда mala carmina и famosa HYPERLINK \l “sub_56” *(56) . Эти
письменные стихи представляют первоначальное зарождение liber famosus.

Выяснение этого преступления, как самостоятельного, находим мы во время
Римской Республики. Преступление это носило тогда названия carmen
famosum, satyra, epigramma, psalterum, canticum и т. д. Как понималось
оно в тогдашнее время – это мы видим из следующих слов Ульпиана:
HYPERLINK \l “sub_57” *(57) “Кто напишет, составит и издаст общественно
сочинение для унижения кого-нибудь в глазах других, тот совершает carmen
famosus”. Итак, преступление, о котором идет здесь речь, состоит в
унижении лица в глазах других, но только через посредство особого
способа, а именно через издание какого-нибудь сочинения,
предназначенного для распространения в обществе. Такое преступление
должно было, конечно, считаться за более важное, чем обыкновенная
клевета. Если convicium выделялось в римском праве, как особое
преступление, вследствие того, что через громкий крик в большом собрании
возможно более обесславить другое лицо, чем через сообщение о нем
клеветнических слухов несколькими лицам, то само собою, разумеется, что
написание сочинения для распространения его в обществе,- сочинения,
доступного следовательно для прочтения еще много большему числу лиц,
чем, сколько могли бы услыхать крик одного человека, – должно было
считаться и более важным преступлением. Преступление это было настолько
серьезным, что наказывали не только сочинителя, но и распространителя, и
всякого, “кто сделает что-нибудь подобное” HYPERLINK \l “sub_58” *(58) .
Взгляд республиканского периода на liber famosus высказывает еще очень
подробно Paulus: HYPERLINK \l “sub_59” *(59) “Qui carinen famosum in
injuriam alicujus vel alia quae libet cantica, quo agnosci possit,
composuerit. – Carmen facit non tantum, qui satiras et epigrammata sed
illegitimam insectandi alicujus causam quidve aliud alio genere
componit. – Psalterium, quod vulgo dicitur canticum, in alterius
infamiam compositum et publice cantatum, tam in eos qui hoc cantaverint,
quam in eos qui ??????????????????

Таково было значение liber famosus во время республики. Во время империи
преступление это получило, с одной стороны, громадное развитие, а с
другой – выработался особенный вид, а именно анонимный liber famosus.
Анонимные поносительные письма встречались, вероятно, и во время
Республики, но, во всяком случае, там они были, сравнительно, редкостью.
Это и понятно: при свободе республиканской жизни никто не имел
надобности скрывать своего имени, всякий мог выступить явно и обвинить
своего согражданина в известном поступке. Деспотия времен империи лишила
граждан свободы и заставила их действовать из-за угла.

Анонимное liber famosus было одним из распространеннейших преступлений
во все время Римской Империи. Но, кроме того, выработался в это время
еще особый вид liber famosus: целая масса поносительных писем начала
писаться, подаваться прямо к императорам с целью обвинения в уголовных
преступлениях. Первые императоры поступали довольно разумно: Август,
напр., сжигал все письма, сочинитель которых был неизвестен, затем,
чтобы они не могли приносить никому никакого вреда; но само собою,
разумеется, что если открывали каким-нибудь способом сочинителя,
желавшего скрыть свое имя, то его наказывали, и наказывали очень строго.
Точно такого же взгляда держались и четыре рескрипта императора
Константина; но многие другие римские правители далеко не следовали
подобной умной политике и давали силу анонимным письмам. Не находя себе
здравой поддержки со стороны общества, римские деспоты старались
поддержать свою власть жестокостью и всевозможными, хотя бы и
нечестными, средствами; при подобном состоянии дел, анонимные письма
делаются для них находкою. Прикрываясь анонимом, никто не стеснялся
делать донос, а императоры пользовались этим и употребляли различные
способы, чтобы узнать, не готовится ли действительно какой-нибудь вред
для их интересов. Подобное положение дел распространило, разумеется,
анонимные liber famosus до громадных размеров. Опасаться было нечего:
имя автора узнать не легко, а между тем трудно найти более удобное
средство насолить своему врагу. Приняв во внимание страшное развращение
тогдашнего общества, мы поймем, что этот вид liber famosus и не мог не
быть сильно распространенным.

Но правители, здраво смотревшие на дело, не могли, конечно, не
преследовать этого преступления, и вот издается целый ряд законов
Константина, Валенса, которые говорят об этом преступлении. О них же
говорит и Codex Theodosius HYPERLINK \l “sub_60” *(60) , равно как и
Codex Justinianus HYPERLINK \l “sub_61” *(61) в статьях о liber
famosus. По постановлению Валенса, за виновника liber famosus считалось
не только лицо, которое писало и распространяло его, но даже и то,
которое, найдя его где-нибудь, не сжигало немедленно. Феодосий прибавил,
что тот, кто прочтет liber famosus, не должен никому сообщать о нем,
иначе он будет наказан, как и сочинитель. Точно такое же постановление
императора Аркадия: всякий, прочитавший liber famosus и не сжегший его
тотчас же, а равно и тот, кто знал автора и не донес, считался
преступником.

Рассматривая внимательно все эти преступления, нельзя не прийти,
впрочем, к убеждению, что liber famosus в этом последнем своем виде,
т. е. как представляемое императору письмо с обвинением в уголовном
преступлении, не следует причислять к категории преступлений против
чести; это особый вид уголовных преступлений, один из видов лживого
доноса, так как главнейшею его целью было возбуждение уголовного
преследования.

Но анонимные liber famosus, распространяемые в обществе с целью унизить
известное лицо в глазах общественного мнения, были, конечно, ничем иным,
как одним из видов преступлений против чести, и, вдобавок, одним из
видов клеветы. Это liber famosus не изменяло своего характера во все
время римской истории. Самым ясным доказательством сего служит то, что
институции, изданная Юстинианом, удержали то определение, которое дано
было прежде Ульпианом, без всякого почти изменения. Вот слова институций
по отношению к этому HYPERLINK \l “sub_62” *(62) : “Si quis ad infamiam
alicujus libellum aut carmen scripserit composuerit ediderit dolove malo
fecerit…” Что касается до наказания за частный liber famosus, то оно
сначала было, вероятно, тоже денежное, как и за все остальные
преступления против чести, но позднее за него назначалось deportatio in
insulam и даже relegatio; с этим вместе, по свидетельствам памятников,
соединялось и intestabilitas.

3. Отличительные черты преступлений против чести

§ 14. Выше выставили мы понятие римлянами своей чести, как existimatio.
Мы указали на разницу этого понятия в сравнении с взглядом на честь
новейшего времени. Existimatio есть право римского гражданина,
пожалованное ему государством. Честь, по взгляду новейшего времени,
получается человеком не столько от государства, сколько зависит от самой
природы человека и от того общества, в котором он живет. Мы сказали,
что, и римское право до некоторой степени признавало этих факторов; хотя
в слабом виде, оно уважало и человеческую природу вообще, общественное
же мнение было постоянным двигателем всего законодательства. Но как бы
то ни было, а первым и главным фактором остается все-таки государство.
Какого бы хорошего мнения ни было об известном лице все общество, но
одно общественное мнение еще не значило ничего, existimatio таким лицом
не приобреталось,- нужно было распоряжение государственной власти. Точно
так же и дурное мнение общества о своем сочлене не лишало еще этого
последнего права пользоваться existimatio: нужен был приговор
государства, нужно было обвинение лица в преступлении, достойном capitis
deminutio maxima.

Из подобного взгляда на честь вытекает совершенно последовательно и весь
взгляд римлян на преступления против чести.

В представленном выше историческом очерке мы перечислили наказуемые
случаи обид (в тесном смысле слова) по римскому праву. Случаи эти были
следующие: кроме реальных обид, не имеющих непосредственного отношения к
нашему исследованию, римское право знало еще, во-первых, convicium,
во-вторых, infamia, в-третьих, existimatio и, в-четвертых, оскорбление
чести женщины. Затем, по закону XII Таблиц, наказывалось, во-первых,
пение и писание стихов с целью опозорить другое лицо и, во-вторых, обида
вообще, в неопределенном смысле. Этими категориями ограничиваются все
существовавшие в римском праве запрещения; все не входящее сюда было
дозволено или, по крайней мере, не считалось преступлением.

Но ближайшее рассмотрение всех этих случаев приводит нас к тому
убеждению, что римское право в этой области было далеко неполно. В самом
деле, разберем представленные преступления.

При изложении каждого из отдельных преступлений мы старались указать
сходство некоторых из них между собою. Мы указали уже, что convicium,
infamia, liber famosus и преступление, запрещенное в 1-м фрагменте VIII
Таблицы, имеют между собою очень много общего. Все эти преступления
состоят в унижении лица в глазах его сограждан и различаются, главным
образом, только по способу совершения. Писание и пение унизительных
стихов, запрещаемое в XII Таблицах, перестало существовать, как
особенное преступление, в преторском эдикте, а вошло частью в convicium,
частью же в liber famosus. Infamia и liber famosus отличались между
собою единственно только формою совершения: тогда как первое из этих
преступлений запрещало унижение лица в глазах других, какими бы то ни
было способами, liber famosus представляло специфический вид, выделенный
из этого общего запрещения и поставленный отдельно, как самостоятельное
преступление. Большое сходство замечается также между infamia и
convicium; второе представляется тоже ничем иным, как видом первого
преступления, выгороженным по особому же способу своего совершения,
хотя, впрочем, с другой стороны, оно понимается и в более обширном
смысле: в convicium запрещается не только унижение лица в глазах других,
но с этим вместе уравнивается и всякая брань и всякое нанесение даже
какого-либо иного вреда чести римского гражданина. Наконец, совершенно
изолированно стоит защита женской чести.

Любопытно деление, которое представляет нам Ульпиан, по отношению к
обидам. “Обиды, говорит он HYPERLINK \l “sub_63″ *(63) , направляются
или на тело, или на dignitas, или на доброе имя гражданина. Обида
совершается против тела тогда, когда наносятся удары, против (dignitas –
когда уводится проводник у матроны и против доброго имени, когда
делается нападение на чью-нибудь стыдливость (pudicitia)”. Три
представленные здесь категории, таким образом, как раз совпадают с
только что указанными нами. Считая особым видом реальные обиды, Ульпиан
признает за таковой же и преступление против женской чести; все же
остальные преступления сводит он в одну категорию. Обесславление,
унижение лица в глазах других, есть действительно отличительное
содержание всех этих преступлений. Но и в оскорблениях женской чести
существует главным образом та же основная мысль. Женщина не считается
оскорбленною, напр., по словам Ульпиана, если преследователь идет за нею
не долго и не обращает этим на нее внимания других граждан; но является
infamia, коль скоро преследование делается продолжительным, явным.

Итак, обесславление, унижение в глазах других, является главнейшею
основною чертою, проходящею через все преступления против чести по
римскому праву. Исключения если и существуют, то только в некоторых
случаях оскорбления женской чести, в convicium, признаваемом не только
при унижении лица в глазах других, но и при нанесении всякого вреда его
чести, и, наконец, в особом неясном преступлении, запрещенном в XII
Таблицах, но потом совсем исчезнувшем из римского права; мы говорим о
запрещении в 4-м фрагменте VIII Таблицы “обиды вообще”.

При подобном взгляде на дело открывается действительно неполнота
запрещений относительно преступлений против чести в римском праве, если
посмотреть с нашей точки зрения. В самом деле, к какой из представленных
выше категорий следует отнести обыкновенную обиду в тесном смысле этого
слова? По какому закону должно быть наказано лицо, обидевшее другое один
на один без всякого желания унизить его в глазах других? – Если то была
женщина, то мы немедля отнесем это преступление к тому, о котором
говорит Ульпиан в § 21-м; а если это был мужчина? Преступление это не
подойдет тогда ни под один из представленных выше случаев: оно не
совершается через громкий крик при большом собрании народа,
следовательно, это не convicium, не совершается через письменные акты,
предназначенные для унижения лица в целом обществе, следовательно – не
liber famosus; не есть это и infamia. Преступление это, конечно, могло
бы быть подведено под запрещение 4-го фрагмента VIII из XII Таблиц,
вследствие общности и неопределенности выставленного там понятия; но
запрещения этого мы не находим в преторском эдикте, а затем и во всей
доследующей истории римского права.

Таким образом, обыкновенные обиды (в тесном смысле этого слова) не
запрещаются ни в одном из сохранившихся до нас римских юридических
памятников; полнота же институций, пандектов и кодексов дает нам полное
право признать все не указанное в них за дозволенное вообще римскими
законами. Только два случая являются как исключения, а именно – когда
оскорбляется честь женщины и когда обида произносится криком в большом
собрании.

Подобный, крайне маловажный, вывод как-то плохо замечался, к несчастию,
почти всеми исследователями римского права. Такой почтенный криминалист,
как Миттермайер, в одном из своих сочинений говорит: “Только там и
признавало римское право оскорбление чести, где кто-нибудь обращался с
другим таким способом, который по римскому понятию считался достойным
презрения, или которым старались представить другое лицо во мнении его
сограждан недостойным уважения”.- Миттермайер говорит: только эти виды и
считались преступлениями против чести. Мы спросим: какие же могут быть
еще способы оскорбления чести? Обращение с согражданином таким образом,
который считается, по понятию данного времени, достойным презрения, есть
обида, унижение лица во мнении других есть клевета. Каких-либо еще видов
оскорбления чести не знали не только римляне, но не знаем и мы до
настоящего времени.

Из всех исследователей только Гельшнер HYPERLINK \l “sub_64” *(64) ,
хотя и в кратких словах, высказывает тот же взгляд, который выставлен и
нами. “Римляне, говорит он, казались, странным для нас образом,
нечувствительными к тем оскорблениям, которые направляются
непосредственно против чести в форме порицания или брани”.

Узнать действительную причину подобной нечувствительности довольно
трудно, но, кажется, нельзя не согласиться, что она лежит во взгляде
римлян на честь. Понимая честь, как existimatio, как благо, пожалованное
государством, римлянин считал за преступление далеко не всякое нарушение
этой чести, а только одно прямое непризнание за ним прав
государственного гражданина. Так как обижался у них не человек, а
гражданин, то и обида, поэтому, тогда только существовала, когда
задевалось какое-либо из прав римского гражданина.

Подобным же взглядом на честь объясняется и та всеобъемлемость
постановлений, запрещающих унижение римского гражданина в глазах других.
На первый взгляд кажется странным, почему у такого свободного народа,
как римляне, существовало столько запрещений по отношению к клевете.
Право, напр., английское, которое одно можно было бы поставить в
настоящее время в параллель с правом римским – по большей степени
свободы англичан, чем кого-либо из всех обитателей Европы, отличается от
права римского тем, что свобода слова и свобода суждений предоставляются
в нем в большей степени. Англичанин, как увидим мы ниже в особом
исследовании, пользуется правом не только высказывать, но даже и
печатать свое мнение об известном из своих сограждан. Ограничения,
существующие здесь, совсем не так велики, как в праве римском, между тем
как свобода римского гражданина стояла даже много выше свободы англичан.
Отчего же такое стеснение? Объяснение одно: это обусловливается
различием понятия чести. Тогда как честь англичанина зависит
преимущественно от признания ее согражданами, честь римлянина есть
благо, пожалованное государством. Англичанин хорошо понимает, что
главный деятель в признании чести есть мнение всех его сочленов, и
считает себя вправе высказывать и свое мнение; римлянин же владеет своим
existimatio, как благом, пожалованным государством, понимает, что одно
только государство и может отнять его, и не позволяет никому более
прикасаться к этому благу. Отсюда – обширное запрещение случаев клеветы.

4. Понятие клеветы

§ 15. Все представленное нами выше показывает, что унижение лица в
глазах других считалось у римлян за очень важное преступление; только
одно оно почти и запрещалось под именем “convicium”, под именем
“infamia” и под именем “liber famosus”. – Преступление же это, как мы
имели уже случай упоминать несколько раз, есть ничто иное, как клевета;
но, впрочем, в Риме это преступление принимало известные особенности
HYPERLINK \l “sub_65” *(65) .

Широкое признание клеветы в римском праве и запрещение ее даже под
несколькими наименованиями не могли, конечно, не повлиять и на
разработку великими юрисконсультами Рима этого преступления. Оно
действительно разработано ими, и выяснены все условия, представляющие
его в довольно ясном свете. Расследуя историю преступления клеветы, для
нас, конечно, очень любопытно просмотреть сделанные ими выводы, и мы
считаем, поэтому, полезным сгруппировать условия преступления клеветы по
римскому праву.

Первым условием, признаваемым во всех случаях клеветы, было требование
распространения известного слуха.

Что касается до convicium, то приведенное выше выяснение этого слова, а
затем и самого преступления, должно было привести нас к ясному и
положительному убеждению, что условие это здесь существовало. Параграфы
11 и 12 прямо говорят: “только то есть convicium, что произносится в
собрании и криком”.

Тоже можно сказать и по отношению к пасквилям. “Кто общественно издал
сочинения для бесславия другого лица”, говорит § 9, “кто выводит в свет
эпиграмму” (§ 10) и затем много других подобных же статей ясно
подтверждают наше положение.

Что касается до преступления, запрещенного словами: “ne quid infamandi
causa fiat”, то там это условие заметно не везде так ясно, как в двух
первых случаях; напротив, § 12 дает основание предполагать как бы
противное: “что произносится в собрании, то convicium, что произносится
не в собрании, то – infamia”. Но выяснение понятия convicium показало
нам, что здесь речь идет не только о собрании или, другими словами, о
присутствии вообще при совершении преступления других лиц, а о собрании
более или менее многолюдном; поэтому тот же § 12 говорит, что “convicium
совершается в собрании и криком”. Требование крика показывает, что здесь
идет речь уже не об одном или двух лицах, а о многолюдном собрании,
которое не услышит простого голоса, для которого нужен крик. В
подтверждение же существования при infamia признака распространения
напомним мы, во-первых, сделанное объяснение слова infamia; во-вторых,
то же доказывает прямой смысл случаев infamia. Употребление траурного
платья и отпущение волос, по разъяснению fr. 39-го, распространение
насмешливых стихов, приведение в известность общества продажи заклада,
распространение записок и некоторые другие случаи столь ясно говорят о
необходимости при infamia распространения, что, кажется, не может быть в
этом никакого сомнения.

Требования распространения известных поступков о лице в среде других
признается за первое условие клеветы и в настоящей науке и кодексах.
Признак этот считается действительно первым, так как он представляет
главное отличие клеветы от схожего с нею преступления – обиды. Обида,
как упоминали уже мы в 1-й главе настоящего исследования, направляется
против самого обиженного, с клеветою же преступник обращается к другим
лицам и между ними распространяет известные слухи о поступках
оскорбляемого.

Таким образом, римляне признавали то условие клеветы, которое признается
и новейшею наукою. Но этого мало. Римляне понимали его много шире тех
размеров, в которых употребляется оно теперь. Наказывая распространение
известных недозволенных слухов, они наказывали не только самих
распространителей, но и лиц, содействовавших этому. Претор дает
равномерно суд не только против совершающих convicium, но и против тех,
которые дали повод к совершению подобного поступка HYPERLINK \l “sub_66”
*(66) . § 8 объясняет, далее, что “convicium совершал не только тот, кто
кричал сам, но и тот, кто побуждал других к крику, или послал их сделать
это”. В статье о пасквилях считается виновным не только
распространитель, но и тот, “кто написал, составил письмо для
оклеветания другого, или посредством коварства довел до того, что
случилось что-нибудь в этом роде” HYPERLINK \l “sub_67” *(67) . Сюда же
причисляют затем и лиц, заботящихся о продаже и покупке подобных
сочинений.

Все выше приведенные места показывают, что первое условие клеветы
понималось в очень обширном значении. Считаются виновными не только
распространители, подстрекатели, составители пасквилей и т. п., но и
лица, доведшие до того, что случилось оскорбление чести, и даже давшие
только повод к этому.

Способ распространения служил признаком различия видов клеветы. Три
указанные выше случая (convicium, infamia и пасквиль) различались именно
только способом распространения.

§ 16. Вторым условием клеветы, признаваемым настоящею наукою, является
ложность распространяемых слухов. Клевета, говорят, тогда только и
существует, когда распространяются слухи ложные; сообщение правды не
может быть запрещаемо.

Вопрос о том: признавало ли римское право необходимым для существования
преступления клеветы ложность сообщаемого – есть очень важный вопрос.
Было ли бесславием, если кто-либо сообщал про другое лицо что-нибудь
позорное и обещался в то же время доказать все сказанное им и
действительно имел возможность сделать это? Позволялось ли, далее, через
посредство convicium сообщать правдивые слухи, или же convicium
запрещалось безусловно? И можно ли было через посредство convicium
распространять истинный факт? – Вот вопросы, которые мы должны
разрешить.

При чтении пандектов представляется, на первый взгляд, как бы
отрицательное решение. Действительно во всем, напр., § 15, разбирающем
ясно все виды обид, не встречается ни одного указания на этот вопрос. Но
это только с первого взгляда; тщательное же рассмотрение памятников
приводит к противоположному решению, а именно – в одном месте Paulus
(lib. XV) говорит HYPERLINK \l “sub_68” *(68) : “Eum qui nocentum
infamavit, non esse bonum aequum ob eam rem condemnari: peccata enim
nocentium nota esse et oportere et expedire”. Смысл этих слов ясен:
infamia существует только при лживости распространяемого.

Таково разрешение настоящего вопроса словами пандектов. Но мне кажется,
что подобный же взгляд на дело должен бы составиться, если б даже не
было ни одного указания в юридических актах. Запрещение гражданам
сообщать о безнравственных или даже и преступных поступках кого-либо из
своих сочленов не согласно с законами общежития. Жизнь человеческая в
обществе только и возможна при известной доле доверия к другим
согражданам. А если это так, то сообщение одного гражданина другому о
поступках третьего лица, унижающих этого последнего, не может быть
запрещаемо, иначе оценка обществом своих членов, так называемое
общественное мнение, потеряет всякое значение.

Таким образом, беглый взгляд на самую римскую жизнь дает решение
представленного нами выше вопроса. Право каждого гражданина осуждать
действительно дурные поступки других сочленов, тем более сообщать о них
другим, было настолько естественным и понятным правом для каждого, что
это не считалось нужным определять в законе. Этим-то и объясняется
молчание об этом вопросе преторского эдикта. Каждый понимал хорошо, что
претор запрещал бесславить только лиц, пользующихся уважением; лицо же,
которое само обесславило себя, которое совершило поступки, недостойные
римского гражданина, переставало быть славным; сообщение другим того,
что оно сделало, не будет его бесславием, а будет простым рассказом
действительно совершившегося. Право на это ясно чувствует за собою
каждый гражданин без всякого дарования ему такового претором.

Свобода сообщать свои мнения уменьшилась во времена императоров, а
поэтому мог подвергнуться сомнению и разбираемый вопрос. Этим, вероятно,
и можно объяснить постановление императора Диоклетиана, подтверждающее
право сообщать справедливые слухи. “Если ты можешь доказать – говорится
в Кодексе Юстиниана – что сказал обидное без намерения обидеть, то
истина сообщенного предохранит тебя от обвинения в клевете” HYPERLINK \l
“sub_69” *(69) .

Наконец, требование условия лживости распространяемого подтверждается и
многими случаями клеветы. По римскому праву, появление, напр., в
траурном платье тогда считается преступлением, когда это делается “ad
invidiam alicujus”; обида существует, если кого-нибудь назовут
должником, тогда как он не должен; при обиде, наносимой женщине,
разбиралось платье, в котором она находилась; если обидчик указывал, что
та женщина, к которой относились сказанные слова, была одета в блудное
платье, то обида пропадала. Подобных примеров очень много в римских
памятниках.

Таким образом, что касается до самого простейшего способа совершения
клеветы в римском праве, т. е. до того, который мы назвали infamia, то
здесь не могло уже никоим образом существовать сомнения в допускаемости
так называемого exceptio veritatis HYPERLINK \l “sub_70” *(70) .

Теперь возникает другой вопрос: существовало ли то же самое и по
отношению к convicium, другими словами: запрещалось ли излагать в
собрании громким криком не только лживые, но и истинные факты? – И этот
вопрос должно решить так же, как решили много по отношению к infamia.

Мы говорили уже выше, что зарождение преступления convicium находится
еще в XII Таблицах, и указали, что это есть ничто иное, как развитие
того преступления, которое наказывалось в 1-м фрагменте VIII таблицы. По
отношению же к этому последнему преступлению находим мы приведенные уже
выше слова древних писателей. У схолиаста Акрона имеется следующая
фраза: “Ты будешь оправдан судьями, если справедливо будешь поносить
честь другого”. Затем Гораций еще более расширяет это дозволение
словами: “если кто-нибудь унизил бы правдиво, хотя и в оскорбительных
выражениях, достоинства человека, тот не наказывается, так как XII
Таблиц дозволяют осмеивать справедливо” HYPERLINK \l “sub_71” *(71) .

Таков был коренной римский взгляд, существовавший с ХII Таблиц. В
дальнейшей республиканской жизни он, конечно, получил еще большее
развитие.

Доказательством того, что convicium не считалось преступлением, если
распространяемое было справедливо, служит, прежде всего, то, что нигде в
актах не видим мы указания на противное, а такое указание было бы,
кажется, необходимо, если бы convicium представляло в этом отношении
исключение, между тем как, во многих местах юридических памятников,
напр. в § 12, находим мы ясно выставленные все другие различия convicium
от infamia.

Затем для решения этого вопроса сошлемся мы и на саму римскую жизнь. –
Жизнь римская, как известно, происходила главным образом на площадях, в
публичных собраниях; там проводил римлянин большую часть дня, там
производились постоянные выборы. Возможно ли, было при свободе слова
запрещать высказывать тут же на площади, в присутствии всех, правду о
том или другом из своих сограждан? Полагаем, что нет; иначе самая
свобода потеряла бы всякое значение. Представим себе, напр., собравшийся
народ для выбора цензора, претора и т. д. Предлагается выбрать А.; но
оказывается, что гражданину В. известен какой-нибудь поступок А.,
который этот последний сумел скрыть от всех других сограждан, а между
тем поступок такой, что знание его другими согражданами повело бы к
полному отказу выбора А. в какие-либо должности. Неужели же В. не будет
иметь права тут же указать на этот поступок, и должен молчаливо
присутствовать и подавать голос при избрании А. в преторы, цензоры и
т. д.? Да где же после этого свобода римского гражданина? – Не думаем,
чтобы могло существовать что-либо подобное. Всякому гражданину
предоставляется свободное право говорить все, что он знает про
избираемого, но с обязательством, конечно, доказать верность
рассказываемого, иначе он ответит за convicium.

По-видимому, нужно было ожидать изменения подобного взгляда на дело при
императорах. Общественная жизнь Рима в это время ослабла, собрания на
площадях исчезли, выбор в магистраты стал зависеть единственно от воли
Императора, свобода слова вместе со свободою вообще уменьшилась;
параллельно с этим должно было бы уменьшиться или, вернее, совсем
исчезнуть и право граждан высказывать свои суждения о других, по крайней
мере, в той форме, в какой это дозволялось прежде, а именно должно было
запретить convicium. Но не то мы видим на самом деле. Приведенное выше
постановление Диоклетиана хотя и относится по своему содержанию к
клевете вообще, но, тем не менее, говорит в частности о convicium.

Наконец, мы, кажется, будем правы, если и самое определение Ульпианом
слова convicium в книге LXXVII HYPERLINK \l “sub_72” *(72) объясним
так, что им запрещалось только сообщение лживых фактов. Ульпиан говорит:
“Претор запрещает не всякий крик, а только тот, который противен добрым
нравам; под словами же “противное добрым нравам” должно понимать все то,
что противно добрым нравам целого государства” HYPERLINK \l “sub_73”
*(73) . Не думаем, чтобы добрым нравам римского государства было
противно сообщение истинных слухов, даже в форме convicium.

Что касается теперь до liber famosus, то и по отношению к нему придется
сказать то же, что сказано уже относительно двух первых случаев клеветы.

Коренной римский взгляд, на который указывает Гораций по отношению еще к
XII Таблицам, дозволял рассказывать истинные факты в каких угодно
выражениях HYPERLINK \l “sub_74” *(74) . Слова Горация показывают, таким
образом, что по римскому взгляду на форму выражений не обращали
внимания, коль скоро сообщаемое было верно.

В течение всего республиканского периода нигде не видим мы указаний на
отмену этого постановления; напротив, точный смысл тех мест, которые
говорили о liber famosus, дает право утверждать, что взгляд этот остался
в полной силе. Paulus (LV кн.) говорит, что “при liber famosus обида
признается на общих основаниях”.

Во время империи liber famosus, как известно, получает громадное
развитие. Является множество пасквилей анонимных, наносивших большой
вред и беспокойство правильному ходу жизни. С другой стороны, изменился
уже и взгляд на свободу гражданина выражать свое мнение. Все это
привело, наконец, к изданию особого постановления в Конституциях
императора Константина. Постановление это, помещенное в Кодексе Теодора
HYPERLINK \l “sub_75” *(75) , наказывало распространителя поносительного
письма, хотя бы и была доказана истина сообщаемого. Распоряжение это
мотивировалось тем, что способ совершения преступления через liber
famosus сам по себе беззаконен, и если лицо, написавшее его, узнало
уголовный поступок обвиняемого, то оно должно было донести на него, а не
выбирать путь вне судебного поругания.

Из всего изложенного становится понятно, что римское право признавало за
условие клеветы – ложность распространяемого. Клевета существовала
только тогда, когда сообщаемые про другое лицо поступки были
несправедливы, выдуманы; за сообщение истины не было и не могло быть
наказания. Исключение существовало единственно для liber famosus, да и
это запрещение явилось только уже во времена Империи.

§ 17. Третье необходимое условие клеветы, признаваемое римским правом,
состояло в том, чтобы распространяемое про другое лицо было или
преступно, или безнравственно, или вообще недостойно чести гражданина.
Признание этого условия римским правом на столько понятно, что не может
быть сомнения в его существовании. Самое слово infamia показывает ясно,
что распространяемое способно обесчестить лицо, а обесчестить лицо может
только сообщение про него чего-нибудь дурного, безнравственного.
Доказательств этому, далее, имеем мы много в юридических актах, самое же
ясное из них представляют § 5 и 6 HYPERLINK \l “sub_76” *(76) .
Convicium, говорят они, есть распространение про лицо того, что не
одобряется добрыми нравами. В течение предыдущего изложения мы часто
упоминали об этом вопросе, и полагаем, что будет излишне перечислять
снова все относящиеся сюда доказательства.

Но упомянутый выше § 6 имеет еще другое, более важное, значение. Все
новые кодексы, как увидим мы ниже, принимают за необходимое условие
клеветы требование, чтобы распространяемые поступки были дурны, способны
унизить лицо в глазах других; но, соглашаясь с этим, кодексы различаются
в том, что следует назвать дурным и что хорошим. Далее, некоторые
государства признают клевету не при распространении всего дурного, а
только известных дурных поступков, напр., только при разглашении о
преступлении, совершенном лицом и т. д. Как же теперь смотрело на этот
вопрос римское право? Ответ на это дает нам именно приведенный выше § 6,
который гласит: convicium существует только при распространении
поступков, противных добрым нравам; слова же эти должно понимать так,
что тут идет речь не о добрых нравах того лица, про которое
рассказывают, а о том, что вообще противно добрым нравам нашего
государства HYPERLINK \l “sub_77” *(77) . Смысл слов юриста ясен: для
совершения клеветы должно распространять о лице такие поступки, которые
признаны римским государством как недостойные чести его гражданина; на
взгляды отдельных личностей, равно как и на взгляды отдельных кружков
граждан, не должно обращать никакого внимания. При решении в настоящее
время вопроса о том – существует ли в известном случае клевета,
приходится обращать внимание на взгляды отдельных кружков лиц; очень
многое такое признается обидным для чести человеком образованным, в чем
человек необразованный не найдет ничего оскорбительного. У римлян этого
нет. В римской республике, между римскими гражданами, нет классов, везде
одна единица – римский гражданин, имеющий одинаковые права и одно
existimatio; каждый желает владеть именно этою долею чести и считает за
унижение, коль скоро не будет признано за ним какое-нибудь из прав,
присущих каждому гражданину.

Что же касается теперь вопроса о том, какие именно поступки считались
настолько дурными, что ими можно было унизить честь римского гражданина,
то точное решение этого вопроса, конечно, для нас очень трудно. Взгляд
античной жизни на своего гражданина сохранился только в общих чертах;
просматривая же юридические памятники, мы видим, что здесь признается
обидным многое такое, что вовсе не считается нами оскорбительным.

§ 18. Рассмотрев представленные выше три условия, мы можем составить
себе понятие о римской клевете. Клевета есть распространение про лицо
ложных, безнравственных слухов. Некоторые из новых кодексов знают еще
одно условие, а именно они говорят, что клевета существует только при
разглашении о поступках лица; разглашение же о качествах лица, хотя бы и
лживых и безнравственных, не признается за клевету, и разве только при
некоторых особенных условиях считается оно обидою.

Римское право не признавало этого условия: клевета существовала при
всяком ложном разглашении о лице чего-нибудь недостойного чести римского
гражданина. Нет действительно ни одного положения, высказывающего
противное; напротив, каждое из постановлений излагается крайне обще;
таковы, напр., в особенности статьи об infamia, говорящие: “если
кто-нибудь напишет или скажет что-нибудь унизительное” и т. д.

Но этого мало. Мы доказали выше, что клевета могла быть совершена даже и
не словами, а поступками; простое, напр., появление в траурном платье,
простое преследование девушки может быть клеветою. Итак, римское понятие
по отношению к этому условию много шире взгляда всех новейших
законодательств.

§ 19. Четвертым условием римского понятия клеветы было требование, для
существования преступления, намерения оклеветать, намерения унизить лицо
в глазах других. Доказательств этому находим мы очень много в дошедших
до нас памятниках. Так понимали вопрос еще и XII Таблиц. Цицерон
HYPERLINK \l “sub_78” *(78) , по отношению к тому запрещению, о котором
упоминается в 1-м фрагменте VIII Таблицы, говорит: “Писание стихов
считается преступлением тогда, когда это делается с целью нанести обиду
другому”.

Convicium в период Республики существовала также тогда только, когда
крик, противный добрым нравам, имел целью обесславить другое лицо или
нанести ему вред HYPERLINK \l “sub_79” *(79) . Точно также и infamia
наказывалась тогда только, когда предпринималось что-либо с целью
унизить лицо в глазах других (ut alium infamet) HYPERLINK \l “sub_80”
*(80) . В Кодексе Юстиниана находим точно также ясное подтверждение
этого условия: “если ты можешь доказать, что сказал обидное без
намерения обидеть, то ты не будешь наказан за клевету” HYPERLINK \l
“sub_81” *(81) .

Требование намерения оклеветать считается необходимым условием для
существования преступления и в большинстве новейших законодательств; но
при оскорблениях в печати, при пасквилях и т. п. условие это далеко не
всегда соблюдается. Римское же право и в этом последнем случае требовало
за необходимое существование намерения унизить лицо в глазах других.
Слова Ульпиана HYPERLINK \l “sub_82” *(82) , на которые мы ссылались уже
несколько раз, объясняющие понятие liber famosus по взгляду Римской
республики, начинаются так: “Si quit librum ad infamiam alicujus
pertinentem scribserit…” Институции HYPERLINK \l “sub_83” *(83) ,
удержавшие то же определение liber famosus, говорят: “Si quit ad
infamiam alicujus libellum aut carmen scribserit…” Оба эти места
совершенно ясно показывают, что обвинить в составлении liber famosus
можно было не только тогда, когда были опубликованы известные
недозволенные сведения про лицо, но и тогда, когда было доказано, что
это делалось именно с целью ad infamiam alicujus; если же это доказано
не было, или представлялось ясным, что liber famosus составлен без
всякого желания унизить честь другого лица, а тем более когда
оказывалось, что это сделано с целью принести какую-нибудь пользу
общественным интересам, то не могло быть и речи о существовании
преступления. Кодекс Юстиниана в одном месте HYPERLINK \l “sub_84” *(84)
объясняет это очень понятно: “Если кто-нибудь изданием поносительного
письма хочет оказать пользу общественному благу, тот получает не
наказание, а награду и похвалу”.

III. Германское право HYPERLINK \l “sub_85” *(85)

§ 20. В предыдущей главе выставили мы взгляд античного народа на то
благо человека, которое называется честью; указали, что благо это
находилось там, прежде всего, в прямой зависимости от взгляда на
человеческую личность. Не признавая еще человека, как такового, придавая
ему, значение только как гражданину государства, пришла римская история
и к своеобразному взгляду на честь. Последний период этой истории,
период Империи, хотя и вырабатывает много нового, но это новое действует
на жизнь разлагающим образом; в законодательстве же остаются и
продолжают жить все те же взгляды, которые существовали и во время
республики.

На развалинах римского мира возникает, как известно, жизнь нового народа
– народа германского. Явившись на почву истории, германцы принесли,
конечно, с собой и самостоятельный взгляд на личность человека.

Жизнь каждого народа начинается с быта родового, как естественного
развития простейшей формы человеческого общежития – семейства. Период
родового быта пережили, конечно, и народы Востока, игреки, и римляне. Но
исторические сведения об этом периоде римской истории до нас не дошли,
равно, как только гадательно можем мы судить и о второй эпохе Рима, о
сакральном периоде. Историческая жизнь римлян начинается со вступления
их в период государственный; только об этом последнем периоде и имеем мы
точные сведения, равно как и юридические акты; только с этого времени и
можем мы начать действительное изложение юридических институтов.

Жизнь германцев совершается почти с самого своего начала на глазах
истории. Мы имеем письменные свидетельства о самом первом времени
появления их на европейской почве, по которым можем судить, до некоторой
степени, и о характере их жизни.

По свидетельству Тацита, жизнь древних германцев при появлении их в
Европе основана была на родовом начале HYPERLINK \l “sub_86” *(86) .
Чтобы быть членом тогдашнего общества, чтобы пользоваться известными
правами, должно было быть членом рода. Личность человека, не
принадлежащего к роду, не признавалась; изгнанный родичами не мог быть
принят в другой род и должен был скитаться по лесам; такой человек
переставал быть человеком и переходил в состояние дикого зверя. Эти
несчастные отверженники общества носили название варгов.

Более точные сведения о жизни германцев имеем мы со времени вступления
их в новый период. Целая масса исторических актов рисует нам вполне ясно
тот строй жизнь, в который вступила германская личность; строй этот был
сословный; сословный же характер носила и вся позднейшая жизнь немецкого
народа.

Развитие сословий совершалось в Германии, конечно, благодаря всему ходу
истории, но всего более, вероятно, влияли на это природные особенности
немецкого народа. Все источники представляют нам жизнь германцев,
основанною на строгом военном устройстве; вся немецкая история указывает
нам, что право силы было постоянным руководящим началом жизни всех
германских народов. Отсюда прямой вывод и по отношению к личности
человека, признанный уже всею немецкой наукой: правоспособность
германцев основывалась на принципе способности носить оружие HYPERLINK
\l “sub_87” *(87) .

Под влиянием сословий развивается вся германская история. Феодализм, не
имевший себе никакого подобия ни в римской, ни затем в нашей русской
жизни, сословная жизнь цехов и городов, замкнутое духовенство и т.п.
суть явления, сродные именно германской жизни во всю ее последующую
историю.

В сословиях происходит, таким образом, развитие германской личности.
Чтобы пользоваться правами, необходимо быть членом известного сословия;
вне сословий не признается существование полноправной личности. Как в
Риме не видим мы человека, пользующегося какими-либо правами через одно
свое человеческое достоинство, как в Риме, другими словами, является
полноправный человек только как гражданин государства, так и в Германии
является личность человека не с сознанием достоинства, принадлежащего
ему, как таковому, а только как член известного сословия. Полнейшими
правами пользуются только члены высшего сословия. Рабы и полусвободные
(Литты, Дацци, Aldionen и др.) не имеют почти никаких прав HYPERLINK \l
“sub_88” *(88) , а между тем эти два класса получили громадное в то
время развитие: причины здесь опять те же – сословно-замкнутый характер
жизни, равно как и воинственный дух древних германцев.

Такова в нескольких словах отличительная черта развития германской
личности, как это признает в настоящее время вся история. В связи с этим
должен был, конечно, развиваться и взгляд германского народа на честь.

Последующее изложение исторического хода развития преступлений против
чести дает нам возможность доказать справедливость этого.

1. Исторический очерк преступления против чести

§ 21. Что касается древнего периода германской истории, то юридические
сведения о нем довольно слабы; впрочем, благодаря некоторым дошедшим до
нас верным источникам, общий характер преступлений против чести может
быть выяснен довольно рельефно. Конечно, невозможно отыскать в этих
источниках, какого бы то ни было доктринального определения понятия
чести, равно как и ее нарушений, но, тем не менее, существующие
памятники дают возможность понять взгляд того времени на эти вопросы.

В самых древнейших, сохранившихся до нас, народных германских правах
замечаем мы по отношению к преступлениям против чести, прежде всего,
следующее оригинальное явление: существование обиды ставится здесь в
зависимость от присутствия при совершении преступления третьих лиц
HYPERLINK \l “sub_89” *(89) . Зависимость эта в некоторых правах
настолько сильна, что и само преступление считается существующим только
при этом условии; HYPERLINK \l “sub_90” *(90) в других правах находится
даже еще большее ограничение: обида признается наказуемою только тогда,
когда она наносится в общественном собрании HYPERLINK \l “sub_91” *(91)
. Все остальные права если и не признают подобного ограничения, то
считают, во всяком случае, обиду, наносимую в присутствии третьих лиц, а
тем более в общественном собрании, за обстоятельство, увеличивающее
наказание.

Из подобного взгляда германских прав делает Кестлин HYPERLINK \l
“sub_92” *(92) совершенно понятный вывод следующего содержания: ясно,
что в основании обиды лежала здесь та мысль, что для существования этого
преступления требовалось сделать кого-нибудь презренным в глазах других.

Подтверждением же этого вывода служат и те способы, через которые
считалось возможным нанести обиду. Кроме реальных обид, которые
запрещались, конечно, и в германском праве, самыми серьезными
оскорблениями чести, были упреки в таких поступках или качествах,
которые считались за особенно обидные в то время. Из числа таких упреков
на первом плане стоит упрек в трусости; название трусом или сравнение с
животным женского рода было одним из самых тяжких видов обид. Такой
взгляд кажется нам совершенно понятным: что могло всего более унизить
лицо в глазах древних германцев, народа преимущественно воинственного,
как не упрек в трусости? – Затем важною обидою было непризнание за лицом
прав на известное общественное положение через наименование его рабом
или дитем блуда, а также и обвинение в ремесле, считавшемся в то время
презренным. Кроме того, обида могла быть совершена через упреки в
нарушении верности клятвы, через название женщины блудницею, через
обвинение в воровстве, чародействе, в содомии и т. д.

Таковы были способы совершения не только более наказуемых случаев обид,
но и обид вообще. Совершение оскорблений чести через обыкновенные
ругательства без желания унизить лицо в глазах других наказывалось
чрезвычайно редко, и притом если где-либо они и признавались за
преступления, то, во всяком случае, облагались много меньшими
наказаниями.

Из числа законов, представляющих более полные определения случаев
преступлений против чести, можно привести lex Salica. Без определения
понятия обиды перечисляются здесь упреки, посредством которых возможно
было совершить это преступление; упреки эти суть следующие: название
трусом, сравнение с зайцем, название женщины публичной и обвинение в
чародействе и колдовстве.

Для выяснения понятия обиды по древнегерманскому праву, любопытно
обратить внимание еще и на то обстоятельство, что большинство подобных
прав допускало представление exceptio veritatis. Некоторые из прав
выражаются, по этому поводу, довольно ясно, говоря, что упрек в
воровстве только тогда будет обидою, когда он направляется против лица
безупречного; если же упрекают лицо, уличенное уже в воровстве, то не
существует и преступления. Lex Salica допускает exceptio veritatis при
обвинении в блуде, коварстве, при упреке в колдовстве и чародействе. Но
в особенности дозволяется доказывать истину обвинения в трусости во
время битвы. Трусость была, конечно, более чем что-либо другое противна
взгляду тогдашнего времени, и доказать, что в среде воинственного
германского народа есть трус, не значило совершить преступление, а
напротив – оказать пользу обществу HYPERLINK \l “sub_93” *(93) .

Мы уже сказали, что обида в большей части признается существующею только
тогда, когда она наносится в присутствии третьих лиц. Правило это
признавалось действительно почти везде; исключение допускалось только в
редких случаях. Но присутствие или отсутствие обвиняемого влияло
обыкновенно очень слабо на признание известного поступка за
преступление. Некоторые права прямо считают за однозначащее – нанесено
ли оскорбление в присутствии лица или в его отсутствии. Но в более
поздних правах обращается уже на это внимание; является убеждение, что
оскорбление, сделанное в присутствии оскорбляемого, не может настолько
сильно повредить интересам лица, как если бы оно нанесено было ему в его
отсутствии; предполагалось, что если бы оскорбляемый находился налицо,
то он мог бы доказать несправедливость оскорбления. Благодаря такому
взгляду, некоторые кодексы средних веков считают упреки, сделанные в
отсутствии лица, за более обидные. Таким образом, в древних правах
присутствие обижаемого не считалось необходимым условием для обиды,
между тем как присутствие третьих лиц было постоянным требованием.
Кестлин, хороший знаток древнегерманских законов о чести, говорит так:
HYPERLINK \l “sub_94” *(94) “если германец был уверен, что через
нанесенное ему оскорбление он не будет отвергнут обществом, то он со
спокойною холодностью переносил обиду”.

Что касается до наказания за обиды по древнегерманскому праву, то и в
нем отражается тот же общий взгляд германцев на оскорбления чести.
Германский народ, с самых древних времен своей истории, выработал особое
наказание за обиды, известное под именем Ehrenerklarung (honoris
declaratio). Наказание это было действительно крайне оригинально:
обиженный считался вполне удовлетворенным, если честь его была
восстановлена в глазах других.

Таковы были в большинстве случаев первоначальные немецкие постановления
об обиде. Само собой разумеется, что все изложенное выше проводилось
далеко не строго по всем памятникам; требовать этого от первых обычных
народных сборников, конечно, и невозможно; но, во всяком случае, если и
были противоречия, то они не касались до главнейшего существа
преступлений против чести.

Что же касается различия между клеветою и обидою, то его, конечно, не
существовало в древнегерманских правах: оба преступления сливались в них
в одно. Но впрочем, если вникнуть в случаи оскорблений чести, то мы
поймем, что главнейшим преступлением этого периода считалась клевета.
Преступление это далеко еще не образовалось во всех своих условиях, но
требование от оскорблений их общего характера – унижения лица в глазах
других – дает нам право сделать подобное заключение.

Некоторые различия в способах оскорблений чести представляют права
англосаксонские, а именно в законах Глотара и Эриха выделяется, как
особое преступление, общественная клевета; за название
клятвопреступником и другими позорными словами налагался только штрафы,
тогда как за так называемую клевету общественную, т. е. унижение в
глазах целого общества, а, равно как и за фальшивый донос перед судом;
наказывали лишением языка. Некоторые из других англосаксонских прав
выделяют как особое преступление фальшивый донос и наказывают за него
талионом HYPERLINK \l “sub_95” *(95) .

§ 22. Средние века представляют, как известно, совершенно
последовательное развитие тех же идей, по отношению к личности человека,
которые выставило и древнегерманское право. Сословный характер жизни
получает здесь свое полное развитие, сословия изолируются все более и
более, и каждое из них принимает свои рельефные отличительные черты.
Сообразно с эти происходит, и развитие преступления против чести.

Еще из краткого рассмотрения первого периода могли мы заметить, что
честь носила у германцев чисто-социальный характер. Германец дорожит
своей честью не потому, чтобы считал ее за благо, сродное его природе, а
единственно как необходимое условие для своей жизни в обществе. Честь,
говорит Гельшнер, смотря по различным сословиям народа, была чрезвычайно
различна. Честь была благом, обусловливающим все социальное положение
индивидуума, без которой и самая жизнь казалась неценною; обладание же
честью зависело от признания ее со стороны сочленов HYPERLINK \l
“sub_96” *(96) . Обидою считается только то, что может унизить лицо в
глазах других, и чем сильнее такое унижение, тем важнее обида; сознание
того, что известное позорное наименование не унижает лицо в глазах его
сограждан, заставляет германца не признавать его и за оскорбление. Но
так как известно, что социальная жизнь германского народа в этот период
группировалась по сословиям, то поэтому будет понятно, что общество,
мнением которого так дорожит каждый, было именно сословие HYPERLINK \l
“sub_97” *(97) . Сословное мнение было честью лица; разрушение этого
мнения было оскорблением чести.

В средние века честь получает еще более сословный характер. И чем более
изолировывались сословия, тем резче отличались они одно от другого, тем
большее и большее различие замечалось и во взгляде на честь каждого
сословия.

Хотя средние века и представляют в учении об обидах богатый источник
материала, но уже и то обстоятельство, что мы можем отыскивать его
только в городских правах, указывает на развитие самого дела, а именно:
один только городской класс германского народа и руководствовался в
вопросе об оскорблениях чести нормами закона.

Что касается до высшего в то время класса германского народа, до
знаменитого в истории рыцарства, то известно, что законы о преступлениях
против чести считались для него почти несуществующими.

В рыцарском сословии честь получила свое особенное развитие. Доведенное
до высшей степени раздражительности чувство чести выработало взгляд, что
лицо, способное носить оружие, не должно удовольствоваться наказанием,
налагаемым судом, а должно мстить с оружием в руках за вытерпленную
неправду. Этому взгляду помогло и то, что средневековой рыцарь считал
себя свободным от государственных законов и за норму своего поведения
считал не право, но правила рыцарской сословной чести; защиту своих прав
искал он, поэтому, только в своем собственном кулаке и в своей шпаге
HYPERLINK \l “sub_98” *(98) .

Посему, хотя некоторые правовые источники, предназначенные для
рыцарского сословия, а именно Reichsgesetze, содержали в себе
определения относительно обид и их наказаний, но они были в высшей
степени скудны, и едва ли могла идти речь о действительном их применении
HYPERLINK \l “sub_99” *(99) . Обида на практике, если только обиженный
не соглашался на удовлетворение, подавала повод к самопомощи и вражде;
при обидах же в рыцарском сословии самопомощь сделалась до такой степени
твердо установленным правилом, что она приняла особенную законную форму.

От поединка, представлявшегося средством доказательства в судебном
производстве, в средние века должно было отличать тот поединок, который
предпринимался как акт самопомощи с целью искупления нанесенной обиды.
Поединок этот, известный под именем дуэли, был запрещен и светскими, и
церковными правами; обиженный, по закону, должен был обращаться за
помощью к суду, вместо того, чтобы допускать себя до поединка; но, с
другой стороны, жизнь выработала взгляд, что рыцарская честь требовала
презрения к судебной защите и искупления обиды по правилам сословных
нравов. Взгляд этот до такой степени признавался за общепринятый, что,
наконец, получил поддержку в законе: дуэль делается институтом,
основанным на королевском авторитете HYPERLINK \l “sub_100” *(100) . Для
нее предписываются известные правила: она должна была начинаться не
иначе, как с дозволения особого суда (Kampfgericht), в его присутствии и
под его авторитетом. Право давать такое позволение, жаловать письмом –
Kampfbrier – и быть судьей принадлежало королю; но потом право держать
подобный суд получили некоторые города, напр. Нюренберг, Вюрцбург, и
некоторые Landesherren.

Вникая, таким образом, в причины происхождения дуэлей в древнегерманском
праве, мы не можем не заметить с первого взгляда, что главнейшими из них
были – особенное положение рыцарского сословия, старавшегося не
подчиняться закону, считавшего себя независящим от государственной
власти, и затем особый взгляд на честь. Взгляд этот был ничем иным, как
развитием взгляда древнегерманского. Вследствие особенностей социального
положения, древний германец считал честь за дорогое для себя благо;
благо это было для него часто дороже жизни, здоровья, собственности;
нападение на честь, по выражению Кестлина, пронизывало германца до
самого мозга HYPERLINK \l “sub_101” *(101) . В рыцарском сословии взгляд
этот получает еще большее развитие и доходит до такой болезненной
чувствительности, примера которой невозможно найти нигде в истории.

Но нельзя, впрочем, не заметить, что кроме этих двух причин, развитие
дуэлей объясняется еще и третьей, а именно неудовлетворительностью
тогдашнего процесса об обидах. В средние века вводится в Германии
римский иск – actio injuriarum aestimatoria, а вместе с ним и наказание
– poena honoraria. Но наказание это, а затем и процесс оказываются
совершенно непригодными для германского народа. Сложилось убеждение, что
оценивать честь деньгами – более чем позорно, и чувствительный к своей
чести германец считал взятие денег новою для себя обидою. Неудобным
оказалось и введение римского иска; оспаривать медленно веденный в
тогдашних судах гражданский процесс, ожидать, что обидчик в каждой
процессуальной бумаге нанесет еще новую обиду, и все это только для
того, чтобы, в конце концов, получить какую-нибудь сумму денег – глубоко
оскорбляло германскую натуру, требовавшую не штрафа, а возможно
скорейшего восстановления в обществе своего доброго имени HYPERLINK \l
“sub_102” *(102) . Понятно, поэтому, что обиженные стыдились жаловаться
через actio injuriarum и всего чаще обращались к средству самозащиты – к
дуэли. Итак, виновником громадного распространения в Германии дуэли
нельзя не счесть и введение недостигавшего своей цели римского иска и
наказания.

Мы уже сказали выше, что отличительною чертою германского рыцарства было
то, что при оскорблениях чести оно не обращалось к уголовному суду.
Поэтому-то и в законах встречались чрезвычайно редко постановления об
оскорблениях рыцарской чести, а это, в свою очередь, является
обстоятельством, препятствующим нам объяснить сколько-нибудь точнее
взгляд средневекового рыцарства на его честь и оскорбление. Нельзя не
согласиться, что здесь играло более важную роль субъективное чувство,
сделавшееся безмерным, чем какие-либо положительные определения
HYPERLINK \l “sub_103” *(103) .

С другой стороны, учение об обидах получило слабое развитие и в
постановлениях, касающихся земского народонаселения. Униженное
состояние, в котором находились все непривилегированные классы,
произвело то, что чувство чести вполне погасло здесь в грубости и
тупоумии. От этого-то в юридических источниках, касающихся до них,
injuria не обратила на себя внимания и угрожалась самым маленьким
наказанием HYPERLINK \l “sub_104” *(104) .

Таким образом, уголовное учение об обидах в средние века нашло себе
развитие преимущественно в городских правах. В городском обществе честь
в своем нравственном и юридическом достоинстве была принята вполне, но
не достигла до безмерности рыцарской чести. Самопомощь и месть
отвергались не столько властью, сколько тем, что отдельное лицо
научилось здесь покоряться обществу и видело достаточное удовлетворение
для своей чести в наказании, налагаемом судом.

Главная особенность германского оскорбления чести в средневековой период
состоит в резком различии двух видов преступлений, а именно:
“действительное”, по тогдашнему понятию, оскорбление чести,
происходившее через разглашение про лицо известных позорных слухов,
отличается от обиды неприличными, нескромными словами.

Приведем в пример статут Nordhausen начала XIV столетия. Статут
различает две степени оскорблений чести: во-первых, “дурное обращение”,
наказывавшееся только при прибавлении сюда особых квалифицирующих
обстоятельств, без этих же последних считали его, и то не всегда, за
небольшой проступок; во-вторых, обвинение в поступках, делающих
презренным в глазах общества HYPERLINK \l “sub_105” *(105) .

Первый из этих способов хотя и признается в законодательстве, но не
считается, по точному смыслу его, за оскорбление чести, а существует как
бы самостоятельное преступление. Затрагивало честь, по точным словам
закона, только второе преступление.

Подобное же существование двух преступлений замечаем мы и во многих
других статутах. Некоторые из них говорили прямо следующими словами: “от
нескромных слов, не затрагивающих честь, должно отличать собственно
бранные слова”. Наказание за первое из этих преступлений назначалось,
конечно, везде в более-слабой мере, чем за второе, а именно по некоторым
статутам оно было в 6 раз менее.

Таким образом, оскорблявшим честь германца считалось только второе
преступление – действительное оскорбление чести “собственно бранными
словами”. Но это второе преступление нисколько не изменило своего
характера, а существовало в том же виде, только в более выясненном, чем
видели мы его в первый период германской истории.

Собственно бранные слова, которые одни только и представляли, по
тогдашнему взгляду, действительное оскорбление чести, состояли, прежде
всего, в упреках – в преступлении, в образе жизни и в происхождении.
Слова, которые считались упреками в преступлениях и чаще других
упоминались в памятниках, были: злодей, вор, убийца, клятвопреступник,
еретик. Из обвинений, направлявшихся на образ жизни, находим мы название
женщины или девушки блудницею, затем название музыкантом, беглым монахом
и т. п. Пятно на рождение налагалось через упреки в происхождении от
блудницы, от раба, от скота и т. п. Наравне со всеми этими упреками
стояли названия продажным, неверным, лгуном.

Просматривая все эти и многие другие слова, которыми считалось возможным
унизить честь лица, мы представляем себе, до некоторой степени, и самую
жизнь тогдашнего времени. Действительно, сюда относятся обвинения в
таких пороках, которые шли в разрез как со строем каждого общества
вообще, так и с тогдашним обществом в частности. Не говоря уже об
обвинении в преступлениях, мы вполне понимаем, почему упрек, напр., в
неверности считался за очень важное преступление. В самом деле, возможно
ли было существовал замкнутому сословию, строго преследующему
исключительно свои интересы и враждебно относящемуся к другим подобным
же кружкам лиц, когда в среде его заводились члены, неверные сословным
интересам? Не понятно ли будет то, что упрек в неверности считался, по
взгляду некоторых законодательных сборников, даже за самое важное
оскорбление чести? Швабское Зерцало HYPERLINK \l “sub_106” *(106)
напр., уравнивало и самую честь с верностью; точно так же Саксонское
Зерцало HYPERLINK \l “sub_107” *(107) говорило, что вся честь вытекает
из верности. Понятно и то, почему упрек лгуном считался за важное
преступление: название лгуном давало знать о таком качестве лица, при
котором немыслима была замкнутая жизнь тогдашнего общества. Незаконное
происхождение или происхождение от раба шло, конечно, в разрез с
сословным устройством: сословия могли терпеть в своей среде только лиц,
рожденных от их сочленов и притом в законном браке.

Наказания, употреблявшиеся в средневековой Германии за оскорбления
чести, носили точно также особенный характер. Они состояли, главным
образом, в Ehrenerklarung, Abbitte и Widerruf. Первое было выяснением
обидчика, что он признает честь обиженного, и не хотел своим поступком
унизить его. Ehrenerklarung существовало тогда, когда обидчик имел
возможность опровергнуть преступность своего намерения. Abbitte состояло
в объяснении того, что обидчик раскаивается в нанесенном им оскорблении
и поэтому просит извинения. Abbitte существовало при всех умышленных
обидах. Наконец, Widerruf было сознанием обидчика того, что он оскорбил
честь лица через выдуманную им неправду. Widerruf находило место при
всякой клевете HYPERLINK \l “sub_108” *(108) . Наказания эти прилагались
и как самостоятельные меры, и как дополнения к другим наказаниям.

§ 23. Таково было германское право, когда появилось на немецкой почве
римское учение об оскорблениях чести.

Заимствование из права римского началось сперва самым нерациональным
путем: обратили внимание, прежде всего, на внешнее проявление, а не на
внутреннюю сущность. Видя неудовлетворительность германских исков,
замечая полное стремление всего высшего, а отчасти и среднего сословия
удовлетворять себя за оскорбления чести посредством самоуправства,
средневековая наука и законодательства решаются обратиться к римскому
праву. Заимствуется римский иск, actio injuriarum aestimatoria, а вместе
с ним и римское наказание – poena honoraria. Но как иск, так и
наказание, не достигли цели; да оно и понятно: следовало бы, конечно,
начать не с введения иска, а с изучения понятия обид. Взгляд на
оскорбление чести средневековой Германии и Рима имел между собою, как и
весь строй тогдашней жизни, мало общего; римский же иск возник из
римского взгляда на честь. Могло ли, поэтому, введение чуждого иска и
наказания принести какие-нибудь благодетельные результаты на немецкой
почве? Конечно, нет. Так действительно и вышло. Римский иск не только не
уменьшил самоуправства, а напротив, был даже одной из причин его
увеличения. Ни строгость наказаний, ни заимствование иностранных исков
не могли истребить дуэлей; только преобразование всего строя
общественной жизни и было способно изменить взгляд на честь и повлиять
на уменьшение дуэлей.

В XIV и XV веках начинается изучение римского права итальянскими
юристами; несколько позднее принимаются за него и немцы. В числе других
вопросов изучают они и вопрос об оскорблениях чести. Рассмотрев понятие
римской обиды, они находят его применимым и для германского права. И вот
начинается постепенное введение в германскую жизнь римских понятий.
Введение это происходило, конечно, очень медленно: борьба строго
немецких взглядов с вновь пришедшими, чуждыми, была жестока и
продолжительна. Особенно затруднительно было то, что римские понятия
вводились далеко не в своем настоящем виде: римская injuria понималась в
обширном смысле, и к ней старались прилагать различные условия обид в
тесном смысле этого слова. Неверно было понято и учение римлян об animus
injuriandi, а поэтому на практике приходили, напр., к тому, что
требовали от лица, которое фальшиво обвинялось в воровстве,
доказательства, что обвинение сделано обидчиком с намерением обидеть
HYPERLINK \l “sub_109” *(109) . Эта неясность еще более повлияла на то,
что германская жизнь долгое время шла своим путем, а законодательство –
своим; поэтому же и римское право при первоначальном появлении в
Германии было мало известно.

Борьба на немецкой почве пришлых римских понятий с туземными
завершилась, как мы знаем, знаменитым законодательным сборником XVI
столетия, известным под именем “Каролины”. Здесь впервые происходит
разумное слитие двух элементов. Каролина имеет такое значение по
отношению ко всем вопросам уголовного права; но по отношению к
оскорблениям чести учение римлян об обидах еще плохо известно в
законодательстве Карла V.

Вопросу о словесных оскорблениях чести посвящены здесь две статьи.
Статья 110-я гласит: “Под именем поносительных писем понимаются все
сочинения, песни и сатирические пьесы, направленные на оскорбление
чьей-либо чести и репутации. Закон требует наказания как для тех,
которые злословят других через клевету, так и для тех, которые через
поносительные письма открывают истинные пороки и недостатки, потому что
последние должны передавать известные им факты начальству, а не
пользоваться для разглашения их недозволенными способами. Для публичного
клеветника не может существовать никакого оправдания, и законы требуют,
чтобы он не допускался к доказательству фактов, выставленных им в
поносительном письме, а наказывался произвольным наказанием”. Затем, по
216-й статье, за обыкновенную обиду налагался штраф – марка золота; если
же обидчик не в состоянии был внести этого штрафа, то его содержали в
тюрьме, пока он не испрашивал себе извинения у обиженного, уверив его,
что он вовсе не думал затрагивать его честь, и обязавшись вперед
удерживаться от подобных обид.

Оба эти определения, взятые даже вместе, представляют более чем слабое
развитие вопроса об оскорблениях чести. Первая глава, запрещающая liber
famosus, есть заимствование того запрещения, о котором говорилось в Риме
в Кодексе Феодосия (I. 1-4, de fam. libell.). Уже одно заимствование
этого постановления показывает полное отсутствие знакомства с римским
правом: римское право во всю свою историю держалось совершенно
противоположного взгляда; вышеупомянутое же постановление включено было
в уголовную систему под самый конец римской истории, как исключение из
общего правила, и притом как исключение, возникшее благодаря особым
обстоятельствам, а именно – страшному развитию во время императоров
случаев анонимных пасквилей.

Но затем заимствование Каролины только этим и ограничивается: все
остальное учение римлян оставляется без внимания.

Основное положение римского процесса, именно то, что обиженый мог
жаловаться, по своему выбору, гражданским или уголовным путем, также не
было известно во время Каролины, и уголовная жалоба ограничивалась
только поносительными письмами (art. 110). Это-то и есть основный пункт
Каролины, которая рассматривает обиду вообще, как граждански наказуемый
поступок; уголовно же наказывается только письменное беззаконное
поругание HYPERLINK \l “sub_110” *(110) .

Но признание римского права в такой слабой степени в науке и
законодательстве не могло ввести римских понятий в жизнь; поэтому-то
германские взгляды на честь продолжают жить долго после появления
римского права на немецкой почве, и мы встречаем их действительно во
многих частных правах XVI и XVII столетий.

Борьба римского права с противоположными ему германскими взглядами,
отражавшимися в земских законах, продолжалась даже и в XVIII столетии.
Борьба происходила как по отношению к определению обид, так и по
отношению к наказанию и к преследованию их в суде. Жизнь велась на
прежних основаниях, наука же продолжала уснять себе римское право и
вводить его в законодательные сборники то в тех, то в других его частях.

Наконец, наступает все большее и большее примирение между так долго
боровшимися элементами. С одной стороны, изменение строя жизни,
изменение значения сословий, а через это и взгляда на честь, с другой же
– лучшее уяснение взглядов римского права помогли восстановлению
большого единства. Только в конце прошедшего столетия происходит
изменение строя жизни, освобождение индивидуума от
политически-корпоративной жизни. Индивидуум начинает чувствовать
нравственное достоинство, принадлежащее ему как частному лицу.

Борьба заканчивается тем, что доктрина, проводившая римское право,
одержала полную победу. Происходит полное смешение германских понятий с
римскими и притом так, что первые делаются почти совершенно незаметными.
Римское право, по словам Кестлина, HYPERLINK \l “sub_111” *(111)
совершенно потопляет германское право; чистые германские понятия
перестают существовать.

§ 24. В конце прошедшего столетия возникает в Германии, как известно, и
наука уголовного права. Ученые исследователи были в Германии и в XVI и
XVII столетиях. Труды подобных личностей, как Карцев, сильно помогли
разъяснению многих вопросов уголовного права; но наука в полном своем
значении, как целостное и систематическое исследование всех касающихся
до нее вопросов, началась только с конца XVIII столетия. Знаменитый
Фейербах считается отцом немецкой науки уголовного права. В числе других
вопросов, которыми занялись главнейшие криминалисты, был и вопрос об
обидах. За разъяснение его принялись очень многие ученые, и мы находим
действительно капитальные труды, посвященные этому предмету. На первом
плане из всех этих трудов стоит известное до сих пор в Германии, как
капитальнейшее исследование, сочинение Вебера: “Ueber Injurien und
Schmahschriften”, вышедшее в 1797 году. В один почти год с ним явились и
труды Грольмана: “Ueber Ehre und guten Namen” (in dem Magazin fьr die
Phil. d. Rechts. b. 1. st. 1. n. 1.) и известное его полное исследование
всей науки уголовного права: “Grundsдtze der Criminalrechts
Wissenschaft”, 1798 г., и Фейербаха “Lehrbuch des gemeinen peinlichen
Rechts”, в 1801 году; затем труды Клейншродта: “Grundzuge der Lehre von
Injurien” (in dem Areh. des Cr. R. Bd. 1. st. IV, n. 1.), Альмендингена:
“Grundzьge zu einer neuen Theorie ьber Verletzungen des guten Namens und
der Ehre (in dem Magazine fьr die Phil. und Gesch. des Rechts B. 1. st.
1. n. 1. st. II. n. 4. B. II. st. 1) и многие другие. С этих серьезных
исследований и началась научная обработка учения об обидах. Наука имеет
в настоящее время много сочинений не только о преступлении против чести
вообще, но и о многих отдельных вопросах, в частности касающихся этого
предмета.

Для того чтобы полнее выяснить себе взгляд немецкой науки на честь и ее
оскорбления в конце XVIII и начале XIX столетий, мы позволим себе
указать на решение главнейших пунктов, выставленное Вебером, Грольманом
и Фейербахом, как первыми установителями немецкого учения об обидах.

Вот как объясняет Вебер понятие чести ж основание защиты этого блага:
“Чувство чести и похвалы, говорит он, врожденно человеку, и он никогда
не может быть равнодушен к тому – хорошее или дурное мнение существует о
нем: так как честь существует во мщении других по мере наших
совершенств, то на приговоры этих лиц нельзя не обращать внимания, ибо
на них основывается мнение всего общества. На таких лиц, которые
обходятся с нами с презрением и хотят навлечь дурную славу, следует,
поэтому, смотреть как на нарушителей важного блага. Говорят: мнение
одного лица неважно, потому что для нас важно мнение целого общества. Но
такой взгляд неверен, так как одно лицо может навлечь на меня дурную
славу всего общества, которому, конечно, невозможно всегда убедиться в
истине распространяемого” HYPERLINK \l “sub_112” *(112) .

Итак, вот уже первая громадная разница между взглядом науки и понятием
чести во всей германской истории. Честь, по взгляду Вебера, есть благо,
прирожденное человеку. По коренному германскому взгляду, честь есть
благо, даваемое обществом; общество давало, общество же могло и отнять
честь, удалив лицо из сословия. Защищал германец это благо, как мы уже
указывали, не потому, чтобы он признавал его за необходимое, за право,
прирожденное его личности, как защищал он, напр., свою жизнь, здоровье,
– а потому, что без этого блага немыслима была жизнь в обществе.
Припомним, что германец, зная, что нанесенная ему обида не унизит его в
глазах других, не преследовал ее.

С точки зрения новой науки, как мы имели уже случай упомянуть в первой
главе, неверен взгляд и Вебера, и взгляд германской истории: как тот,
так и другой представляют крайности. Честь есть благо, которое имеет
двух факторов – природу человека и общественную жизнь.

Смотря на честь, как на прирожденное право, Вебер требует хорошего
устройства судов. “Чувство чести на столь естественно, что если
государство не устроит для преследования нарушений этого блага
правильного суда, то лицо будет мстить само за свое оскорбление.
Государство должно еще и потому защищать честь лица, что иначе может
быть ослаблена одна из важных пружин благосостояния” HYPERLINK \l
“sub_113” *(113) .

Объясняя причину преследования обид, Вебер говорит, что “в некоторых
случаях лицо не только может, но и должно требовать наказания за
нанесенное ему оскорбление”. “Если иногда и можно снести обиду,
продолжает Вебер, зато есть такие случаи, где обязанности обиженного
относительно себя, своих сограждан и государства заставляют его не
терпеть обиды, так как противное может подать повод как этому лицу, так
и другим, к повторению преступления, и покажет публике, что обиженный
как бы соглашается с тем, что он действительно таков, каким его
представляют. Определить границу уважения к нам трудно: с одной стороны,
есть очень щепетильные лица, с другой – невозможно заставить меня иметь
о другом лице всегда доброе мнение и высказывать только хороший
приговор. Вполне достаточно будет, если не станут унижать нравственно
поведения лица, будут оказывать справедливость его преимуществам и
заслугам, соблюдать вежливость в обращении и, главным образом, избегать
делать то, что ему неприятно или обидно. Подведя все это под общие
правила, мы можем требовать, во-первых, чтобы никто не позволял себе, с
целью нанести обиду, нападать на нас делом, во-вторых, упрекать без
основания в непозволительных и вредных или, по общему убеждению,
бесчестящих поступках, т. е. позорить лицо, а тем более, если хотят
представить его как порочного и недостойного нравственного или
гражданского уважения. Но, конечно, это может существовать только тогда,
когда обиженный не подал повода, потому что нельзя запретить высказывать
презрения к тому, кто сам уронил себя; право же передавать другим свои
мнения и приговоры различно, смотря по дозволенной в государстве
свободе. В-третьих, за оскорбления чести признается множество условных
родов внешнего унижения словами, минами и т. д., через которые или
оскорбляется нравственное чувство другого лица, или затрагивается его
поведение, или осмеиваются его телесные недостатки, или совершаются
против него какие-нибудь непозволительности. Вопрос, когда можно
передать юстиции подобные нападения на честь, сопряжен со многими
трудностями: многие из таких обид суть только воображаемые, и если лицу
дадут право всегда жаловаться суду, то он будет обращаться к нему и без
всякого серьезного основания. Избежать ссоры и дрязг в человеческих
отношениях нельзя, но всего не следует передавать юстиции: судом должны
преследоваться только такие нападения на другое лидо, при которых не
может существовать спокойствие и безопасность целого общества” HYPERLINK
\l “sub_114” *(114) .

Подобного рода вывод делает Вебер затем, чтобы иметь основание к
уничтожению постоянных ссор из-за мелочей и дуэлей, частых в высшем
германском сословии. Но нельзя не признать, что выставленное им
требование – позволять преследование обид только тогда, когда ими
наносится вред целому обществу – неверно вообще, а еще более с точки
зрения самого же Вебера. Если основание чести – одна природа человека,
то, как же возможно допускать наказание за обиду тогда только, когда она
наносит вред целому обществу?

“Принимая все это в соображение, продолжает Вебер, придешь к убеждению,
что законодатель должен обращать внимание только на такие грубые
выражения, которые не представляют уже никакого сомнения в том, что
через них действительно потерпел кто-либо в тех правах, в которых
государство должно было его защитить. Если лицо обладает известными
преимуществами, ставящими его выше других, то нельзя требовать признания
этих преимуществ и почтения к ним. Особые заслуги и высшая гражданская
добродетель сами по себе не могут быть причиною особого внешнего
почтения; дело закона – определить степень уважения по отношению ко всем
членам известных сословий и членов государства, вместе с внешними
признаками и результатами его. Эта гражданская честь, в строгом смысле,
отличается от чести естественной на столько, на сколько различно внешнее
и внутреннее достоинство монеты” HYPERLINK \l “sub_115” *(115) .

Здесь, как и во всем учении, сказывается громадное влияние, которое
имели на Вебера тогдашние школы естественного права. Для доказательства
равенства всех граждан известного сословия в делах чести, Вебер
ссылается на Пуфендорфа. Но, впрочем, Вебер, как немец, не мог
отказаться от признания различной чести за каждым сословием.

Понятие обиды определяет Вебер следующим образом: она есть противный
праву поступок, которым кто-нибудь умышленно оскорбляет право другого по
отношению к доброму имени, чести и уважению HYPERLINK \l “sub_116”
*(116) .

Определение это кажется нам неудовлетворительным, потому что оно говорит
о нападении на доброе имя, честь и уважение; разницы же между этими
тремя понятиями автор не представляет, да вряд ли и возможно его
представить.

Вебер уже правильно понимает римскую обиду. Он говорит по этому поводу,
что римляне придавали слову injuria более широкое значение, чем только
что сейчас приведенное.

При изложении видов обид, Вебер HYPERLINK \l “sub_117” *(117) указывает
на следующие деления. Обиды всего вернее делить по трем основаниям: 1)
по свойству поступка – на реальные и нереальные, т. е. совершающиеся
через слово и символические знаки; 2) по отношению к лицу обиженному –
на посредственные и непосредственные; 3) по величине проступка – на
важные и неважные. Обида считается важною при пасквилях, при оскорблении
родителей детьми, при оскорблении верховной власти и начальства. Таким
образом, известное в настоящее время деление оскорблений чести на обиду
и клевету не было знакомо Веберу.

Сочинение Вебера было важным шагом в научной обработке немецкого учения
об оскорблениях чести; оно влияло на литературу с самого своего
появления и до позднейшего времени. Миттермайер HYPERLINK \l “sub_118”
*(118) относится о нем следующим образом: “В известном сочинении Вебера
находится очень много отличных и практически справедливых решений
вопросов и замечаний, но ему не достает твердых принципов”. Прочитав все
сочинение Вебера, нельзя не согласиться действительно со справедливостью
этого мнения. Кестлин HYPERLINK \l “sub_119” *(119) , относясь также с
уважением к этому сочинению, признает, что оно произвело здравую реакцию
в учении об обиде, но упрекает Вебера, во-первых, в неполном знании
отличий нового понятия обид от взглядов римского права я, во-вторых, в
невнимательности к народным германским правам. Впрочем, в этом последнем
Кестлин упрекает и не одного Вебера: в другом своем сочинении он
говорит, что вся новейшая немецкая доктрина потеряла значение
отечественного права HYPERLINK \l “sub_120” *(120) .

Дальнейшее разъяснение вопроса об оскорблениях чести находим мы у
Грольмана HYPERLINK \l “sub_121” *(121) .

“Честь, – говорит Грольман, – есть выражение внешним образом признания
за человеком его достоинства или тех преимуществ, которые возвышают его
над другими.

“Как честь, так и права лица по отношению к ней бывают двух родов:

“Во-первых, человек имеет за собою известное достоинство, возвышающее
его над всем вещественным миром и признаваемое за ним единственно только
потому, что он человек. Коль скоро признают за человеком право личности,
то ему, без сомнения, должно принадлежать и право требовать, чтобы это
признавали за ним на деле, чтобы никто не позволял себе обращаться с ним
по произволу. Эта честь, требуемая по праву принуждения, есть честь в
тесном смысле слова.

“Во-вторых, как общественный деятель, каждый человек бывает предметом
свободного приговора публики, в глазах которой он действует. Сравнивая
поступки одного с поступками другого, публика через свои приговор
признает достоинство за этим лицом; а так как этот приговор
обусловливает в сношениях людей их образ действия относительно того, над
кем произносят приговор, то достоинство, приобретаемое таким образом,
делается одним из важнейших благ, а приобретение его – целью каждого.
Эту честь, развивающуюся из того достоинства, которое признает за
человеком публика, называют добрым именем, в противоположность чести в
тесном смысле слова. Так как доброе имя бывает только результатом
свободного приговора публики, то его никоим образом нельзя требовать по
праву принуждения, но между тем всякий имеет право на то, чтобы у него
не отнимали возможности заслужить своими поступками доброе имя. Человеку
законно принадлежит полная свобода действий, а потому возможность эта
может быть отнята только тогда, когда другие выдумывают про него такие
поступки, которые служат основанием к непризнанию за ним достоинства.
Относительно доброго имени существует, поэтому, право принуждения только
против клеветника.

“Так как личность человека признается в государстве, то должно
признаваться и его принудительное право на честь в тесном смысле слова.
Но в государстве, по необходимости, образуются еще новые преимущества,
которые отличают одного человека от другого. Гражданин имеет
преимущество пред не гражданином, и между гражданами бывают различия,
смотря по различной важности их государственно-гражданских функций.
Поэтому честь в тесном смысле слова распадается на общечеловеческую и
политическую или гражданскую, а эта последняя делится опять на
общегражданскую и на особо гражданскую; последняя в своих высших
степенях образует честь величества, а в низших – ранговую или служебную.

“Различие между общечеловеческою и политическою честью состоит в том,
что первая дает принудительное право только на отрицательные поступки,
которые противоречат понятию личности; напротив, последняя может и
должна производить принудительное право и на поступки положительные. Но
общечеловеческая и политическая честь согласуются в том, что обе они
никоим образом не суть результаты свободного приговора публики, но
являются необходимыми последствиями того факта, что человек есть или
человек, или гражданин, или лицо, выполняющее какие-нибудь
государственно-гражданские функции, и поэтому принудительное право на их
честь должно существовать до тех пор, пока будет существовать этот факт.

“Что же касается доброго имени, то государство должно также признать
принудительное право против клеветника. Но только против клеветника и
может быть установлено принудительное право, потому что если бы
государство захотело идти в этом далее, то оно не только бы стеснило
гражданскую свободу, но поступило бы губительно и для самого себя в
политическом отношении, так как для государства был бы большой вред,
если бы не смели высказывать своих мнений о доказанных постыдных
поступках”.

На основании всего этого, Грольман делает следующее определение
преступления против чести: всякий поступок, посредством которого
оскорбляется принудительное право по отношению к чести, называется
обидою. Но обида в обширном смысле делится на обиду в тесном смысле
слова и на клевету. Если оскорбляется право чести в тесном смысле слова,
то будет обида; если же оскорбление будет касаться до принудительных
прав относительно доброго имени, то injuria будет называться клеветою.

Взгляд Грольмана на понятие чести, а отсюда и на различие ее нарушений,
разбирается Гофманом HYPERLINK \l “sub_122” *(122) . Между прочим,
Гофман говорит: “Мне кажутся несправедливыми окончательные заключения,
на которых основывается изложение Грольмана. Можно ли иметь право на
возможность иметь доброе имя? Об этом я не буду спорить, ибо такой спор
стоял бы на очень непрактичной почве”.

“Совершенно несправедливо, что через фальшивое злословие делается
попытка похитить возможность иметь доброе имя, ибо 1) клевета ест
нападение на самое доброе имя, а не на возможность только его, как и
кража разрушает не одну возможность приобрести имущество; 2) доброе имя
состоит в благосклонном мнении большинства; высказывание отдельным лицом
своего мнения не всегда бывает покушением повлиять на общественное
мнение. Но если бы и было справедливо мнение Грольмана, то ясные законы
уничтожают всякое сомнение относительно того, что при обидах наказывают
не покушение, а действительно совершенное правонарушение, – а что
возможность иметь доброе имя не разрушается через клевету, это ясно
доказывается и ежедневным опытом”.

Кроме этого мы не можем не представить еще очень важного возражения
Грольману. Автор основывает все свое учение об оскорблениях чести на
различии между честью и добрым именем: нападение на честь есть обида,
нападение на доброе имя есть клевета. Но дело в том, что это деление не
признается совершенно позднейшею наукою: найти различие между честью и
добрым именем нет никакой возможности.

Лучшее определение понятия клеветы находим мы у Фейербаха. Фейербах хотя
и признает также различие между честью и добрым именем HYPERLINK \l
“sub_123” *(123) , но, тем не менее, представляет очень толковое
определение рассматриваемого нами преступления. “Клевета, – говорит он
HYPERLINK \l “sub_124″ *(124) , – совершается тогда, когда кто-нибудь
фальшиво рассказывает другому о третьем лице такие факты или поступки,
которые делают этого последнего недостойным чести по мнению публики”.
Это последнее определение клеветы признано позднейшею немецкою наукою, и
большинство последующих исследователей придерживается определения
Фейербаха.

§ 25. Рационалистическое направление немецкой науки конца прошедшего и
начала настоящего столетия отозвалось и на учении об обиде. Благодаря
ему, начался и долгое время продолжался спор об отличии чести
общечеловеческой от гражданской, об основании права государства
наказывать за оскорбление чести, наносимое частному лицу, и о многих
других вопросах. Но самый главный пункт, подвергавшийся долгому спору,
заключался в объяснении понятия чести. Под влиянием абстрактных немецких
школ придумали для определения чети отличать эту последнюю от так
называемого доброго имени. Пример этому видели уже мы в словах
Грольмана. Подобное же различие находим, например, у Шнейда HYPERLINK \l
“sub_125” *(125) . “Честь, – говорит Шнейд, – есть самоуважение в связи
с нравственным достоинством отдельного человека, признанным в обществе.
Свобода лица требует, чтобы ему не мешали выражать эту свободу во
внешнем мире, чтобы уважали его самого и его права. Но для того, чтобы
быть уважаемым другими, должно первым делом самому уважать себя. От
чести отличают доброе имя, заключающееся в уважении, которое платится
отдельному лицу от государства и которое происходит оттого, что за лицом
не знают никакого нарушения нравственного закона”. Такого же взгляда
придерживались и многие другие исследователи, напр. Альмендинген.

Более поздняя наука восстала против подобного деления. Вот что говорит
по этому поводу Кестлин: HYPERLINK \l “sub_126” *(126)

“Прежде смешивали честь нравственную и правовую. Юристы конца прошедшего
столетия, возражая против такого смешения, решили, что честь наказуема
уже по самому естественному праву, и ввели доброе имя, как понятие,
независящее от государства, которое противополагается чести, как
качеству, данному личности государством. Особенно упорно проводит это
различие Альмендинген, который оспаривает всякое
естественно-принудительное право против оскорбления доброго имени и
допускает наказание подобных поступков только через законодательство
полицейское, для отстранения частной мести; между тем он же вполне
допускает наказуемость оскорбления гражданской чести, данной
государством. Другие ученые справедливо считают невозможным такое
различие человека в государстве и вне его; они утверждают, что
государство, признавая личность, признает и право ее на общечеловеческую
честь. Поэтому они справедливо отбросили отличие чести от доброго имени
и признали оба эти понятия тождественными, то есть за основание чести
вообще стали считать безупречность, которая должна иметь значение как
предположение действительно существующего достоинства”.

2. Понятие клеветы

§ 26. В германских народных правах не находим мы ясного различия между
теми двумя видами преступлений против чести, которые различаются во всех
законодательствах настоящего времени, а именно между клеветою и обидою.
Клевета, как самостоятельное преступление, не существовала еще в
народных правах.

Такое положение дел нам кажется совершенно понятным. Представить
различие между двумя преступлениями, имеющими между собою столь много
совпадающих пунктов, как клевета и обида, может быть задачею только
науки; народные права соединяли обыкновенно воедино все преступления,
который кажутся с первого взгляда однородными. Но из такого соединения
двух преступлений невозможно делать заключения о не существовании того
или другого понятия. Клевета, как посредственное нападение на честь лица
через унижение его в глазах других, бесспорно признавалась в народных
германских правах. Признавалась точно также ими до некоторой степени и
обида, как непосредственное нападение на честь без всякого желания
унизить лицо в глазах других. Но как то, так и другое преступление
запрещались часто одним общим постановлением. Название, напр., лгуном
могло быть и обидою, и клеветою: если упрек делался один на один без
всякого желания распространить недоверие к лицу в среде его сограждан –
являлась обида; когда же упрекали именно с целью убедить в этом других и
обставляли упрек особыми, необходимыми для достижения этой цели
условиями,- являлась клевета.

При изложении краткого исторического очерка мы показали, что
собственного оскорблением честя считали немецкие народные права унижение
лица в глазах других. Оскорбление чести в том виде, в каком оно
понимается под именем обиды в тесном смысле слова, становилось далеко на
задний план. Сложилось даже убеждение, что германец может спокойно
перенести обиду, коль скоро будет знать, что он не унизится через это в
глазах других. Подобный взгляд на дело дает нам полное право признать,
что клевета была главнейшим преступлением против чести в германских
народных правах.

Воспользуемся теперь сохранившимися до нас юридическими памятниками и
выведем по ним отличительные черты того преступления, которое составляет
предмет настоящего исследования.

1) Приведенный выше краткий исторический очерк делает для нас, прежде
всего, понятным первое условие клеветы. Унижение лица в глазах других
запрещалось в особой форме, как разглашение о нем слухов, унижающих его
достоинство, так что для совершения этого преступления нужно было
сделать упрек в присутствии других лиц. Некоторые права требовали этого
условия совершенно ясно HYPERLINK \l “sub_127” *(127) . В средние же
века во многих народных правах HYPERLINK \l “sub_128” *(128)
говорилось, что честь затрагивалась только через обвинение пред другими
в поступках, делающих бесчестными.

2) Точно также ясно для нас и второе условие этого преступления, а
именно запрещалось сообщать другим какие-нибудь безвестные, позорные
качества лица. Из главной характеристической черты чести, как
положительного запятнания личности HYPERLINK \l “sub_129” *(129) ,
совершенно естественно вытекало, что упреки, через которые совершалось
оскорбление чести, должны были быть позорны, унизительны, бесчестны.

Благодаря различному взгляду на честь древних германцев и римлян,
явились некоторые особенности по отношению к этому условию клеветы. По
взгляду римлян, бесчестным считалось все то, что недостойно римского
гражданина, а затем все недостойное его чести считалось уже одинаково
позорно. Наказание при клевете, вследствие этого, не изменялось, смотря
по степени бесчестности того, в чем упрекают. В германских правах, где
говорилось, прежде всего, об упреке, делаемом живому человеку, а не
фикции государственного гражданина, тяжесть оскорбления зависела главным
образом от бесчестности того, в чем упрекали. Некоторые права
представляют здесь очень рельефную градацию наказаний. Напр. законы
франков салических HYPERLINK \l “sub_130” *(130) назначают штрафы в 3,
6, 15, 47, 621/2 и 187 сол., смотря по важности упрека; больший штраф
назначался за название женщины meretrix и колдуньей. Подобное различие
упреков проходит через все памятники, и везде находим мы отличие упреков
более важных от упреков менее важных.

3) Что касается до третьего условия клеветы, т. е. до требования
лживости распространяемого, то, до отношению к нему, имеем мы очень
много сведений в германских правах. Некоторые права признают это условие
совершенно ясно; напр. Graugans HYPERLINK \l “sub_131” *(131) дозволяет
доказывать, что упрек относится к лицу, далеко небезупречному, а к
такому, который уже уличен в воровстве. По lex Salica HYPERLINK \l
“sub_132” *(132) допускается exceptio veritatis при обвинении в блуде,
коварстве, фальшивом доносе, в колдовстве и чародействе, а по многим
другим кодексам – также при упреке в трусости во время битвы. По словам
Кестлина HYPERLINK \l “sub_133” *(133) , в средневековых народных правах
очень часто упоминается, что на покровительство закона против
оскорблений чести могут иметь притязание только те лица, которые
действительно признаются честными. Но, несмотря на это, Кестлин
HYPERLINK \l “sub_134” *(134) , при окончательном решении вопроса о том
– была ли лживость разглашаемого необходимым условием для клеветы,
говорит, что по отношению к этому вопросу не было никакого согласия в
народных правах. “Во многих правах, замечает этот исследователь, тщетно
будем мы искать признания exceptio veritatis”. Но, кажется, вернее будет
согласиться в этом случае с Вильдой HYPERLINK \l “sub_135” *(135) ,
который, разбирая древнегерманские права, приходят к убеждению, что
упрек не считался здесь преступлением, когда через произнесенный
приговор или каким-либо иным способом истина того, в чем упрекали, могла
быть подтверждена. Кестлин HYPERLINK \l “sub_136″ *(136) говорит, что
Вильда в этом случае рассуждает очень произвольно, так как в тех
источниках, на которые он указывает, нет и речи об этом. Но самый
поздний исследователь этого же вопроса, Гельшнер, не соглашается с
Кестлином, а склоняется на сторону Вильды. Нельзя сомневаться, говорит
он, в том, что при жалобе на клевету обвиняемому предоставлялось право
представлять exceptio veritatis”. Во многих источниках об этом ясно
говорится, из умалчивания же других нельзя еще вывести заключение о
недозволенности exceptio veritatis HYPERLINK \l “sub_137” *(137) .
Впрочем, и Кестлин сознается, что многие из прав, в которых не говорится
о допустимости exceptio veritatis, страдают краткостью HYPERLINK \l
“sub_138” *(138) .

В народных обычных сборниках всегда можно бывает встретить пропуск того
или другого вопроса, так как уменье составлять полные законодательные
сборники принадлежит позднейшему времени. Тем более возможно ожидать
пропуска такого условия, которое до некоторой степени предполагалось
само собою. Трудно согласиться, чтобы гражданин средних веков и особенно
член городской общины не имели права высказывать про другое лице такие
факты и поступки, истина которых им была известна; тесный союз городской
общины, основанной на единственном доверии, не мог бы тогда
существовать.

Но, кажется, уже и то обстоятельство, что условие это признавалось
большинством сборников, дает нам право считать его за общепризнанное,
так как условия жизни во всех средневековых обществах были одинаковы.
Кестлин HYPERLINK \l “sub_139” *(139) говорит, что в некоторых правах
exceptio veritatis допускается только по отношению к одному случаю,
напр. только при обвинении в клятвопреступлении, и видит в этом
колебание во взгляде на допустимость exceptio veritatis. Но вряд ли
верно и такое заключение. Каждому лицу, принимавшемуся за исследование
обычных народных прав, приходилось убеждаться, что они часто не
представляют общего запрещения, а высказывают его в приложении к
какому-нибудь отдельному случаю. В этом-то смысле следует понимать и
приводимые Кестлином места из народных прав.

На основании всех этих соображений мы считаем возможным согласиться с
мнением Вильды и Гельшнера, что exceptio veritatis допускалось вообще в
германских народных правах, и полагаем, что унижение лица в глазах
других считалось преступлением только тогда, когда упрек был незаслужен.
Если же упрекавший мог доказать, что он имел основание сделать подобный
упрек, если он привел, далее, факты к подтверждению своих слов, то
преступление не существовало.

Миттермайер HYPERLINK \l “sub_140” *(140) , при исследовании вопроса об
exceptio veritatis, не разбирает, к несчастию, народных германских прав,
но говорят, что право доказывать истину упрека рано еще перешло в
практику средних веков, и что доказательство истины считалось за
основание, освобождавшее от наказания за обиду. Но Миттермайер не прав,
полагая, что постановление это перешло в народные права из права
римского. Вышеприведенное изложение доказывает, что это, наоборот, было
коренным германским постановлением, вытекавшим из самого общественного
строя. “В практике XVI столетия, говорит Миттермайер, мнения уже
разделились; некоторые из юристов требовали отмены exceptio veritatis
“Вот на это последнее, а не на введение в Германии exceptio veritatis, и
повлияло, как нам кажется, изучение римского права. Плохое понимание
римских источников приводило к очень частым заблуждениям; сильное же
желание в это время ввести римские законы, в ущерб местным, народным,
обусловленным всем строем жизни, заставило потребовать и отмены exceptio
veritatis.

Древние германские права признавали квалифицированные случаи клеветы, а
именно унижение, нанесенное в общественном собрании, считалось, по
некоторым из них, как особенно наказуемое преступление. Но и по
отношению к этому преступлению допускалось exceptio veritatis. Ни одно
из народных прав не говорит, по крайней мере, о противном, а это, равно
как и взгляд на общественный быт того времени, дает право исследователям
настоящего вопроса признать допустимость exceptio veritatis по отношению
ко всем случаям клеветы.

4) Четвертым условием клеветы по древнегерманскому праву было требование
animus injuriandi. Требование это высказывается в древних правах, по
словам Кестлина, самым определенным образом HYPERLINK \l “sub_141”
*(141) . В средневековых правах признавалось тоже постоянно, что клевета
существует только в тех упреках, при которых высказывается ясно
обдуманное намерение запятнать честь лица, а через это нанести вред
нравственной основе его общественного положения HYPERLINK \l “sub_142”
*(142) .

Что касается до вопроса о том, необходимо ли было для совершения клеветы
присутствие или отсутствие оскорбляемого, то в этом не существует
никакого согласия в германских народных правах. Так, в некоторых из них
признается это прямо за однозначащее HYPERLINK \l “sub_143” *(143) ,
другие требуют присутствия обижаемого; напр., гамбургские статуты
признают наказуемым поступок тогда только, когда обидчик решался
повторить свой упрек в присутствии оскорбленного.

Наконец, в народных правах не видим мы требования, чтобы для оклеветания
необходимо было распространять слух о каких-либо позорных фактах, но
достаточно было простого упрека. При одном наименовании вором, лгуном,
незаконнорожденным, считалось возможным унизить лицо в глазах его
сограждан.

Таковы отличительные черты преступления клеветы по германским народным
правам. Преступление это признавалось во всех своих главнейших условиях,
но обработки его, как особенного вида преступлений против чести, в то
время еще не существовало. Кестлин говорит по этому поводу: “Что
касается до частной клеветы, то она, как специфическое понятие,
представляется мало обработанною в древне-немецких правах” HYPERLINK \l
“sub_144” *(144) . Преступление это не имело еще там строгих границ и
сливалось по большей части с обидою (в тесном смысле слова) или с
общественною клеветою.

§ 27. С XVI столетия замечается все большее и большее выделение клеветы
как самостоятельного преступления, но точное выяснение преступления есть
уже продукт доктрины и практики, начиная с Каролины HYPERLINK \l
“sub_145” *(145) . Законодательство Карла V не знало еще его. Две статьи
Каролины по отношению к оскорблению чести страдают большим недостатком,
чем многие из народных прав: в 216-й статье запрещается обыкновенная
обида под страхом заплатить штраф в марку золота; 110-я ст. представляет
заимствование из Codex Theodosianus постановления о liber famosus.
Постановление это нисколько не разъяснило понятия клеветы: вызванное во
время империи особенными обстоятельствами, оно не имело, по-видимому,
никакого серьезного основания для появления в Каролине. Германская жизнь
в этот, равно как и в предыдущий период существовала при совершенно
противоположных взглядах; высказывание истины там дозволено было в какой
угодно форме.

XVII и XVIII столетия были, как мы уже говорили, временем самой сильной
борьбы германских народных взглядов с римскими. Коренные народные
взгляды забываются все более и более, римское же учение, плохо
понимаемое, не в силах произвести действительной реформы. От этого-то и
законодательные сборники того периода представляют очень плохое
определение как преступления против чести вообще, так и в частности
клеветы.

Прусское земское право HYPERLINK \l “sub_146” *(146) хотя и издано уже
в конце XVIII столетия, не представляет, тем не менее, никаких основных
положений для решения вопроса, но вводит только множество запутанных
правил для разъяснения отдельных случаев. Законодательство это стремится
создать все учение об оскорблении чести на одном намерении обидеть. Мера
наказания зависит в нем от того, наносится ли оскорбление лицом одного
сословия или же лицом, стоящим на иной ступени сословной лестницы.
Наказания были, поэтому, более чем несправедливы: если лицо из низшего
сословия оскорбляло члена сословия высшего, то его наказывали тюрьмою до
трех месяцев; если обида произошла между членами высшего сословия, то –
тюрьма до четырех недель; за оскорбление, нанесенное лицом высшего
сословия низшему – только штраф от 40 до 100 талеров.

Что касается до учения о клевете, то отличие этого преступления от обиды
сознается очень плохо. Существование клеветы ставится в зависимость
также единственно от намерения опозорить; учение же об animus
injuriandi, изложенное в массе правил, вводило на практике много
затруднений HYPERLINK \l “sub_147” *(147) .

Точно также плохо было изложено учение об обидах и в австрийском
законодательстве 1803-го года. Здесь выставляется отличие клеветы от
обиды: но клевета, понимаемая как обвинение в преступлении с целью
возбудить судебное преследование, не есть, конечно, клевета в признанном
нами значении этого слова.

Хотя Баварское уложение 1813 года и образует собою эпоху в истории
немецкого уголовного законодательства HYPERLINK \l “sub_148” *(148) ,
но, тем не менее, в вопросе об оскорблениях чести не представляется и
здесь ничего нового. Клевета понимается точно также в очень узком
смысле, а именно как выдумывание сознательно фальшивых поступков,
признанных в этом законодательстве за преступление или проступок. Из
этого следует, таким образом, что упрек в безнравственных поступках,
подвергающих лицо всеобщему презрению, упрев в проступках полицейских, а
равно и упреки в поступках, признанных во всех законодательствах за
преступления, но пропущенные почему-нибудь в баварском уложении, напр.
упрек в содомии, в продаже своей жены, не будет клеветою; не будет
клеветою также и упрек в воровстве четырех флоринов, так как кража ниже
пяти флоринов считается по баварскому законодательству полицейским
проступком HYPERLINK \l “sub_149” *(149) .

Баварское уголовное законодательство было крайне-неудовлетворительно и
по отношению к учению об обиде: обиду предполагалось здесь объявить
полицейским проступком и передать в ведомство полицейского суда.

Таким образом, в Уложение 1813 года не попало то верное определение
клеветы, которое высказал в своем учебнике составитель его Фейербах.

§ 28. Наконец, в новейшем столетии, под влиянием науки, получившей
широкое развитие, издаются и отдельные кодексы для каждого из германских
государств. Большинство этих кодексов, благодаря благодетельному влиянию
доктрины, составлено целесообразно; из римского права взято здесь хотя,
правда, и очень многое, но все это приведено в полное соответствие с
требованием жизни и взглядом эпохи.

Точно также вырабатывается и учение о клевете. Клевета, как
самостоятельное преступление против чести, выясняется вполне всеми
немецкими законодательствами XIX столетия.

Первое условие клеветы по немецким законодательствам состоит в
требования распространения известных слухов про лицо в среде его
сограждан.

Брауншвейгское законодательство говорит (§ 198), что в обиде виновен
тот, кто позволит себе против другого лица оскорбляющие честь его
поступки или выражения, в клевете же (по § 199) – тот, кто через
злословие или через общественное или тайное распространение приписывает
другому лицу преступление.

Прусское законодательство (§ 156)требует для клеветы, чтобы известные
поступки были распространены между другими лицами. По толкованию
прусского обер-трибунала HYPERLINK \l “sub_150” *(150) , это должно
понимать таким образом, что необходимо для существования клеветы, чтобы
известные проступки были или прямо сообщены другому лицу, или так
сказаны, чтобы другое лицо услыхало это. Таким образом, по смыслу этого
толкования, возможно допустить клевету даже и тогда, когда известные
слова высказаны в паза оклеветанному, но так, чтобы другое постороннее
лицо ыогло их услыхать.

Совершенно ясно признает это условие и саксонское законодательство,
которое (в § § 235 и 236) говорит, что для клеветы необходимо, чтобы
другие лица, кроме мнимого деятеля, получили сведение о фактах.

Также разрешается вопрос и всеми немецкими законодательствами. Только
некоторые из кодексов понимают это условие неясно, а именно баварский (§
284) и ганноверский (§ 261) говорят, что клевету совершает то лицо,
которое выдумывает про другое известные поступки. Подобное же
определение клеветы встречаем мы и в науке, а именно – Бернер HYPERLINK
\l “sub_151” *(151) говорит, что клевета есть выдумка поступка,
возбуждающего презрение. Определение это, конечно, недостаточно: для
совершения клеветы мало выдумать поступок, надо еще сообщить о нем
другим лицам. Неясное определение существует и в вюртембергском
законодательстве (§ 286), говорящем, что для клеветы необходимо
фальшивое приписывание поступков; точно также неясно и гессенское (§ §
304 и 305), требующее для клеветы фальшивого обвинения. Приписывание
поступков и обвинение могут быть совершены без всякого отношения к
другим лицам. Но само собой разумеется, что эти последние
законодательства представляют только неточное определение вопроса, наука
же и практика понимают их определения одинаково со всеми другими
вышеприведенными кодексами HYPERLINK \l “sub_152” *(152) .

§ 29. Вторым условием клеветы является требование, чтобы
распространяемое было унизительно, недостойно чести оклеветываемого. Это
требование признается также всеми законодательствами; но по отношению к
нему существует разногласие в том, какие именно поступки следует
признать на столько унизительными, чтобы распространением их возможно
было совершить клевету.

Законодательство баварское (§ 284) относит сюда преступления и
проступки. Требование крайне-ограниченное: унижение лица, как известно,
может быть легко достигнуто и без обвинения в преступлении.

Другие законодательства признают точно также клевету существующею при
обвинении в преступлении, но при этом допускают ее еще при обвинении в
таком поступке, который делает лицо презренным в общественном мнении
(вюртембергское, баденское), или который подвергает лицо в общественном
мнении ненависти и презрению (прусское, ольденбургское). По словам Рубо
HYPERLINK \l “sub_153” *(153) , определения этих законодательств
неудовлетворительны: не всякий ведь бесчестный поступок делает лицо
презренным в общественном мнении, – презрение может произойти только при
большой развратности; точно также и ненависть происходит, когда лицо
совершает высшую степень зла.

Уголовное законодательство Альтенбурга относит сюда преступления и
поступки, которые могут унизить деятеля в глазах других сограждан, а
тюрингенское прибавляет: “и повредить его доброй славе”. Последнее
прибавление Рубо HYPERLINK \l “sub_154” *(154) точно также считает
неудовлетворительным, так как при клевете дело идет не об уменьшении
доброй славы, а о порождении дурной.

Ганноверское законодательство простирает понятие клеветы на выдумывание
поступков, могущих лишить деятеля доброго имени или необходимого для его
призвания доверия сограждан. “И это предписание, говорит Рубо HYPERLINK
\l “sub_155″ *(155) , не соответствует понятию клеветы: принять за
решительную точку для решения того, следует ли признать в данном случае
за клевету одно только призвание, к которому предназначало себя лицо,
очень недостаточно: лицо может часто менять свое призвание, нельзя же
постоянно соображаться с этим”.

§ 30. Третье условие клеветы состоит в требовании, чтобы
распространяемое было лживо.

Вопрос о тои, следует ля считать за преступление распространение о лице
истинных поступков, есть самый спорный вопрос в учении о клевете. Дело в
том, что вопрос этот зависит от политического устройства страны, от
свободы слова, от положения должностных лиц в отношении к остальным
гражданам и т.п.

До XVI столетия лживость распространяемого была признана за необходимое
условие клеветы в германских народных правах; но в дальнейшей истории
происходит изменение, благодаря, главным образом, влиянию науки. Юристы,
руководившиеся плохо-понимаемым римским правом, начали проводить в жизнь
иные понятия.

Известный итальянский криминалист XVI столетия, Кларус HYPERLINK \l
“sub_156” *(156) , влиявший сильно и на Германию, не считал еще
распространение истинных поступков за клевету и допускал так называемое
exceptio veritatis.

Впервые противоположный взгляд начали проводить канонисты. По взгляду
их, распространение о слабостях и поступках других есть нечто
несогласное с христианскою любовью HYPERLINK \l “sub_157” *(157) .
Выходя из этого, они стали наказывать и за распространение таких фактов,
истина которых легко могла быть подтверждена. Свобода слова получила,
таким образом, от них свое первое стеснение. Затеи юристы французской
империи вырабатывают уже новый взгляд научным путем. Знаменитый
французский юрист Argentre HYPERLINK \l “sub_158” *(158) требует, чтобы
“каждое лицо передавало о всех известных ему преступных поступках
законным образом – в суд, а не выбирало для этого тайную дорогу”. Взгляд
этот, по-видимому, верен: действительно государство не может терпеть,
когда являются личности, желающие повредить интересам своих сограждан
путем тайным. Но Argentre за явный законный путь считал одно только
преследование судом, всякое же сообщение в обществе об явных преступных
поступках другого лица признавал он за путь тайный. Объяснить подобный
взгляд, конечно, трудно, но нам кажется, что Argentre был в этом вопросе
слугою возникавшей и укреплявшейся французской монархии. Известный
германский юрист-практик, Карпцов, не имевший, по словам Бернера
HYPERLINK \l “sub_159” *(159) , никаких руководящих принципов, писатель,
суеверие которого доходило до ребячества, поддерживает то же учение. При
обидах, по учению Карпцова HYPERLINK \l “sub_160” *(160) , дело идет
преимущественно о намерении оскорбить честь, и тот, поэтому, кто
руководится намерением повредить другому лицу, не может быть оправдан,
хотя бы распространяемое им и было верно. Другими словами: кто, желая
помешать негодяю совершить новую подлость, расскажет об его прежних
подлостях, обязуясь и имея полную возможность подтвердить свои слова
ясными фактами, или кто, зная о преступных или бесчестных поступках
царского чиновника, расскажет о них, – того должно наказать, как
преступника, как лицо, следовательно, наносящее вред интересам общества.

Взглядами науки руководствовалось законодательство баварское 1751 г.,
составленное юристом Крейтмайером HYPERLINK \l “sub_161” *(161) .
Уложение это говорит: “Через доказательство истины того, в чем упрекают,
нельзя освободиться от наказания, так как при оскорблениях чести дело
идет, главным образом, о желании обидеть, а не об истине или неистине
упрека”. По обще-прусскому земскому праву 1794 года HYPERLINK \l
“sub_162” *(162) , одна истина рассказанного не уничтожала наказания:
надо доказать еще, что не было намерения оскорбить честь.

Таким образом, укоренился взгляд совершенно противный и правильному
строю общественной жизни, и коренному взгляду германского права, и
взгляду права римского.

Переворот в этом учения, как и во всем учении об оскорблениях чести,
произвел Вебер, который, как мы уже говорили, требовал наказания только
за упреки, нанесенные без основания; высказывать же презрение к тому,
кто сам уронил себя, запрещать, по его мнению, нельзя HYPERLINK \l
“sub_163” *(163) .

Большинство следовавших за Вебером исследователей приходят в разбираемом
нами вопросе к одинаковому выводу. А за догмою последовало, хотя и не
вполне, законодательство.

Ольденбургское уложение 1814 года признает уже, что при оскорблениях
чести следует обращать главное внимание не на умысел, а на содержание;
поэтому возражение истины должно быть всегда выслушано, кроме только тех
случаев, где оскорбление лежит в форме.

Что касается, наконец, до позднейших законодательств Германии, т. е. до
тех из них, которые действовали по 1871 год, то большинство признает
полную допустимость exceptio veritatis. Напр., кодекс вюртембергский (§
290) высказывает это совершенно ясно; кодексы же гессенский 1842 г.,
саксен-альтенбургский 1841 г., ганноверский 1840 г., саксонский 1856
года и баварский 1862 года даже и не упоминают об exceptio veritatis,
считая его дозволенным самым определением понятия клеветы. Определяют же
клевету они следующим образом: “кто с полным сознанием неправды будет
распространять” и т.д. HYPERLINK \l “sub_164” *(164)

Рубо, при рассмотрении этих кодексов, говорит, что подобное отношение к
делу считает он за самое рациональное: всего лучше не упоминать ни шва
об exceptio veritatis, так как, признав лживость распространяемого за
необходимейшее условие клеветы, право доказать истину будет
подразумеваться само собою. “По справедливости следует признать,
продолжает автор, безграничное допущение exceptio veritatis; истина
этого сознается теперь уже всеми” HYPERLINK \l “sub_165” *(165) .

Так решало дело большинство позднейших кодексов, но некоторые из них
представляли впрочем исключения. Допуская exceptio veritatis,
австрийское законодательство 1852 года ограничивало его, во-первых,
когда обвинение касалось до такого уголовного поступка, который может
быть преследуем только по требованию третьего лица, если он был
обнародован через печать и образные представления, и распространитель не
был принужден к этому какими-либо особенными обстоятельствами, и,
во-вторых, когда обвинение касалось хотя и справедливых фактов, но
таких, которые относятся до частной, семейной жизни.

Наконец, баденское законодательство 1851 г. HYPERLINK \l “sub_166″
*(166) исключало exceptio veritatis только тогда, когда через
посредство механических способов распространяются в сочинениях, рисунках
факты, несоставляющие уголовных преступлений, и если при этом в подобном
опубликовании распространитель не имел интереса как частный человек или
как, государственный гражданин.

Немецкая наука не соглашается в настоящее время с какими бы то ни было
исключениями в применении exceptio veritatis. Под влиянием ее, и новое
германское уголовное уложение, вступившее в силу с 1 января 1871 г.,
сгладило все существовавшие до сих пор неровности, так что в настоящее
время по всей Германии признана полная допустимость exceptio veritatis.

§ 31. Четвертым условием клеветы, по взгляду немецких законодательств,
имевших силу до 1871 г., является требование распространения известных
поступков; сообщение же простых, хотя бы и бесчестных, качеств не
считается клеветою. ” Ни одно немецкое законодательство, – говорит Рубо
HYPERLINK \l “sub_167” *(167) , хороший знаток своего права, – не
признает разглашение о качествах лица за клевету. Законодательства же
вюртембергское, баденское и гессенское высказывают это очень ясно,
говоря, что через обвинение в качествах можно совершить обиду, а не
клевету. Гессенское законодательство (в § 304) говорит, что для состава
клеветы необходимо рассказать об “определенном поступке”.

§ 32. “Законодательство Германское”, вступившее в силу 1-го января 1871
г., излагает учение об оскорблениях чести в § § 185-201. Здесь
признаются два вида этих преступлений: во 1-х, обида, наказываемая по §
§ 185 и 186, и, во 2-х, клевета – по § 187.

Клевета определяется следующим образом: “Кто с полным сознанием неправды
будет подтверждать иди распространять относительно другого лица
несправедливые факты, которые способны сделать его презренным или
унизить в общественном мнении, тот наказывается за клевету”.

Из этого определения преступления делаются понятными все его условия.
Что касается до первого и четвертого из упомянутых нами выше условий
клеветы, то они признаются новым германским кодексом в том же виде, как
понимались они и немецкими законодательствами, имевшими силу до его
издания, а именно клевета признается, во-первых, как сообщение другому
лицу и, во-вторых, сообщение известных фактов, а не простых качеств. Но
в определении того, каковы должны быть эти факты, существуют изменения.

Хотя клевета и признается только как распространение таких фактов,
которые лицо считало лживыми, но, тем не менее, в законодательстве
существует статья 186-я, парализующая благодетельное определение 187-й
статьи. Статья 186-я гласит: “Кто подтверждает или распространяет о
другом лице такие факты, которые способны сделать его презренным или
унизить в общественном мнения, и которые окажутся потом неверными, тот
совершает обиду”. Сопоставляя эту статью со 187-ю, мы замечаем между
ними ту разницу, что во второй из них, где говорится о клевете,
требуется, чтобы виновник хорошо понимал неверность распространяемого;
по смыслу же первой (т. е. 186-й), лицо считало факт за верный или не
было твердо убеждено ни в истинности, ни во лживости его, но факт
оказывался потом несправедливым.

В учении об exceptio veritatis существует действительно большой спор
относительно того, какую истину должно доказывать при exceptio
veritatis: истину ли субъективную с точки зрения распространителя, или
истину объективную, другими словами – должно ли считать за преступление,
если лицо будет распространять об известном факте с полным
добросовестным сознанием его верности, но потом окажется, что на
самом-то деле факт этот неверен? Наука решает этот вопрос так, что
требует для существования только одной истины субъективной, и если
виновник докажет, что он имел основание считать факт за истинный, то
деяние его не признается за преступление.

Совершенно не так разрешается дело новым немецким кодексом: подобный
поступок не признается за деяние дозволенное. Правда, он не называется
клеветою, а обидою, но существо-то дела от этого не изменяется.

Поэтому в действительности, в настоящее время, в Германии становится
более чем затруднительно высказать что-либо; для того, чтобы решиться на
это, необходимо узнать объективную истину, что в большинстве случаев
почти невозможно. Следовательно, как бы верно, по-видимому, ни знало
лицо об известном факте, оно все-таки будет бояться сообщить о нем,
опасаясь, что может быть сведения его еще не вполне верны. Таким
образом, либеральное постановление 187 параграфа делается далеко не
таковым на самом деле.

Наконец, последнее условие клеветы считается по немецкому
законодательству 1871 года как бы несколько обширнее, чем его понимали
все прежде существовавшие кодексы, а именно факты, через распространение
которых возможно совершить преступление, должны быть не только
бесчестные, унизительные по взгляду общества, но то же преступление
совершается и тогда, когда они вообще могут повредить кредиту лица.
Впрочем слово “кредит” понимается здесь, конечно, в смысле доверия к
лицу, как честному гражданину, так что в существе дело здесь не
изменяется.

Так завершилась германская законодательная деятельность по отношению к
клевете.

§ 33. Для полноты изложения, мы скажем еще несколько слов о взгляде
немецкого законодательства на преступление, известное еще в Риме как
особый вид клеветы, а именно на так называемые пасквили (liber famosus).

Пасквили или поносительные письма выдвинуты были, как самостоятельные
преступления, в Каролине, и мы упоминали уже о том, что постановление
это было заимствовано там из одного позднейшего предписания римских
императоров.

Но что касается до настоящего времени, то с большим выяснением понятия
чести и с выработкою более целесообразного учения о клевете,
поносительные письма, перестали существовать как самостоятельные
преступления, и во многих позднейших уголовных законодательствах они
подошли под общее предписание учения об оскорблениях чести HYPERLINK \l
“sub_168” *(168) , другие же кодексы сочли совершение клеветы через
пасквиль только за обстоятельство, увеличивающее вину.

Прусское земское законодательство (§ 572) называет пасквилем обиду,
которая выражается или через письменные сочинения, или печать, или
рисунки, или гравюру; при этом не существует различия, назовет ли себя
автор своим именем или нет. Кодексы баварский, гессенский, саксонский
называют пасквилями распространения обид без имени автора или с
фальшивым именем. Но все эти законодательные сборники ставят пасквиль
под общие определения об оскорблениях чести, увеличивая только
наказание. Одно только вюртембергское уложение (в § 284) выставило
особое учение о пасквилях, а именно оно не допускало по отношению к ним
возражения истины, хотя вполне признавало это при обыкновенной клевете.

Наконец, уголовное уложение 1871 года не имеет пасквиля, как особого
преступления, параграф же 187-й, выставляющий понятие клеветы,
продолжает далее: “Если клевета будет совершена общественно или через
распространение сочинений, рисунков, образных представлений, то
назначается иное наказание”. Особых условий для этого вида клеветы не
существует, так что exceptio veritatis делается по отношению к нему
совершенно применимым. Точно такое же дополнение существует и при 186-й
статье.

Следовательно, по взгляду, господствующему в настоящее время в Германии,
каждое лицо имеет право опубликовать, в какой угодно форме, факты и
поступки истинные, отвечая только в таком случае, если они окажутся
лживыми.

§ 34. Закончив изложение германского права, мы считаем нужным сказать
еще несколько слов о взгляде на разбираемое нами учение одного из
кантонов Швейцарии – кантона Цюрихского HYPERLINK \l “sub_169” *(169) .
Хотя Цюрих ж населен исключительно немцами, но, благодаря особенностям
республиканской жизни, выработались в нем самостоятельные взгляды на
понятие клеветы.

Цюрихское законодательство, изданное 8 января 1871 года, в параграфе
149-м так определяет преступление – клевету: “Кто будет словесно,
письменно и т. п. в присутствии третьих лиц сознательно утверждать или
распространять несправедливые поступки, совершенные будто бы другим
лицом, и притом такие поступки, за которые закон наказывает как за
преступления или проступки, или которые способны уронить лицо в
общественном имении или навлечь на него неуважение и ненависть, тот
совершает клевету”.

Таким образом, клевета есть, во-первых, распространение или утверждение
известных поступков в присутствии третьих лиц. По разъяснению
комментатора цюрихского уложения, Бенца HYPERLINK \l “sub_170” *(170) ,
клевета не будет совершена, если третьи лица услышат эти слова только
случайно и против воли рассказчика. Только тогда и может быть признана
клевета, когда рассказчик знал, что третьи лица слушают его.

В комиссиях, обсуждавших уголовное законодательство, возник спор:
следует ли требовать для существования клеветы отсутствия обижаемого,
или же преступление это может быть совершено и в его присутствии? Но
большинство членов решило, что присутствие и отсутствие оклеветываемого
должно считаться безразличным.

Во-вторых, совершается клевета через сообщение о лице известных
поступков, простое же высказывание мнения о нем или распространение
качеств его может быть разве только в некоторых случаях обидою, но
никогда – клеветою. Бенц объясняет это на следующем примере: А. клевещет
на В., если говорит, что он подделывает свои товары и продает их за
хорошие, и обижает, если говорит, что В обманщик. Это условие есть, по
мнению комментатора, отличительный признак обиды от клеветы. Причины
требования его суть следующие: во-первых, обвиняемому всегда кажется
более оскорбительным выслушать фальшивый рассказ о поступке, чем простое
мнение о себе; во-вторых, же потому, что общество скорее поверит
подобному вымыслу, чем придаст значение высказыванию мнения, на которое
в большинстве случаев смотрят как на результат ненависти.

Поступок, в котором упрекают, должен быть, конечно, возможным. Не может
быть клеветы, по словам Бенца, если говорят, что А. сделал через
колдовство больным дитя С.

В-третьих, поступки, через рассказ о которых совершается клевета, должны
быть или преступлениями, или проступками (Verbrechen oder Vergehen), но
не полицейским нарушением (Polizei-Ubertretungen); упрек же в совершении
полицейского нарушения может быть подведен в известных случаях только
под обиду. Но кроме упрека в преступлениях и проступках, клевета
совершается и через обвинение во всех остальных, унизительных, по
взгляду общественного мнения, поступках.

В-четвертых, только рассказом о несправедливом, выдуманном поступке и
возможно совершить клевету: доказательство истины упрека уничтожает
преступление. Цюрихский закон говорит далее совершенно ясно, что истина,
требуемая здесь, есть истина субъективная. Продолжение 149-й статьи
гласит: “судья только до тех пор может признавать преступление, пока не
будет представлено доказательство, что обвинитель считал факт за
истинный”.

Распространение слухов об истинных поступках не считается за
преступление. Статья 151-я не считает за преступление открытие и
распространение слухов о справедливых поступках лица, хотя бы это и
вредило интересам того, кого они касаются, если только сообщение это
сделано из честных мотивов и со справедливою целью. Если же из способа
распространения видно было, что распространитель не имел никакой иной
цели, кроме желания повредить лицу или навлечь на него насмешки и
презрение, то он наказывается как обидчик. Бенц приводит следующий
пример: В жил в другой стране, совершил там преступление, был наказан,
но потом вернулся в Цюрихский кантон и начал, воспользовавшись незнанием
о своем наказании, хлопотать об избрании себя в советники кантона. N
случайно узнает о факте и, желая оказать пользу кантону, публикует о
нем; N не совершает никакого преступления. Но если В. после наказания
ведет себя хорошо, приобретает уважение, и N только из зависти или из
одного желания повредит его интересам, без всякой иной добросовестной
цели распространит о факте его наказания, то он должен быть наказан за
обиду.

Конечно, при всем этом предполагается, что форма сама по себе не обидна.

Параграф 155-й гласит, что за обстоятельства, увеличивающие наказание,
должно считать, во-первых, когда оскорбление произошло в общественном
собрании и т. п., и во-вторых, когда оклеветывается чиновник во время
исполнения им служебной обязанности или по отношению к этой последней”.
Но признавая это только за обстоятельство, увеличивающее наказание,
законодательство, конечно, признает тут все условия клеветы.

IV. Английское право HYPERLINK \l “sub_171” *(171)

§ 35. Английские исследователи начинают изложение учения об оскорблениях
чести преимущественно с конца XV столетия.

Что касается до всей предыдущей истории, то оскорбления чести случались
там чрезвычайно редко: письменные поточу, что и самое письмо было
редкость, словесные же потому, что в слишком малонаселенной стране, где
каждый жил в кругу своего семейства, столкновения происходили
чрезвычайно редко; если же между живущими в городах таковые и случались,
то здесь обходились без законов, а разделывались за обиду собственным
мечом HYPERLINK \l “sub_172” *(172) . В XV же столетия начинается
развитие прессы, а через нее – и преступлений против чести.

В первое время возникновения процессов об обидах, затем в царствование
Елизаветы и даже в XVII столетии оскорбления чести носили в Англии,
главным образом, частный характер и преследовались частным путем.
Slander и libel (технические слова для обозначения английского
оскорбления чести) понимались в то время как нанесение словесным
выражением или письмом какого-нибудь специального убытка HYPERLINK \l
“sub_173” *(173) .

Для того, чтобы требовать вознаграждения за оскорбление чести, нужно
было прежде всего доказать, что через посредство его нанесен
какой-нибудь убыток. Только в некоторых случаях являлось как бы
исключение: особого доказательства причинения убытка не требовалось, оно
предполагалось само собою, во-первых, при упреках в преступлении,
во-вторых, в заразительной болезни (так как за таким упреком могло
следовать изгнание личности из общества), в-третьих, при упреке,
касающемся должности, занятия, профессии обиженного, в-четвертых, при
упреке, относящемся к происхождению лица, и, в-пятых, при всякой обиде,
совершенной через письмо, печать, рисунки или какие-нибудь другие
подобные знаки. Во всех этих случаях вред предполагался сам собою без
особого доказательства: достаточно было указать судье, что упрек
относится к преступлению, к происхождению и т. п., и оскорбление чести
уже существовало HYPERLINK \l “sub_174” *(174) .

Против представленной жалобы обвинитель всегда имел право приводить
exceptio veritatis. По коренному английскому взгляду, невозможно
требовать вознаграждения убытков, если обвинение справедливо HYPERLINK
\l “sub_175” *(175) . Поэтому английский судья отказывал обыкновенно
жалобщику, коль скоро убеждался, что то, в чем обвиняют, истинно.

Что касается, наконец, до того, при каких именно обвинениях считалось
возможным начать процесс, то при всем старании со стороны английских
практиков перечислить все обидные выражения, им пришлось отказаться от
своего плана, так как они поняли, что вопрос этот зависит, более чем
какой-либо другой, от взглядов отдельных местностей и т. п.; есть,
напр., слова, не считающиеся обидными в одной части Лондона, но
признаваемые наоборот за таковые в другой.

§ 36. Таков коренной английский взгляд, считавший libel за частный
misdemeanor HYPERLINK \l “sub_176” *(176) . Но взгляд этот изменялся в
истории: в долгий период борьбы английского народа с королевскою властью
происходили чрезвычайно частые злоупотребления ляйбелем. В эпоху
преобладания королевской власти за знаменитою “звездною камерою”
признано было право уничтожать все могущее нарушить мир в государстве.
Тайный суд воспользовался этим и старался всеми неправыми способами
увеличить свою компетенцию. Желая привлечь к своей подсудности свободу
слова и прессы, звездная камера вырабатывает взгляд, что и ляйбель может
быть нарушением мира; начинается и долгое время длится в английской
истории преследование за каждое лишнее слово; в особенности же в печати
стараются судьи звездной камеры отыскивать что-либо обидное для
представителей власти и перетолковывать все это, как покушение на
спокойствие государственного порядка. Страшна была звездная камера еще
более потому, что она судила без закона. До полов. XVII ст. владела она
цензурою и была мстительницею за проступки против чести. Воспоминание об
этом тайном уголовном суде сохранилось и до сих пор в Англии, как период
самого сильного гнета для свободы слова и письма HYPERLINK \l “sub_177”
*(177) .

По уничтожении звездной камеры, право этого суда переходит в суд
королевский. На короля налагается обязанность следить за общественным
спокойствием и предупреждать всякое нарушение мира. При опасении за
нарушение мира давалось право королю арестовать не только всех остальных
граждан, но и членов парламента, до тех пор, пока они не представят
поруки. В знаменитый период борьбы английского народа с правами
верховной власти, со стороны этой последней происходили очень частые
злоупотребления. Во всех случаях, где правительство видело какой-нибудь
вред своим интересам, оно признавало нарушение мира и требовало
немедленных арестов. Точно также старалась отыскать королевская власть
оскорбление величества, а через это и нарушение мира, в различных
вредных его интересам сочинениях HYPERLINK \l “sub_178” *(178) .
Известная петиция семи епископов к королю признана была точно также за
libel, нарушающий мир, и епископы заключены были в Товер.

В XVII и XVIII веках преследования обид были очень часты.
Государственные люди, с королем во главе, недовольны были нападками на
них в печати, хотя и справедливыми. В эпоху борьбы партий земства и
аристократии случаи взаимных обид были более чем часты.

Злоупотребления королевскою властью в делах об оскорблениях чести
возбуждали страшное негодование в обществе, стоящем в оппозиции. Борьба
за это длилась долго и упорно; наконец, завершилась она, как и все в
истории Англии, победою, одержанною обществом, но уже в половине XVIII
столетия. Высший суд, во главе с шефом юстиции, Пратом, окончательно
разрешил тогда этот вопрос, признав что libel никогда не может быть
нарушением мира.

§ 37. Вопрос о ляйбелях стоял в Англии в связи со свободою слова в
парламентских прениях. С получением парламентом полных прав, признали,
что каждый член его за все свои речи, произнесенные в парламенте,
ответствен только парламенту и никому более. Каждый член ног говорить
там о ком угодно и что угодно, и не мог быть преследуем за оскорбление
чести. Король и крестьянин были равны в том, что их можно было упрекать
в парламенте даже в преступлениях, и при этом они не могли жаловаться на
обиду.

Но что касается до права печатать парламентские речи и не быть при этом
ответственным за ляйбель, то это подвергалось долгому спору. Выходя из
того взгляда, что парламент не был собранием открытым для публики,
запрещали присутствие в нем издателей газет. Против этого началась
жестокая борьба. За свободу передавать парламентские рассуждения
восстало все общество, и с тех пор уже при частных жалобах достаточно
было указать, что libel есть только отпечаток парламентских прений,
чтобы не быть наказанным за оскорбление чести.

Право не быть в ответственности за обиду перешло с парламента и на суды.
Все, что говорится в суде, в границах права, спорными сторонами,
свидетелями, адвокатами, то не может быть сочтено за libel. Задача суда
– открыть действительную истину дела, а поэтому его не должны стеснять,
по мнению англичан, мелочные взгляды относительно чести того или другого
лица; предполагается, что судья сам остановит все излишнее и что лица
явились в храм закона не для того, чтобы обижать друг друга. Точно также
предполагается, что и свидетели, вследствие нравственной силы данной ими
клятвы, будут заботиться об истине, а не воспользуются случаем намеренно
обидеть кого-нибудь.

§ 38. Мы указали на несколько случаев ляйбелей, которые хотя и носили
особый характер, но признавались тоже за частный libel. Рассмотрим
теперь, какие условия требовались для признания оскорбления чести
частного лица.

Вопрос о том, когда существует оскорбление чести отдельного гражданина,
выработался в Англии тоже самою жизнью; главнейшим источником его
следует считать common law. Но по отношению к этому вопросу имеются и
два законодательные памятника, а именно libel act и закон лорда Камбеля.

libel act; возник вследствие долгого спора английской практики по
вопросу о том, когда следует признать существование оскорбления чести,
возможно ли, при этом безусловно запрещать известные поступки, или же
для решения вопроса – виновно ли лицо, следует смотреть на мотивы, на
намерение, которое имелось при совершении проступка. Лорд Мансфельд
HYPERLINK \l “sub_179” *(179) , защитник первого взгляда, утверждал, что
распространение фактов несправедливых и позорных для другого лица должно
быть всегда запрещено и присяжные должны решать только два вопроса:
во-первых, совершено ли распространение и, во-вторых, не есть ли
распространяемое несправедливо, и коль скоро присяжные ответили
утвердительно на оба вопроса, то должно быть признано и существование
преступления. Лорд Эрскине восстал против этого и, начиная с 1777 года,
в течение 14-ти лет, защищал свободу прессы. Через посредство сочинений,
речей в судах, писем к королю и т. п. лорд ‘Эрскине старался добиться
признания своих взглядов. Эрскине говорил, что лицо должно быть признано
преступником за злой умысел унизить другого, что на первом плане в
вопросе об оскорблениях чести должен стоять, поэтому, умысел, внешние же
поступки могут служить только доказательством существования или
несуществования умысла. Присяжные должны, поэтому, решать не только
вопрос: сделал ли обвиняемый публикацию, но и виновен ли он через это в
оскорблении чести HYPERLINK \l “sub_180” *(180) .

Эрскине защищал пред судом очень многих лиц, обвинявшихся в оскорблении
чести; но в числе всех дел самым замечательным был процесс Штокдале.
Некто Гастингс пришел в столкновение с партиею виги и был обвинен нижнею
палатою. Один сельский священник с добросовестным убеждением в
справедливости дела Гастингса написал статью, в которой нападал на
палату; книгопродавец Штокдале издал эту статью. Штокдале отдан был под
суд. Лорд Эрскине явился тогда защитником обвиняемого и доказал, что он
должен быть оправдан, так как нет ни одной улики, что он напечатал
статью со злым намерением оскорбить честь нижней палаты. Штокдале был
оправдан. Речь Эрскине любопытна в этом деле еще потому, что он обращал
здесь серьезное внимание на corpus delicti при печатном оскорблении
чести. Эрскине говорил, что ляйбель тем отличался до сих пор от других
проступков, что по отношению к нему показывали в протоколе не весь
corpus delicti. Из книги вырывали восемь, десять мест, и, не обращая
внимания ни на дух целого сочинения, ни на связь этих мест между собою,
требовали от присяжных обвинительного вердикта. Но это неверно. Corpus
delicti этого преступления есть вся книга, и только прочитав вею ее,
возможно судить – существовал или нет злой умысел совершить
преступление. Свою речь закончил Эрскине словами: все, что он говорил о
свободной прессе, все это относилось к общественной жизни и общественным
деятелям, а не к врагам общественного строя; эти последние, хотя бы и
десять раз сказали правду, должны все-таки почувствовать кару закона.

Вскоре после этой речи, именно в 1792 году, был принят палатами libel
act. Libel уравнивается здесь со всеми другими преступлениями, и
присяжным предоставляется решать – виновно ли лицо в написании обидного
или клеветнического сочинения, или нет. Присяжным дается полное право
оправдать каждое лицо, поступок которого покажется им не клеветническим
по мотивам, руководившим обвиняемого; о мотивах же судят по всему
сочинению, и при этом должно принимать во внимание весь ляйбель. На
истинность же и лживость сообщаемого должно обращать внимание на
столько, на сколько это нужно для выяснения намерения деятеля HYPERLINK
\l “sub_181” *(181) .

§ 39. Libel act установил законно тот взгляд на libel, который развился
еще прежде в английской жизни. Рассмотрим, поэтому, теперь – какие
условия требовали от преступлений против чести в XVII, XVIII и начале
XIX столетий, до более нового еще разъяснения этого вопроса комиссиею
1843 года и законом лорда Камбеля.

Первое условие ляйбеля, признаваемое во весь этот период, было
требование malis de facto – злоупотребления фактом: обвиняемый тогда
только и мог быть наказан, когда доказывалось, что он сознательно и
добровольно употреблял известный факт во зло для достижения своей
преступной цели. Это условие было первым, и без доказательства
злоупотребления фактом не могло быть и речи о судебном обвинении и
наказании.

Только в одном случае допускали исключение из этого общего правила, а
именно некоторые ляйбели преследовались уголовным порядком, без всякого
доказательства злоупотребления фактом, при доказательстве нарушения
через них мира. Но мы уже упомянули выше, что англичане не согласны в
настоящее время с тем, чтобы libel мог вести к нарушению мира HYPERLINK
\l “sub_182” *(182) .

Второе условие для существования ляйбеля есть публикация HYPERLINK \l
“sub_183” *(183) . Вопрос о том, когда следует признать ляйбель
опубликованным, подвергался также многим спорам. Когда на libel смотрели
как на нарушение мира, тогда пришли к убеждению, что всякое письменное
сообщение, будет ли оно передано одному только обиженному, не переходя в
руки других, или же содержание его будет позднее сообщено третьему лицу,
будет составлять публикацию. Если бы действительно основанием наказания
обид служила боязнь нарушения мира, то естественно, что брань с глазу на
глаз должна быть наказуема; но так как главная причина запрещения
оскорбления чести есть нанесение вреда в общественном мнении, то само
собою разумеется, что под опубликованием должно понимать распространение
в среде третьих лиц.

Здесь важно еще заметить и то, что при опубликовании хозяин должен
отвечать за своего слугу. Если, напр., в какой-нибудь типографии без
участия хозяина будет напечатан libel, или в каком-нибудь книжном
магазине прикащик продаст libel, то виновником в деле будет хозяин
типографии и магазина. Поэтому один типографщик был приговорен к
наказанию за напечатание ляйбеля, хотя во время печатания он сидел в
тюрьме за статью, выпущенную им еще ранее.

Третье условие ляйбеля есть нанесение вреда английскому гражданину
HYPERLINK \l “sub_184” *(184) .

Таковы три условия оскорбления чести в Англии. Все остальное принадлежит
у них уже решению присяжных, так что libel будет все то, что при
существовании трех указанных выше условий будет признано присяжными
достойным наказания.

Подобное общее определение, конечно, было бы немыслимо сделать в
каком-нибудь из континентальных европейских государств; но в Англии, где
присяжные имеют такое громадное доверие со стороны общества и где они
суть действительный viva vox общественного мнения, там такое определение
считалось достаточным. Англичане напротив полагают, что если бы вместо
общих определений вздумали войти в частности, то нанесли бы скорее вред
делу, чем оказали ему пользу.

Одним из самых спорных вопросов в учении о ляйбелях был вопрос об
exceptio veritatis. С одной стороны казалось невозможным наказывать за
распространение фактов истинных, а с другой – видели необходимость для
некоторых случаев допустить и исключение. Прежде всего, к такому выводу
приходили тогда, когда хотели наказывать оскорбления чести, как
нарушение мира. Общественный мир мог быть действительно нарушен и через
распространение истинных фактов. Далее требовали того же, когда считали
нужным наказывать за libel для предупреждения дуэлей. При подобном
взгляде полагали, что за истинные упреки следовало бы даже наказывать
еще более, чем за упреки лживые, потому что по самой природе человек
будет скорее мстить тогда, когда услышит, что про него распространяют
что-либо истинное, что он особенно желал скрыть от других, лицо же
невинное или будет презирать рассказанную про него неправду или
опровергнет ее хладнокровно HYPERLINK \l “sub_185” *(185) . Наконец, в
позднейшее время указали (особенно Эрскине) еще и на то обстоятельство,
что лицо может быть обижено не только через лживое распространение, но и
через сообщение справедливых слухов, а именно когда справедливым фактом
злоупотребляют для достижения преступной цели (malis de facto) HYPERLINK
\l “sub_186” *(186) .

На основании всех этих соображений, на практике вопрос об exceptio
veritatis решался следующим образом: при словесных обидах (slander),
которые вели за собой по большей части только вознаграждение за вред,
exceptio veritatis допускалось; полагали, что несправедливо лицу,
совершившему что-либо дурное, давать возможность извлекать себе из этого
выгоду HYPERLINK \l “sub_187” *(187) . При письменных же обидах, как при
более серьезных случаях нарушения чести, присяжные, по своему
усмотрению, иногда наказывали и за распространение фактов истинных
HYPERLINK \l “sub_188” *(188) .

Много споров возбуждал вопрос о том, в какой мере следует обращать
внимание на намеки. Можно ли, напр., обвинить в нанесении обиды королю,
если он назван только буквами K – g, лорду Норту – если он назван L – d
N – th Можно ли признать обиду, если в какой-нибудь басне, под видом
животного, выставят личность, которую желают осмеять, и т. п.?

Долгий спор об этом вопросе, в конце концов, разрешился тем, что
признано за окончательно-невозможное определить это a priori, и решили,
что вопрос об этом должен принадлежать всецело присяжным.

Что касается, наконец, до наказаний за libel, то они были или тюрьма не
более двух лет, или денежный штраф. По статуту Георга III, за
возмутительно ругательное сочинение может быть ссылка до семи лет. Но
это последнее наказание, по словам Марквардзена HYPERLINK \l “sub_189”
*(189) , ли никогда не произносилось, или, по крайней мере, не
приводилось в исполнение.

§ 40. Наконец мы переходим к взглядам позднейшего времени.

Политический libel в том виде, в каком видели мы его в предыдущие
периоды, в настоящее время перестал уже существовать. Джюри сделался
всемогущим, и государственные преследования прекратились совершенно. Со
времени министерства Канинга не было примера, чтобы адвокатами
правительства начат был процесс о государственном ляйбеле. Существует
свидетельство лорда Камбеля о том, что он в то время, когда был
генерал-атторнеем, не находился ни разу в необходимости требовать от
английского суда вердикта для правительства против преступников прессы.
Нет никого, кто бы не похвалил подобное состояние вещей и не уверил бы,
что теперь в Англии невозможно требовать за политический libel –
“guilty”. Эмансипация католиков, билль о реформе, прекращение податей на
хлеб были, без сомнения, такими обстоятельствами, которые в политическом
отношении были очень важны. Столетние предрассудки, устарелые права были
затронуты в нововведениях в то время, когда лорды обсуждали – пропустить
или нет билль о реформе. Англия находилась накануне революции. Не видев
даже общественных органов этого бурного периода, всякий может себе
представить с каким жаром выражались они, какая борьба партий
происходила тут, но и в это время не представилось процессов против
прессы. Ни одна партия не забывала, что она выступала против
одинаково-вооруженного врага, и все, что она выигрывала, приобреталось
ею в открытой честной борьбе; всякая из правительствующих партий знала,
что-то же самое орудие государственного преследования, которое она
употребляла в исполнении своей обязанности, через какие-нибудь полгода,
могло быть обращено новою правительствующею противною партиею против ее
же принципов, ее же органов HYPERLINK \l “sub_190” *(190) .

Итак, положение Англии улучшилось. Об оскорблениях Величества здесь нет
более речи. В политических делах бранят Русселя, Пиля,- Виктория же не
называется.

Что касается до английской науки, то она смотрит на дело о
правительственных ляйбелях следующим образом: лицо короля должно всегда
оставаться свободным от обвинений в политических делах, так как он не
ответствен тут в своих поступках и сам действует только по фикции; что
же касается до его частной жизни, то на нее, право, не должно обращать
никакого внимания HYPERLINK \l “sub_191” *(191) .

Совершенно иначе смотрят на министерство. Во всех общественных делах,
где нельзя приносить жалобу, его можно порицать, и общественное
обсуждение его прав также необходимо, как излишни рассказы о том, что
делает король. Поэтому в последнем случае порицание наказывается, а в
первом не наказывается. Но, конечно, там, где король попирает ногами
конституцию и где его Я проникает в самую действительность
государственной жизни, там это основное положение делается неприменимым.

В Англии нет особых определений относительно оскорблений супруги короля
и королевских принцев; к ним прилагаются постановления, касающиеся до
частных лиц.

Наравне с королем стоят парламенты, с тою только разницею, что они имеют
такое право, какого не достает и короне – самим судить нанесенное им
оскорбление.

§ 41. Понятие частных оскорблений чести получило в нынешнем столетии
новое разъяснение через закон лорда Камбеля. Палата лордов, по
предложению лорда Камбеля, составила в 1843 г. особую комиссию, которой
было поручено просмотреть постановления и взгляды на словесные и
письменные обиды, и представить по отношению к ним окончательные выводы.

Комиссия составлена была, конечно, как и все подобные комиссии в Англии,
из лиц вполне компетентных. Сюда приглашены были адвокаты, судьи,
председатели судов, издатели газет и т. п.; но из всех этих лиц
особенного внимания заслуживает знаменитый лорд Брукгам, лорд-канцлер
Англии.

Вследствие подобного состава, прения комиссии были, конечно, чрезвычайно
любопытны. Принимая же во внимание, что английское право заключается
главным образом не в кодексах, а во мнениях подобных компетентных
личностей, живых носителей народных взглядов, мы поймем, что из прений
этой комиссии возможно лучше, чем откуда-либо, познакомиться с
разбираемым нами вопросом. Поэтому мы считаем чрезвычайно полезным для
нашей цели представить выдержки из разъяснений экспертами
рассматриваемых вопросов. Самого большого внимания заслуживают слова
лорда Брукгама, и поэтому на них остановимся мы в особенности.

§ 42. Вопрос, как и надо было ожидать, коснулся, прежде всего, до того –
не возможно ли представить какое-нибудь точное определение понятия
ляйбеля. Лорд Брукгам говорил по этому поводу: “Было бы очень хорошо,
если бы можно было определить понятие обиды так, чтобы по нему о каждом
сочинении можно было сказать – оскорбительно оно или нет; но сделать это
очень трудно. На практике же неопределенность понятия не приносит
никакого вреда.- Я не помню, говорит лорд Брукгам, ни одного случая, в
котором, вследствие этой неопределенности, или пострадало бы чье-нибудь
право, или бы суд был введен в ошибку”.

Точно такого же мнения держались и другие члены комиссии. Starkie,
напр., говорил: “Если бы хотели описать всевозможные роды, посредством
которых можно было бы нападать на доброе имя человека, то работа эта
была бы все-таки излишнею. Определение может быть дано только в общих и
самых абстрактных выражениях”. Точно также выражался и лорд Камбель: “Я
не думаю, говорит он, чтобы возможно было какое-либо другое определение
частного ляйбеля, кроме “сочинения, направленного на то, чтобы обидеть,
или оскорбить, или унизить честь лица”.

Подобную всеобъемлемость определения возможно допустить только в Англии,
и если на практике не приносит она действительно вреда, то это
объясняется особым положением английских присяжных.

Затем возник в комиссии другой вопрос: нельзя ли, по крайней мере,
ограничить понятие оскорбления чести упреками в известных (напр. хоть в
уголовных) поступках? Лорд Брукгам сказал по этому поводу: “Таким
образом, самые сильные обвинения должны будут остаться свободными от
наказания. Я, как общественный чиновник, должен сознаться, что для меня
специальные упреки менее важны, нежели общие обвинения, против которых
нельзя выступить прямо. Я думаю также, что подобные нападения гораздо
опаснее для доброго имени человека; сказать про кого-нибудь, что он
тиран, что имеет кровожадность тигра – это общие упреки, но никто не
будет отрицать, что они вредны для доброго имени человека и в высшей
степени больны для чувства его самого и его ближних. Предположите, что
газета бранит какого-нибудь министра низким, малодушным, кровожадным,
плутом; что же может выйти хорошего, если мы в такой форме поведем наши
политические споры, и не нужно ли будет наказывать за такие выражения?”

На это лорду-кэнцлеру сказали: неужели он думает, что подобные выражения
могут быть вредны министру в общественном мнении? – Лорд согласился:
“Если кроме этого они ни в чем еще не упрекают министра, то, без
сомнения, нет. Но есть другие чиновники, с которыми дело обойдется не
так легко. Возьмите, напр., проповедника, представителя бедных,
выборного директора; если эти люди будут затронуты прессою, то им трудно
будет удержать свою должность и свое достоинство. Министр может
презирать все подобное, но эти лица – нет”.

Дальнейший вопрос был следующий: разве чувство общественного мнения не
будет защищать чиновника против подобных выражений? “В настоящее время,
продолжал лорд Брукгам,- без сомнения; но что было бы, если бы дали
свободу всевозможным родам брани и если бы газеты могли говорить: плут,
глупый осел судья такой-то и такой-то… Этого нельзя бы было вытерпеть
и недели”.

Так как и этот ответ был найден не совсем удовлетворительным, то начали
спрашивать далее: не правда ли, что интерес публики требует, чтобы
пресса имела полнейшую свободу говорить о том образе и способе, каким
мировые судьи исполняют свою обязанность? – “Без сомнения”.- Если же это
так, то не считает ли лорд возможным дать определение того способа
выражений, в которых это может происходить? – “Я думаю, что этот вопрос,
возражал лорд-канцлер, отвечает сам за себя. Меня спрашивают: не могу ли
я дать словаря выражений, которые мог бы употреблять журналист при
обсуждении действий или недействий мировых судей. Но как же это
возможно? С другой стороны я не колеблюсь сказать, что самое свободное
обсуждение поведения и характера судей должно быть утверждено.
Благодетельная боязнь преследования в том случае, когда сообщения
перейдут границы приличного и честного спора, будет иметь при этом
действие узды”.

Последний вопрос: “не может ли настоящее состояние, предоставляющее
судье и присяжным право определять что называется умеренным и честным
спором, подать повод ко всевозможным злоупотреблениям?” – Лорд Брукгам
отвечал: “Если бы я и начал думать об этом, то мне ничего не удалось бы
выдумать; мы опять-таки приходим к невозможности определить точнее
понятие “обиды”.

§ 43. Самым спорным вопросом в комиссии был вопрос об exceptio
veritatis. По мнению некоторых членов, напр. лорда Денмана,
доказательство истины может быть допускаемо, но далеко не всегда; а
именно это возможно только там, где существовал какой-нибудь дозволенный
повод к обнародованию факта. По мнению лорда, обида есть поступок в
высшей степени несправедливый, и он не хочет, поэтому, позволить
обидчику постоянно доказывать истину его слов. Вред гражданину может
быть нанесен и разглашением об истинном факте, и часто это бывает даже
целью обнародования.

Еще яснее изложен был этот вопрос другим свидетелем, мистером Левисом
(членом министерства Русселя, составителем закона о прессе для Мальты).
В своем показании, которое почти исключительно относилось к вопросу об
exceptio veritatis, Левис говорил, что это очень трудный вопрос. Он
полагал бы возможным решить его следующим образом: “Что касается до
политических ляйбелей, то самые опасные между ними суть те, которые
стремятся к восстанию против законов, и при таковых, без сомнения, не
может быть и речи о доказательстве истины. Но там, где дело идет об
обвинении общественных чиновников, должно всегда допускать
доказательство истины. Напротив, при частных ляйбелях мой взгляд не
значительно уклоняется от обыкновенного взгляда. Я сделал бы
предложение, чтоб пря жалобе на частную обиду истина не представляла бы
никакой защиты, и чтобы не принимали вовсе во внимание справедливость и
несправедливость”. По мнению Левиса, вопрос об истине в этих случаях
должно совершенно оставить, так как характер и жизнь частных лиц никогда
не могут быть оспариваемы в прессе.

Мистеру Левису сделан был далее вопрос: не нужно ли допустить
доказательство истины, если уже не как решительное, то, по крайней мере,
как руководство присяжным? – Он отвечал: “Нет: обнародование всего того,
что относится к внутренней жизни семейства, должно быть запрещаемо, не
обращая внимания – истинно оно или нет”.

Мнение мистера Левиса о необходимости при решении вопросов об exceptio
veritatis различать упреки, касающиеся деятельности общественной и
частно-семейной жизни, признается в настоящее время всеми в Англии.

Вся общественная жизнь народа должна быть проникнута истиною, дозволение
доказательства истины должно быть здесь полное. Писатель, обсуждающий
общественные дела, кандидат, произносящий речи на выборах, простой
гражданин, толкующий о делах своей страны, – суть во всех этих
отношениях общественные деятели и не должны жаловаться, если
публичность, к которой они обращаются, падает на них же самих.
Общественная жизнь требует не только жертв денежных и временных, но
требует, чтобы, прежде всего, было отложено в сторону мелкое тщеславие и
близорукая чувствительность. Кто не может приносить этих жертв, тот сиди
дома и грейся у домашнего очага. А кто хочет вращаться в солнце
общественной жизни, тот не должен бояться, что оно его обожжет.

Но что касается до второй половины показания мистера Левиса, то с ним
далеко не были согласны остальные члены комиссии. Если и верно, что
государству нет дела до нравственности отдельных семейств, что для него
должен быть один только интерес – защищать самый институт, т. е.
семейство,- а это может делаться всего лучше через невмешательство в
частную жизнь,- то тем не менее нельзя не признать, что и частные лица,
действующие как таковые, могут приносить вред целому обществу или даже и
отдельным его кружкам, так что запрещать сообщать о подобных случаях нет
никакой возможности.

По мнению некоторых членов комиссии, при решении вопроса о допустимости
exceptio veritatis в делах, касающихся частной жизни, следовало бы
обращать внимание на мотивы, которыми руководствовался обидчик. Но и
этот взгляд не встретил одобрения. Большинство членов полагало, что
ничто так не странно, как при похвальном поступке, каковым считается
раскрытие дурного дела, отыскивать мотивы, по которым действовало лицо.
Если А. спас жизнь В., то мы не спрашиваем, почему он это сделал. Может
быть потому, что он ненавидит С., который должен платить В. ежегодную
ренту. Если общество сумасбродов в какой-нибудь игре обыграет молодежь
столицы, и один из членов, из ненависти к другому, откроет это дело, то
нужно ли ему ответить: ты засорил источники семейного бедствия, вытащил
сотни людей из глубокой пропасти, но так как ты сделал это не из любви к
добродетели, а из ненависти к своим сообщникам, то, Несмотря на истину
твоего сообщения, ты должен быть наказан штрафом и тюрьмой.

Наконец большинством членов комиссии вопрос об exceptio veritatis решен
был следующим образом: доказательство истины должно быть допускаемо
постоянно, но решение того, когда представление его в вопросах,
касающихся до частной жизни, должно служить основанием, освобождающим от
наказания, следует предоставить присяжным. Присяжные же должны во всяком
случае обращать внимание – сделано ли было такое обнародование с целью
оказать какую-нибудь пользу обществу или нет.

§ 44. Что касается до деления ляйбелей на обиду и клевету, то этого
деления, как видно было из всего предыдущего изложения, не знало и не
знает английское право. Главное основание, которое принимается для
такого безразличия видов оскорблений чести, есть ненадобность подобного
деления на практике. “Хотя и возможно представить деление ляйбеля на
виды, говорил лорд Брукгам в комиссии 1843 года, но я не вижу в этом
надобности, так как, мне кажется, чрезвычайно затруднительно определить
степень наказуемости различных видов оскорблений чести, и я не буду в
состоянии сказать, что один род их пря всяких обстоятельствах тяжелее и
заслуживает большего наказания, чем другой”.

§ 45. Наконец в комиссии поднимался вопрос о мере и способе наказания за
libel. По действующему в настоящее время взгляду, наказание должно быть
– штраф или тюрьма, и притом запрещается требовать чрезмерной суммы
поручительства. Членами комиссии возбужден был вопрос: не следовало ли
бы по крайней мере определить maximum наказания? – Лорд Брукгам отвечал
на это: “Моя единственная забота заключается в том, что я очень часто
вижу, как пермиссивные определения понимаются за императивные. Я боюсь,
что если бы было сказано, что наказание за обиду должно быть – тюрьма до
двух лет, то судьи были бы способны налагать это наказание во всех
случаях. Так это было с libel act лорда Эрскина. Этот билль дает судьям
право на предложение присяжным вопроса – что сочинение, не оскорбительно
ли? Но судьи посмотрели на это право как на обязанность и даже
необходимость”.

Вследствие подобного отзыва лорда Брукгама, в комиссии maximum наказания
не был определен, но позднее, при обсуждении предложений ее в
парламенте, принято было следующее точное определение наказания: за
обнародование ляйбеля, которому предшествовали угрозы (для того, чтобы
вынудить деньги и т. п.), назначается наказание в исправительном доме,
самое большее до трех лет (ст. тяжелою работою или без нее). Libel,
несправедливость которого обидчику была известна, должен наказываться
штрафом или исправительный домом до двух лет, в иных же случаях –
штрафом или тюрьмою до одного года.

§ 46. Четырнадцать предложений комиссии были собраны в один билль лордом
Камбелем. Но прежде, нежели эти предложения сделались законом, они
должны были выдержать в нижней палате острую критику. Самые значительные
члены приняли в спорах участие, и между прочим сэр Роберт Пиль, и билль
не мог быть пропущен в своем полном объеме. Но все-таки закон от 24
августа (6 и 7 Victoria с. 96) удержал все существенные предложения и
прежде всего тот принцип, что и при жалобах на libel exceptio veritatis
может быть представляемо, но что у присяжных не отнимается право
наказывать виновника обнародования, Несмотря на истину упрека, если, по
их убеждению, обнародование не принесло пользы обществу.

Самое значительное изменение, введенное этим последним законом,
заключалось, поэтому, в расширении прав присяжных, и в Англии до такой
степени убежденны в том, что только присяжные, как представители
общества, должны решать дела об обидах, что новейшие реформы, в
гражданском праве оставили незатронутой компетенцию присяжных в этой
области.

V. Французское право

§ 47. Уголовное право Франции не было кодифицировано до конца прошедшего
столетия и состояло из массы отдельных законов, постановленных за
различные правонарушения. Число этих законов, публикованных в
продолжении многих столетии, было громадно. Но кроме ordonances,
эдиктов, деклараций государей, судили еще по праву римскому, по праву
каноническому и, наконец, по обычаям страны. Для судей не было другого
способа выйти из этого затруднительного положения, как только слепо
следовать мнениям криминалистов и обычаям, освященным практикою. Таково
было уголовное право Франции в эпоху, когда интеллектуальное и
нравственное развитие нации сделало уже большой прогресс HYPERLINK \l
“sub_192” *(192) .

Во время первой французской республики являются всеобщие требования
издать уголовное законодательство. Assemblйe constituante занялась этим
делом, но она не ограничилась ревизиею древней уголовной системы, а
перевернула ее от начала до конца. Прежде всего, выработаны были
принципы, назначенные служить основою нового уголовного
законодательства; принципы эти записаны были в Declaration des droits de
l’homme. Затем приступим к реформе уголовного законодательства, и издали
в 1791-м году первый уголовный кодекс.

Но этот первый code pйnal оказался неудовлетворительным. Вскоре после
его издания потребовалась новая реформа. В 1810 г. издается новый
уголовный кодекс. Главнейшие изменения его по отношению к первому
состояли, во-первых, в значительном его расширении; законодательство
1791 г. говорило только об одних crimes, новый кодекс вводит сюда всю
систему уголовных преступлений и проступков; во-вторых, code pйnal 1810
г. дает большую свободу судьям в назначении наказания и, в-третьих,
выставляет большее количество общих определений.

Code pйnal 1810 года действует и до сих пор во Франции, хотя он и
подвергся многим изменениям через указы 17 мая 1819 года, 25 марта 1822
года, 28-го апреля 1832 года и т. д.

§ 48. По уголовному кодексу 1810 года, клевета существовала под именем
calomnie. Определение ее находим мы (в § 367) в следующих словах: “В
преступлении calomnie делается виновным тот, кто в местах ила собраниях
публичных, или в каком-нибудь документе, или в сочинении, как
напечатанном, так и ненапечатанном, но прибитом в общественном месте и
т.п., обвинит кого-нибудь в действиях, которые если бы были истинны, то
подвергли бы его преследованиям уголовным или исправительным, или даже
навлекли бы на него только презрением ненависть его сограждан”. Calomnie
наказывалось HYPERLINK \l “sub_193” *(193) различно, смотря по важности
того поступка, в котором обвиняли: от 50 франков штрафа и одного месяца
тюрьмы до 5,000 франков и пяти лет лишения свободы.

$

&

(

V

X

?

?

1/4

3/4

i

i

?

^`?‚„†?¶?$

&

?

‚J

&

H

J

L

N

|

~

?

¶

?

j

jn

j„

j«

j

Нашли опечатку? Выделите и нажмите CTRL+Enter